Дэнни Трехо, Донал Лог

Преступление, искупление и Голливуд

DANNY TREJO

with DONAL LOGUE

TREJO

Copyright c 2021 by Danny Trejo

All rights reserved, including the right to reproduce this book or portions thereof in any form whatsoever. For information, address Atria Books Subsidiary Rights Department, 1230

Avenue of the Americas, New York, NY 10020.

© Ермилова П.В., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Мэри Кармен вбежала в комнату с криком:

– Я нашла дохлую кошку!

Ее сестры-близняшки Коук и Тони, Салита и я помчались за ней на улицу. Все эти девочки были моими двоюродными сестрами. Мы жили в одной комнате в доме моей бабушки и всюду ходили вместе.

С самого детства я был частью банды, пусть она и состояла из пяти-шестилетних девчонок.

Рядом с мусоркой в высокой траве лежала мертвая кошка с набухшими сосками. Мэри Кармен не врала.

У входа на фабрику, работавшую неподалеку, курили несколько мужиков.

– Отойдите от нее, – крикнул один из них. – Ее задрала псина.

– Надо спасти ее котят, – ответила Салита. – Где они?

Мы облазили всю траву вдоль аллеи, но никаких котят так и не нашли.

Коук предложила похоронить кошку и устроить настоящую прощальную церемонию. Уже темнело, так что нам пришлось спешить. Мы нашли палку, перекатили кошку на кусок фанеры и отнесли ее к себе на задний двор.

Земля там оказалась куда тверже, чем мне казалось. Я устал как собака, пока копал могилу.

– Наверное, хватит.

Мы свалили кошку в ямку и засыпали ее землей. В этот момент на пороге показался мой отец.

– Какого хрена здесь происходит? Быстро в дом, молокососы, а не то надеру вам задницы.

– Тут кошка умерла! – крикнула Мэри Кармен, но мой отец уже ушел. Из дома выбежала наша собака Блэки и начала раскапывать свежую могилку.

– Нет, Блэки, фу! – крикнул я.

Мы посадили Блэки на поводок, Салита перекрестилась, и мы прочитали молитву.

Вечером в дом ввалился дядя Арт – в крови и порванной рубашке. Он рассказал своим братьям, что попал в потасовку в баре на улице Сан-Фернандо. Не медля ни минуты, они похватали биты, палки и выбежали на улицу.

Через час они вернулись, горлопаня о том, какую взбучку устроили обидчикам. Моя бабушка тут же собрала нас, детей, в кучу, поставила на колени в углу гостиной и сказала молиться. Краем глаза я наблюдал, как дедушка наворачивает круги по комнате, метелит кулаками воздух и орет, что мы, Трехо, настоящие мачо. Мои дяди смеялись, пили пиво и вспоминали подробности драки. Бабушка велела нам молиться громче.

Если бы в тот момент вы видели меня и моих кузин, молящихся второй раз за день, вы бы и не подумали, что в будущем каждый из нас окажется в тюрьме. Но все произошло именно так. Мы были Трехо, и такова была наша судьба.

Никто и представить не мог, что худший их худших (то есть я) в итоге выберется из-за решетки и не сдохнет в подворотне обдолбанным наркоманом и убийцей. Вместо этого в него будут стрелять, пырять ножом, отрубать голову, взрывать, вешать, давить лифтом и долбить о бильярдный стол, пока глаза не вывалятся наружу. Он станет самым убиваемым актером в истории Голливуда, не раз встретится с президентом, а граффити с его лицом будут украшать уличные стены в разных странах. Компании станут нанимать его в качестве своего представителя, потому что его будут любить, ему начнут доверять. А потом в Лос-Анджелесе организуют праздник в его честь.

Того Дэнни Трехо, которым я был до трезвости, кино и работы консультантом по зависимостям, не уважал никто. Никому бы и в голову не пришло изображать его портрет на стене. В то время я был мексиканцем, с которым не стоит связываться, если жизнь дорога.

Часть первая. Побег

Глава 1. Соледад, 1968

Мне было херово. Во мне бурлили героин, пруно[1], барбитураты и виски.

Из десяти лет, к которым меня приговорили, я отсидел уже три, хотя мне казалось, что прошло не меньше двадцати.

Я всегда думал, что сдохну в тюрьме.

Шел 1968 год, я отбывал срок в государственной тюрьме «Соледад». Наступил праздник Синко де Майо[2]. Для мексиканцев, настоящих мексиканцев, это не День независимости и не повод вспомнить поражение французов в битве при Пуэбло. Для нас Синко де Майо означает «готовь деньги для выплаты залога».

Я уже был за решеткой, так что на освобождение под залог даже не рассчитывал.

Мексиканцы готовились к праздничной тусовке неделями. Так как я управлял спортзалом недалеко от грузовых доков, через мои руки проходила вся контрабанда: сигареты, спиды, героин, даже женские трусики и косметика (да, и такие любители находились). Я мог достать все что угодно – только заплати.

К празднику у меня была готова полная сумка героина и сотни таблеток. Я собрал их с заключенных – «колесами» в тюрьме отдавали карточные долги, обменивали их на контрабанду или защиту. Еще у меня было несколько пинт виски, пятьдесят граммов травки и пара бутылок пруно, которое мы сварили за несколько недель. Свой человек на кухне достал нам изюм, апельсины, сахар и дрожжи. Мы смешали все это в мусорных пакетах, крепко их завязали, завернули в футболки и спрятали в вентиляции. Когда вино забродило, мы процедили его через носки.

К празднику мы готовились с раннего утра и всю ночь. Когда я наконец-то добрался до койки, из динамика прорезался голос начальника. Он объявил, что сегодня состоится товарищеский бейсбольный матч между тюремной командой и юниорами из местного колледжа.

Пускать гражданских в калифорнийскую тюрьму на Синко де Майо – самая хреновая идея, которую можно придумать. К этому времени большинство зэков уже успели надраться в хлам. К тому же матч на свежем воздухе означал усиление охраны.

После объявления нам приказали покинуть камеры и выметаться во двор. Я подставил лицо солнцу, закрыл глаза, и меня тут же затошнило. Пруно крепко давало по башке. Я кое-как поднялся на трибуну у третьей базы и устроился рядом с Рэем Пачеко и Генри Кихада – моими старыми корешами по колонии для несовершеннолетних. Рэй был крепким и спортивным мужиком. Мы знали друг друга лет с тринадцати, когда еще гоняли в уличный футбол, а потом он вступил в банду «Белые щиты». Генри был высоким и тощим пацаном из Азусы[3].

Мы сидели рядом, наблюдая за разминкой команд. Игровое поле даже не огородили забором – от студентиков нас отделяла лишь пара метров вытоптанной земли. На третьей базе прямо перед нами стоял здоровый белый пацан, похожий на Микки Мэнтла[4], и чавкал жвачкой.

Ко мне повернулся Рэй:

– Блин, мужик, – застонал он. – Умираю, как хочу чикле[5].

Жвачка в тюрьме была редкостью. Достать ее было непросто, а уж о сахарной подушечке, которую перемалывал студентик, и мечтать не приходилось.

– Хочу жвачку, – заканючил Рэй, словно младенец.

В «Соледад» его перевели из закрытой психушки «Атаскадеро»[6]. Рэй с особой жестокостью убил свою бывшую и ее нового парня. Не помню точно, что он сделал, но обычно о таких преступлениях пишут на первых газетных полосах под шокирующими заголовками. Для мексиканцев старой закалки, таких, как Рэй, понятия «бывшая девушка» просто не существует. Вступая в такие отношения, цыпочка навсегда становилась собственностью. Суд постановил, что на такое жестокое преступление способен только псих, так что Рэя признали виновным, но неадекватным. Его приговорили к семилетнему сроку лишения свободы и электрошоковой терапии.

Лечение не пошло ему на пользу.

В тюрьме я иногда издевался над Рэем: подкрадывался к нему со спины и зудел на ухо, изображая электрошокер. Мне просто хотелось его подоставать. Обычно он не возражал, но в то утро четко дал понять, что нарываться не стоит.

Игра только началась, а я уже устал. От вина, травы, таблеток и виски меня конкретно развезло. Солнечные лучи, которыми я совсем недавно наслаждался, теперь словно выжигали мне мозг. Все вокруг были пьяны или под кайфом. Я чувствовал, как что-то назревает. Атмосфера накалялась, и вскоре я узнал знакомый запах насилия. Когда зэков захлестывает агрессия и страх, они начинают пахнуть по-другому. Остановить эти эмоции нереально, они пропитывают собой все вокруг.

Во втором иннинге[7] Рэй не выдержал и заорал студенту на третьей базе:

– Дай мне жвачку, хер белобрысый!

Пацан сделал вид, что ничего не услышал, и продолжил чавкать дальше, как ни в чем не бывало. Чавк-чавк-чавк. Совсем как корова.

– Ты слышал меня, сука?! Давай сюда жвачку!

Студент даже не повернулся к нему – стоял себе, играясь с перчаткой, и жевал. Но через какое-то время все же шепнул краем губ:

– Нам нельзя с вами говорить, мужики.

– Чего-чего?

– Нам запретили общаться с заключенными.

Чавк. Чавк.

С каждым движением его челюстей Рэй бесился все больше. В его мозгах словно что-то щелкнуло. Глаза закатились, он стал похож на белую акулу. Он скрипел зубами так, словно боролся с демонами. Рэй будто снова оказался в психушке, где его, замотанного в смирительную рубашку, с кожаным ремнем в зубах, четыре месяца били током.

– Да пошел ты, сука. Что, западло разговаривать с отбросами?

– Нам запретили к вам подходить.

Я понимал, что Рэя бесполезно успокаивать, но все равно попытался привести его в чувство.

– Не связывайся ты с этим пацаном, землячок, он знает карате, – затараторил я. – Его снайпер охраняет.

Мне стоило бы быть поумнее. Говорить убийце на взводе, что ему нельзя с кем-то связываться, все равно что дать ему команду «фас».

Студент был напуган до усрачки. С каждым иннингом он отдалялся от своей третьей базы и в итоге оказался рядом со вторым бейсменом[8] в инфилде[9]. Судя по их лицам, они оба мечтали как можно скорее оказаться подальше отсюда – где угодно, лишь бы не играть в бейсбол с кучей воров и убийц. Все, о чем их предупреждали перед посещением тюрьмы строгого режима, происходило на самом деле. От хладнокровных убийц их отделяло всего несколько метров.

Мне хотелось ссать, но я боялся оставлять Рэя одного. Я позвал его в туалет за компанию, но он отказался. В толчок я направился кривым походняком мужика, которому очень надо отлить, но бежать он уже не может. Стоя у писсуара, я материл самого себя за слабость мочевого пузыря, в котором точно было не меньше пяти литров мочи. У меня кружилась башка. С улицы доносились жуткие крики толпы. Атмосфера менялась, воздух был накален до предела.

Я вернулся во двор именно в тот момент, когда Рэй спрыгнул с трибуны и зарядил кулаком в лицо несчастного студента. Тут-то бомба и взорвалась. То, что началось, я могу сравнить только со сценой из фильма «Омен», когда бабуины нападают на Дэмиена во время сафари, или с грызней приютских собак. Тысячи зверей начали драться за свою жизнь.

История моих отсидок берет начало в 1956 году. И с тех пор в тюрьму я попадал чаще, чем выходил оттуда. Все эти двенадцать лет я следовал правилам, которым меня научил дядя Гилберт. Впервые оказавшись в колонии для несовершеннолетних в Истлейке, я спросил себя: «Чему учил меня Гилберт?».

Во-первых, держаться поближе к мексиканцам. Во-вторых, найти трех или четырех землячков, которые прикроют мне спину. Гилберт развил во мне умения, о существовании которых я и не подозревал. Я научился засыпать, когда вокруг творилось полное безумие, и просыпаться как по команде, если кто-то хоть на секунду останавливался у дверей моей камеры. Если кто-то смотрел на меня дольше двух секунд, я рычал: «Какого хера тебе надо?». Этому меня тоже научил Гилберт. Хоть он и был старше всего на шесть лет, для меня он стал настоящим наставником.

Гилберт становился авторитетом в каждой тюрьме, куда попадал. Он научил меня договариваться, красть, унижать, замечать слабости, определять, когда стоит припугнуть, а когда – отнестись по-доброму. Он научил меня чмырить и никогда не сдаваться. Самое важное знание, которое я от него усвоил: победа – единственная цель в любой драке. Он упорно вбивал мне в голову, что честных стычек не бывает, и я хорошо это усвоил.

В десять лет я впервые попал в полицейский участок. А к двенадцати я уже стал завсегдатаем колоний для несовершеннолетних. Однажды как-то подрался с пацаном из школы, потому что он испачкал меня краской на уроке рисования. После этого мои родители отправили меня пожить к родственникам в Техас, чтобы я не попал за решетку. К тому моменту я уже был неуправляемым. Моя ссылка в Техас продлилась недолго: хотя дом тети Маргарет и дяди Руди находился в глуши, в километрах от Сан-Антонио[10], я все равно умудрялся тусить в городе по ночам. Мои тетя и дядя были адекватными, верующими людьми, они быстро поняли, что не справятся со мной, поэтому отправили меня обратно в Лос-Анджелес.

Я не боялся ни ареста, ни тюрьмы, а когда молодой пацан теряет страх перед последствиями своих действий, то быстро становится потерянным для общества. В десятом классе меня перевели в старшую школу Северного Голливуда – пятую за тот год. Из четырех предыдущих меня турнули за драки. В последних трех я стал настоящей звездой, потому что был единственным мексиканцем. Я не только был латиносом, но еще и одевался круто. Тогда я носил желто-белые футболки, к которым подбирал жилетки в тон и плиссированные штаны цвета хаки. Мои «левайсы»[11] были украшены заклепками. Что и говорить, выглядел я круто и заметно выделялся на фоне остальных. В Северном Голливуде в меня влюбилась Барбара Д., смазливенькая итальянка, королева выпускного бала. Мне она тоже нравилась. Однажды она увидела меня сидящим на скамейке на школьном дворе, подбежала и взволнованно защебетала:

– Тебе нельзя здесь сидеть, Дэнни, это скамейка Кабальеро.

«Ну и какого хера? – подумал я. – Они ее что, купили? Кто вообще такие эти Кабальеро, и почему у них испанская фамилия?»

Тут к нам подошли здоровый белый парень и пацан поменьше. Здоровяк явно страдал одышкой.

– Сам свалишь с места Кабальеро или тебя стащить?

Если бы он просто сказал: «Это скамейка Кабальеро», я, может, и ушел бы. Но он бросил мне вызов, так что я встал и зарядил ему ногой в горло.

– Попробуй, сука.

Парень стал задыхаться. Тут пацан поменьше сказал волшебные слова:

– После школы тебе хана, бинер[12].

Он сделал огромную ошибку. Меня завело даже не слово «бинер», а вот это «после школы». Нормальные школьники боятся разборок после звонка, а у меня с этим проблем не было. Я был мексиканцем и конца уроков ждал с нетерпением. Целый день во мне накапливалась ярость. Наконец, раздался последний звонок и я вышел к школьным воротам. Парень, которому я врезал в горло, и пять его дружков-Кабальеро появились с целым взводом учеников за спиной, жаждавших хлеба и зрелищ. Я был готов показать им такую жесть, о которой они и подумать боялись.

Как только главарь этой банды раскрыл хавальник, я схватил его за шею и впился зубами ему в лицо. Толпа ахнула, девчонки в испуге закрыли глаза. Школьники Северного Голливуда не были готовы ко мне, что уж говорить об этих Кабальеро.

Пока парниша орал и размахивал руками, я добежал до бургерной «У Леонарда» через дорогу, перепрыгнул через барную стойку, схватил мясницкий нож и метнулся обратно на улицу. Я был готов прирезать всю школу, если бы пришлось. Вслед за мной выбежал сам Леонард, тоже с ножом, и встал со мной рядом. Я оказался лицом к лицу чуть ли не со всеми учениками старшей школы Северного Голливуда. Никто не посмел даже приблизиться ко мне. Вот что такое сила безумия, желание дойти до точки, которую твои враги даже не могут себе представить. Эта власть имеет свою цену. Пользуясь ею, ты сам показываешь миру, что единственное место для тебя – это государственная тюрьма.

Гилберт научил меня, что драться стоит не ради уважения, а ради победы. Это стало моей больной зависимостью. Я уважал людей, которые относились ко мне так же. Хуже всего было пренебрежение. Я мечтал о том, чтобы каждый, кто посмел меня унизить, однажды проснулся дряхлым стариком с тростью, посмотрел на себя в зеркало, увидел глубокие, жуткие шрамы на лице и вспомнил, какую огромную ошибку однажды совершил.

Когда в тюрьме начинается бунт, каждый зэк знает, что нужно делать: выжить и отыскать своих врагов. Мексиканцы нападали на черных, белые держались спина к спине в боевых стойках, стараясь найти пути отхода к своим, черные дрались с белыми и мексиканцами. Арийцы, чернокожие, мексиканцы – все выполняли приказы, к которым готовились месяцами. Я раскидывал засранцев с левой – бам! – потом с правой – бам! Левой, правой, левой, правой. Страха не было, на него тупо не хватало времени. От адреналина я только сильнее впадал в ярость. Если ребенок попадает под машину и его мамаша застывает в панике, мелкому хана. Но если она разозлится, то перевернет тачку голыми руками.

Этой силы у меня было хоть отбавляй.

Краем глаза я видел, как неженки-гомики бегут на дальний конец двора в поисках укрытия. Бейсболисты размахивали битами, чтобы заключенные их не поубивали. Вокруг летали мусорные баки, камни – все, что попадалось зэкам под руку. У меня в руке вроде тоже был камень или кусок бетона, не помню.

Вопли были нечеловеческие.

Я стоял спина к спине с Рэем, отбрасывая любого, кто осмеливался подойти слишком близко. И тут заметил капитана Роджерса, одного из старших быков. Он указывал прямо на нас и подавал сигнал стрелять вахтовому на вышке. Мы с Рэем тут же сорвались с места и попытались разбежаться в разные стороны, но в итоге врезались друг в друга, как клоуны на родео, и рухнули на землю.

Рэй снова превратился в маленького ребенка и в ужасе запричитал:

– Дэнни, не дай им сделать мне больно.

Подбежал капитан Роджерс.

– Трехо, это ты его поймал?

Видимо, он думал, что я удержал Рэя от побега. Правильного ответа я не знал, так что просто ответил:

– Ага.

Охрана подняла нас на ноги и куда-то потащила.

Из тысячи заключенных, участвовавших в том бунте, досталось только нам с Рэем и Генри. Меня обвиняли в том, что я бросил камень в голову лейтенанта Гиббонса. Рэю вменяли в вину оскорбление гражданского лица, а Генри схлопотал за то, что так зарядил тренеру Столмайеру по яйцам, что те лопнули.

Нас троих обвинили в организации бунта и покушении на жизнь охранника.

Над нами нависла смертная казнь.

Что может измениться в одно мгновение? Все.

Не то чтобы это стало для меня сюрпризом. Где бы я ни сидел – в колонии для несовершеннолетних, изоляторе, исправительном заведении, «Вэйсайде», «Чино», «Вакавилле», «Сан-Квентине», «Фолсоме» – я не надеялся выбраться живым. Я понимал, что буду гнить в тюрьме, пока не сдохну. Не знал лишь, когда, как и где именно это случится.

Видимо, в «Соледаде».

Мои учителя часто говорили, что у меня «большой потенциал». Полностью фраза звучала так:

– У него огромный потенциал, ему надо только измениться.

Даже офицеры по условно-досрочному освобождению считали так же.

А я все пытался понять, что это за хрень такая – потенциал?

Я едва успел обжиться в «Соледаде», как все изменилось. Теперь же я обрек себя на смерть в газовой камере и никак не мог осознать, что моя жизнь оказалась в руках государства. Я был бойцом, всегда готовым к драке, но что я смогу сделать, когда меня поведут на смерть?

Хватит ли мне храбрости вынести все это?

– Они нагнут нас, Дэнни! – проорал мне Генри из камеры дальше по коридору. – Они прихлопнут нас, вот увидишь!

Есть один фильм 30-х годов, называется «Ангелы с грязными лицами». Джеймс Кэгни играет Роки, четкого гангстера, который попадает в перестрелку с полицией. Окруженный со всех сторон, он орет полицейским:

– Идите и возьмите меня, легавые!

Когда Роки арестовывают, члены его банды не теряют веры в него:

– Да он разотрет этих копов в порошок!

Но когда Роки приговаривают к смерти, тот рыдает, как сучка. По пути к электрическому стулу он хнычет и молит о пощаде. На следующий день его банда читает в газетах, что он умер желторотым трусом.

Для меня смысл был ясен: Не смей умирать, как сучка.

Джордж Джексон как-то написал о крыле «О» в «Соледаде»: «Даже сильнейшие способны продержаться здесь не дольше пары недель. Когда белый заключенный попадает сюда, он обречен. Ни один черный не даст ему разгуливать свободно». Но даже крыло «О» было не самым жутким местом. Хуже дела обстояли только в крыле «Х», где как раз держали Генри, Рэя и меня. По сравнению с ним крыло «О» было курортом, на который мы мечтали попасть.

Я сел на голую железную койку. Мне было херово после таблеток и алкоголя. Я мерз. На стене напротив кто-то вымазал дерьмом: «В жопу Бога».

Я взмолился:

– Господи, если ты существуешь, мы с Генри и Рэем выберемся отсюда. А если – нет, то нам хана…

Глава 2. Девяносто дней свободы, 1965

«Соледад» стал очередным звеном в цепи моих отсидок. Я попал туда всего спустя 90 дней после выхода из «Исправительной школы для молодежи» (ИШМ) – тюрьмы в Чино[13], которую неофициально называли «Школой гладиаторов». В Америке есть школы, где готовят студентов для лучших колледжей. В ИШМ из таких, как я, делали заключенных для калифорнийских тюрем.

В 1965 году мне было двадцать девять. После отсидки мне дали билет на автобус и немного наличных. Я потратил их на две бутылки красного вина «Риппл» в магазинчике на автобусной остановке «Грейхаунд»[14] в Онтарио.

До появления интернета остановки «Грейхаунда» были даркнетом[15] своего времени. Сюда стекались воры, проститутки и беглецы, сутенеры, солдаты в отпуске и только что откинувшиеся заключенные. Вся эта шушера приходила сюда посмотреть телик – пятнадцать минут за десять центов.

До тридцати я и понятия не имел, что нормальное вино закрывается пробкой. «Риппл» делали далеко не из винограда, закручивалось оно обычной крышкой. Я устроился на своем месте в обнимку с двумя купленными бутылками. Прямо надо мной висело объявление: «Распитие алкоголя в автобусе является административным нарушением. Для нарушителей предусмотрен штраф и тюремное заключение». Я рассмеялся и лихо открутил крышку.

Когда мы остановились в пригороде Лос-Анджелеса, я вышел из автобуса и услышал свист. Ко мне подошел тощий мексиканец.

– Чё-нить надо?

– А что есть?

– Нормальная тема.

Так говорят все дилеры. Ни один никогда не признается, что разбавляет дурь сухим молоком.

– Прибамбасы есть?

Он кивнул, мы зашли в переулок и ширнули по дозе.

Бам. Когда меня вштырило, бугимен[16] исчез. Так я называл чувство сожаления о прошлом и страх перед будущим. Как и многие наркоманы, я любил и ненавидел себя одновременно. Я чувствовал раскаяние, потом страх, затем – гнев. А иногда первые два чувства прошивали меня меньше чем за секунду. Мой гнев вырывался наружу, готовый растерзать всякого. Я начинал винить окружающих, места и вещи в том, как мне хреново, но сам не чувствовал себя ответственным за происходящее. Все эти противоречивые эмоции захлестывали меня, пока в кровь не поступал героин. Он стал моим спасательным кругом с тех самых пор, как я ширнулся впервые.

Мой старенький пиджак превратился в кашемировое пальто, я словно парил над землей. До дома добрался только спустя пять дней, светя огромным фонарем под глазом.

– Что случилось, сынок? – спросила мать.

Я ее даже не услышал и вскоре снова смылся. Через пару недель я оказался в доме старого знакомого Фрэнка Руссо. В детстве мы с ним состояли в банде «Уланы». Мы гордились тем, что к тому моменту нас выгнали из всех группировок за излишнюю жестокость. Потом мы пару раз вместе мотали срок в ИШМ.

В исправительной школе Фрэнк посещал группу «Анонимных алкоголиков» (АА), пытаясь справиться со своей зависимостью. Он знал, что я тоже пью и употребляю. Честно говоря, я понимал, что это ненормально, но мне было плевать. Фрэнк предложил мне пойти с ним на собрание и сделал это так, чтобы меня заинтересовать.

– Там и бабы есть, Дэнни.

Для подростка, который к тому моменту уже успел помариноваться в ИШМ, это было лучшим аргументом.

– Реально?

– Ага, на встречи приходят гражданские.

Я тут же написал заявление для руководства, что у меня наркотическая и алкогольная зависимости и я хочу посещать собрания АА. В будущем эта затея обернется благословением и проклятием, но в тот момент я видел в ней только последнее. Во-первых, я сам повесил на себя клеймо наркоши. В моем личном деле потом писали что-то вроде: «Заключенный признает, что страдает от сильной алкоголической и наркотической зависимости и нуждается в помощи»). Этот ярлык остается с тобой и в тюрьме, и за ее пределами. В то время я этого не знал, но мне так хотелось женского общества, что я обрек себя на годы дополнительных проверок и обязательных посещений собраний АА. Во-вторых, когда я пришел туда впервые, там и правда были женщины, только ими оказались две сморщенные старухи. Не знаю, как я тогда не надрал Фрэнку его лживую задницу.

Я не раз сбивался с пути, а вот Фрэнк оставался чистым и трезвым со своего первого собрания АА. Когда мы встретились, он посмотрел на меня и неодобрительно покачал головой.

– Боже, Дэнни, выглядишь дерьмово. Чем ты закидывался?

– В основном алкашкой.

– Мужик, давай-ка приведем тебя в порядок и пойдем на собрание. Вот черт, – выругался он.

– Че?

– На тебе до сих пор казенные боты. Все поймут, откуда ты откинулся.

Я связался с Фрэнком до освобождения, и он пообещал, что к моему приезду в Долину Сан-Фернандо все будет готово. В старые времена это означало, что тебя будет ждать спальный матрас, шлюха, пистолет и машина. Но в этот раз Фрэнк подготовил для меня реабилитационную программу: расписание собраний АА и их «Большую книгу». Я не понимал, как Фрэнку удается хранить такую верность трезвости, и даже немного ему завидовал. Я знал, что программа из двенадцати шагов работает по-настоящему: даже такие матерые гангстеры, как Джонни Харрис, умудрялись спастись, пройдя ее. Сам я исправляться не особо хотел, но понимал, что опять окажусь за решеткой, если начну употреблять. К тому же, посещение собраний АА было обязательным условием моего досрочного освобождения.

– Докинь меня до дома, там и переоденусь.

Я переоделся в штаны цвета хаки, которые мне отдали на выходе – больше у меня ничего не было. Мы с Фрэнком сходили на собрание, а потом я заселился в какой-то домишко под крылом у федералов— меня туда определил мой офицер по условно-досрочному. Он знал, что мы с предками не ладили и что мне лучше жить под присмотром. Местечко оказалось не самым хреновым. На выходных, правда, действовал комендантский час – домой нужно было приходить до десяти вечера, но меня это не парило. Я привык к ограничениям, а по сравнению с тюремным режимом комендантский час был полной фигней.

В ИШМ Фрэнк освоил ремонт автомобилей и после выхода стал работать на Фрэнка Карлисси, с которым мы были знакомы с детства. Он был единственным стабильным чуваком в округе, гангстером с большим сердцем и слабостью к отсидевшим преступникам. Карлисси брал нас на работу сразу после отсидок, не задавая лишних вопросов. Нам чертовски с ним повезло. Если за тобой числится срок, хрен тебе, а не нормальная работа. Офицеры по условно-досрочному постоянно говорят о необходимости занятости, но работу сложно найти – никому не нужны бывшие зэки.

Карлисси расчистил место на своей автомобильной свалке, чтобы Фрэнк Руссо организовал там автомастерскую. Я пообещал им обоим, что налажу свою дерьмовую жизнь, и стал там работать. Мы с Фрэнком шлифовали машины, ремонтировали их и красили, а по вечерам посещали собрания АА.

Оставалось понять, что делать с Лорой – моей женой, которая развелась со мной, пока я был за решеткой.

В 1962 году, отсидев в очередной раз, я пришел в гости к Фрэнку, чтобы повидаться с ним и познакомиться с девушкой, о которой он мне писал. Но мое внимание привлекла не она, а ее младшая сестра Лора – высокая, стройная, умопомрачительно красивая девушка с рыжими волосами и в мини-юбке. Весь вечер она не сводила с меня глаз. Когда я ловил ее взгляд, она с улыбкой отворачивалась. Я понял, что это и есть любовь с первого взгляда – мы оба ее чувствовали.

– Иди сюда, – позвал я.

Она поднялась и подошла ко мне, словно чудесное видение.

– Садись, – я похлопал себя по колену.

Ей было восемнадцать, как и мне, но я уже повидал столько дерьма, что чувствовал себя старым. Лоре это нравилось, она любила бунтовщиков, плохих парней и бывших заключенных. Но одно дело – западать на плохишей, и совсем другое – жить с одним из них.

У нас быстро завязались серьезные отношения. Ее родители ненавидели мексиканцев и зэков и, конечно, не одобряли, что их младшая дочь встречается с чуваком «два-в-одном». Они выгнали ее из дома, идти ей было некуда, поэтому мы решили пожениться. Свадьбу сыграли на заднем дворе в доме моих родителей. Народу была тьма, праздник удался. Пиво лилось рекой, тако[17] и тамале[18] не кончались. Лора поражала всех своей красотой. Когда она проходила мимо, мои друзья, тетушки, кузины и дядюшки смотрели на меня с немым вопросом: «И как ты ее только захомутал, старичок?».

Я чувствовал себя на вершине мира. У меня была красавица жена и хорошая работа. Я работал на крупного застройщика Сола Пика, строил первую в мире геодезическую крышу для кинотеатра «Синерама». Я зарабатывал большие деньги на бетономешалке и параллельно толкая колеса работягам. Мы вкалывали круглыми сутками, чтобы построить крышу вовремя, так что я продавал парням бенни (амфетамины), чтобы они не засыпали, а потом давал им «краснушки» (секонал и барбитураты), чтобы они могли заснуть.

Спустя пару месяцев после свадьбы Лора вернулась домой с работы и обнаружила на нашем диване шлюх и россыпь наркотиков. Ее личико искривила настоящая, глубокая боль. Я уже видел такое раньше, и в дальнейшем столкнусь еще не раз. Ее нижняя губка задрожала, она была готова разрыдаться. А мне было похер. Тогда я не считал, что женские чувства достойны внимания.

Плохиши теряют свое очарование, когда их близкие понимают, что внутри у них гниль. Некрасивая реальность перестает быть сексуальной и загадочной. В ту ночь Лора в слезах убежала ночевать к своей сестре и Фрэнку. Фрэнк был моим лучшим другом, но даже он понимал, что слезам моей жены не будет конца и края, пока я употребляю.

Девчонок, которых Лора обнаружила на моем диване, звали Рита и Донна, они были абсолютно дикими и готовыми на все. Лора оказалась не такой уж крутой, как мне показалось в день нашей встречи. А вот Рита и Донна были невероятными.

Однажды вечером я попросил Риту подкинуть меня до дома кузена Пончи, а в итоге променял брак с Лорой на тюрьму. Пончи был женат на моей двоюродной сестре Мари Кармен, которую мы после того случая в доме нашей бабушки прозвали Кошечкой. Они продавали травку, которую я им поставлял. Какое-то время назад я скинул им два килограмма, а теперь планировал забрать часть выручки.

Рита притормозила у их дома и осталась ждать на улице. Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь тут же распахнулась. Передо мной вырос офицер Маллинс из госнаркоконтроля Северного Голливуда. Я уже сталкивался с ним раньше.

Я тут же перемахнул через перила и побежал вокруг дома, но меня быстро скрутил здоровый легавый и воткнул дуло пистолета мне в подбородок.

– Шевелись, Трехо, или вышибу твои гребаные мозги!

– Пошел ты, – выплюнул я, пытаясь храбриться, хотя колени у меня тряслись, как у ссыкуна. Я понимал, что доигрался.

Коп втащил меня на крыльцо, и я увидел, как машина Риты стремительно исчезает за поворотом. Офицер Маллинс все еще стоял в дверях, другой коп маячил рядом с Пончи в гостиной, а пять их с Мэри детей сидели на полу и ревели. На кофейном столике лежала куча травы и котлеты из наличных.

– Я сказал им, что это мое, молчи. Ничего не говори. Это мое, – по-испански выпалил Пончи.

Маллинс кивнул на детей на полу.

– Ну и что нам делать, Трехо?

– Иди ты к черту, огрызнулся я. – Это мое. Все это – мое.

– Нет, мое! – воскликнул Пончи.

– Да в жопу их, Пончи. Отделаюсь условным.

Копы засмеялись, прекрасно понимая, какую чушь я несу. Я уже нарушил условия своего условно-досрочного, мне грозило не меньше полугода за решеткой, а то и годы. Я улыбался, словно ничего страшного не случилось, но моя душа ревела белугой.

Меня заковали в наручники и вывели на улицу.

– Правильно сделал, Дэнни, – оценил офицер Маллинс. – Правильно сделал.

Думаю, Маллинс испытал облегчение из-за того, что ему не пришлось разбираться с детьми. Мы оба знали, что, если Пончи и Мэри Кармен арестуют, ребятишек распределят по приемным семьям или отправят в детский дом.

До суда меня оставили в полицейском участке Северного Голливуда. В камере временного пребывания я сидел с другими неудачниками – парочкой пьяниц, которых приняли за распитие на улице. Мы почти заснули, но тут раздался жуткий грохот, и в черный вход полицейского участка врезалась машина. Дверь слетела, словно картонная. За рулем оказались Рита и Донна. Эти чокнутые решили устроить мне побег. Они понятия не имели, что я сидел за решеткой и никак не мог добраться до двери.

Дикие девчонки, честное слово.

Копы выскочили на улицу, но лихая тачка уже сворачивала за угол. Она наверняка была краденой, так что отследить ее не было шанса. Легавые только и смогли, что поржать над абсурдностью ситуации.

– Твои дружки, Трехо?

Именно после того ареста я попал в ИШМ. Неудивительно, что пока я был там, Лора прислала мне бумаги на развод. Я записывал на них результаты игры в домино. Мне все равно не хотелось превращаться в бедолагу, которого дома ждет старушка, я не хотел ждать писем и открыток, которые рано или поздно перестанут приходить. Не хотел испытывать боль…

Но мой срок закончился, я стал посещать собрания АА. Как-то я попросил Фрэнка осторожно узнать у своей девушки, стоит ли мне загладить вину перед Лорой.

– Лучшее, что ты можешь для нее сделать, Дэнни, – это держаться от нее как можно дальше, – ответил Фрэнк.

Так я и поступил.

Я продержался 29 дней, всего день не дотянул до месячной отметки трезвости. Несколько недель отходив на собрания АА с Фрэнком, я действительно почувствовал себя лучше, мне захотелось исправиться. Оставаясь трезвым, я убивал двух зайцев сразу: производил хорошее впечатление на своего офицера по условно-досрочному и держался как можно дальше от тюрьмы. Я понимал, что если облажаюсь, то сразу вернусь на кривую дорожку. Но даже осознание того, насколько высоки ставки, не избавило меня от отравляющих мыслей.

Однажды в пятницу мы с Фрэнком пришли на собрание АА в Бербэнке. Настроение у меня было ниже плинтуса.

– Я бухал пятьдесят лет, – начал свою историю какой-то старикан.

Я тут же потерял к нему интерес. Мне было всего двадцать один год, я совершал вооруженные ограбления, был плохишом с большой буквы «П». Если этот хрен пропил полвека, то у меня впереди были десятилетия. Он все трещал, как начал знакомство с алкоголем с пива, потом перешел на крепкач, бурбон и виски, а очнулся шестидесятилетним стариком, хлещущим вино в грязном переулке.

«В жопу, – подумал я. – Я начинал пить в грязных переулках».

Потом старикан разливался о том, что теперь у него есть машина, катер, дом и дача в Мамонте[19]и что каждый, кто остается трезвым, способен этого добиться. К тому моменту я уже запутался – причем тут этот волосатый слон? Потом посмотрел на старушку этого деда – настоящую старушку за семьдесят – и понял, что такого точно добиваться не хочу.

Настала очередь другого забулдыги.

– Я пил шестьдесят лет…

Тут я взбесился.

– Слушай, – зашептал я Фрэнку. – У меня, может, и есть проблемы с алкоголем, но я точно не похож на этих алкашей. Я просто нарик.

Это обычный аргумент любого наркоши. Мы считаем героин своей единственной проблемой, но дайте нам парочку пива, и дурь, от которой мы открещивались пару минут назад, покажется нам хорошей идеей.

– Осторожно, Дэнни, – предупредил Фрэнк. – Ты сейчас звучишь так, словно хочешь поэкспериментировать с алкоголем.

Я принял это как вызов.

Со встречи я сбежал и сразу отправился в боулинг недалеко от своего дома, надеясь наткнуться там на шлюх. Мне двадцать один год, последние три из них я провел за решеткой и был согласен на все. Я прождал около полутора часов, но в боулинге торчали только уроды средних лет со своими женушками.

Я пошел в закусочную, чтобы перекусить, но по пути увидел его – бар «Ретрит». Я не был в таких заведениях несколько лет. Зашел и сел за стойку. Бармен спросил, что мне налить. Я попросил колы. Помню, что ее подали в толстом, олдскульном бокале с надписью «Кока-Кола». Она была такой холодной, что ломило зубы. Бармен улыбнулся – он явно меня узнал. В то время меня знали все мексиканцы Долины. Если тебя выгоняют из школы за то, что ты отгрыз однокласснику лицо, а потом еще и покалечил морячка разбитой пивной бутылкой, волей-неволей обрастаешь репутацией.

Я глушил уже второй стакан колы, когда в бар вошла дама в возрасте – лет шестьдесят, не меньше. Словно в трансе она подошла к бильярдному столу. Все никак не могла сообразить, что нужно сунуть в щель четвертак, чтобы начать игру.

– Подсобить?

– Если вам не сложно.

Я сбежал со встречи, чтобы не слушать россказни старых пердунов, но теперь мне было плевать. Когда ты молодой парень, а у бильярдного стола появляется дамочка, ты внезапно превращаешься в Уилли Москони[20] или Миннесотского толстяка[21]. Потом я задал ей охренительно тупой и скользкий вопрос:

– Выпить не хотите?

– Пиво, пожалуйста.

Я свистнул бармена:

– Эй, браток, проставь даме пива.

Он кивнул и спросил:

– Эй, Дэнни, не хочешь…

Он крутанул пальцами в воздухе, изображая еще один стакан колы, и тут я разозлился. Вот он я – плохиш, каких не бывало, вооруженный грабитель, король драк – а этот засранец предлагает мне газировку для малышей.

– Мне тоже пива.

Я не помню, как мы играли в бильярд. Оказывается, эксперименты с алкоголем – не лучшая затея для зависимого. Для таких, как я, одного стакана много, а тысячи – слишком мало.

Очнулся я, только когда бармен объявил, что бар закрывается.

Я посмотрел на часы – без пятнадцати два ночи. А я-то планировал вернуться домой к десяти. «Черт, – подумал я, – вот тут я точно нарушил условно-досрочное».

К этому времени дамочка уже ушла. Я подошел к стойке и заказал пару шотов и упаковку пива с собой. Бармен посмотрел на меня, как на дикаря. Что ж, им-то я и был.

Я вывалился из бара и пошел вниз по улице. Прямо передо мной резко развернулась красно-белая «импала» 59 года выпуска с крутой подвеской, врезалась в бордюр, и водитель заорал мое имя:

– Трехо! Трехо!

Я подошел к пассажирской двери и увидел Дэнниса – чувака, которого знал по Долине. Дэннис был совсем мелким, когда я угодил за решетку, ему и сейчас-то было не больше восемнадцати. Худенький, симпатичный, блондинистый белый мальчик, который вполне мог бы стать членом «Бич Бойз»[22].

Сейчас же он пребывал в панике.

– За мной копы! Я только что разбил банку «краснушек».

«Краснушки» – это секонал, барбитураты. В банке помещается примерно тысяча таких колес. Я запрыгнул в машину, тут же заграбастал горсть таблеток и запихнул их в рот. Дэннис последовал моему примеру. Он попросил у меня пива и заполировал таблетки «Будвайзером».

– Дэннис, я не вижу никаких копов.

– Они прямо за мной, точно тебе говорю.

Мы сорвались с места. Было половина третьего субботнего утра. Я проснулся, когда машина Дэнниса въехала в дерево в парке Северного Голливуда на рассвете в воскресенье. Я потерял целый день. Эксперимент с алкоголем официально провалился.

Дэннис все сходил с ума.

– Хватай пушки, хватай пушки!

На заднем сиденье я увидел два револьвера и уже потянулся к ним, но Дэннис меня одернул:

– Не эти! В багажнике!

Я взял его ключи и обошел машину. На улице не было ни души, слышалось только пение птиц. Утро было невероятно красивым, а я чувствовал себя самим дьяволом. Открыв багажник, я уставился на два расточенных дробовика, автомат и ручную гранату.

«Вот это точно нарушение», – подумал я.

Мы сгребли пушки и остатки «краснушек» и пошли по Магнолия-Стрит в поисках дома Ричарда Берри. Ричард был крупным поставщиком героина в Долине в то время. Дэннис предложил обменять у него пушки на героин.

Ричард заплатил нам достаточно, чтобы следующие несколько дней мы находились под непрекращающимся кайфом, а остатки дури решили продать. Мы сняли номер в мотеле, заныкали там таблетки и оружие, которое не удалось обменять, и вернулись в парк. К моему удивлению, машина оказалась на месте. Дэннис завел ее и врубил задний ход. Хорошая новость – она все еще была на ходу. Плохая новость – она все еще, мать ее, была на ходу. У нас остались колеса, чтобы продолжить кутеж. Мы вернулись в мотель, забрали пушки и отправились в эпичный сорокапятидневный пробег, наполненный наркотиками, кражами и кайфом.

Много чего случилось за те полтора месяца. Мы останавливались в дешевеньких ночлежках по восемь долларов за ночь, таких как «Пинк» и «Роза». Мы были не одни. Я знал всех девочек, работавших на улицах, многие из них составляли нам компанию ради наркоты и секса. Мы видели много лиц – обезображенных шрамами, обдолбанных, пустых…

Мы с Дэннисом ограбили ресторан «Большой парень», магазин «Белый фронт» и еще несколько ларьков, надули несколько дилеров, обламывали клиентов на сделках по наркоте и говорили им, где живем, чтобы они рискнули нас найти. С гранатой из багажника Дэнниса я провернул три кражи. Эта идея пришла ко мне, когда я вспомнил одну историю с собрания АА. Один чувак признался, что ходил в банки и выдергивал перед персоналом чеку из гранаты, которую стащил у своего брата-солдата. Я тогда сказал Джонни Харрису, что это офигенная идея. Джонни был трезвенником и бывшим заключенным, отбыл несколько серьезных сроков в «Сан-Квентине». Единственное, что он ответил мне на рассказ о схеме с гранатой:

– Дэнни, быстрее тебя в «Сан-Квентине» окажется только автобус, на котором тебя привезут.

Я воспринял это как комплимент.

Все время, что мы кутили, Дэннис не переставал восторгаться:

– Поверить не могу, что я с Трехо!

Я был его кумиром.

Как-то он встал посреди номера мотеля, заполненного шлюхами, схватил пистолет и воскликнул:

– Устроим уличный суд! Им придется нас грохнуть!

Мне было стыдно. Дэннис не должен был стать грабителем, но превратился в него из-за меня. Я словно очутился в мультфильме «Честер и Спайк», где маленькая псина (Честер) шатается с большой (Спайком) и досаждает ему, постоянно подлизывается, а потом за это отхватывает. Дэннис был Честером, маленьким брехуном. У нашего приключения было только два возможных окончания – тюрьма или смерть. Когда я был под кайфом, то в самых красочных подробностях рассказывал Дэннису, что с ним произойдет за решеткой. Я пугал его. Дэннис никогда не сидел в тюрьме.

– Но этого не будет, если мы попадем туда вместе, так, Дэнни?

Вот тут я становился настоящим мудаком.

– Чувак, который притворяется твоим лучшим другом, первым тебя сдаст.

Вот так и я предсказал свою собственную судьбу.

В каком-то смысле мне было абсолютно похер, чем закончится наше путешествие. Я себя ненавидел, чувствуя поездом, который не мог сойти с накатанных рельсов. Я ненавидел свою жизнь. Смелости на самоубийство мне не хватало, но, если бы я передознулся или попал в перестрелку с копами и умер от пули, мне было бы плевать. Я и так катился вниз, в самую пропасть.

Путь был недолгим.

Однажды Дэннис вернулся в мотель и сказал, что организовал для нас офигенную сделку. Он нашел покупателя, который готов купить сто граммов унции чистой наркоты. Столько дури у нас не было.

– У твоих предков есть сахар?

– Должен быть.

– Они дома?

Я захватил несколько воздушных шариков и воронку, и мы поехали к родителям Дэнниса. Его семья была из среднего верхнего класса, они жили в хорошем доме с красивой мебелью. На стенах висели фотки с семейных вечеринок и выпускных. Всего-то пару лет назад Дэннис был мальчиком с картинки: милым, добрым учеником старшей школы, который на одном из фото обнимал семейную собаку. Я схватил коробку с сахаром, смешал его с сухим молоком и наполнил четыре шарика.

– Сколько нам откатят?

– Сто пятьдесят за тридцать грамм.

Было в этом что-то подозрительное, но слишком уж заманчивым казалось предложение.

Когда мы приехали на место сделки, я увидел машину с двумя мужиками внутри, и плохое предчувствие вернулось.

– Не нравится мне это, – сказал я.

Дэннис даже обиделся.

– Он нормальный чувак.

Его оскорбили мои сомнения, он очень гордился своей сделкой.

В машине покупателей я занял место за водителем. Атмосфера была охренеть какой напряженной. Трое из нас сидели в полной боевой готовности, а Дэннис этого даже не замечал – сидел себе, давил лыбу. Мужик за рулем даже взглядом меня не удостоил.

– Дурь у вас? – обратился он ко мне.

Я ничего не сказал, даже не моргнул – просто смотрел прямо перед собой. Дэнниса мое поведение явно смутило. Он протянул мужику шарики. Водитель повернулся ко мне и протянул котлету из наличных. В ту же секунду, когда он на меня посмотрел, я понял, что он коп. Он снова потряс деньгами. Я не шевельнулся.

– Бери.

– Дэнни, возьми бабки, – поддакнул Дэннис.

Было слишком поздно тормозить поезд. Дэннис уже растрепал им мое имя. Впрочем, все и так знали, кто я такой. И все же я не шевелился. Разочарованный Дэннис сам схватил наличные. В моем мозгу с бешеной скоростью просчитывались самые хреновые варианты развития событий.

Когда мы выбрались из машины, Дэннис был расстроен.

– Ну и что это было?

– Твой покупатель – коп из наркоконтроля, Дэннис. Это подстава.

– Нет-нет, поверь мне. Он нормальный чувак.

Дэннис подвез меня до кафе «У Джонни» на углу Магнолия-Стрит и Лорел Каньон. Там работала одна знакомая официантка. Я как-то расспрашивал ее об их заведении, пытаясь понять, выгодно ли его грабить. И знал, что владелец хранит крупный налик в сейфе у себя в кабинете.

– Поменяй мне деньги, пожалуйста, – попросил я.

Она с ужасом посмотрела на котлету.

– Дэнни, я не уверена, что смогу.

Я знал, что доступ к сейфу у нее был.

– Пожалуйста, мне очень нужна твоя помощь.

Она исчезла в служебном помещении, вернулась и протянула мне плотный конверт.

– Никому об этом не говори.

– Ты просто ангелочек.

– Так все говорят.

Она предложила мне остаться и перекусить, но дела не ждали. Меня подобрал знакомый, мы заскочили в мотель, я забрал пушки и четыре тысячи баксов, которые припрятал чуть раньше. Все это я отвез в дом своих родителей, где за несколько лет до этого вырыл яму у фонтана на заднем дворе – специально для заначек. Там я все и закопал: деньги, дробовик, автомат и ручную гранату.

Я не знал, что делать дальше. Можно было уехать из города – недалеко, конечно, просто залечь на дно где-то поблизости. Приближалась буря, и я точно не хотел встречать ее в доме своих родителей. Пришлось вернуться в мотель. Я устал, выгорел от бесконечного бега и стрельбы. Мое тело вымоталось, а душа болела. Вскоре к мотелю подтянулся Дэннис. Как только он коснулся ручки двери в наш номер, на парковку мотеля со всех сторон съехались патрульные машины. Копы с пушками в руках заорали:

– На пол! Руки за голову!

Дэннис рухнул как подкошенный. Я закатился под ближайшую машину. Легавые попытались достать меня, но я переполз под соседнюю. Так и катался туда-сюда, пока не получил ногой в печень.

– Попробуйте достать меня, сучки! – орал я.

Наконец, один из копов опустился рядом со мной на колени и ткнул мне стволом в лицо.

– Поймал, мудак.

– Это точно.

Двое вытянули меня из-под тачки и отмолотили в мясо.

– Где мои деньги, мудак? – это был тот самый легавый, который сидел за рулем во время фальшивой сделки.

– В кармане.

Он залез ко мне в штаны и достал пятьсот баксов, которые я оставил себе. Коп сразу понял, что бабки не его. Его дело оказалось под угрозой.

– Где мои деньги?! – заорал он.

Меня швырнули на заднее сиденье новенького синего «бьюика», салон которого был обит красивой бежевой кожей. Цвет я запомнил, потому что запачкал все сиденье кровью. По дороге до штаб-квартиры ФБР меня избивали, как котлету. После каждого удара звучал вопрос:

– Где мои деньги?

Мне потом годами снились кошмары, в которых этот коп орал на меня и требовал вернуть его бабки. Даже в камере я иногда просыпался от собственного крика:

– Твоя мамаша забрала их, сучка!

Глава 3. Парни и огонь, 1965

Федералы оказались в тупике. Денег за сделку у них не было. В машине я не притронулся ни к наркоте, ни к бабкам. А когда они распотрошили воздушные шарики, внутри оказался чистый сахар. Чтобы прикрыть свои задницы, федералы перевели меня в местный полицейский участок. Если бы это произошло сейчас, на меня бы даже дело не завели.

Я снова оказался в окружной тюрьме Лос-Анджелеса. Дэнниса закрыли там же, но держали нас по отдельности. Однажды ко мне подошел охранник и сказал:

– Трехо, к тебе горячие посетители!

Я прошел в комнату для встреч и увидел двух сногсшибательных женщин в крутых прикидах. Одной была моя кровная мать, Долорес Ривьера Кин, второй – моя сестра Дайан. Я не видел их с тех пор, как мне исполнилось три года и со мной приключился несчастный случай в тазике, который мы использовали вместо бассейна. Как рассказывала потом моя сестра, началось все довольно невинно: я просто упал и потянул руку. Но когда мой отец узнал об этом, то просто съехал с катушек. Он угрожал мужу моей матери, пригрозил убить ее саму, если она еще раз захочет со мной повидаться, а потом отвез меня в Бербэнк к дедушке и бабушке.

Отец так часто материл мою кровную мать, что я искренне считал ее монстром. На момент встречи с моим отцом она была замужем за ветераном Второй мировой войны, и это опорочило ее в глазах всей моей семьи. Тогда люди не понимали, что оскорбление родителей плохо влияет и на ребенка. Со временем я просто перестал о ней думать. А тут она появилась в тюрьме, чтобы со мной повидаться.

Мать и Дайан рассказали, что прочитали о моем преступлении в газете. Сестра была под впечатлением:

– Не знала, что у меня брат – гангстер!

В это трудно поверить, но моя мать была красавицей, и мы с ней, при этом, были жутко похожи, как отражения друг друга в зеркале. Эти женщины не участвовали в моей жизни, но об этом мы даже не заикнулись – мы вообще не говорили о прошлом, о том, что упустили и почему это случилось. Дайан только годы спустя рассказала мне о том, как отец угрозами заставлял мать держаться от меня подальше. В тот день в тюрьме я был просто счастлив их видеть. Я понял, что в мире есть люди, которым плевать на мои проступки. Это вселяло надежду.

Попрощавшись с ними, я вернулся в камеру, наслушавшись по пути кучу одобрительного свиста и вопросов, что это за горячие штучки меня навестили.

Рассмотрение моего дела откладывали уже дважды. У окружного прокурора оставалось всего три попытки, чтобы осудить нас с Дэннисом, иначе дело пришлось бы закрыть. Два раза на судебных заседаниях я проходил мимо Дэнниса по дороге в кабинет адвоката и шептал ему:

– Держись. Мы справимся. Не вешай нос, землячок.

Он кивал и отбивал мне «пять».

В третий раз Дэнниса я не встретил и сразу понял, что это значит. Он нас сдал.

В день суда меня привезли в зал заседаний в наручниках. Меня поставили рядом с Дэннисом, и я посмотрел на его руки. На нем браслетов не было.

– Дэнни, мне придется признаться, – пробормотал он. – Они пообещали, что дадут тебе всего два месяца, если я сознаюсь.

– Дэннис, у нас все пучком. У них остался последний шанс нас засадить, иначе дело свернут. Не слушай их. Они тебе ни хрена не дадут, Дэннис. Какие два месяца? Я нарушил условно-досрочное. Ты соображаешь? В жопу этих мудаков.

Он даже смотреть на меня не мог.

– Дэнни, или ты сознаешься вместе со мной, или я дам показания, что ты продал героин копу под прикрытием.

Внезапно дело, в котором была куча дырок, стало железобетонным.

– Я до тебя доберусь, Дэннис.

– Дэнни, пожалуйста, пойми. Ты же знаешь, что они со мной там сделают. Ты понимаешь, что я не вынесу.

Я вспомнил, как он выпендривался перед шлюхами, разливался, как мы будем вершить правосудие на улицах… Вспомнил все эти его пафосные слова, и как гордо он произносил: «Я с Трехо!». Но потом я припомнил, как сам же ему рассказывал, что с такими, как он, делают в тюрьме, и как сильно это его напугало. Все могло сложиться, но он был в ужасе, как и 99,9 % людей, которым светят серьезные проблемы. Он не вырос в тюрьме, как я, у него не было опытного дядюшки, который учил бы его, как выживать за решеткой. Для тех, кого миновала тюремная система, отправка за решетку – все равно что путешествие в Индонезию, а парни типа Дэнниса ни хрена не знали про Индонезию. Я, конечно, сам был виноват, но все равно злился, как черт. Я не думал о том, что крал, обманывал, продавал и жил, как преступник. Я бесился, потому что Дэннис втянул нас в сделку, но потом обосрался, да еще и меня сдал.

Судья приказал приставу снять с меня наручники для дачи показаний.

– Но, ваша честь… – начал было пристав. Он видел, что мы с Дэннисом горячо спорим, и явно стремался меня освобождать.

– Не перечьте мне, сынок. Снимите с подозреваемого наручники!

Как только с меня спали браслеты, я набросился на Дэнниса.

Меня приговорили к десяти годам.

В «Соледад» меня отправили не сразу. Мне повезло. В распределительном центре «Чино» квалификационная комиссия изучила мою историю членства в банде «Динг» и определила меня в природоохранный лагерь на борьбу с лесными пожарами.

Природоохранные лагеря были частью программы, созданной департаментом лесного хозяйства и противопожарной защиты Калифорнии, чтобы молодые правонарушители выполняли значимую работу во время отбывания наказания – тушили возгорания. Во время моей первой трехлетней отсидки, когда я размозжил голову морячку в десятом классе, меня отправили в лагерь «Гленн Роки» в Сан-Димасе. Лагерь был расположен на горе, с которой открывался вид на долину Помона. Вокруг были летние лагеря, и мы, городские детишки, воспринимали «Гленн Роки» примерно так же. Вокруг росли сосны, на огороженной территории стояли жилые вагончики, а на смотровой башне охраны был изображен медведь Смоки. После Истлейка лагерь «Гленн Роки» мне казался просто санаторием.

В ноябре 1961 года в Стоун-Каньоне над Бел-Эйр, недалеко от Малхолланд-Драйв, разгорелся пожар. Из-за ветра скоростью сорок миль в час и засухи огонь распространялся быстрее, чем предсказывал пожарный департамент. Нас распределили по командам от 51 до 55 человек, причем те 55, среди которых был я, оказались самыми ужасными несовершеннолетними преступниками. Нас называли бандой «Динг», и мы были худшими из худших.

Тушение пожара ночью – страшное дело. Меня напугал даже не сам огонь. По горящему подлеску катились огромные валуны и с грохотом падали вниз по склону. Мы пытались спать в этом грохоте, но постоянно слышали жуткие звуки, понимали, что к нам несется валун размером с автомобиль, но не знали, откуда он прилетит. Пожары меня очаровали. Они играли по собственным правилам. Огонь горел не только над землей – он прожигал корневую систему леса насквозь, и деревья в сотне метров друг от друга натурально взрывались. Я видел, как однажды огонь настиг оленя, бегущего вниз по склону. А в другой раз мы стояли на опушке, которую только что потушили, и через бурелом проскакал горящий кролик – прямо туда, где мы только что предотвратили распространение огня.

Банда подростков – то еще зрелище. У нас было до фига энергии, в том числе и потому, что мы постоянно друг с другом соревновались. Мы воспринимали все серьезно и в то же время дурачились. Мы могли вырубить сто пятьдесят ярдов зарослей за десять минут. Некоторые взрослые команды это бесило. Среди них не было матерых зэков – так, алкоголики да неудачливые папаши, просрочившие выплату алиментов.

Один из них как-то сказал мне:

– Эй, притормозите там. Вы выставляете людей в плохом свете.

Мы боролись с крупнейшим пожаром в истории Лос-Анджелеса, а этот мудак переживал, что недоросли работают лучше, чем он.

– Мамку я твою имел, землячок, – ответил я.

Вокруг него тут же сгрудились его кореша.

– И у тебя, и у меня есть лопата. И что теперь? – поинтересовался я.

Гилберт научил меня, как справляться с такими чуваками. Он говорил:

– Если кто-то начинает докапываться, сразу говори: «Мамку я твою имел, и что теперь?». Их это выбивает из колеи. Они-то хотят накала страстей, а тут ты сразу даешь им понять, что ты готов к драке, ты ее хочешь. Большинство придурков после этого просто сливаются.

– Забей, Дэйв, – подал голос другой пожарный. Умный чувак. Дэйв кинул на меня оценивающий взгляд. Он прекрасно понимал, что я его взгрею.

– Не стоит оно того, – выдавил он.

Миссия выполнена.

– Пошел ты, слабачок.

Мои парни одобрительно зашумели, и мы вернулись к работе. Пожар быстро разгорался, дома вокруг буквально взрывались пламенем. Мы чистили землю как раз над небольшим поселением, когда к нам прибежали мужчина и женщина. Перед их домом загорелся «роллс-ройс».

– Спасите наш дом! Умоляем, спасите!

Еще чуть-чуть, и они бы встали перед нами на колени – мы для них были кем-то вроде супергероев. Старушки-одуванчики, которые раньше при одном нашем появлении тянулись к телефону, чтобы вызвать копов, теперь приносили нам термосы с супом и бутерброды.

Огонь уравнивает всех. Мы не воспринимали тех людей, как богачей, они были обычными бедолагами, которым нужна помощь. И мы приступили к работе. Топорами вырубили густые заросли, за нами последовала группа с лопатами, следом – парни с граблями. Мы вырубили противопожарную полосу вокруг дома той семейной пары за двадцать минут. От жара и пота мне едва не выжгло глаза. Когда огонь обошел дом, женщина обняла нас и расплакалась. Но времени на отдых не было – огонь никуда не делся. Мы спали прямо на земле по сменам, работа шла круглосуточно.

Пожары в Бел-Эйр-Брентвуде и Санта-Инесе были потушены, но нанесли колоссальный ущерб. От Малибу до каньона Топанга, по всей Долине вплоть до Беверли-Хиллз были уничтожены сотни домов. Берт Ланкастер[23] и Жа Жа Габор[24] потеряли дома. Ричард Никсон[25] разорвал договор аренды, чтобы спасти свое жилье, а потом уехал из страны. Наблюдая за страхом людей и их потерями, я чувствовал себя ближе к ним, чем когда-либо.

Когда пожары потушили, для пожарных организовали праздничный ужин в отеле «Хилтон». Начальник пожарной охраны выделил нашу банду из всего лагеря «Гленн Роки» и похвалил за работу. Богачи Беверли-Хиллз присылали нашему столу бутылки виски. Бригадиры делали вид, что ничего не замечают. Мы очень собой гордились. Возможно, для большинства парней, которые привыкли быть неудачниками, это было первым признанием в жизни. Пятеро из нашей бригады в итоге построили карьеры в лесном хозяйстве.

Самое крутое, что мы получили от этого лагеря – это чувство, что ты можешь быть героем. Мы даже шутили на эту тему, вставали в позу Супермена, упирали руки в боки и изображали фанфары: «Там-там-там!». Борясь с пожарами, мы, малолетние преступники, получили важный урок о том, что такое самоуважение.

В этот раз суд отправил меня на исправительные работы во взрослый природоохранный лагерь в Джеймстауне. Тушение пожара – самый адский физический труд, который только существует. Мы прошли программу физподготовки: бесконечно бегали, отжимались и подтягивались, чтобы прийти в форму. Годы спустя, слушая, как кто-то скулит на съемочной площадке о том, как ему трудно работать, я думал про себя: «Попробуй потушить огонь, мудак. Посмотрим, как ты запоешь, засыпая землей восьмидесятифутовое пламя и выхаркивая при этом камни и грязь».

Из «Джеймстауна» меня отправили в «Конокти», а оттуда – в «Магалию», где я оставался, пока нас не отправили на борьбу с крупным пожаром в национальный заповедник секвой.

Мне нравилось работать на пожарах. Мы расположились в окружении огромных древних деревьев, некоторые из которых были старше пирамид в Гизе. Непередаваемое чувство… У людей и деревьев схожая ДНК. Деревья общаются друг с другом, питают саженцы через корни, заботятся о таких же, как они, помогают другим деревьям и получают помощь взамен. Они очищают воздух, без них нет жизни. Я всегда любил лес.

Пожарные лагеря были не похожи на тюремные клетки, но и в них хватало своих проблем. В «Магалии» был парень, уверенный в своей крутости. В Джеймстауне проводили боксерские матчи, и во время своего пребывания там я успел выиграть чемпионство в легком и полусреднем весе. Тот чувак знал об этом и все равно трещал направо и налево о том, как надерет мне задницу. Однажды он набросился на меня, и я порезал ему лицо совком для мусора. Подключились его дружки, и когда все закончилось, меня и двоих из моей команды, Сонни Риоса и Джорджа Веласкеса, загребли копы.

Так настал конец моей карьере пожарного. Нас перевели в «Сан-Квентин», который в калифорнийской тюремной системе считали домом для смертников. Среди исправительных учреждений он был Гарвардом[26].

Глава 4. Сан-Квентин, 1966

По ночам массивные стены «Сан-Квентина» светятся в тумане Сан-Франциско. Они как будто высасывают лунный свет и отражают его в промозглую серость. С моста Сан-Рафаэль здание тюрьмы напоминает средневековую крепость, вибрирующую изнутри.

Помню, как ехал в наручниках по туманной дороге на «Сером гусе», тюремном автобусе, и вспоминал, что Джонни Харрис говорил мне о «Сан-Квентине». Он был прав – быстрее меня там оказался только автобус, в котором я сидел.

Я побывал в «Трейси», «Чино», «Вакавилле», лагерях Джеймстауна, Конокти и Магалии, но «Сан-Квентин» не шел с ними ни в какое сравнение. К тому времени, как я туда загремел, «Сан-Квентин» имел столетнюю славу места, где уничтожают все мечты и надежды на будущее.

Я был с двумя корешами из природоохранного лагеря, Сонни Риосом и Джорджем Веласкесом. Автобус въехал на территорию, и нас освободили от цепей.

– Всем раздеться!

Мы послушались. Первое, чему меня научил Гилберт, прежде чем я попал в колонию для несовершеннолетних, это не осматриваться и не медлить, когда тебе говорят: «Раздевайся! Возьмись за член! Подними яйца. Нагнись! Раздвинь жопу!». Нужно просто делать, что говорят. Гилберт научил меня действовать так, словно я делал это так часто, что мне уже наскучило. «Голый обыск» – первая возможность определить, кто станет хищником, а кто жертвой. Чуваки, которые пытаются прикрыться руками или медлят хоть секунду, сразу дают понять не только охранникам, но и будущим сокамерникам, что они мальки – беззащитные и напуганные. При этом парни, которые пытаются спорить или наезжать на охранников, вовсе не обязательно добьются авторитета. Во время обыска они тоже остаются испуганными крольчатами.

Потом мы прошли медобследование (нам просто измерили температуру), а затем нас провели на выдачу роб. Каждый получил трусы, футболку, шорты, штаны и куртку. Если зэк на выдаче считал тебя своим, то выдавал шмотки нужного размера. Если ты производил впечатление слабака, то получал одежду либо больше, либо меньше – просто забавы ради. Одежда на заключенном – первый опознавательный признак того, слабак он или свой. Жребий в тюрьме вытягивают рано.

Потом мы прошли в «Сад красоты» с ухоженными деревьями и розовыми кустами. За садом следил старый зэк, который отсиживал пожизненное за убийство. Ходили слухи, что он замочит всякого, кто рискнет хотя бы плюнуть на его драгоценные клумбы. Мы миновали административное здание и зашли в главный двор. Это место в «Сан-Квентине» специально строили и архитектурно, и психологически так, чтобы трахнуть тебя в мозг.

Через двор, на крыше блока «Север» виднелась тропинка для приговоренных, известная как «Дорога смерти». Над высокой металлической трубой газовой камеры сквозь туман пробивался свет. Он был зеленым, но я уже знал, что когда очередного зэка отравят газом, цвет сменится на красный, и всем придется покинуть двор.

«Сан-Квентин» – это место, в котором существует только «здесь и сейчас». Если хочешь выжить, выбора нет – учись жить в настоящем моменте. Будешь ты жить или умрешь сегодня? Первое, что нужно сделать, когда тебя закрывают, это смириться с этим «здесь и сейчас». Оно никогда не будет тебе другом, но нельзя превращать его во врага, иначе сойдешь с ума. Конечно, определенный уровень безумия может помочь выжить в заключении, но заглядывать за грань нельзя.

«Здесь и сейчас» – это все, что у нас было, но прошлое окружало нас, отвлекающее и опасное. В «Сан-Квентине» обитали призраки всех, кто был заключен, избит или задушен в его стенах, призраки каждого, кто разорвал простынь, обернул ее вокруг своей шеи и спрыгнул со стула, призраки отравленных в газовой комнате, женщин в том числе. Незадолго до того, как я попал сюда, здесь казнили бабу, которая убила свою беременную племянницу. Та же участь настигла двух ее сообщников. Их духи кружили вокруг меня. Я не верил, что они упокоились. Безнадежность моего будущего терзала меня. «Сан-Квентин» олицетворял собой все возможные кошмары, которые мне снились, но если бы кто-то спросил, о чем они, я бы не нашелся с ответом.

«Здесь и сейчас» было настолько тяжелым грузом, что парень из камеры напротив моей не смог его вынести. Он просто задушил носком зэка, стоящего рядом, зная, что после этого его переведут. Куда бы он ни направился потом, там явно было лучше, чем здесь.

До распределения в камеру меня оставили в блоке «Б», где держали всех новичков, пока тюремное начальство определяло твой статус: крыса ли ты, есть ли у тебя враги, особые нужды. Только после тщательного анализа заключенного отправляли в соответствующий тюремный блок.

Блок «Б» – это настоящая психушка. Заключенные содержатся в одиночных камерах, потому что иначе перебьют друг друга. Когда я туда попал с матрасом и одеялом под мышкой, запертые в камерах орали мне всякую дичь. В первую ночь мне подсунули летающего змея (записку на маленьком клочке бумаги), писал мой старый товарищ Тайрон. В записке говорилось, что чувак, которого я как-то поджег на улицах Лос-Анджелеса, сидит в «Сан-Квентине» и трещит направо и налево, что это я его покалечил и теперь пришел по его душу.

В ответ я написал Тайрону: «Не давай мне выходить из камеры, если у меня в руках нет ничего, кроме члена».

Мне нужна была заточка.

Всю первую ночь в блоке «Б» я пропялился в потолок. Трубы водоснабжения остывали и издавали звуки, напоминающие крошечные взрывы. Потом тишину прорезали крики. Кто-то из заключенных сходил с ума, кого-то насиловали. А потом начались настоящие взрывы. В то время зэки мастерили мини-петарды из спичечных головок и бросали их из камер. Приземляясь на бетонный пол яруса, они взрывались и оглушали весь блок. В перерывах между криками и взрывами я думал о том, как мне выжить в «Сан-Квентине», и чувствовал себя, как в горячей точке.

Затем, на один короткий и волшебный момент, блок погрузился в тишину. Крики прекратились, даже трубы перестали чудить.

Мне было двадцать девять лет, и я сказал себе: «Дэнни, здесь-то ты и сдохнешь».

В ту ночь я спал не больше часа.

Жестокость и смерть дрожали в воздухе над «Сан-Квентином», словно марево над дорогой в пустыне. Спустя несколько дней после своего прибытия туда я сидел в блоке «Б» и услышал крики какого-то зэка. За ним бежал охранник, я слышал, как он гремит ботинками и орет: «Стоять! Стоять!». Затем он застрелил заключенного – прямо в коридоре. Раздался хлопок, и все стихло.

Сонни и Джордж в тот момент были со мной. Я в шоке попытался закричать:

– Он его пристрелил!

Но вместо крика из моего горла вырвался слабый писк. Я тут же заткнулся и обратился к парню в соседней клетке:

– Бето, ты это видел?

– Да пошел ты! – отозвался он, а потом изобразил писклявый голос маленькой девочки. – «Он его пристрелил!»

В ту же минуту все заключенные в блоке начали издеваться надо мной, выкрикивая: «Он его пристрелил! Божечки, он его стрельнул!», как прыщавые подростки. Мне повезло, что после этого происшествия мне не дали кличку Пристрелыш.

Я пробыл в блоке «Б» около двадцати дней, а потом меня перевели в южный блок, в камеру С550. В первую ночь там я снова не смог заснуть. Хотя здесь царило не такое безумие, как в блоке «Б», по ночам отовсюду все равно доносились крики и нездоровый смех. Через стенку между блоками «Б» и «Ц» я слышал приглушенные взрывы бомбочек.

Я хорошо помню, что в «Сан-Квентине» постоянно было холодно. Никак не мог там согреться. Из-за цвета стен во дворе всегда было светло, даже в пасмурную погоду, а ночью их свечение выжигало глаза. Я никогда не забуду запах этой тюрьмы. У «Сан-Квентина» он особый – густая, дымная вонь, которую ничем не прикрыть, сколько чистящего средства ни используй.

Мой дружок Тайрон был привлекательным мексиканцем, его матушка назвала его в честь своего любимого актера, Тайрона Пауэра. Тайрон очень щепетильно следил за тем, чтобы его имя произносили правильно. Если кто-то делал ударение на первый слог – ТАЙ-рон, он зверел. Легко выходил из себя и другой мой знакомый из Лос-Анджелеса – Куки. Он тоже был красивым мексиканцем, весил, наверное, не больше пятидесяти килограммов, но обладал репутацией хладнокровного убийцы. Из-за скромных размеров его часто недооценивали и задирали – к собственному несчастью. Однажды Куки зарезал чувака, который ущипнул его за задницу на дискотеке. Было ли это случайностью или попыткой докопаться, уже неважно. Тот мужик совершил последнюю ошибку в своей жизни.

В жизни важно понимать, с кем стоит и с кем не стоит связываться. Если кто-то кидал взгляд на Куки во дворе, тот сразу вставал на дыбы:

– Нарываешься? А, сучонок?

От него тут же отваливали и правильно делали.

Спустя пару дней после моего перевода мы с Тайроном и Куки шли по двору, и тут двое заключенных внезапно выдернули Куки в сторону и шесть или семь раз ткнули его ножом. Я застыл как вкопанный.

– Идем, идем, – очнулся Тайрон. – Надо сваливать.

И он утащил меня к блоку.

Поначалу такая жестокость шокировала меня, но так как в «Сан-Квентине» ни дня не проходило без поножовщины и избиений, я быстро к этому привык. Даже слишком быстро. Больно признаваться, но смотреть на стычки во дворе порой было даже захватывающе. Мы все получали от этих зрелищ эмоции.

Другое дело – казни.

Когда заключенные убивали друг друга – это одна история, но смертная казнь накладывала на «Сан-Квентин» особый отпечаток. Ты мог быть самым крутым авторитетом во дворе, мог состоять в «Ла Эме»[27], «Нуэстра Фамилия»[28], «Арийском братстве»[29] или «Черной партизанской семье»[30], но сверххищником «Сан-Квентина» всегда оставались надзиратель, охрана и палач.

Охранники называли осужденных, которых сопровождали на встречу с адвокатами или другими посетителями, «ходячими мертвецами». Когда они проходили мимо, мы должны были убраться с дороги и не смотреть им в глаза. Но когда осужденные шли по «Дороге смерти», мы незаметно оборачивались, чтобы глянуть на них. Для обычного мира они не существовали. В нашем же мирке – считались знаменитостями. Обычно осужденный на смерть пытался поймать чей-нибудь взгляд – так они отвлекались от путешествия по «Дороге».

Мы все знаем, что старуха с косой придет за нами, но осужденные на смерть знают это лучше всех. Их день предначертан. Их оденут в подгузник, над ними зажжется красная лампочка, а до этого они проведут сотни дней, похожих один на другой. Мы читали это в их глазах и чуяли от них запах смерти, как от больных волков, которые уходят из стаи умирать в одиночку.

На лицах «Сан-Квентина» вырезана печать обреченности. Кому-то не пишут писем, кого-то не навещают, на других постоянно косо смотрят или, наоборот, шлют воздушные поцелуи. Все заключенные сломаны, и это видно невооруженным глазом.

Помню одного парнишу. Однажды он вырядился, как на праздник, и растрепал всем, кому мог, что к нему приедет шлюха. В день «икс» на территорию тюрьмы заезжал автобус за автобусом, а ее все не было видно. Когда опустел последний, он не смог сдержать своего горя.

Почуяв кровь, мы все накинулись на него.

– Ее сейчас наверняка хорошенько жарит какой-нибудь Санчо, братишка.

– Жаль, дружище, что Педро не отпустил ее к тебе сегодня. Может, разрешит на следующей неделе, если не захочет снова потрахаться.

Чувак не смог этого вынести и в тот же день покончил жизнь самоубийством, спрыгнув с верхнего яруса тюремного блока.

Как-то во дворе Тай сказал, что какой-то майат (оскорбительное слово из мексиканского сленга для чернокожих заключенных) прибыл из «Трейси» и растрепал всем, как я его подставил.

– Этот хрен хочет до тебя добраться.

Что ж, ничего удивительного. В «Трейси» мы подставили немало людей – так было нужно. Скорее всего, я ограбил его и его партнеров.

– Тай, – попросил я. – Достань мне что-нибудь.

Заточки мы обычно доставали через бригаду строителей или мастерили сами из чего-нибудь металлического. Например, из частей своих коек. Спустя годы заключенные станут изобретательнее и начнут плавить заточки из пластика: кружек, бутылок из-под шампуня или геля для волос, зубных щеток. Но металлические заточки моей юности были куда круче. Их надо было обматывать бумагой, картоном или пластиком, а сверху – изолентой. Потому что хранить их можно было только у себя в заднице.

Тай планировал добыть мне настоящую металлическую заточку. В Уилмингтоне жил мексиканец, который мастерил маленькие штуки, похожие на ключи. С их помощью можно было отвинтить светильник в камере и хранить заточку под плафоном. Охрана туда не лазила. План был такой: Тай добывает заточку, кладет ее в свой светильник, а на следующее утро отдает мне.

– Пока не достану, упакуйся.

Он имел в виду, что мне надо обеспечить себе защиту – засунуть в штаны журнальчик, чтобы уберечься от удара ножом. Тогда мы получали журналы с библиотечной тележки. «Нэшнл Джеографик» был толстым, а это было важно, но из-за маленького размера было сложно запихнуть его в штаны и под куртку так, чтобы он держался. «Лук энд Лайф» были получше и покрупнее. Удивительно, какую крутую защиту может обеспечить даже тоненький журнал против заточки.

На следующее утро я захватил «Лук» и пошел искать Тайрона во двор. Я запихнул журнал в шорты, прикрыл его сверху футболкой, затем накинул куртку и застегнул ее на все пуговицы. Я вышел из клетки и едва успел завернуть за угол, как ко мне подскочил черный зэк и дважды ударил меня в живот – бац-бац! Удары были такой силы, что из меня вышибло весь дух.

Опустив глаза, я увидел кровь на куртке. Голова закружилась. Я подумал, что мне конец. Через плечо этого парня я увидел, как ко мне бежит Тай, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз. Только черныш повернулся, чтобы убежать, как с его губ сорвались два жутких, нечеловеческих стона «у-у-у-унгх, у-у-у-унгх», и он рухнул на пол. Тайрон стоял за ним, сжимая в руке заточку. Он ударил его прямо в сердце.

– Он достал меня, Тай, – пробормотал я.

– Нет, все нормально.

– Достал.

Тай явно не был настроен вести светскую беседу.

– На тебе его кровь, не твоя. Идем, Дэнни. Пора во двор.

Я скинул свою окровавленную куртку и переступил через труп. Мы как раз приближались ко двору, когда в тюрьме заорали сирены, двери камер начали закрываться.

Как только мы оказались на улице, за нами захлопнулись ворота. Мы были в безопасности. Тай тут же отдал мне свою куртку.

– Черт, братишка, хвала Господу, что ты оказался в нужное время в нужном месте.

– Будешь должен, землячок. По гроб жизни, – ответил Тай.

– Без базара.

– Примем душ вместе?

Нас разобрал смех от абсурдности ситуации и мрачного, извращенного юмора. Однажды я видел, как по двору метался парень, безуспешно пытаясь вытащить из спины нож, который кто-то в него воткнул, а все вокруг хохотали, как безумные. Это было чем-то нереальным. Тогда я подумал: «Это пропащее место».

Хуже всего то, что я и сам смеялся.

Я вытащил из штанов журнал.

– Спасибо, Господи, за журнал «Лук».

Тай ответил мне неожиданно серьезным взглядом, а потом тоненьким, как у девочки-подростка, голосом пропищал:

– Он меня доста-а-а-ал!

Мы так ржали, что чуть не обоссались.

За углом моей камеры валялся труп, а мне было плевать. Он сам это начал и не оставил мне выбора. Тюрьма формирует в тебе новое сознание: жестокое, стремящееся выжить любой ценой, с извращенным чувством юмора и равнодушным отношением к человеческой жизни.

Героином в «Сан-Квентине» заведовал Ричард Берри – дилер, которого я знал еще по Долине. Именно к нему мы с Дэннисом ходили толкать пушки после того, как вмазались в дерево в Северном Голливуде. Ричард был пропащим наркошей. Крошечная куртка висела на нем мешком, но делами он рулил как надо. В «Сан-Квентине» он был самым богатеньким.

Тай и я начали работать на него и собирать долги.

– Дэнни, самоанцы торчат мне бабло, – как-то сказал мне Ричард.

Я нашел должников во дворе и подошел вместе с Таем, Куки и Фрогги, еще одним братишкой из Лос-Анджелеса. Я сел напротив здоровенного парняги и очень вежливо, очень четко сказал:

– Прошу прощения. Здравствуйте, привет. Я хочу, чтобы ты написал своей семье, что, если они не пришлют деньги до вторника, ты сдохнешь.

Он раззявил рот.

– Ага, – продолжил я. – Ты торчишь Ричарду Берри деньжат, а это и мои деньги, которые я хочу вернуть.

Тай, Куки и Фрогги небрежно подошли поближе.

– Если не вернешь долг к следующей неделе, мы поставим тебя на счетчик, а я очень этого не хочу.

– Ладно-ладно, – закивал он.

Два дня спустя меня перехватили самоанцы.

– Дэнни, денег нет, но есть сигареты, девятнадцать пачек. Возьмешь?

Ричарда это предложение заинтересовало. Сигареты были ничем не хуже бабла. В благодарность за работу Ричард отсыпал мне приличный дозняк героина. Я ширнул, сколько смог, а остатки решил продать. Эта сделка опять напомнила мне о деньках, когда мы с Дэннисом поменяли у Ричарда стволы на героин после аварии в Северном Голливуде. В моей голове закрутились шестеренки. Я спросил Ричарда, как его упекли за решетку, и он рассказал об обвале. Я сложил два и два вместе. Я был почти уверен, что Дэннис в итоге подставил не меня одного.

Я наладил свои дела в «Сан-Квентине», работая на Ричарда и выступая на ринге. Еще до своего появления в этой тюрьме у меня была репутация боксера. Я занимался с восьми лет, учил меня дядя Гилберт. Примерно в то же время он сам готовился к любительскому турниру «Золотые перчатки», и я был его партнером по спаррингу. Ему было четырнадцать, мне – восемь, но дрались мы в полную силу. Он швырялся в меня камнями, чтобы я развивал реакцию. Если я вовремя не уклонялся, то получал по башке. Гилберт хоть и говорил, что делает это, чтобы я стал быстрее, но наверняка просто издевался. От камней у меня оставались шишки, но со временем я действительно стал лучше отражать удары.

Гилберт был прекрасным боксером и со временем мог бы стать профессионалом. В армии и в тюрьме он завоевывал титулы, но в итоге я его превзошел. Спустя пару лет наших тренировок я научился не только уклоняться от ударов, но и отвечать на них, наносить молниеносные джебы, держа при этом журнал под мышкой так, что он не падал. Мои выпады были жесткими, прямыми и быстрыми. К десяти я мог провернуть тройную комбинацию: джеб, удар правой, хук. Такую красиво применяет Флойд Мейвезер[31].

На ринге я был машиной. Я почти не давал шанса себя ударить, но даже если пропускал, то несильно переживал. Челюсть у меня была железобетонная. Меня нельзя было победить. Даже парни в тюрьмах, которые до этого дрались на улицах, не могли достать меня на ринге. До тренированных боксеров им было далеко.

Все, чему научил меня Гилберт, очень мне пригодилось.

– Когда понимаешь, что можешь уничтожить любого одними кулаками, это меняет твое отношение к миру, – говорил он. – Становишься увереннее, словно у тебя всегда пушка за пазухой.

Он оказался прав.

Я боксировал в каждом исправительном учреждении, куда попадал, от колонии для несовершеннолетних до «Джеймстауна», так что к «Сан-Квентину» у меня уже была репутация, особенно среди мексиканцев.

– Да, черт возьми! К нам приехал чемпион!

Бои проходили каждый месяц, так что вскоре я начал тренироваться в спортзале, где был ринг и груши, а также заработал привилегии от местной охраны – например, они отпускали меня завтракать пораньше.

В тюрьме было много боксеров, но их подготовка заметно хромала. Только по тому, как они говорили, я просчитывал, как они будут вести себя на ринге. Уверенность, осанка, самообладание – все эти мелочи подсказывали мне, что из себя представляет боец. Это знание я использовал и в уличных драках. Если я затевал перепалку с кем-либо, то по одной стойке мог определить, как будет драться соперник. Осанка выдавала, какая у него ведущая рука, как проще вывести его из равновесия. Если он держал плечи и ноги параллельно, я понимал, что он вот-вот упадет. Я умел читать язык тела, знал, что и как быстро нужно делать, потому что проворачивал это уже много раз.

Кто-то из заключенных проводил время за книжками, шахматами, пробежками или игрой в пинокль[32]. Каждый убегал от реальности по-своему. В «Сан-Квентине» сидели четверо мужиков, которые резались в пинокль целыми днями, затем спали, а потом снова возвращались к картам. Те, у кого не было хобби, сходили с ума. Я выбрал бокс. Тренируясь, я уходил от тюрьмы, мой разум отправлялся в какой-то другой мир. Я не просто убивал время. Тренировки были для меня чем-то особенным, как когда-то борьба с пожарами.

Мой первый бой был сразу на титул. Когда объявили мое имя, я почувствовал себя звездой. Все были разодеты, как будто схватка проходила в Вегасе. Во мне вскипела кровь. Я собирался показать всем за решеткой, на что способен. Я знал, что тренировался изо всех сил, и меня распирало от уверенности.

Когда я залез на ринг, атмосфера тут же накалилась. Толпа приветствовала меня так, словно я был знаменитостью. Они знали, кто я такой. Они ждали от меня чего-то особенного, и я собирался устроить им настоящее шоу.

Я проиграл только один раз в «Джеймстауне» – сам слил бой. У меня не было денег, когда я туда попал, а они были очень нужны. Чино Санц подошел ко мне и сказал:

– Мы готовы поставить на тебя.

До этого в «Джеймстауне» сидел мой дядя Гилберт, так что в тюремных стенах уже знали, кто я такой. У меня не было времени подготовиться к бою. Я подумал и ответил:

– Ставьте бабки на другого парня.

Все, кто меня знал, сделали ставки, на ринге я поддался, и мы неплохо подняли бабла в тот день. Потом я стал чемпионом «Джеймстауна» и больше никогда не проигрывал.

Бои в «Сан-Квентине» были настоящим событием. Для их проведения выделили огромный склад, туда легко помещалась большая часть заключенных. Дело было в шестидесятых, расовые войны и стычки между бандами случались каждый день. Бокс решал, какая раса будет рулить до следующего поединка. Но на меня ставили все и всегда, потому что я не проигрывал.

Заключенные сидели на стульях, связанных вместе, чтобы их нельзя было использовать, если дойдет до массовой драки. Вообще на таких событиях редко доходило до бунтов. Мы держали себя в руках, прекрасно понимая, что стоит один раз облажаться, и бокс у нас отнимут. Этого никому не хотелось.

Чувак, с которым я дрался в тот раз, не дотягивал до боксера, так что я легко достал его серией джебов. Может, на улицах он и был достойным соперником, но на ринге я смешал его с дерьмом.

В такие моменты тюрьма напоминала обычную жизнь, которую я когда-то знал. Но иногда я начинал бояться, что стены превратят меня в того, кого я не узнаю. Однажды я играл в домино во дворе и выбил четыре пятерки – все равно что флэш-рояль в покере. К тому же на кону были немалые бабки. Я уже чувствовал сладкий вкус победы. Настал ход черного парня. Белые, черные и мексиканцы играли друг с другом, только когда речь шла о крупных ставках. Соперник надолго задумался, но я терпеливо ждал, потому что знал, что взорву всем мозг своей комбинацией. Деньги так и манили. Черныш наконец-то сделал свой ход, и настала моя очередь. На стол опустилось еще больше денег. В азарте я не заметил, как к столу подкатил еще один чувак – людей вокруг была тьма. А потом – бам! Бам! Бам! Мужика, склонившегося над столом рядом с моим черным соперником, три раза ткнули ножом в спину и один – в шею. Видимо, лезвие задело артерию, потому что кровь захлестала во все стороны. Я машинально закрыл лицо, и она запачкала мне рукав и ладонь.

Меня схватил Тай.

– Ты что творишь, мудак? Пора валить!

– Нет, нет! – я показал ему свои домино. – Надо играть дальше!

– Да какая разница?

– У меня пятерки!

Тая это не впечатлило.

– Надо уходить.

Я последовал за остальными. Надо было вернуться в камеры, прежде чем охрана закроет двери во двор, иначе придется торчать на улице.

Вернувшись в свою клетку, я впал в ярость. Я так крепко сжимал в руке заляпанные кровью домино, что они врезались мне в ладонь. «Когда я успел превратиться в животное? Когда?», – думал я.

С точки зрения тюремной системы, я превратился в того, кого называют «институционным терпилой». Для администрации этот статус значит «делайте с ним все, что хотите, черт возьми, потому что от него слишком много проблем». Хотя некоторым охранникам я нравился, потому что был боксером и собирал долги, но все же я проворачивал сомнительные делишки слишком часто, чтобы на это продолжали закрывать глаза. О том, что я помогал Ричарду сбывать героин, знали все, и кто-то из крыс вполне мог донести об этом охране. Против меня играла и национальность. Когда заключенные становились слишком организованными, их разделяли и распределяли по разным учреждениям.

В итоге меня перевели в «Фолсом». На моей груди едва успели высохнуть чернила новой татуировки – большой, горячей чарры в сомбреро. Чаррами называли мексиканок, которые поддерживали Панчо Вилью[33]. Они таскали на себе винтовки и динамит, дрались наравне с мужчинами. Мою мне набил Гарри «Супер Еврей» Росс, чувак из моего родного района Пакоима. Позже он стал всемирно известным татуировщиком, но моя чарра стала его первой работой. Гарри начал заниматься тату в 1965 году в «Сюзанвилле». Я выбрал большой рисунок, потому что думал, что буду сидеть десять лет. Если бы я знал, что отсижу только четыре года, сделал бы что-то поменьше – щеночка, например. Другие заключенные забивались ацтекскими воинами, но я не хотел изображать на себе мужика. Для работы Гарри использовал три басовые гитарные струны, продетые через расплавленные зубные щетки, китайскую тушь или расплавленные шахматные фигуры. В «Сюзанвилле» он закончил контур, а потом я порезал лицо одному мужику в «Магалии» и отправился за это в «Сан-Квентин». Когда Гарри тоже попал туда, он наложил тень, но потом меня сослали в «Фолсом».

– Не трогай тату, – сказал мне на прощание Гарри. – Дождись меня на новом месте.

Гарри действительно потом оказался в «Фолсоме» и почти закончил работать над рисунком, когда меня перевели в «Соледад».

Глава 5. Помощь, 1968

Тюрьма забирает лучшие годы человеческой жизни, бесценные годы, которые можно было бы провести в обществе, на работе и с детьми. Но я был уверен, что мне не светит спокойная жизнь на гражданке. Я знал, что проведу остаток своей жизни за решеткой, а потому делал все, чтобы в тюрьме со мной считались.

У меня были связи и бабки. В тюрьму большая часть денег поступает от семей заключенных; контрабанду проносят на свидания, но охрана и персонал тоже прикладывают к ней руку. Они называют это «черной экономикой». Валюту за решеткой обменивают на продукты, наркотики и прочие вещи первой необходимости.

В 1961 году в окружной тюрьме Лос-Анджелеса я понял, какими разными могут быть эти «прочие вещи». К тому времени за любой решеткой я чувствовал себя как дома. Меня запирали так часто, что к тюремным стенам я привык больше, чем к гражданке. Ожидая своего трансфера в «Трейси», я познакомился с грязным, тощим белым пацаном. Он был так беден, что вместо ремня обматывался куском бечевки, чтобы штаны не спадали.

На пацана наехали черные, и он пришел к нам за защитой, вот только платить ему было нечем. Мне стало его жаль. Было понятно, что ближайший душ в своей жизни он примет только в тюрьме. В камере нас сидело трое: Джонни Ронни, Тахо и я. Мы сказали, что присмотрим за ним, если он будет убираться в нашей клетке, и разрешили ему спать рядом, чтобы зэки видели, под чьей он защитой.

Спустя пару дней пацан сказал мне, что у него есть сверхспособности и он может обеспечить нам приход без наркоты. Делать было нечего, так что мы решили попробовать.

Он провернул с нами что-то вроде управляемой медитации. Пацан просто рассказывал, как делает самокрутку, поджигает ее, глубоко затягивается, и мы трое внезапно почувствовали себя укуренными.

– Ваши тела помнят это чувство, они знают, что делать, – объяснил парниша. – Они как будто включают кайф самостоятельно, так это и работает.

Меня тут же осенило. На следующий день я спросил его:

– Если ты можешь провернуть такое с травой, то и с героином получится?

Он согласился попробовать, но потребовал от нас максимальной концентрации. Мы сели и закрыли глаза. В течение пятнадцати минут пацан до мельчайших деталей рассказывал нам, как мы втроем покупаем наркоту, находим укромное место, подогреваем героин в ложке, набираем его в иглу и пускаем по вене.

Еще до того, как меня понесло, я почувствовал знакомый привкус во рту. Его знает каждый наркоша. К тому моменту, как пацан начал описывать путешествие героина по кровеносной системе, я уже ощущал теплое присутствие дури в своем теле.

Если бы этот белый мальчик не был профессиональным преступником, он легко мог бы стать профессиональным гипнотизером. Ходил бы в средние школы и на ярмарки штата, просил бы людей выходить на сцену, а те изображали бы кошек и прочую хрень под его дудку.

Но у него были другие интересы. Его звали Чарльз Мэнсон[34].

В тюремных стенах Мэнсон работал один, даже белые заключенные отказывались брать его в свои группировки. В тюрьме зэки готовы биться до последней капли крови за свою банду, на этом держится тюремный порядок. Если кто-то облажается, задолжает или станет причиной конфликта, решать проблему будут его братья.

Чарльза Мэнсона отвергли все тюремные группировки, но даже если бы он каким-то чудом стал частью одной из них, лидерство ему не светило. Только отсидев, он организовал свою собственную банду – нашел кучку потерянных хиппи в Хейт-Эшбери и сделал из них «Семью». Попытайся он провернуть подобное в Восточном Лос-Анджелесе, ни хрена бы у него не вышло.

Каждую свою отсидку я воспринимал как работу. В «Соледаде» я вступил в игру уже через пару дней после прибытия. Для уверенного старта мне надо было заручиться поддержкой черных заключенных. С несколькими из них я заключил сделку: они помогают мне, а я им плачу.

Вот как работала моя схема. Новые заключенные обычно прибывали во время обеда. Охранники рассаживали их в столовой, иногда специально делая подлянку. Например, мелкого белого пацана могли отправить за стол к черным. Тогда всем становилось понятно, что перед ними малек, который подчиняется, вместо того чтобы думать своим умом.

Тут я подходил к этому бедолаге и спрашивал:

– Как дела, землячок? Все нормально?

Обычно чувак отвечал, что все путем, но ему страшно, он не знает, что и как делать. Встречались и те, кто бычился и огрызался:

– Пошел ты, я в норме.

Считывать страх я умел – пожалуй, этот навык пригодился мне больше всего. В тюрьме все вокруг пропитано страхом.

– Уверен? – отвечал я тогда. – А то ты какой-то нервный.

На этом я оставлял нового знакомого в покое, а вечером устраивал так, что в душевой его окружали четверо здоровенных, самых жутких черных ублюдков со стояками наперевес. В этот момент вся его гордость рассыпалась в прах. На подобное он явно не рассчитывал.

Тут я опять вступал в игру: заходил в душевую, оглядывался и спрашивал, что происходит. Черные пялились на меня в ответ, и мы отыгрывали заранее отрепетированную стычку, как актеры высочайшего уровня. Они притворялись, что размышляют, стоит ли мне накостылять, но в итоге решали не связываться. Тут новенький заключенный понимал, что я только что спас его задницу от самого страшного события в ее жизни. Он осознавал, что теперь ему не отвертеться и я буду доить его каждый месяц. В обмен он получал свое место в тюремной иерархии и защиту.

Вот в таком мире я жил и делал это припеваючи, иногда даже слишком. Я прогуливался по главному коридору (мы называли его «Бульваром»), заключал сделки, нагло нарушая правило не светить темные делишки. Как-то один старый зэк сказал мне:

– Дэнни, ты напоминаешь мне меня самого, только на тридцать лет моложе. Продолжай в том же духе и состаришься здесь так же, как я.

В «Соледаде» у меня всегда было чистое белье, белоснежные носки и начищенные ботинки. К нам перевели Гарри «Супер Еврея» Росса, и он наконец-то закончил мою чарру. Одежда у меня всегда была с иголочки и по размеру, камера скрипела от чистоты. Каждый день я проворачивал сделки на Бульваре. Короче, нарывался на неприятности, как мог.

В конце концов, со мной провернули то, что называли «извлечением». Как-то охранник попросил показать мою карточку заключенного.

– Ты серьезно, мужик? – скривился я. – Брось, это же я.

– Слишком уж ты расслабился, Трехо.

Меня тут же выдернули с Бульвара и перевели в северный блок, куда недавно доставили новеньких из колонии для несовершеннолетних. Там содержали кучу зеленых, тупых молокососов, считавших себя крутыми. Им безумно хотелось приступить к работе, чтобы их заметила мексиканская мафия или зарождавшаяся тогда «Черная партизанская семья», или любая другая группировка, в которую они надеялись попасть. Мне было всего двадцать четыре года, но по сравнению с этими сосунками я был матерым гангстером. Я уже отсидел в «Чино», «Джеймстауне», «Фолсоме» и «Сан-Квентине». Моему послужному списку можно было только позавидовать. Но перевод означал, что все мои ресурсы пропали и мне придется начинать все заново.

Мне потребовалось полчаса, чтобы занять свое место.

Ко мне подошел пацан по фамилии О’Коннор и спросил, могу ли я помочь ему с мужиками, которые пытались изнасиловать его в «Трейси».

– Наркоту достаешь?

– Раз в месяц. И друзья тоже.

– А заточку организуешь?

О’Коннор кивнул. На тот момент я принимал наркоту и глотал таблетки каждый день, а тут остался без дозы почти на сутки. Меня колотило, холод пробирал до костей, живот крутило, но я думал: «Похер, я должен заработать. Здесь и начну».

– Иди за мной, – приказал я.

Я знал, что в новом окружении нужно как можно быстрее дать понять остальным, кто я такой, и подтвердить все слухи, которые обо мне ходят. Я был и оставался мексиканцем, которого не стоит доставать.

Мы зашли в блок «А», и я быстро осмотрелся.

– Это они?

Я кивнул на четырех чернокожих, стоящих на другом конце блока у лестницы.

– Да, – ответил О’Коннор.

– Гони за заточкой.

С голыми руками я эту кашу заваривать не собирался.

Друг О’Коннора отвлек внимание охранников. Пацан отошел к двери и начал визжать и размахивать руками, как безумец. Пока охранник пытался его утихомирить, мы с О’Коннором рванули к соседнему блоку «Б». Я присел у его камеры на первом ярусе и следил за обстановкой. Неподалеку болтали мексиканцы, за общим столом шла карточная игра, но в воздухе чувствовалось напряжение. Четверо черных, которые заметили меня с О’Коннором, пялились в мою сторону, как бешеные псы. Их главарем был тощий, сухой доходяга.

Тут О’Коннор вернулся.

– Взял?

Он кивнул и приподнял футболку – за поясом оказались две заточки. Это говорило о многом. О’Коннор был симпатичным, он был обречен на роль жертвы. Несмотря на это, он не только был готов платить мне за защиту, но и сам хотел защищать себя.

– Повернись, пусть видят, как ты отдаешь мне заточку.

Он протянул мне отвертку, сточенную до размера отмычки. Черные тут же перестали на нас пялиться.

– Держись за мной и ни хрена не делай, пока не скажу.

Я сунул заточку в штаны и пошел к лестнице. Трое из парней тут же отступили на шаг назад. Большая ошибка. Отступать нельзя. Я подошел прямо к главарю.

– Знаешь его? – буркнул я ему прямо в лицо.

– Да, пересекались в «Трейси».

Главарь лихорадочно соображал и явно был напуган. Он не знал, что должен делать и должен ли вообще. В одну секунду выражение его лица из задиристого стало жалким, на нем словно загорелась надпись: «Я сейчас сдохну».

В тюрьме есть два вида людей – хищники и жертвы. Каждый день, просыпаясь, ты решаешь, кем будешь сегодня. Тот чувак был хищником, насильником и предпочитал легкую добычу. Но в то утро хищником проснулся и я.

Полез бы он со мной драться? Очень сомневаюсь. В тюрьмах не дерутся так, как это изображают в кино. Заключенные не становятся в боевые стойки и не наносят боксерских ударов. За это можно отхватить как следует. Хотя я боксировал с восьми лет, в тюрьме я бы предпочел ткнуть ножом в спину раза три, выбросить заточку и скрыться. От кулака можно увернуться, от ножа – нет.

– С этой минуты ты его не знаешь, усек? – я не спрашивал, я приказывал.

Главарь кивнул, но его взгляд забегал. Со всех ярусов за нами наблюдали зэки. Никто, кроме него и его корешей, не видел, как О’Коннор передал мне заточку.

– Увижу тебя за его спиной или за моей, прикончу.

У него был выбор: послать меня на месте (зная, что у меня в штанах острая заточка) или притухнуть. Он выбрал второе. Это решение останется с ним до конца его дней в тюрьме. О нем услышат на улицах. Все, что происходит в тюрьме, рано или поздно дойдет до гражданки, и он навсегда останется слабаком. Такая репутация однажды его убьет – неважно, в тюрьме или на воле.

В северном блоке работал белый охранник по имени Моррис, которому, как мне показалось, понравилось, что я заступился за слабого белого пацана. В ту ночь он совершал обход и остановился у моей камеры. Я тут же проснулся.

– Хороший ход, Трехо, – бросил он и пошел дальше.

В те годы белые заключенные не были такими организованными, какими станут позже. У мексиканцев и черных существовали свои иерархии, в которые новенькие обязаны были вписываться вопреки своему страху. К тому же в середине 60-х менялись социальные нормы, на судебную систему оказывалось давление, чтобы белые ребятишки получали за преступления наравне со всеми. С ростом количества белых осужденных росло их количество в тюрьмах, причем многих сажали за решетку после первого же ареста. У них не было школы юношеской колонии или ИШМ. Эти парни попадали в тюрьму без связей, у них не было поддержки и защиты. Думаю, немало охранников, большинство из которых, разумеется, были белыми, были счастливы, что кто-то присматривает за этими мальками.

Через пару дней О’Коннора перенаправили в «Вакавилль», куда рано или поздно отправляют всех красавчиков, которых пытаются изнасиловать. В Калифорнии мало безопасных тюрем, но «Вакавилль» в этом плане куда лучше «Соледада» или «Сан-Квентина».

Когда О’Коннор отбыл, я попросил охрану перевести меня обратно в мой блок. Вместо этого лейтенант Месро и капитан Роджерс вызвали меня к себе в кабинет.

– Трехо, мы хотим, чтобы ты остался.

– Я против.

– Это не просьба.

– Здесь слишком много мелких желторотиков.

– Именно поэтому ты должен остаться. Нам кажется, ты можешь навести здесь порядок.

Месро подсластил горькую пилюлю, предложив мне управлять спортзалом. Идея мне понравилась. Помимо шестнадцати баксов в месяц, которые платили за эту работу, я купился на то, что спортзал находился рядом с погрузочной площадкой. Все, что поступает в тюрьму, будет проходить через мои руки, а добычу я могу прятать в тренажерке.

Капитан Роджерс встал.

– Давай ты вернешься в камеру и все обдумаешь?

На своей койке я обнаружил початую бутылку виски. Не уверен, что ее там оставили специально для меня, но факт оставался фактом.

На работу я согласился.

Гилберт не был хорошим парнем, но задир ненавидел. Он часто говорил: «В жопу хулиганов». В равной борьбе с парнями, которые могли за себя постоять, он не сдерживался, но никогда не бил слабых и не издевался над беззащитными. А в тюрьмах, как известно, все невиновны.

Когда я отбывал серьезный срок в «Истлейке», меня распределили к средней возрастной группе заключенных. Со мной в камере оказался маленький белобрысый пацан, у которого, Богом клянусь, прядь волос была выкрашена в голубой цвет. Он был одним из самых мелких зэков. Когда этот ребенок со мной заговорил, я подумал: «Господи, да он же девчонка». Я почти не ошибся – он оказался геем. В тот момент я впервые понял, что в мире есть люди, которым сложно вписаться в общество. Они этого не выбирали, так просто случилось.

Тот парниша (назовем его Чарли) страдал в заключении каждый день. Я спросил, за что его упекли, и он рассказал, что постоянно нарывался на неприятности. Его родители разводились и не знали, что с ним делать, потому что он отличался от сверстников.

«Господи, – подумал я тогда. – Они отправили эту мелочь в ад на земле за то, что он гей».

В то время немало детей отправляли в колонии для несовершеннолетних просто потому, что их родители судились за опеку, к ним приставали или по другим причинам, в которых сами дети были не виноваты. В колониях сидели сотни подростков, которые уже были профессиональными преступниками, и эти невинные жертвы системы оказывались в их полной власти.

Как-то во дворе я увидел, что к Чарли пристают какие-то мексиканцы. Я свистнул им и ткнул в пацана пальцем.

– Он мой.

Даже в колониях такая фраза значит очень многое, например, что ты будешь бороться за то, что считаешь своим.

– Твой? – переспросили они.

Я кивнул.

– Без проблем, братишка.

Слухи о том, что Чарли находится под моим крылом, распространились очень быстро. Возможно, в тот момент я спас пацана от чего-то, что его бы уничтожило. Но таких «чарли» вокруг было слишком много, а парней, готовых их защитить, – крайне мало. Я всегда становился покровителем для своих друзей на воле, когда был моложе. Я оберегал Тимми Санчеза, Майка Швартца, Руди Имомота. Но ставки в тюрьме были куда выше. Чарли был первым, кто пробудил в моем сердце сострадание к невинным жертвам, но далеко не последним.

Перекантовавшись в «Чино», в 1965 году я отправился в «Джеймстаун», но по пути на пару дней задержался в «Вакавилле». Мне был двадцать один год. В «Вакавилль» я приехал в белой робе с мишенью на спине – она могла пригодиться охране, если зэк вдруг решится на побег. После оформления мне выдали другую форму, зеленого цвета.

Я вышел во двор и нашел там грушу. На тот момент я уже долго не боксировал, но быстро вспомнил что к чему. Бой с грушей убивает двух зайцев сразу: ты и тренируешься, и заодно демонстрируешь всем вокруг, на что способны твои кулаки.

Здоровый белый парень сел неподалеку и стал за мной наблюдать. Рожа у него была – будь здоров. Весил он не меньше центнера, под футболкой играли мускулы. В общем, тот еще фрукт. Я начал бить грушу сильнее. Он даже глазом не моргнул. Я стал молотить еще безумнее. Я понятия не имел, чего этому хрену от меня надо.

Наконец, я устал и уже начал уходить, как меня позвал тонюсенький, ребяческий голосок:

– Научишь меня так же?

Я повернулся – голос принадлежал тому мужику. Я просто опешил от того, насколько его голос не соответствовал его размерам.

– Пожалуйста, научишь меня?

– Извини, дружище, я в белом. Я здесь всего на пару дней.

– Не-не, – ответил он. – Ты в зеленом. – И он указал на мою робу.

– Переоделся для прогулки, – я был заинтригован. – Ты за что здесь?

Он погрустнел – воспоминания явно были болезненными.

– Один чувак постоянно доставал и бил меня. Я просил его остановиться, а потом ударил его несколько раз, и он сдох. Я не хотел его убивать. У меня была нормальная жизнь.

Он напомнил мне Ленни из группы «Of Mice and Men» – это такой огромный, невинный ребенок, запертый в теле жутковатого типа, которого слишком много травили. Он явно отставал в развитии. Я попытался представить, какая у него семья, как он жил, через какие мучения ему пришлось пройти. Даже не зная деталей преступления, которое обернулось для него пожизненным заключением, я уже понимал, в чем соль его истории. Почти видел засранца, который толкнул этого мужика за грань. Маска, которую я носил за решеткой, всегда была личиной сильного человека, но тот мужик сломался задолго до тюрьмы.

Я задумался о том, как жестока Вселенная по отношению к нежнейшим существам. Вспомнил пекинеса моей тети Шерон. Как-то она оставила его в доме моей бабушки и попросила меня за ним присмотреть. Я кормил его вместе с Бозо, Принцем и Бутчем – здоровенными и угрюмыми собаками нашей семьи. Маленькое несчастное создание пыталось поесть, а эти здоровенные псины обнажали клыки и рявкали на него. Пекинес посмотрел на меня слезливыми глазками, и я сдался. Я шугнул трех семейных собак, посадил их на привязь и наполнил миску собаки Шерон заново.

– Иди, хавай. Поторопись, пока Гилберт не увидел, что я творю.

Псина была счастлива.

– Извини, но учить тебя не стану, землячок, – сказал я мужику.

Он чуть не расплакался прямо там.

– Я теряю друга, – всхлипнул он.

– Я всегда буду твоим другом, чувак. Даже когда меня здесь не будет, мы останемся друзьями.

– Спасибо, дружище, – он заковылял прочь, а я переоделся обратно в белую робу. Вот уже пятьдесят пять лет я думаю об этом мужике. О Чарли. Почти шестьдесят.

Охрана ценила таких, как я – тех, кто заступался за слабых. Это помогало сохранять порядок в тюрьме, а еще гарантировало, что люди под защитой не будут творить глупости. Получив защиту, ты лишался права начинать заварушки, иначе быстро останешься один.

Я постепенно наладил жизнь в молодежном блоке: работал в спортзале, крутил героином и обеспечивал защиту. Деньги получал недурные, часть даже отправлял матери на волю. Каждый день я занимался боксом. Парнишка под моей защитой, Шмитти, заведовал прачечной. За пачку сигарет я каждый день получал чистые носки и трусы, а не заляпанные подозрительными пятнами шмотки, которые выдавали всем остальным. Другой чувак под моим крылом убирался в камере, чистил ботинки, гладил и латал мою одежду. Стены моей клетки были начищены воском, а бетонный пол блестел, как стекло.

На воле это называется эксплуатацией, а в тюремных стенах – выживанием. Отношения работали в обе стороны: я прикрывал мальков, а они – меня. Угроза смерти висела надо мной так же, как и над ними.

Потом наступил праздник Синко де Майо. Разразился бунт, и я оказался в одиночной камере в ожидании капута. На латыни это означает «голова», и именно ее в любой момент может потерять осужденный.

– Они нагнут нас, Дэнни. Они прикончат нас, вот увидишь, – вопил Генри снова и снова.

Дело было в августе 1968 года, я сидел в крыле «Икс». Если заключенные вели себя прилично, охрана включала радио. Однажды они включили новый хит «Битлз» – «Эй, Джуд». Мы все слушали ее впервые, соблюдая полную тишину, и это было прекрасно. Когда Пол Маккартни пропел «О-о-о-оу, Джу-у-у-уд, Джу-у-у-уд, Джу-у-у-уд!», всех как молнией ударило – настолько сильно это было. Именно в тот момент Мэнсон стал одержим «Белым альбомом». Как и многие психи, он поверил в то, что «Битлз» через свои песни обращались лично к нему.

С нами сидел гомик по кличке Бэмби. Его камера была прямо напротив моей. Бэмби писал отличные эротические рассказы. Мы называли их любовными письмами и использовали для дрочки.

– Бэмби, – как-то попросил я. – Напиши мне письмецо.

Через какое-то время он передал мне коробку из-под хлопьев по леске, натянутой между камерами. Внутри я нашел письмо, спрятанное в комикс. Я бегло его пролистал, а потом приступил к чтению горяченького. Бэмби описывал секс в самых грязных подробностях. Мне почему-то быстро надоело, поэтому я вернулся к комиксу. Это был один из маленьких памфлетов на христианские темы, которые в тюрьме ходили по рукам. Мой назывался «Беды Джо». В нем этот самый Джо боролся с алкогольной зависимостью. Он не мог докопаться до сути своей проблемы и не верил, что религия поможет ее решить.

Внезапно я вспомнил, как девять лет назад случайно попал на встречу АА. Мне было пятнадцать, в компании друзей я ехал на вечеринку домой к Бонни Уиппл, которая жила на бульваре Ван-Нэйс. Мой друг Джулиан был по уши втюрен в эту девчонку. Мы подъехали к Ван-Нэйс и возле Лед-Стрит увидели дом с кучей припаркованных машин – видимо, там и шла вечеринка. Я вытащил из багажника нашего «шевроле» ящики с вином и пивом, полпинты виски, короткоствольный револьвер 38 калибра и монтировку (на всякий случай) и велел своей банде держаться вместе.

В то время на домашних вечеринках запросто можно было подцепить цыпочку или ввязаться в драку. Зачастую парням не нравилось, когда банда с другой части Долины заваливается на их вечеринку, и они искали любой повод докопаться. Уже в дверях становилось понятно, выгонят тебя или впустят. На гражданке, как и в тюрьме, отступать было нельзя.

Я открыл дверь и ворвался внутрь, предвкушая, какой будет реакция в этот раз. В гостиной почему-то оказались одни старики. На стене висел большой плакат с надписью: «Нам не все равно».

Вместо домашней вечеринки мы попали на пятничную встречу группы «Нам не все равно», участников АА. Ко мне тут же подошел старикан с кружкой кофе в руке и улыбнулся.

– Как тебя зовут?

– Дэнни, – не раздумывая, выпалил я. Спокойствие и дружелюбие старика застали меня врасплох. Я говорил с ним честно, хотя никогда не позволял себе такого со взрослыми и полицейскими.

– Дэнни, может, оставишь свои вещи снаружи и останешься на встрече?

Я осмотрелся. Моих друзей окружили точно такие же стариканы – мужчины и женщины с кофейными кружками и сигаретами в руках.

– Мы ошиблись.

Он кивнул на ящик с алкоголем.

– Ты можешь считать это ошибкой, Дэнни, но если продолжишь в том же духе, у тебя останется три пути: тюрьма, психушка или смерть. Я не шучу.

Может прозвучать банально, но его слова меня будто прокляли. В последующие годы всякий раз, когда меня останавливали копы и я сидел за рулем, проклиная себя и гадая, насколько все будет плохо в этот раз, огни патрульной машины дразнили меня. Они мигали и словно скандировали: «Тюрьма, психушка, смерть. Тюрьма, психушка, смерть».

Как только ты понимаешь, куда тебя могут привести алкоголь и наркотики, ты теряешь способность наслаждаться ими, как раньше. Но в тот момент я этого еще не понимал. Меня ждали новые преступления и новые сроки.

– Мне пора.

Я свистнул своих парней, и мы уехали.

– Будем искать дом Бонни? – спросил Джулиан.

– Нет, валим отсюда к черту.

Я хотел оказаться как можно дальше от группы «Нам не все равно».

* * *

Старик на той встрече предсказал мое будущее.

Шел 1968 год. В «Соледаде» подавили бунт, я отсидел в тюрьме, успел побывать в психушке, мечтал сдохнуть и думал о том, что говорили на тех собраниях, которые я посещал с Фрэнком в ИШМ. На встречах топили за то, как важно найти Бога, в которого будешь верить, своего собственного, чья сила будет превосходить твою во много раз. Мне это никак не удавалось. Я верил в то, что во Вселенной есть нечто большее, но традиционная религия была вне моего понимания. Слишком хорошо я помнил дряхлых мексиканок, которые отдавали все, что имели, на благотворительность и все равно жили хуже собак.

На собраниях я познакомился с Джонни Харрисом, бывшим зэком.

– Чему будешь учить, старичок? – спросил я его.

– Ничему, – ответил он. – Только дам тебе нюхнуть пороху, сопляк.

Он спросил, чего я жду от программы. Я ответил, что хочу поскорее выйти из клетки и пойти по бабам. Тогда он внимательно меня осмотрел и сказал:

– Дэнни, быстрее тебя в «Сан-Квентин» попадет только автобус, на котором тебя привезут.

И он оказался прав.

В «Сан-Квентине» Джонни работал парикмахером – это одна из самых почетных должностей. Нельзя не уважать человека, орудующего опасной бритвой в тюремных стенах. Джонни был из тех парней, которых на воле называют привлекательными, только вот беда – в колониях мужская красота не ценилась. Он носил красную спортивную куртку и аккуратно завязанный галстук – почему-то именно это восхищало меня больше всего. Когда он говорил, его слушали, и он всегда отвечал за базар.

Когда речь зашла о поиске Высшей силы, Джонни сказал мне:

– Дэнни, тебе нужно верить во что-то кроме себя. А ты и в себя-то не особо веришь. Надеюсь, ты найдешь своего Бога. Плевать, каким он будет. Я молюсь о том, чтобы ты его обрел.

Но единственный Бог, которого я понимал, был Господом из Библии моей бабушки. Тот Бог был жестоким и говорил, что все мы рождены в грехе. Каждый раз, когда я делал что-то не так, бабуля кричала: «Бог тебя накажет!». Я даже не задумывался о том, что Господь может быть другим.

На стене моей камеры кто-то вымазал дерьмом надпись: «В жопу Бога». Ясное дело, заключенный написал это в момент наивысшего отчаяния, когда понял, что Господь оставил его заживо гнить в клетке. Но я чувствовал себя по-другому. Мои собственные решения привели меня сюда. Хотя предупреждений было много, я просто закрывал на них глаза. Даже мой батя, злющий мужик, временами приходил в ужас от моих поступков.

Мне было страшно как никогда. В каком-то забвении я представлял снова и снова, как меня будут судить и приговорят к смертной казни. Все люди знают, что умрут. Но когда сидишь в клетке, глядя на свой смертный приговор, начинаешь слышать смех старухи с косой. Она ржет, потому что ты больше никогда не увидишь своих близких, не обнимешь кузин, у тебя не будет детей, а солнце приласкает твое лицо в последний раз, только когда двое охранников поведут тебя, закованного в наручники, на заклание. Настанет каюк всем твоим надеждам и мечтаниям.

Мне всегда нравилась поговорка: «Если молишься, не переживай. Если переживаешь, зачем молиться?». У меня был выбор – продолжать ссаться от страха или обратиться к Богу. Выбор был за мной. Я был мексиканцем, которого все боялись. Я сам сделал себя таким. Но теперь мне противостояло нечто гораздо более сильное, чем я, настоящая Высшая сила. Поэтому я громко обратился к Богу:

– Господи, если ты существуешь, то я, Генри и Рэй выберемся из этого дерьма. Если тебя там нет, нам хана.

Вера куда сильнее страха. Когда она заполняет тебя до краев, боязнь отступает. Помолившись, я успокоился, с моих плеч словно сняли адский груз. На меня навалилась приятная усталость, я расслабился и позволил Богу нести свою ношу дальше.

– Господи, – молился я. – Если ты позволишь мне умереть с достоинством, я буду молиться каждый день и сделаю все, чтобы помочь своим напарникам.

Я не просил Бога сделать из меня суперзвезду, дать возможность повидать мир, проходить в рестораны без очереди или заводить друзей с полпинка. Я молил только о достойной смерти.

Меня учили, что Бог отвечает на все молитвы, даже если этот ответ – «нет». С детства я запомнил молитву святого Франциска, которая пронимала меня до печенок и осталась со мной на всю жизнь: «Дай мне, Господи, сил не ждать утешения, а утешать». Сидя в камере, я просил Бога о помощи, и он ответил: «Помогай». Я понял Его – он велел мне помогать другим. Этому учили и на собраниях АА.

– Нельзя быть милосердным, не одаривая милосердием других, – говорили на встречах. – Ты должен служить людям, даже если они об этом не просят. Ты все поймешь.

И вот мой Бог сказал, что я должен помочь своим братьям по заключению, хотя я был уверен, что сдохну в ближайшие пять лет.

В той камере Бог убил старого Дэнни Трехо, создал нового и сказал:

– А теперь посмотрим, как ты справишься.

Следующие несколько недель вокруг меня происходили настоящие чудеса. Бог творил свою магию. Судебный процесс превратился в цирк. Лейтенант Гиббонс никак не мог опознать того, кто бросил камень. Заключенные на допросах говорили, что во всем виноват Микки Маус или моряк Попай[35]. Тренер юниорской команды хотел дать показания дистанционно, а дело было задолго до появления Zoom, так что ничего не вышло. Третьего бейсмена тупо не могли найти. В итоге окружной прокурор притормозил процесс, потому что судить было нечего.

До того, как попасть в эту передрягу, я употреблял три-четыре грамма кокаина в день, глотал по десять, а то и пятнадцать таблеток и пил, как не в себя. Ширяться героином, если под рукой нет метадона[36] – та еще хрень, а в тюрьме метадоном и не пахло. В последний раз я употребил дурь и алкоголь в мае, на Синко де Майо, потом несколько месяцев приходил в себя и в итоге выбрал 23 августа днем своей окончательной трезвости. Думаю, полный детокс от препаратов произошел даже раньше, но так уж я решил. 28 августа 1968 года я снова стал полноценной частью общества. И если бы ясновидящий с хрустальным шаром сказал мне, какое путешествие ждет меня в следующие пятьдесят лет, я бы плюнул ему в лицо и сказал: «Иди ты в жопу, псих».

Глава 6. Зип-а-ди-ду-да, 1968

Я наконец-то вернулся в свой блок, но все уже изменилось. Лейтенант Мезро и капитан Роджерс оставили мне работу в спортзале, но оборот героина я потерял. Мне очень нужны были деньги, но я знал, что дела с наркотой не пойдут на пользу моему соглашению с Богом, даже если я сам не буду употреблять. Предоставлять защиту я, впрочем, не прекратил.

Однажды охранники предложили мне сделку. Они хотели создать под меня должность, которую назвали «социальный ментор для заключенных». Я понятия не имел, что такое «ментор».

– Он помогает соблюдать порядок, – объяснил Моррис. – Будем платить восемнадцать баксов в месяц.

Дальше все развивалось очень быстро.

Мой знакомый, организатор собраний АА для заключенных, рассказал, что группу лишат аккредитации, если количество участников на встречах не увеличится. Тут-то и нашла коса на камень. Я пообещал, что буду молиться каждый день и помогать своим собратьям, поклялся оставаться чистым и трезвым. Насколько искренними были эти обещания?

– Я приду, – ответил я. – Но при условии, что вы сделаете меня президентом.

– Президентов у нас нет, Дэнни, но есть председатель, – рассмеялся мой приятель. – Если поможешь с аккредитацией, я с радостью отдам тебе эту должность.

Мы ударили по рукам. На следующую встречу я затащил восемь зэков, которым обеспечивал защиту. Через несколько недель трое из них решили посещать их на регулярной основе, потому что поняли, что им это необходимо. Я знаю, что некоторые из них оставались чистыми до самой смерти (от естественных причин). Они стали первыми, кому я помог реабилитироваться. Какая разница, что я преследовал при этом собственные интересы? Увидев перемены в этих парнях всего через пару месяцев, я понял, что могу изменять мир. На собраниях часто говорили, что иногда изменения в других видны отчетливее, чем в себе самом.

Вокруг продолжали твориться чудеса. Я принял решение оставаться чистым и трезвым, и тут же люди начали идти мне навстречу. Был у нас один чувак, который постоянно нюхал клей. Он обратился ко мне за помощью. Он отчаянно хотел избавиться от зависимости, так что мы с ним заключили сделку: он будет безвылазно сидеть в своей камере, а выходить только в столовую и душ. Я платил трем парням, чтобы они присматривали за ним. Все в блоке знали, что ему нельзя продавать или тайком подсовывать наркоту, иначе дилеры будут иметь дело со мной.

Я не просто обеспечивал защиту в тюрьме, я занимался по-настоящему важными вещами. Держа обещание, данное Богу, я начал замечать, как вокруг меня меняются люди. Мой пример оказался заразительным. Я был старше многих зэков, отсидел в «Фолсоме» и «Сан-Квентине» и пользовался уважением. Люди, которые до этого считали собрания АА ересью, теперь присоединялись, потому что думали: «Если сам Трехо туда ходит, то почему бы и мне не попробовать».

Количество участников на встречах росло. Как-то с гражданки приехал старик (назовем его Сэм), который был обязан посещать собрания в рамках программы «Больницы и учреждения». Сэм был очень болен, диабет уже отнял у него ногу и подвижность почти всех пальцев. В тюрьму его привозили в специальном фургончике, куда влезала инвалидная коляска.

Однажды после встречи Сэм услышал, как я ворчу на что-то, и спросил:

– Дэнни, почему бы тебе не петь «Зип-а-ди-ду-да» каждое утро?

Песню я знал, ну и что с того?

– Сэм, какого хера мне это делать?

– Заведи себе привычку каждое утро петь эту песенку и прыгать на койке.

– Слушай, Сэм, – ответил я. – Я рад, что ты ходишь к нам и все такое, но я все еще сижу в тюрьме. Я прекрасно знаю, чем буду заниматься в следующую среду, понимаешь? Я за решеткой. Я зэк.

– Дэнни, – улыбнулся он. – Знаешь, на что я готов, лишь бы просто попрыгать на кровати? – он указал на свою культю. – Мне снится, как я хожу и прыгаю. Теперь это светит мне только в раю.

Я понял, о чем он, но следовать его советам не собирался.

И все-таки… На следующее утро я чистил зубы и внезапно понял, что напеваю «Зип-а-ди-ду-да, зип-а-ди-эй, оу-оу, какой хороший день, солнце освещает мой путь». На моем лице тут же заиграла улыбка, я рассмеялся. Мой разум наполнился радостными мыслями. День начался на позитивной ноте. Я вспомнил, что один приглашенный оратор как-то сказал на одном из собраний:

– Хороший день превращается в прекрасный месяц, а тот – в великолепный день, а все вместе – в счастливую жизнь.

Гилберт учил меня верить, что где бы я ни находился, я на своем месте. Нельзя выжить в тюрьме, любуясь птичками и мечтая оказаться где-то еще. Нельзя постоянно ждать писем и свиданий. Рано или поздно это тебя убьет.

Я преуспевал в тюрьме, следуя правилам Гилберта, но собрания помогли мне избавиться от ощущения, что я заложник обстоятельств. Меняясь, я справлялся с давлением тюремных стен. Отказ от наркотиков сбросил с моих плеч жуткий груз. Теперь я мог справиться с любой ситуацией без дури. Мне не нужно было стыдиться своего прошлого, злиться на него или стыдиться воспоминаний. Я перестал бояться будущего. Я никак не мог на него повлиять, а потому впервые за долгое время просто был собой.

Привычка петь песни осталась со мной, иногда я бормотал их себе под нос, иногда орал во весь голос. Во двор я вышел, насвистывая «Мистер Блуберд на моем плече, так и есть, так и есть», и наткнулся на Джо Родригеса. Он наверняка подумал, что я спятил.

– Ты в порядке, землячок? – спросил он.

– Да, Джо, более чем.

Песенки стали моими первыми шагами в освоении утренних молитв и медитаций. Они помогали мне успокоиться. Даже в детстве я просыпался с чувством беспокойства и тревоги – кроме тех дней, когда меня будил Гилберт, и мы шли на рыбалку. В такие дни моя жизнь превращалась в настоящее приключение.

Один мой дружок Крис Дэвис всегда говорит:

– Хорошего дня, если у тебя, конечно, нет на него других планов.

Меня это каждый раз смешит, но он прав. Ночью мое подсознание крутило по кругу столько жутких проблем, что утром я огребал от него по полной. Каждый день я просыпался с мыслью: «Я в жопе». «Зип-а-ди-ду-да» избавила меня от этого. Она научила меня, что, даже сидя в тюрьме, можно быть свободным.

Работа в качестве «социального ментора для заключенных» стала приносить свои плоды. В моем блоке сидел зэк, которого дважды прищучивали за нанесение татуировок. Он обратился ко мне за советом, как к опытному сидевшему.

– Если попадешься еще раз, землячок, загремишь в карцер. Сколько берешь за тату?

– Шесть пачек.

– Тогда отдавай две из них чувакам, которые стоят на стреме, чтобы они предупреждали об обходе охраны.

Как-то при встрече Мезро и Роджерс поинтересовались, как идут дела. Чтобы доказать, что не зря ем свой хлеб, я рассказал, что по моему совету зэки теперь будут платить друг другу за стояние на стреме.

Какое-то время охранники это переваривали. Они не разозлились, так как прекрасно понимали, что доносы не были частью нашей сделки. Равновесие сил в тюрьме постоянно менялось, а им нужен был порядок.

– Умный ход, Трехо, – наконец, оценили они.

23 августа 1969 года, спустя почти год после того, как я выбрался из самой большой задницы в своей жизни, и в первую годовщину своей трезвости я вышел из «Соледада».

На прощание мне выдали отстойный костюм, две сотни баксов и билет на автобус до Сан-Фернандо.

Часть вторая. Правильный человек для работы

Глава 7. Чистый, трезвый и испуганный, 1969

«Шеви» цвета какао зашла на разворот и остановилась прямо передо мной. Девчонка на заднем сиденье была обдолбана в хлам, из-под ее мини-юбки светились красные трусики. Приблизившись к машине, я унюхал марихуану, духи и лак для волос. Девчонка была такой красоткой, что я даже засомневался, не чудится ли мне.

– Я тебя знаю, Дэнни Трехо, – нараспев произнесла она. Это звучало очень сексуально. – Ты знаком с моим старшим братом.

Слишком много людей в Долине Сан-Фернандо знали меня, причем не с лучшей стороны – об этом позаботился дядюшка Гилберт.

– Да, я Дэнни Трехо.

– Поехали со мной на вечеринку, там и подружки мои будут.

Она высунулась из окна на свет и улыбнулась. К ее губе прилипла большая красная таблетка. Я сразу узнал секонал. По цвету он подходил к ее трусикам. Она была слишком обдолбана, чтобы обращать на это внимание. Мне захотелось слизнуть этого красного сорванца с ее губ.

Я находился в городе всего несколько минут, а уже приходилось сопротивляться красивому, соблазнительному ангелу в мини-юбке и красном белье, посланному самим Сатаной.

– У меня дела.

– Черт. Не уходи.

Я провел в тюрьме всего четыре года, но мир изменился так, словно прошел не один десяток лет. Началось и закончилось Лето любви[37], продолжалась вьетнамская война. Все стали одеваться по-другому, изменилась музыка. Женщины начали материться и не возражали против случайного секса. Не таким я помнил мир в 1965 году. Тогда без обязательств трахались только шлюхи и гангстеры, теперь же вседозволенность царила на каждом углу. Вся человеческая грязь вышла наружу, а грязь я обожал.

Я нашел телефонную будку и позвонил Фрэнку Руссо. Если кто-то и мог помочь мне не сорваться, то только он. Я рассказал ему, что стою на автобусной остановке и что девчонка в красных трусиках и секоналом на губе приглашает меня на вечеринку.

– Оставайся там, Дэнни. Я приеду за тобой, – утешил меня Фрэнк. – Поговори с Шерри, пока я не доберусь до места.

Он передал трубку своей жене. Фрэнк понимал, что со мной надо оставаться на связи, иначе он потеряет меня еще на десять лет. Если бы Фрэнка не было в тот день дома, я бы очень быстро оказался либо в тюрьме, либо в могиле.

Мой инспектор по условно-досрочному определил меня в общежитие для бывших заключенных, но там совсем недавно умер наркоман, так что больше любителей дури они не принимали. Фрэнку пришлось отвезти меня к родителям. Открыла моя мать – точнее, мачеха, которая растила меня с трех лет.

– Сынок, ты дома.

Голос у нее звучал не очень-то радостно, дверь-сетку она так и не открыла. Сквозь нее я заметил профиль отца – он смотрел новости по телику в гостиной.

– Где будешь жить?

– Привет, мама. С жильем не сложилось. Я подумал перекантоваться у вас, пока не встану на ноги.

Она долго молчала, а потом повернулась к отцу.

– Дэн, Дэнни спрашивает, можно ли остаться у нас на несколько дней.

– Можно, – отозвался батя, не повернув головы.

– Что ж, заходи.

Я прошел в гостиную и поздоровался с отцом. Он даже не отвел взгляда от телевизора. В воздухе повисло напряжение.

По-другому с моими предками не бывало.

Мои кровные мать и отец, Долорес Ривьера Кин и Дионисио Трехо, познакомились на дискотеке в Хайленд-Парке в 1943 году. Она была замужем за другим, но он уехал воевать на Тихий океан. Мои родители были теми еще модниками. В то время мужчины носили блестящие костюмы с укороченными штанами, пиджаки с широченными плечами, а женщины – расклешенные юбки и пышные начесы. Мой отец был настоящим пачуко – из тех людей, что не станут терпеть обиды, а вернут их сторицей.

Я родился 16 мая 1944 года в Мэйвуде, штат Калифорния. Вообще я должен был родиться в Восточном Лос-Анджелесе, но мою мать развернули, когда она приехала в больницу. Там нужны были койки для солдат.

После моего рождения родители пошли в бар, и какой-то мужик схватил мою мать за задницу. Отец его прирезал. Чтобы избежать полиции, папа схватил в охапку маму, ее старших детей, меня и отвез нас в Сан-Антонио, штат Техас.

Где-то спустя год мы вернулись в Лос-Анджелес. Мой отец понимал, что рано или поздно ему придется ответить перед законом. Он умолял мою бабушку заплатить адвокату, чтобы тот представлял его интересы в суде, и пообещал, что взамен никогда не вернется в тюрьму. Он всегда держал обещания. Следующие тридцать пять лет своей жизни он честно работал и получал стабильную зарплату. Выгнав мою кровную мать из нашей жизни, он женился на мачехе, которая и стала «матерью», с которой я вырос. Он надеялся, что она будет заботиться обо мне и воспитывать, как собственного ребенка.

Думаю, основная причина того, почему я так глубоко разочаровал своего отца, состоит вот в чем. Он считал: почему, если ему повезло всего однажды попасть под арест и потом навсегда сойти с кривой дорожки, я не могу пойти по его стопам? Во мне он видел лишь неудачника. Я все делал неправильно.

С самого детства я становился мишенью для отца, когда он напивался. Однажды в каньоне Туджунга, куда мы выбирались на семейное барбекю, отец разозлился на меня и запер в машине. Жара тогда стояла под сорок градусов. Он всем сказал не подходить ко мне. Мои тетушки наверняка хотели помочь, но слишком боялись вмешиваться. Вся семья ела мясо и выпивала, а я все это время наблюдал за ними из адской печки, в которую превратилась нагретая машина.

Сначала я сидел на сиденье, потом свернулся калачиком на полу. Я начал засыпать, а может, терял сознание – точно не знаю. Я понимал, что уплываю, но пытался с этим бороться, чтобы отец не думал, что он победил. Наконец, дверь открыл дядя Гилберт и вытащил меня наружу. Мой отец наорал на него, а Гилберт посоветовал ему расслабиться. Это был первый и последний раз, когда я видел их дерущимися. Гилберт был единственным, кто не боялся моего отца. Они колотили друг друга будь здоров, пока батя не впечатал Гилберта в машину. Меня он к тому моменту тоже успел ударить, так что я лежал на земле и притворялся, что потерял сознание. Когда отец пошел прочь, ворча и матерясь, Гилберт подмигнул мне. Он всегда был на моей стороне.

Несколько недель спустя мой дедушка орал на нас с Гилбертом, называл уродами и грозился убить. Не помню, с чего все началось, но мы и так давали немало поводов для угроз каждый день. Я знал, что в любой момент дед может психануть и дать мне затрещину. Мне было так страшно, что я буквально сжимал булки, чтобы не обосраться, если дело дойдет до порки. Мой батя был страшным мужиком, но даже он и мои дядья ссались от страха перед дедом. Краем глаза я покосился на Гилберта и заметил, что он клюет носом. Он засыпал, но каким-то чудом держался на ногах. Дедушка так разозлился, что схватился за голову обеими руками, издал странный звук, похожий на вопль раненого животного, и скрылся в спальне. Все это время Гилберт стоял, сутулясь и пуская слюни. Когда он пришел в себя, то даже не понял, что отключался.

– Он до нас добрался, землячок?

Тот момент стал переломным в моей жизни. Я понял, что у Гилберта есть секретный способ скрываться от накаляющейся обстановки. В то время я еще не знал, что это был героин, но уже мечтал о такой же тайной лазейке.

Спустя несколько дней после того случая Гилберта за что-то арестовали, и когда он вернулся через три дня, то сразу из машины направился в спальню моего дедушки, а оттуда – в туалет. Я метнулся за ним и увидел, как он повязывает вокруг одной руки ремень, а в другой держит большой стеклянный шприц, которым дед ставил себе уколы от диабета. Я знал это, потому что видел, как бабушка колет ему инсулин каждое утро. Однажды я решил поиграть со шприцем, как с водяным пистолетом, и знатно отхватил за это по шее.

– Дай попробовать. Или расскажу старику, что ты таскаешь его вещи, – пригрозил я.

– Тебе такое нельзя.

– Клянусь, я тебя выдам.

Гилберт сказал мне держать ремень. Он прижал иглу к сгибу локтя, нажал, и сгусток крови тут же наполнил стеклянную трубочку. Он велел мне отпустить ремень. Тут же я увидел, как он резко изменился – он снова превратился в парня, который может спокойно спать перед мордой огнедышащего дракона.

Гилберт помог мне перевязаться ремнем и приготовил для меня дозу. Это оказалось круче, чем все, что я испытывал до этого, для описания эйфории не было подходящих слов. Все, что меня беспокоило, исчезло в один миг. Я перестал думать о школе, о родителях – все пропало, уступив место счастью, в существование которого я до этого просто не верил.

Потом я проснулся насквозь мокрым перед домом от того, что Гилберт хлещет меня по щекам. Позже он объяснил, что я передознулся, и ему пришлось запихнуть меня под ледяной душ. Я слышал музыку с дальнего конца улицы – там проезжал вагончик с мороженым.

Гилберт вытащил из кармана немного денег и сказал:

– Купи нам по большому стаканчику.

Я схватил доллар, поднялся с земли и купил нам мороженое.

Мне было двенадцать.

Героин волшебным образом развеивал все мои переживания, даже если я не понимал, что именно меня беспокоит. Он действовал, как теплое одеялко, и я был благодарен ему за такой эффект. Героин защищал меня от ярости отца, гнева деда и от моей собственной злости. Но очень скоро это теплое одеяло начало меня душить.

Тогда, тринадцать лет спустя, я прошел мимо молчаливого отца в свою детскую комнату, где меня впервые арестовали. Я не был дома больше пяти лет и надеялся на теплый прием, но родители вели себя так холодно и отстраненно, что мне хотелось кричать. Я снял костюм и посмотрел в зеркало. Я сильно изменился с тех пор, как покинул дом. Разве они этого не замечали? Тренировки с железом за решеткой добавили мне мясца. Изменились даже черты лица. Я превратился в двадцатипятилетнего старика. Я снял футболку и встретился глазами с чаррой, набитой мне Гарри «Супер Евреем» Россом. В отражении я видел убийцу, пахана, хищника, а в душе при этом чувствовал себя ребенком, которому только что отвесили затрещину на глазах у всех. Мои собственные родители были не рады моему возвращению домой.

Я ненавидел себя и всю эту ситуацию. Не совершил ли я ошибку, выйдя из тюрьмы? За несколько дней до освобождения я чуть не сошел с ума от сомнений: смогу ли я выжить в новом мире за тюремными стенами? Насколько сильно он изменился? Заставят ли офицеры по условно-досрочному плясать под их дудку? Будут ли копы постоянно висеть у меня на хвосте, когда я выйду?

Голый до пояса, я вернулся в гостиную и сел на кушетку напротив отца. Он тут же напрягся. Батя всегда ненавидел татуировки, а теперь на мне красовался огромный узор, буквально кричащий о том, что я отсидел в «Сан-Квентине», «Фолсоме» и «Соледаде».

Довольно долго мы с отцом сидели в тишине, которую я знал по тюрьме – такое затишье бывает перед бунтом.

– Хотите молока с печеньем? – спросила моя мать таким тоном, словно играла Джун Кливер в «Предоставьте это Биверу»[38]. Сейчас даже вспоминать об этом смешно. Мы с батей сидели злющие, напряженные и переполненные гневом и молча макали печенье в стаканы с молоком.

Перекусив, я позвонил Фрэнку. Он словно ждал моего звонка. Он понимал, что дела дома пойдут не так, как я того ожидал.

– Поедем на собрание.

Я знал, что он предложит именно это, но все равно обрадовался бы больше, если бы он сказал: «Поехали, найдем ту «шеви» цвета какао и девчонку в красных трусишках».

В машине я рассказал Фрэнку, что батя и взглядом меня не удостоил с тех пор, как я вернулся.

– Дэнни, посмотри на ситуацию их глазами, – посоветовал Фрэнк. – Твои родители изо всех сил стараются жить как добросовестные, законопослушные республиканцы, а ты портишь им всю малину.

В то время мы называли республиканцами всех белых консервативных людей.

Фрэнк привез меня на собрание в Реседу. В комнате было полно трезвых ковбоев, они жевали табак и сплевывали его в кружки. Я тут же возненавидел их всех. Кем-кем, а ковбоем я точно не был. Я состроил Фрэнку страшную рожу.

– Будет лучше, – прошептал он.

В конце собрания молодая девушка лет двадцати попросила меня дать ей руку.

– Зачем? – опешил я.

Я уже очень давно не прикасался к женщине, даже мать не обнял, когда вернулся домой.

– Для молитвы.

Я взял ее ладонь левой рукой, правой сжал пальцы стоящего рядом парня. Фрэнк улыбнулся мне с другого конца круга. «Видишь? Я же говорил, будет лучше».

После собрания мы захватили ту девушку и ее подругу в «Дю-Пар» на Вентуре – это было то самое место. Было здорово снова выпить настоящий кофе из настоящей кружки, посмеяться, а потом покататься по округе.

После «Дю-Пар» мы поехали в парк «Реседа». Я ненадолго отошел от Фрэнка и девчонок в кусты, чтобы поссать. Прицелился членом в утку, которая как раз проходила близко, и она так зло на меня зыркнула, что я громко рассмеялся. Я слышал голоса Фрэнка и девочек неподалеку и внезапно понял, что счастлив. Я был свободен. На меня снизошло откровение. Я понял, что мне необходима реабилитация. Я наконец-то признался самому себе, что без этих собраний моя жизнь была бы неуправляемой, мне было необходимо сделать то, о чем Джонни Харрис попросил меня много лет назад: «Присоединяйся к нам, Дэнни». Трезвость нужна была мне не только для того, чтобы выбраться из тюряги или хорошо выглядеть перед офицерами по условно-досрочному. Она наполняла мою жизнь смыслом.

На следующее утро я проснулся в своей детской комнате, чувствуя себя потерянным. Я знал, чего хочу, знал, что придется приложить немало усилий, чтобы наладить свою жизнь, но не понимал, с чего начать.

Моя семья жила в Пакоиме, районе в северной части Сан-Фернандо, с 50-х годов. В то время Пакоиму населяли в основном «белые воротнички», но встречались и черные, и белые, и мексиканцы. Город поровну делила Сан-Фернандо-роуд, на одной стороне жили черные, на другой – белые и мексиканцы. Люди жили бедно. В пятидесятых годах Пакоима была известна как столица убийств в Лос-Анджелесе. Многие работали на фермах, семьи жили в гаражах, делили одну ванную комнату на всех и протягивали метры удлинителей, чтобы обеспечить себе электричество.

Теперь же количество латиносов в районе увеличилось, а черных стало на порядок меньше. В Пакоиме построили больше тротуаров и мощеных площадей, торговую улицу рядом с бульваром Ван-Нэйс, но большинство домов все равно напоминало развалины. По сравнению с остальными семьями мы жили неплохо. Некоторые мои друзья жили в настоящей нужде. Когда я сидел в колонии для несовершеннолетних, многие из моих приятелей по соседству воспринимали ее как курорт. Только там они узнали, что такое полноценный обед. Помню, пацан по имени Гэбби все никак не переставал восторгаться:

– Настоящее сливочное масло, Дэнни. Оно настоящее. А еще молоко!

Гэбби был очень бедным, мы же держались уровнем выше. Мой отец сутками работал на стройке, а мать была одержима готовкой и уборкой. У нас всегда был базовый минимум для нормальной жизни, но за закрытыми дверями наш дом был той еще горячей точкой.

Не зная, куда себя девать, я вышел на улицу. Я доверился Богу. Он вытащил меня из глубочайшей дыры, когда я попросил его о помощи. Но в тюрьме полагаться на Господа было проще. А что теперь делать, на воле?

Через дорогу я увидел старушку, миссис Санчез, которая тащила со своего заднего двора два огромных мусорных бака. Я подбежал к ней.

Она чуть не упала от неожиданности.

– Не грабь меня! Не грабь!

– Заткнитесь! – рявкнул я в ответ. – Не собираюсь я вас грабить! Помочь хотел. Дайте сюда баки.

Дело не в том, что она меня не узнала – как раз наоборот. Я вырос в этом квартале и не раз разорял ее гараж. Кажется, я действительно ее испугал. Я был в отчаянии, выглядел опасно, и все знали, где я пропадал последние пять лет.

– Извините. Просто хотел подсобить.

Я схватил мусорные баки и потащил их по улице. Для такой почтенной старушки они явно были тяжеловаты.

– Приходится выносить их самой с тех пор, как они разворотили аллею ради ремонта, – пожаловалась миссис Санчез.

Она была благодарна мне за помощь, но не отрывала от меня взгляда ни на секунду. Поступок был мизерным, да и старушку я испугал, но мне стало гораздо лучше.

Глава 8. Знакомые лица, 1969

Фрэнк Карлисси и Фрэнк Руссо снова пришли ко мне на помощь. Я вернулся на свою старую работу в автомастерской – ту, на которой успел продержаться всего 29 дней, когда впервые вышел из тюрьмы в 1965 году. Фрэнк пристально следил, чтобы я ежедневно посещал собрания АА вместе с ним.

Пока меня не было, Фрэнк при поддержке судьи, его чести Чарльза Хьюза, организовал реабилитационную программу для парней, которых обвиняли в обороте наркоты, в качестве альтернативы юношеской колонии. Судья Хьюз был неглупым человеком. Он знал, что 75 % дел, проходящих через его суд, связаны с наркотиками, и не верил, что все можно решить «терапией железных решеток». «Восстановление на свободе» (ВНС) проводили собрания каждый день, и Фрэнк подумал, что я могу стать хорошим примером для двадцатилеток. Хотя мне самому было всего двадцать пять, годы тюрьмы превратили меня в авторитет в их глазах.

ВНС проводило собрания в Реседе, в здании над цветочным магазином. Когда я вошел в зал, весь в татуировках, пацаны заинтригованно уставились на меня. Мы разговорились, и когда я стал рассказывать о тюрьме, то сразу понял, что те из них, кому грозил суд, мечтали узнать о жизни за решеткой всё, а особенно – как ее избежать.

Я объяснил по-простому:

– Делайте все, что скажет судья.

Любой человек, говорящий подросткам, что делать – будь то учитель, родители, коп, судья, – вызывает у них чувство отвращения. Но мои советы они слушали во все уши, потому что я был стреляным воробьем, тем, кто знал тюремную систему изнутри.

После встречи они столпились вокруг меня, как стадо вокруг пастуха. Когда мы ушли, Фрэнк сказал:

– Слушай, Дэнни, эти дети в восторге от твоих татушек. Только не зазнавайся, это не делает тебя мессией.

Он был прав, я действительно мог им помочь. Мы с ними были похожи, мы все любили кататься по Ван-Нэйсу и Вентуре, выпивать, драться и ширяться героином. Но если они упустят шанс на исправление, их жизни покатятся под откос. Я дал им представление о жизни в тюрьме и рассказал обо всем без утайки. Я никогда ничего не приукрашивал и не обманывал их, просто говорил правду, хотя картинка вырисовывалась не самая приятная.

– В тюрьме, – говорил я им, – вы станете либо девкой, либо убийцей. Но не все так просто. Парни из гетто, такие как я, легко превращаются в убийц, но вы выросли в Реседе и явно не захотите становиться ни тем, ни другим. Сможете смириться с тем, что в тюрьме выбора у вас не будет?

Я повторил им слова, которые жили во мне с того момента, как я ввалился на собрание «Нам не все равно» в 1959 году.

– Если вы продолжите в том же духе, вас ждет либо тюрьма, либо психушка, либо могила.

Психушка, кстати, была особенно актуальным заведением в 1969 году. Молодежь в то время активно долбила кислоту, которая выжигала им мозги. Наркотики сильно изменились со времен моей молодости.

Мой тюремный опыт значил многое для тех пацанов. Они воспринимали мои слова всерьез. Я начал понимать, что даже ужасный опыт может оказаться полезным – надо только поделиться им с другими, показать своим примером, что он не помешает исправиться, если ты действительно этого хочешь.

В ИШМ Джонни как-то сказал мне:

– Дэнни, почему бы тебе не передохнуть и не вылезти из этого хомячьего колеса, куда ты сам себя загнал?

Тогда я не понял, что он имеет в виду, но чертовски надеялся, что сам смогу донести эту мысль до пацанов.

У нас с Фрэнком было много дел. Мы работали, посещали собрания АА, собирали еду для продовольственного банка, развозили носки и термобелье для бездомных. Впервые мне было приятно отдавать, а не забирать.

Однажды к Карлисси завалился дядя Гилберт. Он с неделю как вышел из «Фолсома», и я знал, что он рано или поздно зайдет повидаться. К дому он подъехал на черном «линкольне», на голове – черная шляпа-федора, на нем самом – длинное черное пальто, шелковая рубашка и черные штаны-болеро. Его ботинки стоили не меньше четырех сотен. Гилберт всегда одевался с шиком, как кинозвезда.

Я вышел ему навстречу с заднего двора в заляпанном грязью комбинезоне, похожий на замученного вьетконговца.

Гилберт с жалостью окинул меня взглядом.

– Дэнни, ты чего творишь?

– Работаю.

– Здесь? Жалкие гроши. Давай работать вместе, как в старые добрые времена.

Он выложил на стойку пятьдесят граммов героина и тысячу баксов наличными.

Старые добрые времена.

Гилберт был моим кумиром с самого детства, моим примером, и я во всем ему подражал. Мы сошлись после одного случая, когда я наткнулся на него в доме бабушки и дедушки. Он сидел на диване с большой стеклянной миской на коленях и поманил меня к себе. Я смотрел, как он перебирает какие-то листочки и стебельки. Тогда я понятия не имел, что это марихуана, я просто был рад, что Гилберт обратил на меня внимание. Ему было всего тринадцать, но он уже тогда выглядел, как звезда кино – высокий, красивый, с невероятной улыбкой. Он жил, спал и ел с мужчинами. Для меня он был настоящим мачо.

– Мне нужна твоя помощь. Пойдем.

Гилберт проверил, как там мой дед. Тот спал. Мы забрались в его «шеви» тридцать восьмого года выпуска, и Гилберт протянул мне сумку.

– Считай песни по радио.

В 1951 году все песни в радиоэфире длились одинаково – чуть меньше трех минут. Хитовыми были песни типа «Йезебель» Фрэнки Лэйн и «Слишком юная» Ната Кинга Коула. Я был на седьмом небе от счастья. Я был рядом со своим героем. По Ист-Палм мы поехали к Сан-Фернандо-Роуд.

Через каждую пару-тройку песен Гилберт останавливался, просил меня передать ему сумку, в которой, как мне казалось, лежали сигареты, и велел ждать. Мы съездили в три разных места, а потом направились домой. Когда мы въехали на подъездную дорожку, Гилберт спросил:

– Сколько насчитал?

– Чего насчитал?

– Песен, тупица! – рассмеялся он.

– Тринадцать.

Он улыбнулся и потрепал меня по голове. Дед все еще спал, когда мы вернулись в дом.

Гилберт наклонился и положил руки мне на плечи.

– Хорошо сработал.

Я был горд, как никогда. Это было настоящее приключение, да еще и с самим Гилбертом. Мне было семь, и я только что провернул свою первую сделку с наркотой.

Где-то год спустя моя семья переехала в Пенроуз, когда штат забрал дом моей бабушки по праву принудительного отчуждения собственности, чтобы построить там Гарден-Фривэй. Я носился по дому в ковбойской шляпе и стрелял из игрушечного пистолета.

Бам. Бам. Бам.

– Прекрати, свиненок!

Бабушка велела мне пойти на задний двор к Гилберту и его друзьям.

– Они там читают Библию.

Книга у них действительно была, но никто и не думал ее читать. У них была красивая Библия бабушки – в красном переплете с золоченым тиснением. Каждая мексиканская семья знает, о какой Библии я говорю. Это была важнейшая вещь в каждом мексиканском доме, покупали ее за двадцать два доллара в рассрочку на пять лет. Я был в шоке, что бабушка позволила вынести книгу из дома. Но в тот момент Гилберт влипал в такое количество неприятностей, что она наверняка только радовалась, что он решил обратиться к благому слову.

Гилберт, Чарли Диаз, Бобби Ортега и еще один чувак открыли Библию на странице, где был изображен распятый Иисус. На столе рядом лежала большая кипа чего-то, похожего на чай. Я подумал, что это «йерба буэна» – чай, который обычно заваривала нам бабушка.

– Йерба буэна, – сказал я, ткнув пальцем в листья.

– Точно, – отозвался Чарли. – Отличная травка.

Оказалось, что Гилберт и его друзья прикрывались изучением Библии, чтобы спокойно отделить листья марихуаны от стеблей.

В то время не было нормальной табачной бумаги, по крайней мере, мы о ней не знали. Гилберт использовал пергамент, в который мясники заворачивали мясо, самокрутки приходилось облизывать чуть ли не целиком, чтобы сигарета держалась.

– Давай-ка и Дэнни накурим!

Всем эта идея понравилась, и Гилберт прикурил мне один влажный косяк. У меня не получилось затянуться, так что Гилберт сделал тягу сам, выдул дым в бумажный пакет и дал мне вдохнуть через отверстие. Это сработало – очень и очень хорошо.

Я пыхал, а остальные парни свистели и подбадривали меня.

В дом я вернулся словно на крыльях. Я прыгал по мебели, кружился по всему дому. Бабушка снова разозлилась на меня из-за дурачеств. Я ржал, как полоумный, и она пинками выгнала меня из комнаты. Моя бедная бабуля понятия не имела, что это был мой первый, но далеко не последний кайф.

Семь лет спустя мы с Гилбертом организовали бизнес. Гилберту было двадцать, он только что вернулся из армии, отслужив два года в десанте. Он не стал тратить время зря и сразу занялся делом на улицах.

По субботам мы начинали рано. Я приходил к его дому, бабушка кормила нас яичницей и колбасками чоризо. Потом мы отправлялись на Темпл-Стрит к дилеру Чьюи, забирали у него героин и продавали его в парке «Сан-Вэлли».

Рожей Чьюи, как и Ричарда Берри, можно было бы иллюстрировать слово «наркоман» в словаре. При этом у него была жена, дети и чистый, уютный дом.

Основная часть работы – наполнять воздушные шары. Берешь воронку, надеваешь на носик воздушный шарик и засыпаешь бело-бежевый порошок. Мы делали по тридцать, сорок или даже шестьдесят шариков и отправлялись в парк. В одной части парка Гилберт заключал сделку, а я ждал на другой. Как только Гилберт получал деньги, он показывал мне на пальцах, сколько шариков нужно отдать клиенту. К тому времени, когда они ко мне подходили, я уже держал нужное количество порций во рту.

Мать относилась ко мне с холодком, для отца я был разочарованием. Идеальных родителей я видел только по телевизору в сериалах «Приключения Оззи и Гарриет» и «Трое сыновей». За просмотром я нюхал клей, чтобы справиться с пустотой внутри, и ждал, пока мой дядя, крутейший чувак во всем мире, не вспомнит о моем существовании.

– Можно мне с тобой?

– Конечно!

Ну и что, что он собирался загнать граммов пятнадцать героина? Куда бы он ни шел, я следовал за ним. Я был верен ему и готов на все ради его одобрения. Если бы он играл в футбол, я бы тоже стал спортсменом. Просто так сложилось, что он был гангстером и дилером.

Гилберт стал моим проводником не только в мир наркотиков, но и в другие миры. Как-то утром он разбудил меня рано утром. Мне было восемь.

– Пойдем на рыбалку, – предложил он.

Мы вышли на задний двор, накопали червей и сложили их в банку с продырявленной крышкой.

По бульвару Глен Оукс мы дошли до дамбы Хансен. Идти пришлось пять миль, но с Гилбертом этот путь не казался длинным. Бульвар Глен Оукс находился в безлюдной северной части Пакоимы, вокруг были только поля и грязь. Гилберт решил научить меня крутой походке.

– Мужики ходят вот так, – сказал он и продемонстрировал, как именно. Я был прилежным студентом.

Мы пересекли поле, заросшее высокой травой. Гилберт положил на землю удочки и сказал:

– Мне нужно отлить.

Я подумал, что тоже хочу, стянул штаны и присел.

Гилберт с удивлением уставился на меня.

– Ты что делаешь? Посрать решил?

– Нет, пописать.

Я вырос в окружении тетушек и кузин, и все они справляли нужду сидя. Я не знал, как ссыт мой отец, потому что он постоянно работал, часто бесился на меня, и я никогда не заставал его в туалете. Для меня писать сидя было нормально, но Гилберту так не казалось.

Он с силой толкнул меня прямо в грязь.

– Парни ссут стоя, дурачина!

Я с криком вскочил на ноги:

– Да я прикалывался!

До сих пор помню, как мерзко липли к ногам мои мокрые штаны, пока я пытался натянуть их обратно. Мне было так стыдно. Мой дядя, мой герой смотрел на меня с отвращением, как будто я был одним из тех сопляков, над которыми смеялись в моей семье.

В той куче грязи я в одно мгновение превратился из Ширли Темпл в Джона Уэйна.

На дамбе Гилберт прикурил косяк и предложил мне тяжку.

– Вот это житуха, а, Дэнни?

Небо над нашими головами казалось бесконечным.

– Ага.

Весь свой улов мы принесли бабушке, и она пожарила нам рыбы на ужин.

Мой дядя показал мне, как писают мужчины, он таскал меня на рыбалку, тренировал на ринге, научил всему, что нужно знать о наркоте, пушках, тюрьме и о том, как быть мужиком. Я постоянно нуждался в его внимании, хотел проводить с ним все свое время, хотел стать им.

Но тогда у Карлисси я понимал, что должен сделать. Впервые в жизни я сказал ему «нет».

– Не могу, Гилберт.

– Просто подумай.

Он ушел, оставив на стойке деньги и наркоту. Фрэнк нашел меня на заднем дворе, сидящим в раздолбанном грузовике.

– Дэнни, ты же понимаешь, Гилберт делает то, что должен и что хочет. Это больше не для тебя.

– Он оставил мне штукарь баксов и пятьдесят граммов.

– Ты взял?

– Деньги – да. Наркоту не трогал.

Я показал Фрэнку котлету наличных.

– Хорошо. От денег отказываться тупо, – рассмеялся Фрэнк.

На одном из собраний ВНС мое внимание привлекла девушка по имени Дебби. Она носила синюю мини-юбку и белые сапоги на высоких каблуках. У нее были длинные, красивые волосы. Она была маленькой прелестницей, и ей едва исполнилось восемнадцать.

Дебби боролась с зависимостью от колес. Ей понравилась и история моего выздоровления, и я сам.

Сначала на собрания меня возил Фрэнк, но потом детвора начала делать это по очереди. Для них это было почетным делом. После очередного собрания я завел речь о покупке собственной машины, и тут Дебби сказала:

– Родители покупают мне новую тачку. Могу продать тебе старую.

У нее была красивая «импала» 59 года. Водительских прав у меня тогда не было, но она все равно дала мне порулить.

После собраний мы с ней и другими ребятами стали выбираться в «Дю-Пар» попить кофе или поужинать. Ей было спокойно со мной, хотя до этого я успел ее напугать. Я как-то ждал своей очереди на вход в бургерную, а она решила составить мне компанию и пролезла между двумя парнями. Один из них решил потереться об нее, и я одернул его:

– Эй, мудила, ты что делаешь?

– Че? Че? – затараторил он.

– Нахер иди, – отрезал я. – Сам знаешь, что.

Он подошел к своей машине и засунул руку через окно, словно доставал что-то. Я приблизился и сказал:

– Знаешь, землячок, лучше бы у тебя там была пушка, потому что у меня она точно есть.

– Че, чувак? Ты че, чувак? – опять заело у него.

– Ты облажался, сам знаешь, – сказал я.

После этого он наконец-то извинился.

Потом Дебби спросила меня:

– У тебя правда есть пистолет?

– В тот раз не было, – сказал я. Это я называю белой ложью. Хотя свои пушки я захоронил на заднем дворе дома своих родителей, это не значило, что я не знаю, где достать еще.

Она впечатлилась и с тех пор называла меня «Крепким орешком».

С родителями Дебби я познакомился на семейном вечере, который устроили в ВНС.

– Я никогда не слышала от мамы, что она меня любит, – поделилась одна девочка во время своего выступления.

Ее мать в это время сидела прямо рядом с ней.

– Но ты же знаешь, что люблю, разве этого недостаточно? – удивилась она.

– Тогда почему ты этого не говоришь?

– Ну, ты ведь и так это уже знаешь.

Я хотел придушить эту дамочку. Во мне закипела вся обида и злость, которая копилась внутри с самого детства. Я чувствовал себя плаксивым уродом, но эмоции были слишком сильными. Мои собственные предки ни разу не сказали мне, что любят меня. Такое ощущение, что родители во всем мире неспособны открыть рот и озвучить детям свои чувства.

Но старики Дебби оказались крутыми. Ее отец был важной шишкой в «Ханна-Барбера Продакшнс», где делали мультики «Джонни Квест», «Скуби-Ду» и «Мишка Йоги». Дебби работала там же иллюстратором. Родители любили ее и, в отличие от семьи Лоры, смогли полюбить и меня. Думаю, они слишком сильно боялись того, что может случиться с их дочерью, если она снова начнет употреблять. Со мной она оставалась чистой, так что и они чувствовали себя спокойнее. Мы с Дебби встречались всего несколько месяцев, когда ее мама спросила:

– Когда вы собираетесь пожениться?

Нам эта идея понравилась, так что мы быстро решились на брак. Люди часто не понимают, почему я так просто отношусь к женитьбе. Дело в том, что брак не казался мне пожизненным обязательством или таинством. Я видел в нем возможность устроить крутую вечеринку, порадовать свою женщину и просто приятно провести время.

Дебби была ангелом: любящая, счастливая, красивая, жизнерадостная. Каждый день, приходя домой с работы, она устраивала целое шоу, вручая мне картинку, которую нарисовала специально для меня. Это были милые, забавные карикатуры на нас двоих. Ее родители купили ей новую машину, как и обещали – «родстер», а я унаследовал ее «импалу». Отец моего друга Чабби, Кино, привел в порядок двигатель, а мы с Фрэнком поработали над кузовом: выправили вмятины, добавили бондо и как следует отшлифовали тачку перед покраской. Я хотел, чтобы она стала настоящей конфеткой.

Однажды я ехал по Лорель-Каньону мимо парка Фернанхелес – там тусуется много наркоманов – и увидел голосующего на обочине парня. Я понятия не имел, кто он такой, просто захотел похвастаться машиной.

Я тормознул, и когда парень подошел к пассажирской двери, я буквально услышал, как у него сбилось дыхание. Уже позже я понял, что с таким звуком его тело покидала надежда. Парнишка оказался Дэннисом, моим старым собратом по преступлениям. Тем самым, кто меня сдал…

– Дэнни.

Я стиснул руки на руле.

– Садись, Дэннис.

Он сел в машину, и я учуял его запах. От него воняло смертью. С минуту мы сидели молча.

– Убьешь меня? – смиренно спросил он, словно спрашивал, не угощу ли я его сэндвичем с ветчиной.

Когда меня упекли за решетку, все знали, как это произошло и что Дэннис меня сдал. В нашем мире крыс и стукачей убивали без суда и следствия. В тюрьме меня часто спрашивали:

– Хочешь, грохнем Дэнниса?

Я всегда отвечал, что сделаю это сам.

У меня был друг по имени Чарли Фасанелья, который как-то оказался в больнице в Норко, где пациентов избавляли от зависимостей. Дэннис лечился там в то же время. Однажды он созвал собрание, чтобы чем-то поделиться – это обычное дело в рехабах и психиатрических больницах. Все сели в кружок, и Дэннис начал:

– Мне сегодня нехорошо.

Тут влез мой друг Чарли:

– А знаешь, кому сейчас еще хреновее? Дэнни Трехо.

Потом он так сильно отмутузил Дэнниса, что сломал ему скулу. За это нападение Чарли осудили, и он сам рассказал мне об этом в «Соледаде».

Теперь я сидел рядом с тем, чья слабость загнала меня в «Сан-Квентин», «Фолсом», «Соледад». Этот человек украл у меня десять лет жизни, кинул меня в ад, заставил меня убивать ради выживания. Если бы Дэннис застал меня обдолбанным, пьяным, без машины и невесты, я бы убил его. Мне пришлось бы его убить, просто чтобы сохранить лицо. Но даже чистый и трезвый, я все равно ненавидел его, хотя и лучше понимал его мотивы. Я помнил семейные фотографии на стенах дома его родителей. Помнил его в шапочке выпускника, свежего и румяного – ребенка, перед которым тогда открывался огромный мир возможностей. Того пацана давно уже не было. Мне стало его жаль.

К тому же, я знал, что, если убью его, мне придется бросить свою «импалу», а я не хотел отдавать эту красотку никому.

– Нет, Дэннис, не убью.

– А это и неважно, я все равно подыхаю.

Он задрал рукав. Его правая рука была самой мерзкой вещью, которую я когда-либо видел. Это был уже не абсцесс, а гниющий кусок мяса черно-зеленого цвета. Я чуть не блеванул.

– Господи, Дэннис…

Он рассказал, что федералы использовали его, чтобы устраивать облавы. С того момента, как он сдал меня, они взяли его на крючок – за организацию сделок для облав они отдавали ему половину наркоты. Когда он слишком увлекался, его отправляли в Норко на реабилитацию, а потом все начиналось заново. Я проехал с ним несколько кварталов и высадил на пересечении Вайнленда и Ланкеширм.

– Мне правда жаль, Дэнни.

Несколько недель спустя тело Дэнниса обнаружили в парке Вальхалла рядом с кладбищем. Я слышал, что он передознулся, а на теле обнаружили еще несколько колотых ран. По слухам, это был «горячий выстрел» – намеренно смертельная доза героина. Сначала копы думали, что в этом замешан я. Это было не так. Дэннис подставил не меньше половины населения Долины Сан-Фернандо.

Он был наркоманом, и его смерть была лишь вопросом времени.

Пятнадцать лет спустя на одном из собраний ко мне подошла женщина. Она сказала, что хочет привести свою дочь в «Программу помощи детям», в которой я работал. Отцом девочки оказался Дэннис.

– Ты убьешь ее, Дэнни? – спросила она.

Я был в шоке. Неужели она принимала меня за монстра? Неужели все эти годы я оставался таким темным и ужасным человеком, что она считала меня способным на такое?

– Ты о чем вообще? Конечно, нет. Приводи, я возьму ее в программу прямо сегодня.

Она упала мне на руки с рыданиями.

Мы с Дебби поженились в модном отеле в Бербэнке, ее родители за все заплатили. Моя семья тоже пришла. Думаю, они были на седьмом небе от счастья за меня, но, как и та женщина на собрании, не могли об этом сказать. Ночка выдалась веселой, но я даже словами выразить не могу, как пофиг мне было на таинство брака. Я считал это всего лишь формальностью, бумажкой. Зато Дебби была счастлива. Ужасно в этом признаваться, но для меня брак означал только гарантированный и постоянный секс.

В медовый месяц мы отправились в Палм-Спрингс. Родители Дебби помогли нам купить наш первый дом в Арлете на Осборн-Стрит. Мы отремонтировали его и превратили в уютное гнездышко. Но от некоторых привычек оказалось сложно избавиться. В окружении, где я вырос, неверность была обычным делом. Есть такая поговорка: «Одна в доме, одна на улице». Мексиканская культура научила меня тому, что каждая женщина – это Дева Мария. Женщины способны рожать детей, а значит – творят чудеса, но это единственное, на что они годны. Я не горжусь этим, но за неимением лучшего примера я перенял этот образ мышления. У всех мужчин, которых я знал с детства, была жена дома и любовница за его пределами, и я не стал исключением. Женщины были повсюду: на встречах, на работе, в магазинах. Многих из них кольцо на моем безымянном пальце не останавливало, а притягивало, как магнит. У меня были возможности изменять направо и налево, и я пользовался каждой из них.

Дебби мирилась с моей неверностью и закрывала на нее глаза. Она смеялась над женщинами, которые звонили нам домой, но ей не хватало смелости приструнить меня. Я не думал о том, как она себя при этом чувствует. Мои мысли занимали деньги и работа.

Глава 9. Старая ярость, 1972

Работу на Карлисси я бросил. Фрэнк Руссо хотел свести меня с кем-нибудь из бывших зэков, кто живет неподалеку, чтобы у меня была поддержка на пути трезвости.

– Дэнни, ты слишком сильно увяз, я с тобой не справляюсь, – печалился Фрэнк.

В чем-то он был прав, я и правда нуждался в спонсоре посерьезнее.

С особым уважением заключенные – бывшие и настоящие относятся к людям, которые отмотали длиннющие сроки в таких легендарных тюрьмах, как «Сан-Квентин» и «Фолсом». Сэм Харди, огромный деревенский увалень из Луизианы, был одним из таких мужиков. Он отсидел пятнашку за убийство, всегда очень медленно говорил и при этом жевал не меньше килограмма жвачки. Когда я спросил, как он попал в тюрьму, тот степенно ответил:

– Видишь ли, Дэнни, у меня возникло недопонимание с двумя джентльменами. Одного я убил, а второго покалечил.

Сэм нанял меня в собственную компанию по продаже инструментов. В первый рабочий день я надел костюм, подъехал к гаражному кооперативу и спросил у работяг, можно ли поговорить с менеджером. Я показал инструменты, красочно описал, как они хороши, и назвал цену – тридцать баксов, после чего меня послали.

Работа не заладилась. Меня, источающего дух торгаша, видели издалека и прогоняли, не давая возможности открыть рот. Проработав так пару дней, я решил сменить подход. Надел белую футболку, длинное черное кожаное пальто, «левайсы» в заклепках и начищенные до блеска темные ботинки. К гаражам я заворачивал из подворотни и свистел. Меня тут же замечал менеджер:

– Есть чего?

Я кивал на свою тачку и открывал багажник.

– Вот эти инструменты, землячок.

– Выглядят неплохо.

– Они реально хороши.

– Сколько?

– Сорок.

– Беру.

Честного человека нельзя обмануть, а у всех этих засранцев была своя червоточинка. Когда меня спрашивали, дам ли я чек, я только усмехался:

– Да брось, землячок. Разве похоже, что я таскаю с собой чеки?

Мы смеялись и расходились, довольные друг другом.

Когда я кинул на кухонный стол Сэма восемьсот баксов, заработанных за день, он не поверил своим глазам.

– Ты как это сделал?

– Выдал за краденое.

– Черт возьми. Нам придется оформить чеки на все эти продажи, но комиссионные у тебя будут огромные.

У Сэма здорово получалось сбивать мои приступы ярости, которые часто случались в первые годы после моей отсидки.

Еще в детстве я научился превращать свой стыд в ярость, все уроки по управлению гневом мне преподавал Гилберт, а это все равно что учиться у великана ходить на цыпочках. Как-то раз, когда я вернулся из природоохранного лагеря, мы с ним сидели в баре «Куколка» с двумя дамочками постарше. Гилберт вышел за сигаретами, и тут на нас троих буквально рухнул огромный пьяный работяга. Он втиснулся между нами, встал ко мне спиной и начал трещать с девчонками. Они тут же ему заулыбались.

Я попросил его отвалить.

– Ну и че ты сделаешь, мудак? – огрызнулся он.

– Давай выйдем, – предложил я.

Я прошел в туалет, он – за мной. В помещение вели распашные двери, и как только он прошел через них, я завалил его быстрой комбинацией, а потом избил, как мешок с дерьмом. Он лежал на полу без сознания, но я еще был адски зол, поэтому обоссал его.

За этим меня и застал Гилберт. Он покачал головой и сказал:

– Дэнни, можно избить кого-то, и тебе спустят это с рук, но нельзя унижать соперника. Если унизишь, он будет мечтать о мести до самой смерти.

Когда мы вышли из бара, я проковылял мимо какого-то «кадиллака», и тут из него высунулся парень. Потом я услышал хлопок, и ночь перестала быть томной.

Я почувствовал, как что-то врезалось мне в грудь, и упал. «Кадиллак» тут же сорвался с места.

– Ты в порядке? – подбежал Гилберт.

Я был готов поклясться, что меня подстрелили, но с ног меня сбил всего лишь шок.

– Гилберт, надо валить.

– Что такое?

– Я обоссался, – ответил я.

Гилберт помог мне добраться до машины, мы сели и начали ржать в голос.

– Это карма, сучонок! – засмеялся Гилберт.

Тогда я услышал это слово впервые.

– Ты получил то, что заслужил. Запомни мои слова, землячок. Никогда не мочись на соперника, если уже его отмудохал. Никогда никого не унижай.

Я больше не ссал на людей после драк в баре, но моя ярость все равно всегда плавала у поверхности. Однажды я ехал по 405 шоссе недалеко от Вентуры, и какой-то мужик на «эль камино» обогнал меня, при этом подрезав. Во мне словно тумблер щелкнул. Я преследовал его десять миль по шоссе, держась вплотную. Он свернул на поворот к Уилширу, едва успев на зеленый свет. Я проскочил на красный и остался висеть у него на хвосте.

Потом он уперся в пробку, и ему пришлось остановиться. Я выбрался из машины и с воплем подскочил к его машине.

Он оказался здоровым парнем, но остался сидеть в машине, подняв руки вверх и плача:

– Погоди, погоди!

Он был так напуган, что не мог выбраться из тачки. Голосом маленького мальчика он протянул:

– У меня просто был паршивый день.

– Сейчас будет еще хуже, – прорычал я.

Но потом я посмотрел на офисных клерков, которые сгрудились на тротуаре, глядя на меня с открытыми ртами. Они были в ужасе. Я представил себя со стороны: татуированный мексиканец с безумными глазами, орущий что-то невнятное, и подумал: «Вокруг сплошные республиканцы». Потом я представил, как стою перед европейским судьей, который платит европейскому чистильщику бассейнов и ездит на «эль камино», представил пятнадцать европейских свидетелей, услышал, как обвинитель говорит:

– Ваша честь, подозреваемый – безумный мексиканец…

Я тут же понял, что ничем хорошим это для меня не закончится.

Сэм знал, как меня успокоить. Там, где Гилберт говорил, что делать после того, как я кого-то избил, Сэм смотрел на шаг вперед. Мы как-то стояли у него на кухне, и он сказал:

– Как по мне, если чувака не стоит убивать, то и в драку с ним влезать не надо. А если драться с ним не стоит, то и расстраиваться из-за него себе дороже. А раз уж ты не грустишь, принеси-ка мне из холодильника газировки.

Я понял, что изменился, когда меня в очередной раз подрезали на дороге. Вместо того чтобы погнаться за ублюдком, я пожал плечами и мельком подумал, что водила точно куда-то спешит.

Мне было просто признаться себе, что у меня проблемы с алкоголем и наркотиками. Следующим шагом стало осознание, что в мире есть нечто сильнее меня. Казалось бы, что может быть проще? Но я был эгоцентристом, живущим на собственной силе воли, и никак не мог соотнести Бога своего детства с «силой, превосходящей твою».

Чтобы помочь мне прийти к этому осознанию, Сэм Харди иногда вытаскивал меня на пляж и говорил:

– Попробуй остановить хотя бы одну из этих волн. Даже океан сильнее тебя, дружище.

Он совсем не прозрачно напоминал мне, что планета способна выжить и без моего вклада. Например, он говорил:

– Китайцы построили Великую стену длиной в четыре тысячи миль и как-то справились без твоей помощи.

Океан, луна, горные лавины – Сэм давал мне понять, что мне не надо тащить все на своих плечах. Я научился просить Господа избавить меня от моих проблем и недостатков, но все равно хотел оставаться собой. Выбора особо не было – все остальные шкуры были уже заняты. Я молил Бога сделать меня сознательнее и научить контролировать неприглядные стороны своей личности.

Иногда Сэму сходили с рук вещи, которые со мной никто раньше не проворачивал. Однажды он ни с того, ни с сего ляпнул:

– Люблю тебя, Дэн.

Этим он застал меня врасплох.

– Какого хера тебе надо? – спросил я.

– А какого хера у тебя есть?

– Тебе, кроме члена, похвастаться нечем, а мне как-то и своего хватает.

– Да что с тобой не так, Дэн? Каждый раз, когда ты слышишь слово «люблю», сразу думаешь, что сейчас кого-то трахнут. У тебя за душой тоже нет ничего, кроме отмотанного срока, мне и своего хватает. Твоя вонючая жопа мне точно не нужна.

– Но признай, что задница у меня хороша.

Мы посмеялись. Отшутившись, я избежал неприятной правды, которую озвучил Сэм. До этого момента я никогда в жизни не слышал, как один мужчина говорит другому «я тебя люблю». И мне потребовались годы, чтобы сделать это самому.

Продажа инструментов была неплохим занятием, но вскоре я обработал каждый гараж и автосервис в Долине. Когда дело пошло на спад, Сэм предложил мне найти какую-нибудь работенку, где можно было бы работать руками на свежем воздухе. Так я очутился в компании по стрижке лужаек, которую держал Дэнни Левитофф, мой знакомый по ВНС. Левитофф был смазливым белым мальчиком из Долины, которого воспитывали в богатой семье, но сам он долбил наркоту по-черному. Чтобы достать деньги на дурь, Левитофф как-то совершил налет на кафе «Джек в коробке» на бульваре Вентура. После ограбления он выкинул пушку, но забыл снять лыжную маску. Он успел отдалиться на пять кварталов от места преступления, а потом его арестовали прямо в балаклаве. Как состоятельному белому пареньку из семьи со связями и деньгами, ему повезло – вместо тюрьмы его приговорили к посещениям собраний ВНС. К тому же, его дело рассматривал судья Хьюз.

На собрании Левитофф сказал, что забыл снять маску из-за адского кайфа.

– Сглупил жестко, да?

Мы все покатились со смеху. Смех – лучший целитель, хотя многих это удивляет. Я никогда в жизни так не смеялся, как на собраниях, где люди делились своими самыми жуткими историями. Даже в «Большой книге» АА написано: «Мы не такие уж мрачные люди».

До того, как я встретил Дебби, Левитофф предложил мне переехать к нему в квартиру, которую он делил с парочкой соседей. Я согласился. Один из живущих там парней оказался наркошей.

– Да ты же в хлам, придурок, – сказал я ему.

– Ваще нет. Пошел ты, – ответил он.

– Мне нельзя общаться с наркоманами, так что ты либо завязываешь, либо валишь отсюда.

Он свалил, а позже Левитофф рассказал, что именно поэтому предложил мне переехать к нему – он давно хотел избавиться от того парня. Левитофф хоть и переживал, что тот чувак может сделать какую-нибудь глупость, оставшись без крыши над головой, но был уверен, что я справлюсь с грязной работой.

Левитофф был лицом нашей компании по стрижке лужаек. В двери потенциальных клиентов всегда стучал он, потому что с такой милой мордашкой у него точно было больше шансов на успех, чем у меня. Мы рано поняли, что страшному мексиканцу в татуировках редко кто даже дверь откроет. Поначалу мы работали бесплатно. Недалеко от моих родителей жила женщина, которую все местные детишки звали Ведьмой. Я знал ее историю, и она была не из веселых. Один ее сын погиб во Вьетнаме, второго убили в стычке банд, а ее муж с горя покончил с собой.

После смерти мужа она перестала выходить из дома. Лужайка заросла и была похожа на джунгли. Мы с Дэнни как раз работали в доме неподалеку на людей, которые разрешили нам пользоваться косилкой, потому что свою мы еще не купили. Каждый раз, когда мы стригли газон у них, приводили в порядок и ее участок. Мы не спрашивали разрешения, просто аккуратно и красиво постригали ее лужайку. Она ни разу не вышла наружу, но иногда я замечал, как она смотрит на нас из-за шторок.

Почти два месяца мы стригли газон перед ее домом. В один жаркий летний день мы как раз чистили лезвия косилки, и тут я услышал стук входной двери. Я повернулся к дому и увидел на пороге огромный графин с лимонадом и два хрустальных бокала со льдом.

Я никогда и никому об этом не рассказывал, но во время отсидки в «Фолсоме» я часто мечтал о том, как сорву крупный куш, проверну масштабную сделку с наркотиками или ограблю инкассаторскую тачку. В своих мечтах после такого дельца я отправлялся в Лас-Вегас с полными чемоданами бабла, шел в модный клуб, где на меня вешались лучшие цыпочки, и пил виски из хрустального бокала. Я всю жизнь пил из пластиковых стаканчиков, жестяных кофейных кружек, термосов, но никогда не держал в руках хрусталя. Я буквально грезил о нем.

Сидя на пороге дома той печальной дамы, я впервые услышал, как стучит лед о хрусталь. Я до сих пор помню этот звук. Левитофф сказал что-то смешное, и я посмеялся. Я был потный и уставший, но та усталость была приятной, а лимонад на вкус оказался в тысячу раз лучше любого виски. Возможно, потому что мы помогали одинокой женщине в горе, которое страшно представить.

Только Богу известно, как должны сбываться мечты. И у него потрясающее чувство юмора.

Через неделю, когда мы как раз заканчивали работать у дома Ведьмы, к нам подошел крупный белый мужик. Ему было около шестидесяти, он перемалывал челюстями жвачку, словно корова.

– Эй, Панчо, сколько берешь со старушки за работу? – спросил он и сплюнул табачную слюну.

Стоило ему сказать «Панчо», как я сразу понял, что ни за какие коврижки не стану разговаривать с таким мудаком. Я вернулся к работе.

– Эй, Панчо!

«Если этот ублюдок хочет, чтобы мы постригли его лужайку, придется ему заплатить в десять раз больше просто за то, что он козлина», – подумал я.

– Чего? – спросил я вслух.

– Сколько берете со старушки за лужайку?

– Нисколько.

Выражение его лица изменилось.

– Пойдем, покажу кой-чего, – предложил он и кивнул на Дэнни. – И Пако с собой бери.

Тут уж я решил, что он заплатит в пятьдесят раз больше, если мы согласимся на работу.

Мы с Дэнни прошли за мужиком вниз по улице к его дому. Он открыл гараж, и мы увидели десятки великолепных инструментов и большой верстак. Стены были выкрашены в синий цвет, у каждого прибамбаса было свое местечко, обведенное белым контуром. Все висело по рядам, не хватало только молотка. В гараже все было на своих местах, кроме молотка. Я даже немного забеспокоился.

– В прошлом году у меня был инфаркт, – сказал мужик. – Теперь моя старушка запрещает заниматься тяжелой работой. Если пострижете мне лужайку, отдам все эти инструменты.

Он указал на красивую, новейшую газонокосилку, триммер и кучу садовых ножниц и граблей. Мы с Дэнни переглянулись. Мы только недавно говорили о том, что надо купить оборудование, чтобы расширять бизнес и больше не арендовать косилки у клиентов.

Бог снова нас удивил. На обратном пути Левитофф включил философа.

– Дэнни, думаешь, Бог специально это делает? – спросил он.

– А то как же, Пако, – ответил я.

Мы поржали. После того случая «Стрижка газонов Д&Д» пошла в гору. Я был уверен, что мужик не обманет и отдаст нам все инструменты без проблем. Позже мы с ним очень сблизились, и он больше никогда не называл меня Панчо.

Примерно в то же время мой старый дружок Джимми Пенья вышел на связь. Он услышал, что я отмотал срок и стал посещать собрания АА, и захотел поболтать. Мы договорились встретиться в кофейне.

Джимми был бывшим зэком, а теперь, оказавшись на воле, помогал людям слезть с наркоты. Он устроился работать в программу «Проект по профилактике наркомании» (ППН). Там героиновых наркоманов лечили метадоном. Тогда он был не очень популярен. В том же Нью-Йорке его использовали активнее, чем в Лос-Анджелесе.

Джимми знал, как я умею убеждать людей в необходимости реабилитации. Он слышал, что я был председателем реабилитационной группы в «Соледаде» и не сорвался после выхода из тюряги. Он пригласил меня работать к нему вместе с другим консультантом, Норманом Спранком, известным в ППН как Норм, а еще с парнем по имени Билл Уилсон, который отвечал непосредственно за лечение. Сам Джимми управлял финансами. Я всегда мечтал работать в полноценной реабилитационной программе. На тот момент я уже тратил львиную долю своего времени, выкладываясь на собраниях и общаясь с людьми, но настоящая работа, основанная на реальной помощи людям, стала настоящим божественным даром. В ППН я мог бы делать работу Господа да еще получать за это деньги.

Я приехал в ППН и понял, что штаб-квартира проекта – страшный кошмар наркомана на реабилитации. По кварталу шатались дилеры, у здания тусовались нарики. На входе меня встретил Джимми и сразу выдал:

– Дэнни, первое задание – очистить квартал.

Джимми нанял меня вовсе не из-за моего чудесного дара убеждения, так же, как и Левитофф в свое время видел во мне не просто соседа по квартире. Джимми нужна была грубая сила, чтобы расчистить пространство для клиентов. Я присвистнул, чтобы привлечь внимание народа на улице.

– Все быстро пошли нахер отсюда!

Один барыга не прислушался к моему призыву. Я с первого взгляда понял, что он сидевший, да и он тоже быстро признал во мне своего.

– Эй, землячок, – позвал я. – Ты же не хочешь вернуться за решетку за это дерьмо? Делай, что должен, просто отойди на три квартала дальше. Нам у реабилитационного центра этого дерьма не надо.

Он смерил меня взглядом.

– Лады, мужик. Только ради тебя.

Я убил полтора дня, но все-таки расчистил четыре квартала вокруг здания от барыг и наркош. Норма это впечатлило.

– Джимми говорил, что эта работенка точно под тебя.

– Он был прав.

Большую часть моего рабочего дня в ППН занимал прием новых пациентов и их транспортировка в государственную больницу в Норуолке. Я был единственным сотрудником с автомобильной страховкой, поэтому мне доверяли клиентов. Во время этих часовых поездок я становился для них кем-то вроде социального работника или психиатра. Доктор Беркман, мой психиатр в «Сан-Квентине», говорил мне:

– Дэнни, в мире нет психиатра, который способен помочь человеку, если тот сначала сам не решит свою проблему с наркотиками.

Когда встречаются два наркомана, происходит волшебство общения. Мы разговариваем друг с другом без лишних сюсюканий. Тебе не врут, и ты не врешь в ответ. Большинство пациентов знали, что я вел чистую жизнь по эту сторону решетки. Я был живым доказательством того, что с дряни можно слезть и стать лучше. Я никогда не настаивал на беседах, ни один наркоман не захочет непрошеного сеанса психотерапии. Я просто предлагал:

– Поехали куда-нибудь, перекусим и отдохнем.

Обычно после этого пациенты открывались, их всего-то надо было хорошенько накормить. Блинчики творят чудеса.

Дополнительно я развозил пациентов по судебным заседаниям. Однажды я пришел на работу в костюме, и Джимми Пенья спросил, какого хрена я так вырядился.

– Эй, землячок, разве ты не знаешь, что костюм – это язык зала суда? – спросил я.

Когда участники процесса приходили на заседания, одетые как чмыри, суд относился к ним, как к отбросам. А я мог спокойно попросить судью освободить своего пациента под мою ответственность просто потому, что был в костюме.

Чтобы выглядеть еще солиднее, я сделал себе ламинированный бейдж с фотографией и логотипом ППН. Богом клянусь, почти все офицеры в суде, увидев мой бейдж, принимали меня за агента ФБР. Однажды я пришел в суд за клиентом, и охрана впустила меня без обыска. Я не понимал, что происходит, пока один из них не заговорил со мной на копском сленге, думая, что я федерал.

Удивительно, но костюм и ламинированная карточка открывают большинство дверей. В 2001 году, например, преступник по имени Кевин Паллум вышел с заседания по обвинению в умышленном убийстве и спокойно прошел мимо охраны на улицу – в гражданской одежде и с бейджиком, на котором было фото Эдди Мерфи в образе доктора Дулиттла.

В другой раз я забирал пациента из суда, чтобы отвезти его в Норуолк, когда ко мне повернулся легавый и спросил:

– Трехо, заковать его?

– Не, – отмахнулся я. – Я справлюсь.

Пациентом был чувак, с которым я как-то сидел. Он с удивлением на меня посмотрел.

– Какого черта это было?

– За федерала меня принял, – ответил я, и мы поржали.

Тогда же Билл Уилсон и Норм представили меня доктору Дорру, который управлял «Западной тихоокеанской медицинской корпорацией». Доктор Дорр открыл свою первую метадоновую реабилитационную клинику в Глендейле и хотел, чтобы я работал с ним. У меня не было никаких рекомендаций, но оказалось, что они никому и не нужны. В 70—80-е годы людей больше интересовали результаты твоей работы, а не формальные бумажки. Мы помогали зависимым слезть с иглы, и только это имело значение.

Я продал свою долю в компании по покосу газонов Дэнни Левитоффу и посвятил все свое время реабилитационной работе. Я выходил на улицы и разговаривал со знакомыми барыгами. Многие их клиенты были бездомными и жаловались, что у них нет денег на дозу. Самых жалких дилеры отправляли ко мне. Один барыга навел меня на дом потенциальных пациентов, и там я нашел двух чуваков – Малыша Джо и Томми Эндрюса, которых когда-то знал. Они дремали прямо на пороге, из вен на руках торчали шприцы. Я их разбудил.

– Встаем и вперед! – приказал я.

– Куда?

– В больничку, землячок.

– Ладно, Дэнни. Дай только еще разок ширнусь, – Томми зашарил по порогу в поисках шприца.

– Он у тебя в руке.

– Ох, черт, точно! Ты прав.

Глава 10. Одна дома, 1975—76

Хоть я и помогал людям, херовым мужем от этого быть не переставал. Я оправдывал себя тем, что делаю добро для других и поэтому могу быть эгоистом в личной жизни. Дебби вытащила короткую спичку. Длинные я оставил для других женщин, которые ждали меня по всему городу. Две жили вместе в квартире на бульваре Ван-Нэйс. Они с удовольствием делили меня между собой и заботились обо мне. Если нам нужны были деньги, они танцевали голяком в клубах Окснарда и приносили домой полные карманы налички. Я жил двойной жизнью, следуя принципу «Одна баба дома, одна на улице». Только в моем случае на улице меня ждали не меньше трех-четырех цыпочек.

Мое недостойное обращение с женщинами не имело отношения к мизогинии. Его корни уходили в нечто более темное и жуткое, в семейную тайну, которую я носил с собой с семилетнего возраста. Однажды после школы я сидел дома со своей собакой Хоппи, когда к нам пришел мой дядя Дэвид. Мать попросила меня поиграть с Хоппи на улице. Мы с псом вышли на лужайку, мать закрыла все окна и опустила жалюзи. Я не понимал, что происходит в доме, но это показалось мне странным.

Мама и дядя Дэвид провели внутри целую вечность. Я был совсем наивным и думал, что все это время они готовят для меня подарок.

Спустя минут сорок пять дядя Дэвид вышел из дома и, не глядя на меня, направился к своей машине. Мать подняла жалюзи и тоже вышла на порог. А потом она сделала кое-что очень странное – вернулась внутрь, вынесла фотоаппарат и сфотографировала нас с Хоппи. До этого она никогда меня не снимала. Потом мать вернулась в дом и стала готовить ужин для отца. На той фотографии навсегда запечатлена фальшивая радость на моем лице.

Пару недель спустя мать уехала в Мексику навестить семью. Пока ее не было, мы с отцом управлялись по хозяйству. Батя всегда хорошо ладил со всеми детьми, кроме меня. Он мог быть веселым и щедрым, мастерски умел щекотать и постоянно играл в «Найди четвертак» с соседскими детьми, пока я смотрел на все это со стороны и думал: «Какого хрена он никогда не вытаскивал четвертак у меня из уха?». Однажды он привел домой пацана по имени Берни, его отец был пьяницей, который целыми днями шатался по улицам. Я возненавидел этого Берни. К счастью, он остался у нас всего на одну ночь, а на следующий день запросился домой. Я злился, что со мной отец ведет себя по-другому, и жутко ревновал. Но во время отъезда матери его как подменили. Мы стали настоящими друзьями. Мы вместе смотрели вестерны и ездили за тако. Как-то он сказал:

– Поедем в гости к Лобби и Дэвиду в субботу и будем готовить карне[39].

Я невинно ляпнул, что дядя Дэвид заходил к нам на днях, когда отец был на работе.

– Что?

– Им с мамой надо было обсудить что-то важное, поэтому она отправила меня играть на лужайку.

Отец ничего не ответил, его лицо осталось абсолютно спокойным. А потом вернулась мать.

Я проснулся от криков.

– Что Дэвид тут забыл?

– Он врет! Я не знаю, зачем он это делает!

Отец пинком открыл дверь в мою комнату и затащил внутрь мать. Потом он схватил меня за горло и врезал кулаком мне в лицо.

– Повтори, что ты рассказал мне о Дэвиде!

Я никогда не видел отца таким злющим. Его трясло от ярости. Я застыл. Мать упала на колени с плачем:

– Зачем ты соврал, Дэнни? Пожалуйста! Зачем лгать?

Я понимал, что отец убьет меня, если я скажу что-то не то. Но если скажу правду, то он убьет мать. Что бы я ни сказал тогда, лучше бы не стало, поэтому я решил защитить маму.

– Я соврал.

Отец снова занес кулак для удара.

– Соврешь еще раз, и я тебя убью.

Когда он вышел, я лег обратно на кровать, думая: «Какого хрена? Какого черта я натворил?».

После этого случая мы все изменились – и отец, и я, и мать. Я замечал, как она смотрит на меня. Она как будто молча спрашивала: «Что ты знаешь?». А я мысленно задавал ей встречный вопрос: «Что ты скрываешь?».

Спустя примерно год после этого кошмара мать приготовила мне мой любимый перекус – окру, поставила тарелку на стол и спросила:

– Зачем ты соврал, что к нам заходил дядя Дэвид?

Она заглянула мне в глаза и повторила вопрос снова.

Я уставился в тарелку. Я не мог посмотреть на мать, перехотел есть, мне хотелось просто провалиться под землю.

– Не знаю, – выдавил я. – Наверное, я просто плохой.

Я брал на себя ответственность за то, чего не делал и даже не понимал. Я еще не знал, что такое интрижка. Не понимал, чем занимались мать и дядя, но почему-то оба моих родителя винили меня за это.

Она улыбнулась.

– Кушай, кушай.

Она одновременно заботилась обо мне и манипулировала мной.

С того самого дня я возненавидел окру.

Всю мою жизнь я рассказывал людям одну и ту же историю о матери. Она была святой. Она заботилась обо мне, когда я был маленький, стирала мою грязную одежду, писала мне письма в тюрьму. Я всегда говорил, что она была простой, любила телесериалы и не знала, чем я зарабатываю на жизнь, пока однажды, на пороге моего пятидесятилетия, я не засветился в качестве приглашенной звезды в сериале «Главный госпиталь». Потом я снялся в паре эпизодов «Молодых и беспокойных», и друзья моей матери обзвонились в наш дом. Хвастаться, что твой сын актер – это одно дело, а своими глазами видеть его в мыльной опере – совсем другое.

– Ох, сыночек, – щебетала она. – Ты же звезда!

Вот что я рассказывал о своей матери. На самом деле я никогда не верил, что она заботилась обо мне из любви. Скорее, она воспринимала все это как свою работу. Мой отец поэтому на ней и женился – просто чтобы она за мной присматривала. Я никогда не чувствовал себя любимым. Мать наполняла наш дом холодом.

Говорят, о человеке можно судить по его секретам.

Интрижка матери с дядей Дэвидом длилась почти тридцать лет. Она поломала жизни многих людей. Двое умерли молодыми. Мой отец – один из них, вторая – его сестра Лобби, жена дяди Дэвида. Когда они с Дэвидом разошлись, она так и не оправилась. Эта интрижка сломала мою семью, а на мне самом оставила неизгладимый след. Мое отношение к женщинам пошатнулось, и больше я никогда им не доверял.

Я понял, что женщины хотят подцепить мужика на крючок, поэтому я должен успеть сделать это первым. Я не был с ними жестоким, но вел себя пренебрежительно. Если какая-то цыпа претендовала на роль моей старушки, ей приходилось мириться с другими женщинами в моей жизни. Ее чувства при этом меня не волновали. В своем доме я был единственным человеком с правом на эмоции, совсем как мой отец. Если кто-то и мог врать, это был я. Если кто-то мог изменять, то я один. Если кто-то хотел обдурить партнера, я делал это первым.

Думаю, отношения матери и дяди Дэвида так хреново повлияли на меня, потому что наглядно показали: даже если запереть женщину в доме и забрать у нее ключи от машины, как делал мой отец, она все равно добьется своего. В то время я не понимал, что глупо обвинять в этом мать, ведь она жила, как прислуга при тиране. У меня ушли годы на то, чтобы это осознать, но тогда я ушел в режим самозащиты, и каждая женщина на моем пути платила за детскую обиду.

Последняя соломинка сломалась в Дебби, когда у нас остановилась ее подружка-наркоманка. Однажды ночью мы с ней смотрели телевизор и переспали. Я поступил ужасно, измена впервые произошла под нашей общей крышей.

Подружке стало стыдно, и она обо всем рассказала Дебби. Она только недавно пришла в программу реабилитации, поэтому, видимо, еще не дошла до этапа «не нужно заглаживать вину перед тем, кого это может травмировать».

Дебби была сломлена. Она собрала вещи, пока меня не было дома, переехала к родителям, и все закончилось. В тот вечер я вернулся в полупустой дом. Я открыл комод, где она хранила рисунки с нами. Именно тогда я по-настоящему понял, какой невероятной она была, и что сам я вел себя как мудак. Ни до, ни после никто не любил меня так преданно, как Дебби. Она никогда не злилась на меня, в ней не было жажды конфликта. Когда Дебби видела меня, ее глаза загорались, она смеялась. А я взял и растоптал ее невинную любовь. Я понял, что, изменив ей под нашей общей крышей, поступил точно так же, как моя мать. Я каждый день молился, чтобы Бог помог Дебби найти кого-то лучше, кто подарит ей любовь, которой она заслуживает.

Больше я ее не видел.

Глава 11. Имя Трехо, 1975

Я разрушал свою личную жизнь, но для всех остальных оставался решалой. Поэтому именно мне позвонил один из кузенов, когда Гилберт завалился на задний двор дома моих родителей с какой-то голой девицей.

Если ты ходишь голым по двору в Беверли-Хиллз или на пляже в Сан-Тропе, то ты загораешь. Но если ты щеголяешь в чем мать родила на заднем дворе в Пакоиме, то ты просто гуляешь голышом. Приехав домой, я увидел Гилберта и девчонку – голожопых и под жестким кайфом. Я попытался вернуть Гилберта с небес на землю.

– Слушай, Гилберт, давай я отвезу тебя на детокс в «Дом милосердия».

«Дом милосердия» стал первым реабилитационным центром в Сан-Фернандо, основал его Билл Бек, который первым начал оказывать наркоманам медицинскую помощь.

– Ты нарушаешь условия своего освобождения и если не слезешь с дури…

Тут в разговор влезла девчонка. До этого она молча сидела с сиськами наружу, скрипела зубами и почесывала задницу, а тут внезапно ожила:

– А женщин они принимают?

– Тише-тише, – я приложил пальцы к губам. – Я разговариваю с дядей. Помолчи, – я снова повернулся к Гилберту. – Если тебя запалят, то вызовут копов. У тебя возьмут анализы и…

Девчонка снова попыталась влезть в разговор, и тут уж я огрызнулся:

– Заткнись! Я говорю с дядей. Ему нужна реабилитация, иначе офицер по досрочному опять его загребет.

– Гилберт, оденься, мать твою, и принеси бабе полотенце. Нам надо идти.

– Хрен знает, – пробормотал он. – Газировку хочу.

Гребаная газировка.

Гилберт вернулся, сжимая в одной руке банку лимонада, а в другой – свои яйца.

– Гилберт, в «Доме милосердия» для тебя найдется место, но надо действовать сейчас. Готов ехать?

– Не-не, в жопу. Не хочу никуда.

– Я хочу! – встряла та телка. – Возьмешь меня?

Она хоть и была под кайфом, но говорила серьезно. Это застало меня врасплох.

Тут задумался и Гилберт. Ситуация была так себе, но я дипломатично ответил:

– Поедем все вместе.

– Ну, если она в деле, то и я тоже, – решился Гилберт.

Я нашел им обоим одежду и отвез в «Дом милосердия». На следующий день Гилберт сбежал оттуда с какой-то супергангстершей по имени Рэйчел Сильвас. Они провернули несколько ограблений, из-за которых Гилберт опять угодил за решетку. Рэйчел какое-то время была в бегах, но теперь живет неплохой жизнью. А вот голая девка с заднего двора прижилась в «Доме», и я потом несколько лет постоянно видел ее на собраниях. Она всегда была трезвой, помогала женщинам-новичкам бросить плохие привычки, и дела у нее шли неплохо.

У меня не получилось вытащить Гилберта, и в итоге он попал в «Фолсом». В то время эта тюрьма была королевой в Калифорнии. Именно в то время у сына моего дяди, Гилберта-младшего, начались серьезные проблемы. Отец мотал срок, а мать просто не могла совладать с сыном.

В шесть лет его загребли в первый раз, когда он вломился в кабинет стоматолога и украл оттуда все золото. Помню, как увидел в его комнате золотые зубы и стоматологическое оборудование и не мог понять, где он все это достал. Даже я со своим воровским прошлым не мог поверить, что такой юнец мог провернуть ограбление. Оказалось, мог.

Я хорошо знал этот порочный круг. И я, и его отец не раз в нем застревали. Остальные мои дяди и кузены тоже оказались в ловушке деструктивного мачизма[40]. Мы носили имя Трехо и волей-неволей ему соответствовали.

Когда мне было четыре или пять, мои тетушки и кузены обожали меня. Они обращались со мной, как с куклой, наряжали, красили и заплетали волосы. Мы были всего лишь детьми, и все это казалось нам невинными шалостями.

Однажды в комнату девочек зашел дядя Руди, увидел меня в платье и чуть с ума не сошел.

– Какого хрена вы творите?! – накинулся он на моих тетушек, а потом с крайним отвращением принялся оттирать мне лицо от косметики. Для него, как для настоящего мексиканца, это было худшим кошмаром.

– Господи, спаси!

Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился и бросил нам через плечо:

– Умойте его от этого дерьма!

Мы, Трехо, должны были оставаться мужественными в любой ситуации, все время. Однажды в начальной школе «Элизиан Хайтс» учителя собрали всех учеников на общий танец «Хоки-поки». Уже тогда я был настолько пропитан мачизмом отца и его братьев, что отказался участвовать. За это меня отправили домой. Когда отец вернулся с работы, мать рассказала о проблемах в школе. Отец потребовал рассказать, что я натворил, и я честно ответил, что не захотел танцевать «Хоки-поки». Он не понял, о чем я, пока я не показал ему движения.

– Правое бедро вверх, правое бедро вниз…

Тут отец вскочил с дивана и даже выключил телик.

– И вот этой херне вас учат в школе?

На следующий день отец сам отвез меня в школу и потребовал встречи с директором, мистером Бруксом. Я ждал в приемной и слышал, как он орет за дверью:

– Я отправлял сына в школу не для того, чтобы его учили крутить задом! Он мужчина!

Больше меня никогда не заставляли танцевать «Хоки-поки».

Если я делал что-то немужественное в присутствии отца или дядей, меня называли девчонкой. Это было унизительно. Меня науськивали ненавидеть все, что связано с женственностью. Этот урок я усвоил слишком хорошо.

Гилберт-младший рос без отца, пока тот сидел за решеткой, и шансов вырасти другим у него не было. Как и я, он встал на тот же путь, который для него проложил его батя. Он мотался между колониями для несовершеннолетних, гимназиями для мальчиков и исправительными учреждениями. Когда ему было лет десять, его отправили в гимназию для мальчиков в Палм-Спрингс. Мы с моим старым другом Ноланом Уорнером решили его проведать. Когда мы приехали, нам сказали, что Гилберт смылся, и никто не знает, где он.

По пути обратно в Лос-Анджелес я увидел, как из кустов на обочине выпрыгивает какой-то пацан. Это мог быть кто угодно, но это оказался Гилберт. Очередная шутка Господа. Я остановился и позвал его по имени. Он был в шоке, увидев меня.

– Дэнни, я просто хотел попутешествовать автостопом. Что ты здесь делаешь?

– За тобой приехал.

Я знал, что гимназия для мальчиков не лучшее место для Гилберта. Ему нужна была не только система, но и любовь семьи. Он нуждался во мне. Я мог бы стать для него отцовской фигурой, какой для меня был его отец. Может, у меня бы получилось наставить его на другой путь.

– Что ты творишь? – спросил Нолан. – Мы не повезем его обратно в Палм-Спрингс?

– Нет. Он поедет домой со мной.

Сто двадцать миль до дома мы с Гилбертом проехали на моем байке. Он сидел позади меня, шлема на нем не было, но и копы тогда жестили насчет безопасности не так, как сейчас. Нолан ехал впереди, а я чувствовал руки Гилберта на своей спине и думал, что ему сейчас столько же, сколько было мне, когда я начал вляпываться в первые неприятности.

Впервые меня замели не за драку и даже не за наркоту. Меня арестовали, потому что мы с Томми Провинцио выпустили всех коров с молочного завода Роджера Джесеппа. Мы прогуливались вечером и услышали жалобное мычание. Нам показалось, что коровы страдают взаперти, так что мы перелезли через забор, открыли ворота и выпустили их. Они, словно только этого и ожидая, разбежались по всей Пакоиме. Несколько часов коровы наверняка чувствовали себя как в раю.

Так как молокозаводы находятся под юрисдикцией управления по контролю за продуктами питания и лекарствами, к делу тут же подключились федералы. Нас с Томми быстро поймали – мы по уши измазались в коровьем дерьме. Было сложно доказать, что мы ни при чём.

К десятому классу меня уже успели исключить из школ в Поли, Сан-Вэлли, Монро, Ван-Найса и Северного Голливуда. Ни одна школа в Долине понятия не имела, что со мной делать. Никто не хотел со мной разбираться, особенно после одного пятничного вечера, когда я зашел в забегаловку «У Джеймса» с другом по имени Фредди Ти и двумя девчонками. Мы как раз шли к барной стойке, чтобы сделать заказ, когда до нас докопались двое белых пацанов. Мы вчетвером начали отступать на парковку. Я был не в лучшей форме и мертвецки пьян. Обычно мне плевать, как хорошо дерется мой соперник – я все равно лучше. Но когда ты еле стоишь на ногах из-за алкашки, а на тебя нападает тренированный парень (а тот «снежок» был как раз из таких), на победу нет шансов. В итоге меня оттолкали обратно к машине. Одна из девчонок открыла дверь, я упал на сиденье и потянулся за бутылкой с вином.

Гилберт научил меня одному приему: когда тебя хватают, надо надавить сопернику пальцем на глаз или укусить его в шею. Он подумает, что ты псих, а с сумасшедшим никто не хочет драться.

Так я и сделал: разбил бутылку о голову того парня и воткнул бутылочное горлышко ему в шею. Он начал орать, а мы прыгнули обратно в машину и смотались.

Я добрался до родительского дома, разделся, скинул одежду в кучу и лег спать. Тогда на мне были клетчатые хаки, серо-желтая футболка и бело-желтый жилет. Я запомнил, потому что все эти шмотки были заляпаны кровью и превратились в улики. Успел поспать минут двадцать, когда в мою комнату ворвались четверо копов с пушками наперевес.

– Подъем, Трехо.

Комната кружилась у меня перед глазами – я до сих пор был пьян.

– Одевайся.

Я подошел к шкафу, но легавый указал на кучу рядом с кроватью и приказал:

– Вот это надевай.

Меня заковали в наручники и привезли в окружной суд Лос-Анджелеса в кровавых шмотках.

Несколько недель спустя я сидел в суде со своим адвокатом. В зал вошли двое белых пацанов в морской форме. Я посмотрел на судью – старичка, который явно застал дело «Сонной лагуны»[41] и «Зутерских беспорядков»[42] и вряд ли симпатизировал мексиканцам. У пацана, с которым я подрался, половину лица закрывала повязка. Дело пахло керосином.

Меня признали виновным в нанесении увечий и приговорили к отбыванию наказания в природоохранном лагере.

Я хорошо знал путь, на который встал Гилберт-младший, и потому хотел направить его в другое русло. Так я и сделал.

Глава 12. Бог любит троицу, 1975

Когда я привез Гилберта-младшего к себе домой, моя тогдашняя подружка тут же в него влюбилась.

Мы с Джоан встречались около семи месяцев. Я встретил ее благодаря доктору Дорру и Биллу Беку. Как-то я мимоходом услышал, как один из консультантов реабилитационного центра уговаривает молодую девушку дать показания против своего офицера по условно-досрочному. Я тут же развесил уши. Оказалось, продажный офицер Джоан использовал своих подопечных для торговли героином, ее саму арестовали с серьезным дозняком и обвинили в незаконном сбыте.

Я отвел Джоан в сторонку и спросил, что происходит.

– Они хотят, чтобы я дала показания против офицера.

– Ладно, делай, что должна, но знай – если дашь показания, станешь стукачкой.

Она меня не поняла.

– Но если не скажу, то попаду за решетку.

– Ты можешь попасть туда в любом случае, но, когда окажешься внутри и люди поймут, что ты крыса, отвечать придется не офицеру, а тебе.

Наверное, мне не стоило вмешиваться, но я переживал за тех, кого пытался снять с иглы. Джоан не употребляла уже несколько месяцев, налаживала жизнь, а тут ее настигли старые проблемы. Я не мог сказать ей, что делать, я просто хотел, чтобы она понимала возможные последствия своих решений.

Спустя две недели после разговора Джоан пришла ко мне в слезах.

– Я не крыса! – плакала она.

Она рассказала, что поговорила со своей семьей и что консультант по имени Джек Берч, который и сам когда-то сбывал дурь на улицах, посоветовал ей не давать показания. Ей было страшно. Через друзей я нашел ей местечко, где можно перекантоваться, посоветовал не высовываться, не употреблять и пообещал, что все наладится.

Я знал хорошего адвоката в Долине, который специализировался на делах о наркоте. Он как раз был у меня в долгу и приставил ко мне своего ассистента со словами:

– Помоги Дэнни.

Мы начали готовиться к суду над Джоан. Обвинения были серьезными. Хранение такого количества героина тянуло на десятку в тюрьме. Офицер, заставлявший ее толкать дурь, был полным мудаком. Но я знал, что если она выступит против него, жизнь за решеткой станет для нее настоящим адом. Проще было спокойно отсидеть за само преступление.

В назначенный день я пришел в суд вместе с Джоан и ее адвокатом. Когда прозвучали вступительные слова сторон, я передал адвокату записку. Он прочитал ее и поднялся:

– Ваша честь, в зале присутствует Дэнни Трехо. Он работает в «Проекте по профилактике наркомании» и является консультантом моей подзащитной. Он хотел бы сказать несколько слов.

Окружной прокурор впал в ярость.

– Ваша честь, свидетель не был заявлен! Это не…

Судья заткнул его движением руки. Это был тот самый судья Хьюз, которого хорошо знали в ППН. Я знал, что именно он будет заниматься этим делом.

– Не знаю, известно ли вам это, сэр, но я – один из основателей ППН, и это восхитительная программа!

Потом он долго разглагольствовал о своей работе, и окружной прокурор быстро понял, что ему каюк.

– Говорите, мистер Трехо, – разрешил судья.

– Спасибо, ваша честь. Эта женщина посещала все наши собрания и три месяца соблюдала трезвость и чистоту. Она не отступает от программы реабилитации и уже добилась больших успехов.

Судья Хьюз обратился к Джоан.

– Вы посещаете собрания ежедневно?

– Да, ваша честь. Пропускаю, только когда работаю в двойную смену.

– Вы работаете?

– Да, ваша честь.

Окружной прокурор громко хлопнул папкой об стол. Судья Хьюз назначил Джоан месячное заключение, но разрешил отбывать его по выходным, чтобы она могла работать. Прокурор явно был готов меня убить.

– Можешь работать со мной на всех делах? – шепнул мне адвокат Джоан.

Прежде чем мы покинули зал заседания, судья Хьюз отвел меня в сторонку и сказал:

– Мистер Трехо, передайте своей клиентке, что она должна вернуться в суд через две недели, и мы пересмотрим ее дело.

Я прекрасно его понял.

Не помню, сколько в итоге Джоан отсидела, но все закончилось раньше, чем она это осознала. Каждую пятницу я отвозил ее в «Сибил Бранд». До сих пор смеюсь, вспоминая, как эта маленькая цыпочка стоит перед огромными тюремными воротами. Шли месяцы, мы с Джоан перестали поддерживать связь. Потом я как-то встретил ее на трезвой дискотеке, мы сходили выпить кофе в «Дю-Пар», а потом стали встречаться. Вскоре она переехала ко мне, и началась наша совместная жизнь.

Поймав Гилберта-младшего на трассе, я привез его в дом, который делил с Джоан, и сказал, что он будет жить с нами. Она тут же подготовила для пацана гостевую спальню. Джоан не всегда была такой. Когда мы только съехались, она сначала не понимала, что за подозрительные личности постоянно ночуют у нас в гостиной. Но когда я объяснил, что так мы помогаем зависимым слезть с наркоты и наладить жизнь, она тут же влилась в работу нашей программы.

Хотя Джоан было всего двадцать, она быстро стала отличной приемной матерью для двенадцатилетнего пацана. Куратор его дела тоже был не против, чтобы Гилберт жил с нами. Как-то он сказал мне:

– Дэнни, мы не знаем, как подобраться к этому ребенку. Возможно, у тебя получится.

Вскоре мы с Джоан заговорили о браке. Как я уже говорил, для меня свадьба была лишь поводом для крутой вечеринки. Первая была с Лорой, вторая с Дебби. А Бог любит троицу, верно?

Свадьбу мы сыграли в церкви на проспекте Ла-Бреа. Я подъехал туда на лимузине, Джоан уже была на месте. Когда я вышел из машины, меня встретила одна из подружек Джоан. Я тут же подумал: «А круто было бы трахнуть ее в лимузине!». Я отпустил эту шуточку вслух, и если бы она запрыгнула в тот момент в машину, кто знает, чем бы закончилось дело? Да, я реабилитировался как наркоман, но не как жених.

Спустя годы мой адвокат Терри Родан скажет мне:

– Я все понял, Дэнни. Ты ненавидишь семейную жизнь, но обожаешь свадьбы.

Пару лет Гилберт отлично со всем справлялся. Он ходил в школу и занимался спортом. Он был таким гиперактивным, что футбольный тренер даже запретил ему играть в атаке – Гилберт не мог держать позицию и постоянно получал штрафы за «противоправные действия». Когда его перевели в защиту, фактически дав право шевелиться и нападать на игроков, он стал звездой лиги. Он был так хорош, что команды соперника постоянно пытались вывести его из строя. Тренеры требовали предъявить его свидетельство о рождении.

А потом по нему соскучилась мать и захотела его вернуть.

– Линда, пареньку нужна жесткая рука, – объяснял я ей. – Он отличный пацан, но за ним нужен глаз да глаз. Его иногда надо и на поводок сажать, а ты с этим не справишься.

– Он мой мальчик, я скучаю.

Гилберт вернулся к матери и тут же начал влипать в неприятности. Он был как поезд без тормозов. В семнадцать он стал соучастником убийства, и с тех пор его жизнь тридцать восемь лет катилась под откос.

К сожалению, для семьи это не стало сюрпризом. Мое поколение Трехо, стартовавшее с Гилберта-старшего (он был самым юным из своих братьев, поэтому я сам воспринимал его, скорее, как брата, а не как дядю), мариновалось за решеткой. Я, Тони, Коук, Салита, Мэри Кармен, ее муж Пончи – все мы были гангстерами и дилерами, которые так или иначе попадали в тюрьму. Гилберт-младший даже успел отсидеть срок в «Сан-Квентине» одновременно со своим отцом. Но если сын просто отбывал свое наказание, отец использовал все свои связи, чтобы обеспечить ему безопасность. Гилберт-старший был тем еще гангстером, но делал все, что в его силах, чтобы помочь близким.

Глава 13. Тайное становится явным, 1978

Наш брак с Джоан продлился три года, а потом она бросила меня по той же справедливой причине, что и все мои бывшие жены.

Когда она съехала из дома на Осборн-Стрит, я решил, что и мне пора что-то поменять. Кто-то на собрании обмолвился, что съезжает из своей квартиры на пляже в Венис. Я сказал, что возьму ее, если провернем сделку без лишней мишуры. В этот же день я посмотрел квартиру, мы обо всем договорились, и друзья помогли мне перетащить вещи.

В первый день своей новой жизни на пляже я заглянул в знаменитую тренажерку «Пляж мускулов» и начал заниматься с железом. Зал был открыт для всех, но если ты кому-то не нравился, тебе очень быстро давали это понять.

С тех пор я посещал «Пляж мускулов» при любой возможности. Атмосфера в зале напоминала мне тренажерки в «Сан-Квентине» и «Соледаде» – ну, разве что там обходилось без поножовщины.

Реабилитационная работа занимала все остальное время. Вместе с доктором Дорром я открыл новый лечебный центр под названием «Наш дом», параллельно мы занимались открытием центра на Гарднер-Стрит, чтобы потом перевести туда часть пациентов. Мы хотели создать отдельное место, где клиентов ничто не будет отвлекать от реабилитации, где они смогут жить в безопасности и вдали от искушений. В то время это было новшеством.

В пациентах недостатка не было. Дядя Гилберт регулярно присылал мне весточки из «Фолсома», интересовался, как идут дела, вкладывал фотки из тюрьмы и шутил, что я должен ему три доллара за пересылку. Клиентов он мне тоже подкидывал. Многие заключенные переживали за свои семьи, которые ждали их на гражданке и употребляли.

– Мой племянник Дэнни помогает народу в Лос-Анджелесе слезть с иглы, землячок, – говорил Гилберт и давал бедолагам мой номер.

Я получал сотни звонков от членов семей заключенных.

Каждый день с шести утра я общался с людьми на улицах и в наркопритонах, уговаривал их на реабилитацию, отвозил на судебные заседания, улаживал дела с офицерами по условно-досрочному освобождению, посещал собрания, становился спонсором участников программы. Я был занят по горло и обожал свою работу. В каком-то смысле она приносила мне те же эмоции, что и во время тушения пожаров в природоохранном лагере. Работая консультантом по зависимостям, я по-настоящему помогал людям. Я менял мир своими руками.

С Дианой я познакомился в реабилитационном центре Северного Голливуда, который мы открыли с доктором Дорром. Я обратил на нее внимание по двум причинам: она была красивой, а еще у нее был сломан палец на ноге. Она жила в комнатушке, куда вела крохотная лестница, и я пару раз доносил ее туда на руках. В какой-то момент я понял, что эта дамочка мне нравится. Но она была нашим пациентом, а я не хотел нарушать профессиональную этику, так что держал язык за зубами и специально держался от нее подальше.

Реабилитация – очень интимный процесс. Люди раскрываются тебе с худшей стороны, делятся самыми стыдными тайнами и разочарованиями. Возможно, Диана заметила, как близко я общаюсь с некоторыми пациентами, и задалась вопросом, почему с ней веду себя по-другому. Она заинтересовалась мной по-настоящему, когда мы сходили в цирк.

Когда я узнал, что в Форуме выступит цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли, то сразу позвонил в их офис и попросил к телефону ответственного за благотворительность. Трубку взяла женщина, я рассказал ей о своей организации и попросил скидку для наших пациентов. Она извинилась и сказала, что все благотворительные билеты уже распроданы.

На помощь пришел один из наших волонтеров, владелец цветочного магазина. Он предложил мне отправить этой даме цветы и открытку. В записке я накарябал: «Спасибо вам большое! Пожалуйста, вспомните о нас в следующем году». Она тут же мне перезвонила, сказала, что работает в Форуме двадцать лет, но еще никто не присылал ей цветы. В обмен на букет я получил тридцать шесть билетов.

В день представления наша группа из тридцати человек отправилась в Инглвуд на двух арендованных фургонах. На месте оказалось, что шесть билетов лишние. Каждый стоил шестьдесят баксов – огромные бабки для любого из нас. Джек Берч предложил сбыть их перед началом шоу, а выручку оставить себе. Моему внутреннему барыге идея понравилась, так что я занял место у цирка и стал высматривать клиентов. Через пару минут ко мне подошел мужик с шестью детьми.

– Билеты есть? – спросил он.

– Ага.

– Сколько?

Я окинул его взглядом. На нем были серые штаны, грязная футболка, пропитанная потом, на ботинках – пятна штукатурки. У этого парня сегодня явно был тяжелый рабочий день. Дети были примерно одного возраста и не все похожи на него. Видимо, мужик взял соседских ребятишек со своими за компанию.

– Бесплатно.

Он недоверчиво взглянул на меня.

– Бесплатно? Это как так?

– Слушай, мне их подарили, места хорошие, в партере. Я на этом не зарабатываю.

Мужик изучил сначала билеты, потом меня и все равно не верил.

– Да просто пройди по ним, и все. Если не сработает, уверен, найдешь другого, кто толкнет тебе нормальные билеты.

Джек разозлился, когда я рассказал ему о сделке.

– Дэнни, ты мог бы за эти бумажки триста шестьдесят баксов поднять.

– Не вопи, – ответил я. – Я сделал кое-что получше.

Шоу было потрясным, пациенты искренне им наслаждались. Когда на арену вышли слоны, я заметил в партере того мужика – он улыбался и аплодировал. Дети, которых он привел, были на седьмом небе от счастья. Чувак подарил им вечер, который они запомнят на всю жизнь. Тут он поймал мой взгляд, постучал себя кулаком по груди и показал детям на меня. Они все помахали мне и улыбнулись. Я переглянулся с Джеком и кивнул ему на мужика с детьми. Может, я и продолбал деньжата, но видеть, как этот мужик становится героем в глазах своих детей и их друзей, – было бесценным опытом.

Тем вечером Диана посмотрела на меня другими глазами. Думаю, именно тогда она в меня и влюбилась, хотя я ничего для этого не сделал. Так уж получилось, что все хорошее в моей жизни случается, когда я помогаю другим, не ожидая ничего взамен. Из цирка мы ушли по-настоящему счастливыми.

Диана прошла полный курс реабилитации и нашла работу в офисе. На какое-то время мы потеряли связь, но через полгода она сама нашла меня. Я только что открыл новый реабилитационный центр на Гарднер-Стрит с доктором Дорром. Оказалось, что Диана живет буквально в паре кварталов от нашего центра. Так как мы были перегружены бумажной работой, я предложил Диане работу с документами на полставки. В то время мы получали финансирование от округа, города и государства, и мне срочно требовались руки, чтобы грамотно распределить бюджет. Диана так хорошо справлялась со своими задачами, что однажды я не выдержал:

– Сколько тебе платят на основной работе? Буду платить больше, если перейдешь к нам на полную ставку.

Диана стала работать на Гарднер-Стрит, и вскоре после этого мы начали встречаться, но так и не съехались. Я не хотел снова наступать на те же грабли.

Я был дома, когда жизнь превратилась в ад. Мне позвонил отец и забормотал в трубку, как полоумный:

– Она сделала это, она сделала это. Она ушла.

Я тут же помчался в родительский дом.

У моей матери случился психический срыв. Как и в любой типичной мексиканской семье, об этом все молчали до тех пор, пока дерьмо не полетело прямо на вентилятор. Я сам узнал об этом только спустя несколько недель. Пару дней мать пролежала в больничке, потом ее отпустили и записали на амбулаторное лечение, частью которого были сеансы у психотерапевта. Доктор записывал их разговоры, а потом, по какой-то непонятной мне причине, проиграл эти записи моему отцу на сеансе семейной психотерапии. На кассете мать признавалась в своей тридцатилетней интрижке с дядей Дэвидом.

Это его уничтожило. Тайна вышла наружу. Он сорвался, выбросил вещи матери из дома. Одинокий, испуганный и униженный, отец был в таком отчаянии, что обратился за поддержкой ко мне – своему главному разочарованию.

Оглядываясь назад, я догадываюсь, с чего вдруг психотерапевт моей матери нарушил врачебную тайну и включил отцу записи. Этот врач оказался батей наркомана, которого я выгнал из квартиры Дэни Левитоффа. Видимо, док так разозлился за то, что я выставил его наркоманское дитятко на улицу, что спустя много лет отомстил мне через отца.

Выставив мать из дома, отец отправился к своей сестре Лобби и сунул Дэвиду в рот ствол. В тюрьме, когда дело начинает пахнуть керосином, в таких случаях говорят: «Кто первый, тот и выиграл».

Лобби умоляла моего отца пощадить дядю Дэвида:

– Не убивай его, Дэн! Только не перед детьми! Я избавлюсь от него. Выгоню сегодня же!

Она сдержала обещание, и семья развалилась.

Отца я обнаружил на диване, скрюченного и сломленного. Я никогда его таким не видел. Мой мозг работал, как безумный. Где-то в глубине души я злился, что он не поверил мне много лет назад.

«Я же говорил тебе, ублюдок, а ты назвал меня лжецом. Ты занял ее сторону!», – думал я.

Я злился на него за то, что он заставил меня признаться во вранье, хотя я не был виноват. Злился и на мать, которая готовила мои любимые блюда и внушала, что я все выдумал. Я вспоминал, как мило отец общался со всеми детьми, кроме меня. Вспоминал семейные пикники и барбекю, когда он веселился с дядей Дэвидом – как будто специально, чтобы показать, как я ошибаюсь.

Мы с родителями поделили на троих немало боли, слез и страха. Я не мог справиться с собственными эмоциями, что уж говорить об отцовских. Первые несколько недель я просто был рядом с ним, но он был безутешен. Отчаявшись, я предложил ему вызвать шлюху – это единственное, что пришло мне в голову. Умелая цыпочка хоть как-то могла отвлечь его от печальной реальности. Но он даже думать не хотел о женщинах.

Я слышал, что мать переехала в квартиру к своей маме в Линкольн-Хайтс. Большего я не знал и не хотел знать. Вся семья, включая меня, злилась на нее. Но разлад продлился недолго. Мой отец, как и я, понятия не имел, как вести хозяйство. Готовка, уборка, стирка, оплата коммуналки – все это за нас всегда делали другие. Даже в тюрьме за меня убирали камеру и стирали шмотки. Отец был таким же, хотя настоящим заключенным в нашей семье была мать. Она делала для него все и тоже в нем нуждалась. Он давал ей цель в жизни, определял ее как личность. Они были такой шизанутой парочкой, но порознь их сумасшествие достигало каких-то космических пределов. Вскоре они снова сошлись, а я опять почувствовал себя преданным.

Как-то отец позвонил и пригласил меня в гости. Видимо, он понимал, что моя злость не утихла, и хотел сгладить углы. Я не испытывал особого энтузиазма, но все же согласился и взял с собой Диану.

Без матери родительский дом казался самым обычным. Когда она вернулась, он снова стал холодным. В этом морозе она скрывала свои секреты, контролировала мысли и чувства – и свои, и чужие. Я пришел в их дом, чтобы помириться. Мать приготовила ужин, за едой мы не вспоминали о прошлом. Я знал, что ни отец, ни мать не изменятся, и просто принял их такими, какие они есть.

Мы с Дианой даже остались на ночь. Мы не стали трахаться в родительском доме, просто дурачились в спальне и, видимо, в какой-то момент заржали слишком громко.

На следующее утро мы пили кофе на кухне, и мать внезапно позвала меня поговорить наедине. «Может, вот он, тот самый момент. Она раскается за все годы пренебрежения. Она наконец-то извинится», – заволновался я.

Мать отвела меня в сторонку и зашептала:

– Не знаю, чем ты там занимаешься с этой женщиной в моем доме, но я такого не потерплю.

Мое желание помириться тут же куда-то испарилось. Я слишком часто шел у нее на поводу: и в тот роковой день, когда ждал на лужайке перед домом в надежде, что они с дядей готовят мне подарок; и в другой, когда она приготовила мне окру, а потом манипулировала моей памятью. И вот опять она вывалила на меня свое моральное дерьмо, потому что мы с Дианой просто смеялись.

Корни моего поломанного отношения к женщинам продолжали обвивать мои лодыжки, словно цепи. Я любил их, но как я мог им доверять?

Моя ярость всегда была готова зашипеть, как порошок для приготовления быстрой газировки. Матери только и оставалось, что добавить водички. В глазах у меня потемнело. Богом клянусь, мне захотелось врезать ей прямо в лицо. Я хотел ее зарезать – не потому, что ненавидел, не из-за ее измен. Я хотел убить ее за слова.

«После стольких лет, которые ты простояла на карачках перед дядей Дэвидом, ты смеешь отчитывать меня в доме моего отца за неподобающее поведение?»

В одно мгновение я превратился в обезумевшее животное, каким был когда-то.

Я ничего не сказал матери, но она и так уже поняла, что перегнула палку – так сильно, что та сломалась. Я взял Диану за руку и сказал:

– Уходим.

Глава 14. Жизнь и смерть, 1981

Какое-то время нам с Дианой было весело. Мы посещали собрания и вместе ездили на реабилитационные конференции, смотались в Палм-Спрингс и на озеро Тахо. Жизнь была хороша – точнее, казалась такой.

Ужиться со мной было сложно. Да и с Дианой, честно говоря, тоже. Мы начали ссориться, и это повлияло на наши рабочие отношения. В итоге я отдалился от нее. Так как мы не жили вместе, я сам решал, когда и как часто нам видеться. Мы то расходились, то сходились, но потом доктор Дорр продал реабилитационный центр на Гарднер-Стрит. Мы с Дианой перестали работать вместе, и тут она узнала, что беременна.

Я понятия не имел, что делать, но она решила рожать. Я пообещал заботиться о ней и о нашем ребенке. Дальше я не загадывал. Мне было почти тридцать шесть лет – вполне солидный возраст для детей, но я слишком долго жил в свое эгоистичное удовольствие.

Во время беременности мы с Дианой периодически виделись. Мы застряли в странном круге – то вместе, то порознь. Я хотел, чтобы у нее все было хорошо, чтобы она чувствовала поддержку с моей стороны. Будущее нависло надо мной тяжким грузом ответственности. Я был рад, напуган и не вдуплял, что происходит.

Однажды я приехал к Диане и остался у нее на ночь. В тот день мы снова были «вместе», но мне было нелегко. Ее округлившийся живот и новость о том, что у нас будет мальчик, стали для меня ударом. В ту ночь я не мог уснуть – просто лежал на кровати, как бревно. Посреди ночи зазвонил телефон – это была моя мать. Она сказала, что отец попал в аварию и его отвезли в больницу в Марина дель Рей. Мы с Дианой тут же помчались туда. Отец лежал в отделении интенсивной терапии. Как оказалось, парнишка, который работал с ним на стройке, купил новый «мустанг». Видимо, они выпили, и пацан пустил отца за руль. Они решили погоняться с другим водителем, мой отец потерял управление и врезался в телефонный столб, разбив машину вдребезги.

Каким-то чудом пареньку удалось уцелеть. Отцу повезло гораздо меньше. Несколько недель он пролежал в реанимации, лекарства, которые ему кололи, повлияли на уровень сахара в крови, и его диабет вышел из-под контроля. Доктора даже хотели ампутировать ему руку и ногу, чтобы спасти.

Я не мог смотреть матери в глаза, когда мы встречались в больнице. Я считал ее виноватой.

На койке в отделении реанимации отец казался хрупким и маленьким. Когда я был мелким, он казался мне настоящим великаном. А когда он злился, то словно увеличивался в размерах вдвое, совсем как его младший брат, мой дядя Гилберт. Но с тех пор, как отец услышал откровения моей матери на записи, он словно увял. Он потерял вкус к жизни, превратился в сломанного человечка. Та авария стала логичным завершением пути на самое дно, куда его толкнула неверность матери.

В ночь, когда мне сказали, что без ампутации не обойтись, я вышел на парковку больницы и закричал в небеса:

– Господи, какой же ты ублюдок! Или сотвори еще одно чудо и помоги отцу остаться целым, или забери его! Забери прямо сейчас! Мой батя скорее сдохнет, чем захочет жить без руки или ноги!

Именно в этот момент меня ослепили фары патрульной полицейской машины.

– Ты что творишь? – спросили копы.

– Какого хера вам надо? – рявкнул я в ответ.

Я откровенно напрашивался на неприятности, но был уверен, что Бог на моей стороне. Так и вышло – копы выключили фары и поехали дальше. Они могли меня пристрелить, и в тот момент я был готов принять пулю. Большинство легавых не спускали с рук подобного обращения, но, думаю, они понимали, что у меня непростая ситуация, и просто пожалели.

На следующий день в шесть утра мне позвонила мать. Ночью отец скончался. Бог услышал мою молитву.

* * *

Мы с тетями организовали похороны, но без драмы все равно не обошлось – никто из членов моей семьи не хотел видеть на церемонии мать. Дело было дрянь. Я невероятно злился на эту женщину, но знал, что должен ее поддержать. Несмотря на все свои интрижки, она была абсолютно разбита горем. На церемонии я сидел рядом с ней и держал за руку, чтобы уберечь от презрения своих тетушек.

После похорон мы с Гилбертом остались в родительском доме, чтобы помочь матери с садом. Я обрезал ветки какого-то дерева на заднем дворе, и тут она закричала:

– Не трогай это дерево!

Я перешел к другому, но тут заметил большую мертвую ветку на дереве, которое она велела не трогать, и вернулся, чтобы ее срезать. Я понятия не имел, что все это время мать следила за мной из окна. В ту же секунду она выскочила из дома.

– Я же сказала не трогать его! Это теперь мой дом! Мой!

Она так сильно кричала, что чуть не сорвала голос.

Меня затрясло, я будто снова превратился в семилетнего мальчишку.

– Там мертвая ветка, мам, – пробормотал я.

В тот момент за мое тело боролись две личности. Одна – маленький испуганный мальчик, цепляющийся за ветку, вторая – разъяренный взрослый, сжимающий в руке ручную пилу. Я поверить не мог, что после всех моих стараний и поддержки на похоронах она снова говорила со мной в таком тоне.

Когда она ушла, Гилберт сказал:

– Ты чуть не почикал ее пилой, Дэнни, ты это понимаешь? Сматывайся отсюда. Ты хочешь помочь, но ей этого не надо. Ты ее грохнешь.

Мы вышли через садовую калитку и сели в машину Гилберта. Он вырулил на улицу и сказал:

– Но если ты все-таки ее кокнешь, я помогу спрятать тело.

Мы рассмеялись. Смех всегда был нашим способом справиться с безумием.

С того дня я отказывался от встреч с матерью. Все изменилось, когда она снова спуталась с Дэвидом.

* * *

За несколько недель до родов я повел Диану в кино. Когда мы парковались, к ее окну подбежал какой-то мужик. Я подумал, что он хочет нас ограбить, так что выскочил и врезал ему по морде, поцарапав кулак о его зубы. Пострадала та же рука, которую я повредил в «Соледаде» в драке с другим зэком. Он был стукачом и как-то скорчил мне рожу, когда я проходил мимо комнаты допросов, где его держали. Не раздумывая, я выбросил вперед левую руку и разбил толстое стекло, за которым он кривлялся. Вытащив руку сквозь осколки, я увидел в кровавом месиве собственные кости.

Когда я ударил того мужика в Голливуде, старая травма снова напомнила о себе. Крови из меня натекло, как из свиньи. В больничке меня подшили, хотя мне показалось странным, что они так быстро справились с раной. На следующий день я проснулся от адской боли. Левая рука раздулась, как воздушный шарик, от кончиков пальцев до плеча, так что мне пришлось вернуться в больницу. Рана воспалилась и выглядела крайне хреново. В больничке мне просто зашили кожу вместе со всеми бактериями, которые жили во рту того стремного чувака.

Увидев, как распухла моя рука, врачи тут же направили меня в отделение интенсивной терапии и обкололи антибиотиками. Лучше не стало, поэтому меня перевезли в инфекционную больницу. Моя жизнь снова оказалась в руках Господа. Периодически меня отключали с помощью наркоза и каким-то образом чистили мне кости, чтобы остановить распространение инфекции. Спустя три недели ничего не изменилось, и мне назначили нового хирурга.

– Надеюсь, мы сохраним вам руку, – сказал он, увидев мои татуировки. – Не хотелось бы прощаться с такими татушками.

– Делайте, что можете, док, – ответил я.

После операции я старался не смотреть на свою руку. Я чувствовал, что она есть, но знал, что даже у ампутиков бывают фантомные боли. Мне было страшно.

Дядя Гилберт и его друг Фьюри приехали меня навестить. Гилберт впервые за последние несколько лет был на воле и не употреблял. Я убедил его работать с нами и начать реабилитацию. Я очень за него переживал, но пока он неплохо справлялся. А вот его сын, Гилберт-младший, все так же тусил с какой-то бандой и пускался во все тяжкие.

– Не волнуйся, – улыбнулся дядя Гилберт, войдя в мою палату. – Когда вернешься за решетку, договоримся, чтобы в гандболе тебе подавали пас на правую руку.

Они с Фьюри заржали, как кони. Мне было не смешно, но я расслабился. Все-таки левую руку мне спасли, а значит, все будет хорошо.

Отвалявшись, я попросил врачей о выписке. Отпускать меня не хотели, но оставаться в больнице дольше я уже не мог – Диана только что родила мальчика. Сына мы назвали Дэнни. У меня до сих пор хранится фотография, на которой я с забинтованной рукой держу малыша.

Я стал отцом и был абсолютно счастлив. Когда я впервые взял малыша Дэнни на руки, то сразу почувствовал себя батей. Я понял, что вот она – моя ответственность до конца жизни. У меня появилась причина жить дальше – маленький человек, который зависит от меня целиком и полностью.

Хреново это признавать, но я чувствовал, что мои первые мгновения с сыном стали бы еще трогательнее, если бы Дианы не было рядом. Знаю, это ужасно, и все же я нутром чуял, что у нас с ребенком впереди свое путешествие, одно на двоих. Я больше не боялся будущего. Благодаря малышу Дэнни роль отца далась мне легко.

Глава 15. Ссора с Гилбертом, 1982

Гилберт недолго оставался чистым. До меня дошли слухи, что он снова начал употреблять, а я прекрасно знал своего дядю. Если он снова подсел, значит, и барыжить начал.

Я предупреждал Гилберта, что он больше не сможет работать в реабилитационном центре, если начнет долбить наркоту.

– Тебе придется уйти, старичок, – сообщил я ему, когда мы встретились в Реседе.

– За что это?

– Ты на наркоте.

Он аж вскинулся.

– Нет, это неправда! Да и кого это волнует?

– Пациентам опасно находиться рядом с тобой. Тебе придется уйти.

Его лицо стало безумным, в руке откуда-то появился нож. Он не понимал, что творит.

– Зарежешь меня, мудак? – спросил я. – Меня?

– Ублюдок, да я нюхал кокс, когда ты еще под стол пешком ходил.

– Пошел ты. Зарежешь меня, и я все равно до тебя доберусь. Лучше сразу засунь этот нож себе в задницу.

Тут Гилберт взглянул на свои руки так, словно видел их впервые.

– Я не хотел, Дэнни! Не знаю, как так вышло. Это случайность!

Никогда не видел его таким испуганным. Я схватил его в охапку и прижал к себе.

– Я люблю тебя, Гилберт. Если тебе нужна помощь, то мы можем помочь. Не отказывайся.

– Я уйду, Дэнни, – он не мог смотреть мне в глаза. – Мне надо валить.

– Останься, – взмолился я. – Мы поможем тебе.

Гилберт был и оставался единственным моим героем. Если бы он не взял меня под свое крыло, когда я был совсем мелким, я бы превратился в клубок одиночества и депрессии и однажды сдох бы от передоза.

Чем бы Гилберт ни занимался, он всегда находил время для меня. Я нуждался во внимании, как в воздухе. Рядом с ним я чувствовал себя всесильным. Когда я попал в передрягу в «Фолсоме» и отправился в карцер, Гилберт сказал:

– Дэнни, они могут избивать нас кулаками и дубинками, но сожрать все равно не смогут.

Эти слова глубоко засели во мне. Пусть мы и проигрывали время от времени, но никогда не сдавались.

Я так сильно любил Гилберта, что всеми правдами и неправдами хотел удержать его на плаву. Я знал, что это возможно, я вытаскивал со дна наркоманов и похлеще. Гилберту оставалось только принять мою помощь.

Но он не смог.

– Мне надо валить.

Ему было так стыдно, что он отказался от помощи. Он считал себя смертельно больным пациентом, которого уже не спасти.

Когда он ушел, я заперся в туалете и сделал несколько глубоких вздохов. Я не знал, что делать – заплакать или обосраться. Я никогда ничего подобного не испытывал. Мы с Гилбертом никогда до этого не ссорились. С самого детства он был моей путеводной звездой. Мы редко разлучались, когда я был ребенком: вместе боксировали, рыбачили, курили травку. Я был мальчиком, который нуждался в отцовской фигуре, и Гилберт стал ею ради меня.

А теперь он слился. Мы прикрывали спины друг друга так долго, но теперь наши дорожки разошлись. Я все еще искренне его любил, но не мог тягаться с его зависимостью.

Через неделю Гилберт совершил очередное преступление и вернулся в «Фолсом».

Глава 16. Малыш Дэнни, 1983

Диана оказалась хорошей матерью и всегда поддерживала порядок в доме. Ей нравилось менять подгузники и быть мамой. Она постоянно стирала детские одежки и стерилизовала бутылочки малыша.

Малыш Дэнни был красивым ребенком, просто куколкой. Мне он казался самым милым созданием на свете. Возможно, Бог специально делает детей такими прекрасными – так легче выжить.

Мы все еще жили раздельно. Я приходил и уходил, когда хотел, – в общем, вел двойную жизнь. Я одновременно был и семейным человеком, и холостяком, который охотился на цыпочек. Я считал, что если выделяю деньги на ребенка, то имею полное право считаться его родителем.

После декрета Диана вернулась на новую работу. Я был занят открытием новых офисов «Западной тихоокеанской медицинской корпорации» и реабилитационной программой. Так как днем мы оба работали, за малышом Дэнни следила старушка, которую мы называли «Нянечкой», – она жила по соседству с Дианой. Нянечка потеряла мужа, ее дети давно выросли, так что она была благодарна нам за возможность потискать малыша.

Весь следующий год я пытался понять, почему каждый раз, затевая совместную жизнь с женщиной, я чувствую себя в ловушке и гоняю по кругу одни и те же мысли: «Что я пропускаю? Что происходит там, в большом мире?».

Пока мы жили с Дианой, я был уверен, что способен на стабильную личную жизнь, что у меня хватит сил создать свою собственную маленькую семью. Но свобода каждый раз оказывалась слишком привлекательной. Я как был, так и остался эгоистом. У меня были два идеальных мира: маленькая семья и холостяцкая берлога у пляжа.

Жизнь сама задала мне направление. Диана переехала в квартиру в Лос-Фелиц, поближе к работе. Однажды я заехал навестить малыша Дэнни и увидел на журнальном столике наркотики, а на диване – ее нового хахаля. Я уже несколько недель подозревал, что дело нечисто, а тут своими глазами увидел полный набор: иголки, дозу и ложки.

Я схватил мужика за горло, вытащил его на балкон и перегнул через перила. Был бы я пьяным, он бы уже летел вниз, но трезвость уберегла меня от чудовищной ошибки.

– Увижу тебя здесь еще раз, урою, – пригрозил я.

Вернувшись в квартиру, я сразу же подхватил малыша Дэнни на руки. Диана плакала.

– Подойдешь к ребенку хоть раз, убью, – пообещал я.

В тот момент я говорил серьезно, но только потом осознал, что один в один повторил слова своего отца, которые он швырнул матери, забирая меня от нее. Потом я вынес малыша Дэнни из квартиры. Все это время он спал. Я положил его на заднее сиденье своей машины и поехал по Голливуду. Было поздно, и я не знал, что делать дальше. Работать я начинал с раннего утра. Нужно было найти для ребенка сиделку, которой я могу доверять. В крайнем случае – попросить одну из моих девушек присмотреть за ним, пока я пашу.

Я был молод, незрел и в каком-то смысле имел на это полное право. На воспитание детей я смотрел с точки зрения зэка – делай, что должен, и будь что будет.

Я кружил по Санта-Монике в поисках знакомых, но никого не встретил. Потом направился на запад, на Огайо-Стрит, но и парковка перед знакомой церковью оказалась пуста. Тогда я решил поискать проституток, которые уже прошли реабилитацию. Им я доверял и был готов заплатить, чтобы они посидели с малышом Дэнни. Но и тут мне не повезло – на бульваре Сансет не было ни души. Я повернул на восток и остановился у знакомого стрип-клуба. Он оказался закрыт. Я впал в отчаяние. Никогда я так не нуждался в помощи, но все друзья и знакомые как сквозь землю провалились.

Я посмотрел на малыша Дэнни, свернувшегося под одеяльцем на заднем сиденье машины, и чуть не сошел с ума от тревоги. И тут я вспомнил про Нянечку.

Она открыла дверь в цветастом халате, увидела малыша Дэнни и тут же заворковала:

– Мой малыш! Мой мальчик!

Я рассказал ей, что Диана подсела на наркотики.

– Знаю, – ответила она. – Я тоже заметила.

– Слушайте, мне просто надо уладить дела. Не знаю, сколько времени это займет, но я не знал, куда еще податься. Мне завтра на работу, и я понятия не имею, что делать.

Она улыбнулась.

– Оставляй его у меня. Я присмотрю за ним столько, сколько понадобится. Я люблю этого малыша.

Тут Дэнни проснулся, увидел Нянечку и пролепетал:

– Хоцю макароны с сыйом, макайоны, Няня.

– Заходите, – старушка тут же понеслась на кухню и начала готовить макароны с сыром для малыша Дэнни. Она была самой настоящей святой. Я пообещал вернуться утром.

– Все будет хорошо. Я пригляжу за ним. Он и мой малыш тоже.

Всю дорогу до дома я благодарил Бога за то, что он послал мне Нянечку.

Диана очень быстро оказалась в тюрьме за наркоту, но мы с Нянечкой успели все уладить. Как было принято в разведенных парах того времени, я стал «субботним папой». Всю неделю я работал, а на выходных забирал малыша Дэнни к себе, и мы гуляли с моим другом Джорджем Перри. Джордж был старым сутенером из Сан-Франциско, мы познакомились на одном из собраний, а в итоге стали лучшими друзьями. В 1935 году он сидел в «Сан-Квентине», та отсидка стала его первой из шести. Нам не нужно было вести светские беседы о погоде, мы понимали друг друга с полуслова. Он стал моей опорой. Многие годы я нуждался в таком друге, как он. На выходных я, Джордж и малыш Дэнни становились настоящей семьей.

Малыш Дэнни отмачивал уморительные корки во время прогулок по пляжу. Заметив симпатичных дам, он строил им глазки и лепетал:

– Мы тут только с папой. Мамочка ушла.

И девушки тут же таяли, как масло на сковородке.

Джордж тоже его обожал.

– Это ты его научил подкатывать, Дэнни?

– Не-а.

– Он гений.

С божьей помощью дела постепенно наладились. Я помогал Нянечке деньгами, а она помогала мне с сыном. Она прекрасно влияла на малыша Дэнни. Когда я забрал его на выходные в очередной раз, он важно сказал:

– Папочка, дела. Мне надо сделать дела по дому.

Я разрешил ему забрать газеты из почтового ящика и дал за это десять баксов. Когда мы с Джорджем отвезли его к Нянечке на следующее утро, малыш Дэнни сунул купюру в карман ее халата. Джордж чуть не расплакался от увиденного. Он был железобетонным бывшим зэком, но этот нежный и щедрый жест растрогал даже его.

Кое-как жизнь пришла в норму. Работа в реабилитационных центрах была стабильной и приносила доход, я стал подрабатывать на «Пляже мускулов», плюс мне предложили работу консьержем в моем жилом комплексе, а за это избавили от арендной платы. (У хозяев были проблемы с должниками, и они понимали, что если собирать пени буду я, дела наладятся). По выходным мы с малышом Дэнни и Джорджем гуляли по пляжу. Я купил ему трехколесный мотоцикл на батарейках. На прогулках он катился на нем между нами, и мы играли в его любимую игру. Он останавливался и с преувеличенной усталостью лепетал:

– Шина сдулась.

Мы с Джорджем тут же изображали бурную деятельность по замене колеса. Через пару кварталов ситуация повторялась. Однажды на закате воскресного вечера, когда небо на горизонте уже стало кроваво-красным, малыш Дэнни в миллионный раз притормозил и вздохнул, как старик.

– Опять шина? – спросил Джордж и присел рядом с ним. Я смотрел, как он «меняет колесо» для моего сына, и мечтал, чтобы этот день длился вечно.

Часть третья. Заключенный №

Глава 17. Поезд-беглец, 1985

На одном из собраний я познакомился с приятным татуированным пареньком, который подрабатывал на киносъемках. Это меня заинтриговало. Он рассказал, что одно агентство специализировалось на поиске «брутальных мужиков», таких, как мы, и предлагало им роли в кино. Пацану платили по пятьдесят баксов в день за мизерную работу в массовке. Меня такие бабки более чем устраивали.

Когда я поделился идеей с доктором Дорром, тот аж засиял.

– Это же чудесно, Дэнни. Если ты прославишься, у нас будет отличная реклама.

Я прошел кастинг и легко получил место в массовке и зарплату в пятьдесят долларов в день. Полтинник – это не так много, но в то время даже эти бабки знатно облегчили нам с Нянечкой жизнь. К тому же я быстро просек, что по съемочной площадке шатается немало потенциальных клиентов. Тогда кокаин на съемках был везде – от переговорных до грузовиков, на которых перевозили оборудование. В первые же дни работы на съемочной площадке я встретил кучу наркоманов с жуткими проблемами и понял, что мой опыт может им помочь.

Моей дебютной ролью в телесериале стал (какой сюрприз) подсудимый. Как-то мы с другими чуваками из массовки ждали вызова на площадку и убивали время за болтовней. Какие-то парни начали жаловаться на хреновые стейки, которыми нас кормили на обед. Между тем прямо перед нами стоял буфетный стол, заваленный огромным количеством самой разнообразной жратвы. Любой на площадке мог поесть, когда ему захочется.

Для меня это было дико. Я поверить не мог, что получаю бабло просто за то, что болтаюсь по площадке, ем на халяву, а этот хрен жалуется на какой-то стейк.

– Где еще тебя будут кормить три раза в день и предлагать закуски, даже когда ты не голоден? – спросил я его. – Ты подсудимого играешь, мудак. Иди и сожри бутер с колбасой, раз не нравится.

Спустя месяц, когда я уже вернулся домой, посреди ночи мне позвонили с незнакомого номера. Я очень не хотел отвечать, но вовремя вспомнил, что Джонни Харрис советовал мне помогать нуждающимся.

– Ты должен делать это не ради других, а ради себя, – утверждал Джонни. – Помогая окружающим, ты помогаешь себе.

Трубку я взял. На том конце провода прорезался пацан с собрания, которого восхитил мой рассказ о пути к трезвости. Я даже не помнил, как он выглядит, – в то время я разбрасывался номером телефона направо и налево. Знал только, что паренек – совсем сопляк, лет девятнадцать, не больше. Он звонил с работы, лепетал, что вокруг полно кокаина, и он боится сорваться. Потом попросил меня приехать и помочь ему сдержаться. Я согласился провести с ним сутки и записал адрес.

По дороге я представлял, что найду пацана на каком-нибудь вонючем складе, посажу его в свой грузовичок, и мы будем пить кофе, курить одну за одной и болтать обо всем и ни о чем. Но по адресу оказалась съемочная площадка, заставленная грузовиками и софитами, – снимали фильм «Поезд-беглец».

Я как раз искал пацана, когда ко мне подошел помощник режиссера и подозрительно поинтересовался, чем это я занят. Видимо, он принял меня за члена массовки и уже собирался отчитать за то, что я шатаюсь без дела. Я ответил, что просто ищу друга, и тут он навострил ушки.

– Круто выглядишь, – оценил он. – Не хочешь в массовку?

Я решил прикинуться дурачком.

– Массовку чего?

Он объяснил, что скоро начнутся съемки сцены в тюрьме и для заднего плана нужны актеры с мордами уголовников.

– Сможешь сыграть такого?

Я вспомнил «Соледад», «Фолсом» и «Сан-Квентин».

– Да, можно попробовать.

Мужик сказал, что за работу заплатят восемьдесят баксов наличными – на тридцать больше, чем я уже получал за роль в массовке. Потом он перехватил костюмершу, которая раздавала тюремные робы, и велел меня переодеть. Я как раз стаскивал футболку, когда над съемочной площадкой раздался вопль:

– Джимми Пенья!

Подняв голову, я увидел пожилого белого мужика, несущегося мне навстречу. На середине пути он, видимо, допер, что обознался, но тут же заорал снова:

– Дэнни Трехо!

Я тут же узнал Эдди Банкера, хотя в последний раз видел его лет двадцать назад. Годами позже с ним познакомятся друзья моего сына Гилберта, и вердикт их будет суровым:

– Это что за тип? Такого белого хамла мы еще не встречали.

Но в тот раз он повел себя как настоящий душка.

– Дэнни, а я ведь видел, как ты взял титул среди легковесов в «Сан-Квентине»!

– Эдди Банкер? Черт возьми! Какими судьбами?

Эдди был уголовником со стажем, в Лос-Анджелесе его хорошо знали. Я познакомился с ним в 1962 году – он продал нам с дядей Гилбертом план, как нажиться на крупной игре в покер. Позднее его экранизируют в фильме Дастина Хоффмана «Исправительный срок», а саму картину снимут на основе книги Эдди «Нет зверя опаснее». В те времена Эдди еще не понимал, что художественная ценность его грабительских планов окажется куда выше, чем выгода от их прямой продажи.

Эдди рос проблемным ребенком, воспитывался в детских домах и колониях для несовершеннолетних, но башка у него всегда варила что надо. В тюрьме ему дали прозвище Мозг. В «Сан-Квентине» он был самым юным заключенным своего времени, но это не помешало ему набрать высочайший балл в квалификационном тесте и сразу получить должность секретаря капитана – выше в тюрьме позиции не было. Смотритель занимался политическими проблемами, капитан рулил бытовухой, а его секретарь отвечал за бумажки – в основном вовремя подсовывал их на подпись начальству. Документов было достаточно, львиную долю составляли приказы о переводе заключенных в другие камеры и о смене графиков охраны. Если зэку не нравился его охранник, Эдди мог его заменить. Если заключенный хотел делить камеру с кем-то конкретным, Эдди устраивал и это. О переводах просили, чтобы завести друзей, держать поближе врагов или сидеть вместе с любовником.

Но настоящую славу Эдди снискал за умение составлять апелляционные прошения. В «Фолсоме» сидел крупный дилер по имени Денис Канос. Он попал под облаву, его дело считали безнадежным, шансов не было. Так вышло, что Эдди мотал срок там же, просмотрел его дело и сказал:

– Денис, у тебя есть минимум три выхода.

Главная фишка апелляций – они должны быть написаны на идеальном юридическом языке без грамматических и орфографических ошибок. У Эдди это получалось с полпинка. Он перевернул дело Дениса с ног на голову, и с тех пор все зэки начали платить Эдди за оформление документов. Вот почему Эдди так тесно сошелся с «Черной партизанской семьей», «Арийским братством» и мексиканской мафией.

Эдди попал в «Сан-Квентин» совсем юнцом, поэтому его определили в северный блок, чтобы охрана могла за ним присматривать. Сокамерником Эдди был Кэрил Чесмен, убийца, знаменитый в литературных кругах. Его постоянно навещали журналисты и популярные посетители. Кэрил и Эдди подружились, именно Кэрил посоветовал Эдди заняться писательством. Звезда немого кино Луиза Фазенда, жена продюсера Хола Уоллиса, встретила Эдди, когда работала волонтером в одной из гимназий для мальчиков, и он запал ей в душу. Она подарила ему первую пишущую машинку.

– Я написал сценарий для этого фильма, – рассказал мне Эдди. – Точнее, адаптировал его. А ты что тут забыл?

– Приехал помочь одному пацаненку, но не могу его найти.

– Ты еще занимаешься боксом?

– Тренируюсь, но не выступаю. Но я в форме.

– У нас как раз будет сцена бокса, Эрик Робертс должен драться с другим заключенным. Режиссеру Андрею Кончаловскому нужен тренер для Эрика. Зарплата – триста двадцать баксов в день.

Цифра мне понравилась.

– Эдди, а как сильно нужно избить того парня?

– Не надо никого избивать, Дэнни. Только потренировать.

Эдди попросил меня поработать с грушей, чтобы Андрей увидел, на что я способен. Если как следует бить по туго набитому мешку, звук будет похож на пушечную канонаду. Я устроил груше хорошую встряску и краем глаза наблюдал за реакцией Андрея.

Тот сложил пальцы квадратиком, изображая кадр (так делают все режиссеры), и уставился на меня сквозь него.

– Такого знака банды я еще не видел, – с улыбкой шепнул я Эдди.

Андрей меня даже не услышал, он думал совсем о другом.

– Контраст, – пробормотал он. – Контраст!

Тогда я еще не знал, что Андрей уже нанял актера на эту роль. Парень был высоким, тощим и смазливым, совсем как Эрик. Видимо, в тот момент Андрей понял, что такой дуэт не сработает.

Внезапно он обхватил мое лицо и расцеловал в обе щеки.

– Хочу видеть тебя в кино. Будешь драться с Эриком Робертсом. Поздравляю! Вы с Эриком такие разные. На контрасте и строится кино. Будешь моим дружком! Будешь в фильме, – выдал он с сильным акцентом, развернулся и удалился.

– Поздравляю! – хмыкнул Эдди. – Ты только что ухватил за хвост комету. Ты принят.

– Эй, Эдди, в кино «дружок» ведь значит не то, что в тюряге?

Он рассмеялся.

– Слушай, за триста двадцать баксов Эрик может хоть палками меня избивать. Но если этот старик опять захочет меня поцеловать, я запрошу ставку побольше.

Эдди объяснил, что Андрей – русский аристократ, а они ведут себя именно так.

Когда мы вышли за кофе, я заметил, что настроение у Эдди резко упало.

– Что не так, Эдди? – спросил я.

– Ничего.

– Да брось, я всю эту херню за версту чую.

Эдди понизил голос, и мы будто снова оказались во внутреннем дворе тюрьмы.

– Дэнни, я изначально должен был пробыть здесь неделю. Мне нужно вернуться в Нью-Йорк завтра, но съемки займут еще две недели, – какое-то время он помолчал, а потом решился. – Я на метадоне, землячок, и дозняка осталось только до конца этого дня.

– Эдди, ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я рулю сетью метадоновых клиник. Я могу помочь.

Тут он скис.

– Не шути так, Дэнни. Это серьезное дерьмо.

– Клянусь, я работаю в сети клиник с одним чуваком, его зовут доктор Дорр. Скажи, где ты остановился, и завтра утром я отвезу тебя в наш центр в Глендейле. Устроим тебе временное пребывание.

– Правда? – спросил он. – Лучше не шути так со мной, мексикашка!

На следующее утро я забрал Эдди из его отеля. Доктор Дорр по моей просьбе пришел в клинику раньше, позвонил в клинику в Нью-Йорке и подтвердил участие Эдди в метадоновой программе. Нам тут же прислали его рецепты.

Все разрулилось за один телефонный звонок. Бог продолжал блистательно выполнять свою работу. Если бы я не объявился на съемочной площадке в ту ночь, Эдди бы наверняка вернулся к коксу. А если бы я не ответил на звонок того пацана, то не стал бы актером.

Все время, что я работал над «Поездом-беглецом», я так и не наткнулся на парнишку, который просил меня о помощи. Думаю, он не удержался перед искушением и снова подсел на наркоту.

Когда мы вернулись на площадку, я попросил Эдди привести Эрика за сцену, где висела груша. Я считал, что ему стоит посмотреть на меня в деле – тогда он все поймет. Как только Эрик увидел меня, молотящего грушу, он тут же повернулся к Эдди и выпалил:

– Я тоже так хочу.

Перед съемками драки координатор каскадеров попросил меня продемонстрировать несколько приемов.

– Покажи джеб, – попросил он. Я сделал несколько выпадов.

– Прекрасно, Дэнни. Прямые, четкие удары. Не хотел бы я испытать их на себе, – оценил он. – Но камера не передаст такой красоты.

Он объяснил, что в прошлом ему было трудно работать с профессиональными боксерами. В кино удары должны быть циклическими и замедленными, чтобы камера успела их зафиксировать. Я намотал на ус все, что он сказал.

На площадке я будто снова очутился в разгаре тюремной драки. Вокруг кричали, совсем как в «Сан-Квентине» или «Соледаде», во мне бурлил адреналин. Когда Андрей скомандовал «Мотор!», мир как будто замедлился. Хотя сцена была вполне обычной – двое дерутся, толпа смотрит, – мне казалось, что она про меня. Мне было пофиг, что там вытворял Эрик – я играл свою роль. Двигаясь, я заставлял его следовать за собой именно так, как хотел Андрей. Когда Эрик ударял с левой и открывался на камеру, я перемещался так, чтобы он занял нужную позицию. Процесс приносил огромное удовольствие.

Между дублями сцены ассистент режиссера – тот самый, который спросил, смогу ли я сыграть заключенного, – подошел с моей анкетой в руках.

– Дэнни, твое агентство дало добро на роль!

– Повезло, что я так рано к вам попал, – рассмеялся я.

– Это точно. Я бы просто запихнул тебя на задний план, а теперь тебе будут платить большие деньги.

Такой поворот событий удивил его не меньше, чем меня.

– Но мы всегда можем вернуть тебя на ставку в восемьдесят баксов в день, если захочешь.

– Нет уж, меня все устраивает.

Он рассмеялся и похлопал меня по спине.

Однажды фильмы уже спасли меня, а теперь я и сам участвовал в съемках. В 1966 году в «Фолсоме» меня заперли в карцере. В каждой тюряге новеньких зэков сначала сажали на карантин или в психушку. Когда я прибыл в «Фолсом», то даже во двор не попал. Меня сразу заковали в наручники и отвели в пятый блок, где я дожидался своего распределения. Никто не знал, когда это случится, четко установленных сроков не было.

«Фолсом» был похож на замок Дракулы. Его стены были сделаны из массивных гранитных блоков, летом температура внутри поднималась выше ста десяти градусов по Фаренгейту. Зимой можно было сдохнуть от гипотермии. «Фолсом» был темницей темниц. Мне до сих пор снятся кошмары о пятом блоке.

Меня посадили в комнатушку метр на метр. В стальной двери была прорезь – единственное окно во внешний мир. Я не общался ни с кем, кроме охраны. Они передавали еду дважды в день, и она, кстати, была что надо, в отличие от обычной тюремной баланды. Чтобы не сойти с ума, я отжимался, приседал и разыгрывал по ролям фильмы, которые успел посмотреть. Я постоянно возвращался к двум картинам – к «Горбуну из Нотр-Дама» с Чарльзом Лафтоном и «Волшебнику страны Оз». Каждый день я отыгрывал сцены из каждого. Помнил я на удивление много. Наш мозг запоминает все, что мы видим и слышим, и хранит информацию до тех пор, пока она не понадобится. Эти воспоминания дарили мне свободу. Каждый раз, когда охранники орали: «Заткнись нахер, Трехо!», я вопил в ответ: «Воду, она дала мне воду!», цитируя Горбуна.

Я отыгрывал сцену, в которой Дороти, Железный Дровосек, Пугало и Трусливый Лев пересекают маковое поле. Когда я впервые посмотрел «Волшебника страны Оз», это поле показалось мне бесконечным. Только начав работать в киноиндустрии, я понял, что оно было нарисованным. Потом я изображал, как они впервые видят Изумрудный город, и сам буквально видел его красивые, ярко-зеленые башенки, блестящие вдалеке. Повторяя за Дороти, я говорил:

– Вот и Изумрудный город. Красивый, правда? Этот волшебник наверняка добрый, раз живет в таком прекрасном месте.

Актерское мастерство было мне знакомо. Все детство я играл, чтобы выжить. Я притворялся, что мне нестрашно, когда у меня поджилки тряслись. Строил из себя крутого парня, когда грабил. В «Фолсоме» я актерствовал, чтобы не сойти с ума. Мне нужно было двигаться, говорить вслух, слышать свой собственный голос.

– Ах ты, крыса, посмотри, что ты наделала! Я таю, таю!

Зэки скоро узнали, чем я занимаюсь в одиночке. Слухи дошли до Джоуи Абусто, с которым я сидел в «Джеймстауне» и занимался боксом (он был отличным бойцом и великолепным тренером). Когда он узнал, как я схожу с ума в карцере, то испугался за мое психическое здоровье и подал прошение о моем освобождении.

Занявшись актерским мастерством ради удовольствия, я полюбил его всем сердцем. Оно стало моим новым наркотиком.

Чек за съемки в «Поезде-беглеце» оказался таким огромным, что я даже испугался – вдруг в банке ошиблись? Меня успокоил Эдди. Он объяснил, что нам доплачивали за сверхурочную работу, бонусом шли штрафы за обеды – их назначали, если актеров не кормили дольше шести часов. Мне это казалось безумием. Никогда в жизни я не получал столько денег. Хотелось плакать.

Мир кино становился все лучше и лучше.

Как-то между дублями я стоял на аллее у склада, где шли съемки, и курил. Тут к площадке подкатил пацан на разбитом «датсуне». Он вытащил из багажника чемоданчик и зашел внутрь. Мне стало интересно, и я пошел за ним. На площадке паренек открыл чемодан и начал раздавать котлеты наличных актерам, каскадерам и членам съемочной группы. В 80-х размер суточных напрямую зависел от того, кем ты работал. Звезды типа Джона Войта и Эрика Робертса получали огромные деньги. Преступника во мне это восхищало.

На следующей неделе я занял то же место в тот же день недели. Чувак прибыл как по расписанию. Рядом со мной возник Эдди и тоже зажег сигарету.

– Чем занят?

– Курю, как и ты.

– И все?

– Эдди, ты понимаешь, какие бабки возит этот чувак? Он совсем один на темной парковке. Мужик, да я мог бы ограбить его как ребенка.

– Соблазнительно, – ответил Эдди. – Но ты совершишь огромную глупость. Ты не представляешь, сколько можешь заработать в этом бизнесе. Даже если у пацана при себе штук шестьдесят, это мелочь по сравнению с тем, что тебе перепадет, если не упустишь свой шанс.

Эдди верил в меня больше, чем я сам. Его поддержка убедила меня, что я добьюсь успеха в киноиндустрии. Эдди затушил сигарету и вернулся внутрь, но на полпути остановился.

– Но, если ты все же положил глаз на этот чемоданчик, я хочу долю.

И он рассмеялся своим глубоким, утробным смехом.

Таким он был, Эдди Банкер. Легендарный мужик, без базара.

* * *

После «Поезда-беглеца» я по-настоящему загорелся работой в кино. Координатор каскадеров был так доволен моей работой, что нанял меня на следующий проект. Я должен был играть на заднем плане и выполнять трюки, так что ставка оказалась неплохой.

В своем третьем фильме «Исправительная колония III» я наконец-то сыграл персонажа с именем – злодея Си Веера. Продюсер и режиссер Джама Фанака разрешил мне играть в массовке в перерывах между сценами.

Во время съемок ко мне в гости приехал Джордж Перри из Сан-Хосе. Он поссорился со своей дочерью Лизой, уехал из города, чтобы развеяться, и планировал перекантоваться у меня. В день его приезда я перехватил Джама Фанака на площадке и рассказал, что у меня на примете есть отличный дружбан, который сыграет первоклассного гангстера-зэка.

В первый рабочий день я взял Джорджа с собой на съемки, потому что был уверен – он всем понравится. Когда мы познакомились, Джордж был и сутенером, и барыгой. Потом он женился, бросил старые привычки, но одеваться, как «папик», не перестал. Джордж регулярно делал маникюр и тщательно подбирал наряды. Торопить его при этом было нельзя. Каждый день он тщательно раскладывал одежду и туфли на кровати, чтобы создать идеальный образ.

Мы как раз шли по парковке к съемочной площадке, когда рядом притормозил здоровый синий «роллс-ройс». Увидев машину, Джордж громко спросил:

– И кто тут папочка?

За рулем оказался Джама.

– Джама, вот чувачок, о котором я говорил! – сказал я.

Джама окинул Джорджа во всем его великолепии быстрым взглядом и с улыбкой сказал:

– Поздравляю, ты в кино!

Джордж его не услышал:

– Что он сказал?

– Что ты в кино, землячок.

Джордж был в восторге, как и я. Пресытиться легко, но для нас с ним это было большим событием. Мы привыкли совсем к другому миру.

Мы с Джорджем часто выбирались вместе за кофе или покурить у склада, в котором проходили съемки. Однажды рядом припарковался большой черный лимузин, из него вышел какой-то юнец-итальянец в дорогом костюме.

– Почему мне кажется, что вам, ребятки, тут не место? – спросил он.

– Так и есть, – ответили мы, и он рассмеялся. Оказалось, это был Энтони Гамбино, сын мафиози. Он приехал на встречу с Леоном Айзеком Кеннеди, звездой фильма. Видимо, Энтони вложился в проект. Мы вызвались его проводить. Когда мы зашли, навстречу вышел Леон. Он поприветствовал Энтони, но попытался остановить меня и Джорджа.

– Эй! – одернул его Энтони. – Они работают на меня!

Не знаю, шутил он или просто старался показаться крутым, но после этого Леон и все остальные стали бояться нас с Джорджем до чертиков.

В конце каждого дня нам платили наличными. В день выходило по 120 баксов, но мы регулярно перерабатывали, так что получалось больше. Обычно съемки заканчивались около двух-трех ночи, а потом мы уезжали обратно ко мне. После одного особенно тяжелого дня Джордж возился на пассажирском сиденье со своими ботинками. Он был каким-то нервным.

– Все нормально, Джордж? – спросил я.

Он посмотрел на меня диким взглядом и помахал перед моим носом котлетой наличных.

– Дэнни, мне бы прикупить носки побольше.

Джордж до сих пор хранил деньги в носках. От старых тюремных привычек так просто не избавиться.

На тех съемках я познакомился с Мэйв. Впервые я увидел ее на собрании АА, и она поразила меня в самое сердце. Пришел-то я туда с парнем, которому она тоже нравилась, но как только увидел ее, сразу подумал: «В жопу все, она должна быть моей». Я тут же подошел к ней и сказал:

– Позвони матушке и скажи, что о тебе будут заботиться до конца жизни.

Она посмотрела на меня как на психа.

Дружок, который привез ее на встречу, уехал один, так что я подкинул ее домой на мотоцикле. Устраиваясь позади меня, она предупредила:

– Ничего не будет, имей в виду.

Она совсем недавно встала на путь трезвости, я это ценил, поэтому особо не навязывался. К тому же я сам сделал первый шаг и теперь имел полное право вести себя так, словно мне все равно. Однажды после собрания Мэйв выцепила меня и спросила, почему это я от нее отстал. Она была готова к отношениям. Мы никуда не торопились, ходили на настоящие свидания, влюблялись друг в друга. Но иногда наша любовь чем-то напоминала поле битвы.

«Позвони матушке и скажи, что о тебе будут заботиться до конца жизни»? Да я, кажется, совсем потерял голову. Тогда я этого не понимал, но, по сути, я предложил ей стать своей пленницей. Так делали все мужчины в моем окружении. Мой друг ДиДжей Беннет однажды сказал:

– Мой старик был зеленым беретом[43], а матушка – той, кем он хотел ее видеть.

Я всегда смеюсь, вспоминая эту фразу, но этот смех доносится с очень темной стороны моей души. Ничто так точно не описывает мир, в котором мы все выросли.

Где-то через две недели после того, как мы с Мэйв сошлись, она начала забирать малыша Дэнни от Нянечки каждый раз, когда шла ко мне. У нее не было водительских прав, но тачкой она управляла лучше любого дальнобойщика. Мэйв знала, что Диана отбывает срок, и считала, что Нянечка слишком уж балует малыша Дэнни.

Однажды Мэйв сказала моему сыну:

– Давай соберем игрушки, а потом поедем к Нянечке.

– Конни никогда не заставляла меня убирать игрушки, – насупился малыш Дэнни. Конни была моей бывшей девушкой.

– Поэтому ее здесь больше нет, – припечатала Мэйв.

Мне нравилось, как она обращается с Дэнни. Я никогда особо не думал о том, каким отцом хочу быть, но точно знал, каким стать не хочу. Знал, что не буду навязывать сыну свои долбанутые ценности – особенно принцип «одна баба дома, три на улице». Мне не было дело до того, кем станет мой сын – главой мексиканской мафии или сенатором штата. Я хотел, чтобы он чувствовал себя любимым, несмотря ни на что.

В то время Мэйв жила с соседкой, и меня это устраивало. Наши отношения постепенно становились серьезными, но я все еще не был готов отказаться от холостяцкой жизни.

Когда съемки «Исправительной колонии III» закончились, я взял малыша Дэнни на прогулку по бульвару. Джордж шел позади нас, и когда я повернулся, чтобы его поторопить, то увидел в его глазах слезы.

– Что не так, Джордж? – спросил я.

Он ответил, что увидел, как малыш Дэнни цепляется за шлевку моих штанов, и у него перехватило дыхание.

– Надо вернуться в Сан-Хосе и наладить отношения с Лизой.

– Рад, что моя консультация пошла тебе на пользу.

Мы посмеялись.

Глава 18. Прощай, другая жизнь, 1986

Работа в кино стала моим первым шагом в новую жизнь, но в ее старой версии все еще оставался дядя Гилберт. Он вышел из тюрьмы, вернулся на улицы и к старым привычкам. Он собирал долги для одного из самых влиятельных барыг в Долине. Когда Гилберт появлялся на пороге, большинство должников тут же выворачивали карманы, потому что знали о его репутации серьезного парня. Если платить было нечем, у должников забирали лодки и машины, пока они не находили нужную сумму.

Гилберт не боялся играть втемную. Он никогда не повышал голос. Начнешь орать – проиграешь. Иногда он звонил должнику и говорил:

– Завтра ты должен позвонить жене и сказать, что ваш старший сын погиб. Мы пока не знаем, как именно это случится. Ты сам решишь, как он умрет, это ведь тебе придется сообщить жене, что ее ребенка не стало из-за твоих долгов.

Он говорил это так спокойно и по-деловому, что его собеседник тут же переворачивал свою жизнь вверх дном, лишь бы достать деньги.

Но сам Гилберт катился под откос, и я это видел. Он жил в Силмаре, каждый вечер садился на свой «харлей» и приезжал повидаться со мной и Джорджем после работы. Обычно он дожидался нас у моей квартиры с коробкой пиццы в руках.

У Гилберта при себе всегда был нож, кинжал и парочка пушек. Однажды он рассказал, что ограбил алкогольный магазинчик по дороге ко мне ради восьмидесяти баксов, хотя на тот момент у него в кармане лежало тринадцать тысяч. От ограблений он получал такой же кайф, как от наркотиков. Мне это было знакомо. На закате своих бесчинств я не знал, ради чего продолжаю грабить: по привычке или чтобы достать деньжат на дурь.

Гилберт пустился во все тяжкие, совсем как я в тот раз с Дэннисом, и совсем как мой отец, когда он сел за руль того «мустанга». Ты катишься вниз, пока тебя не остановит дерево, копы или пуля.

Я спросил, как у него дела с героином. Он сказал, что париться не о чем.

– Не о чем? А Чьюи ты помнишь?

Чьюи с Темпл-Стрит был нашим героиновым барыгой, когда мне было лет четырнадцать, и однажды знатно нас удивил.

В тот раз Гилберт забрал меня с утра пораньше, и мы поехали на Темпл-Стрит. Когда мы остановились недалеко от дома Чьюи, то увидели на пороге всю его семью. Его матушка стояла у двери в халате и с бигуди в волосах. Дети плакали. Гилберт припарковал тачку.

– Где Чьюи? – спросил он.

Она указала внутрь дома.

– Ох, Гилберт, он снова на этом дерьме.

– Каком дерьме?

– На том самом!

Мы переглянулись и вошли в дом. Внутри все было вверх дном. На полу в кухне валялись кастрюли и осколки разбитой посуды. Из дальней комнаты доносились странные звуки.

Шторы были задернуты, но сквозь них пробивались солнечные лучи, освещая разбросанную повсюду наркоту. Чьюи был наркоманом и барыгой, но у него была полноценная семья, а дома всегда царила чистота. Все соседи знали, чем он занимался, но понимали, что только так он может обеспечивать своих детей. В семье Чьюи не было проблем, они не скандалили и не сходили с ума.

То, что мы увидели в доме, никак не вязалось с Чьюи, которого мы знали. Мы с Гилбертом слышали, как он бормочет и хихикает за дверцей шкафа.

– Чьюи, ты там?

– Гилберт?

– Да, это я, животное ты эдакое.

Сморщенная рука отодвинула полотенце, висящее на дверце. Показался Чьюи: без футболки, сгорбленный, с мачете в руках. Он будто постарел лет на двадцать с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Какого хрена тут происходит? – спросил Гилберт.

– Дерьмо. Я на дерьме! – Чьюи ткнул мачете в сторону комода.

– На каком?

– Том самом!

Гилберт попросил меня раздвинуть шторы.

– Нет, Гилберт. Не надо! Они там.

– Там никого нет, Чьюи. Давай впустим немного света, землячок, и нормально поговорим.

Я раздвинул шторы. Всякого дерьма я повидал за свою жизнь, но перемены в Чьюи стали для меня настоящим шоком.

– Об этом дерьме речь? – я указал на горку какого-то вещества на комоде, похожую на красивый кусок перламутра.

– Да, оно, – кивнул Гилберт.

– Мы тебе поможем, Чьюи. Тебе надо попить.

Чьюи отдал Гилберту мачете и поднялся на ноги. Я в это время сгреб дурь в футболку и спрятал сверток в карман пальто. Рядом внезапно появилась жена Чьюи.

– Он изменился. Я не знаю, что делать, Гилберт.

– Мы вернемся и что-нибудь придумаем.

Мы забрали нашу дозу героина у его жены и отправились обратно в Долину. Когда мы приехали в квартиру Гилберта, я выложил сверток с веществом на кофейный столик. Гилберт удивился.

– Это что еще за хрень? Зачем ты это взял?

– Он сказал, что это и есть то самое дерьмо.

– Хорошо сработал.

– И что нам с этим делать?

– Использовать.

Я отломил от «перламутра» красивый, кристально белый кусочек.

– Хватит?

– Ага.

Дозы оказалось более чем достаточно. Первый кокаин, который я попробовал, оказался чистейшим из всех последующих. Я даже не знал, как он называется, до того дня в 1962 году. Я занюхнул полную ноздрю и тут же подумал, что у меня сердечный приступ.

– Твою мать! – я сорвался с места, вывалился из квартиры Гилберта и побежал по Вайнланд-Стрит. Я понятия не имел, куда бегу, просто знал, что мне надо двигаться, иначе сдохну. Гилберт поймал меня у машины.

– Залезай, быстро.

– Гилберт, я умираю. Что это за хрень?

– Кокаин.

А теперь Гилберт и сам сбывал наркоту. Тогда в моей квартире он рассмеялся и сказал:

– Дэнни, кокаин отличается от героина. Героин – это всего лишь товар. А кокаин помогает мне не спать и толкать больше героина.

В последний раз, когда Гилберт приехал к нам в гости, он бросил свой байк на лужайке моих соседей. Сосед начал было что-то вякать, но быстро заткнулся, увидев лицо Гилберта. Гилберт был заботливым и участливым, но мог поставить кого угодно на место одним взглядом. Как и мой отец, в моменты ярости он словно увеличивался в размерах вдвое.

С собой он принес пиццу и цуккини во фритюре. Еда была обсыпана травой. Он извинился и все равно все съел. Гилберт не мог усидеть на месте, говорил, как гордится мной, и что ему жаль, что он подсадил меня на наркотики и криминал.

– Да похер, Гилберт, – ответил я. – Если бы ты этого не сделал, я бы сейчас сидел дома и смотрел новости. Ты сделал меня тем, кто я есть. Я здесь благодаря своему опыту. Я ничего не стал бы менять.

Он молча кивнул, а потом сказал:

– Мне, наверное, пора домой.

Он был вымотан до предела, а я знал, что до дома ему ехать тридцать миль.

– Может, останешься?

– Не, все нормально. Я люблю тебя, Дэнни.

– И я тебя, землячок.

Мне потребовалось немало времени, чтобы сказать «я люблю тебя» другому мужчине. С Гилбертом это получилось легко.

Он обнял меня и вышел в ночной город. Даже уставший он был похож на звезду кино.

После его ухода Джордж сказал:

– Дэнни, кажется, он заглаживал перед тобой вину.

Но Гилберту не за что было передо мной извиняться.

Несколько дней спустя мой кузен Сол нашел Гилберта в его квартире. Он передознулся. При нем нашли семнадцать штук наличными и двести граммов кокаина и героина. По всему дому валялись пушки. Я приказал Солу избавиться от всего до приезда парамедиков. Я всегда считал, что вся эта хрень не характеризует Гилберта как человека, и не хотел, чтобы она была рядом с ним в день его смерти.

Мы похоронили его через пару дней в Северном Голливуде. Вернувшись домой с церемонии, я разрыдался как ребенок. Я чувствовал себя абсолютно потерянным, словно умерла часть меня. Хотя Гилберт часто сидел в тюрьме, мы никогда не теряли связь. Отношения с ним были самыми главными в моей жизни, а теперь я остался один и должен был продолжать свой путь в одиночку.

Глава 19. Первый класс, 1987

Во время одного из первых интервью журналист спросил меня:

– Вы постоянно играете татуированных мексиканцев. Не боитесь стать заложником одной роли?

– Но я и есть татуированный мексиканец, – ответил я.

Впрочем, в чем-то она была права, так что я очень обрадовался, когда меня взяли на роль итальянского гангстера в фильме «Жажда смерти 4» с Чарльзом Бронсоном. Бронсон оказался точно таким, каким я его себе представлял. Лицом, глазами и жестами он жутко напоминал мне Гилберта. Они оба умели превращать людей в камень одним лишь взглядом.

В фильме я играл итальянского мафиози по имени Арт Санелья. Мы снимали сцену в ресторане, и режиссер попросил нас общаться на заднем плане для картинки. Пожилой актер по имени Перри Лопез подсказывал массовке, что нужно обсуждать. Среди латиноамериканских артистов он считался легендой и пользовался уважением.

Рядом сидел молодой парнишка, который растрындел каждому, кто был готов слушать, что он ходил в Хулиард.

– Что такое Хулиард? – спросил я Перри. Он рассмеялся.

– Джульярд[44], Дэнни, Джульярд.

Перри продолжил раздавать нам подсказки, и тут парнишка ляпнул:

– А тебя кто, нахрен, назначил режиссером?

Выражение лица Перри изменилось, словно ему со всей дури вмазали. Я взорвался.

– Я назначил, ублюдок, – рявкнул я. – Делай, как он говорит, иначе отметелю до кровавых пузырей.

Все замолчали, и я почувствовал у себя за спиной чье-то присутствие. Это оказался Бронсон, и он все слышал.

«Черт, – подумал я. – Только я начал свою карьеру, и вот она закончится прямо здесь и сейчас».

Бронсон оглядел меня и сказал:

– Я слышал, что ты какой-то консультант по наркотикам.

– Так и есть.

Он улыбнулся.

– Крутые у тебя консультации.

Так мы и подружились.

После выхода фильма моя карьера начала стремительно развиваться. Мне дали роль в картине «Сделка Шеннон», которую снимали в Филадельфии. Садясь в самолет, я еле сдерживал свою радость. Подумать только, я – настоящий актер!

До этого я летал на самолете всего раз, два года назад, когда малышу Дэнни было всего четыре. Меня пригласили на конвенцию по наркозависимости в Сан-Франциско, и я взял сына с собой. В полете мы попали в зону турбулентности. Я никогда такого не испытывал – было похоже на американские горки. Трясло так сильно, что даже опытные пассажиры запаниковали. Тут в дело вступил малыш Дэнни:

– Не пугайтесь! Не пугайтесь! Поднимите руки вверх и скажите: «Силами Серого Черепа!».

Серый Череп был героем его любимого мультика «Хи-Мен и властелины вселенной». Пассажиры сделали, как просил Дэнни, и я увидел улыбки на их лицах.

– Им больше нестрашно, пап! – засиял малыш Дэнни.

На конвенции я выступал перед полным залом наркоманов, находящихся на реабилитации, и в какой-то момент сказал:

– А еще мы не пьем!

Как по команде, из-за кулис выбежал малыш Дэнни и поскакал по сцене с гиканьем:

– Не пьем, не пьем!

Мы заранее с ним об этом договорились. Зал упал со смеху. Сын был лучшим из моих подельников.

Я начал посещать места, о которых мог только мечтать, и долго не смел поверить, что на съемки «Сделки Шеннон» нас отправили бизнес-классом, а на месте поселили в восхитительном отеле. Суточные были огромными. Я был осужденным преступником, большую часть своей взрослой жизни провел за решеткой. О Филадельфии я только слышал, не раз видел город в фильмах и читал про него в исторических книжках, но и мечтать не мог о том, чтобы там оказаться. Во время прогулок мои мысли занимало только одно слово: «Вау!».

Это были мои первые натурные съемки, и первый раз, когда я пошел против пожеланий продюсера. Нам с еще одним актером – Томми Розалесом – категорически запретили посещать соседний район из-за его хреновой репутации. Как только мы закончили работать, сразу прыгнули в такси и велели водителю отвезти нас прямо туда.

Вечер прошел круто. Мы нашли бар и протанцевали там допоздна.

В перерывах между проектами я либо посещал собрания АА, либо искал на улицах людей, которые нуждались в помощи. Доктор Дорр не ошибся насчет меня и моего умения привлекать потенциальных клиентов. Все чаще меня узнавали по моим ролям в кино. Я не считал, что мелькание в фильмах и сериалах делает меня важной персоной, но именно это помогало мне в основной работе. Актерское поприще не мешало мне помогать наркоманам, и за это меня уважали. Люди считали, что раз я продолжаю заниматься благим делом, мне не все равно. Они правы – мне до сих пор не все равно.

Я целыми днями приводил в клинику новых пациентов, но вот к появлению нового человека в своей жизни оказался не готов. Мэйв забеременела. Хотел бы я сказать, что я обрадовался новости и подарил ей цветы, но все было по-другому. Я отреагировал хреново. Спросил Мэйв, что она собирается делать, она ответила, что оставит ребенка. Я этого не хотел. Я не был готов стать отцом еще раз. Ей было плевать.

– Пошел ты, – огрызнулась она. – Я оставляю ребенка. Если придется, буду жить в ночлежке.

Мы поссорились и разъехались, а потом я улетел на Гавайи на съемки фильма «Пушки» с Эриком Эстрада.

На сценарных чтениях Эрик держался отстраненно и холодно. Он странно себя вел и остро реагировал на то, что меня узнают. Ему это было непонятно. Слишком много лет прошло с тех пор, как он сыграл Понча в «Чипсах», и его успели забыть. Для меня это служило хорошим напоминанием о том, что в жизни надо иметь более высокую цель, чем голливудский успех.

Меня поздно пригласили на роль, и так как у продюсеров был ограниченный бюджет, до Гавайев нам пришлось лететь эконом-классом. Я отнесся к этому спокойно. В самолет из Лос-Анджелеса мы сели вместе с Эриком и его девушкой. Перед взлетом к нему подошла стюардесса и что-то прошептала. Они встали и прошли за ней в бизнес-класс. Стюардесса закрыла за ними шторки.

Я в ярости уставился на эти шторки. Я тоже хотел быть частью этого мира. Я вспомнил о своем первоклассном перелете в Филадельфию, где были большие кресла и особое обслуживание.

«С какого перепугу продюсеры лишили меня бизнес-класса? Это даже в контракте прописано!»

Я уже начал думать, что все это было подставой, и продюсеры договорились обо всем с Эриком за моей спиной. На тот момент я уже двадцать лет, как не пил и держался на безопасном расстоянии от тюрьмы, но даже малейший намек на неуважение до сих пор выводил меня из себя. Меня надули, обманули и, что хуже всего, выставили дураком. Я был не против лететь экономом, раз у всей съемочной группы не было выбора. Но как только мой коллега с девушкой перебрались за другую сторону шторки, я разозлился и еле сдерживался, чтобы не устроить скандал.

Но вместо этого я включил шоу Сэма Харди, откинулся в кресле и стал смотреть в окно. День выдался прекрасный. Рядом со мной никто не сидел, все четыре места в ряду были в моем распоряжении. Мысли в голове сновали туда-сюда. То я твердил себе, что меня не уважают, то тут же напоминал себе, что лечу в самолете на пустом ряду в Гавайи впервые в жизни. Я никогда там не был, но, судя по фотографиям, это был рай на земле.

Передо мной сидела пожилая пара лет семидесяти. Женщина взяла супруга за руку и сказала:

– Можешь поверить, что на нашу золотую свадьбу мы и правда летим на Гавайи, как ты обещал?

Я навострил уши и уставился на их руки в щелку между креслами. Лапа мужчины была огромной, как лопата, и грубой. Может, он занимался столяркой или укладывал бетон. Кем бы он ни работал, руки выдавали в нем работягу. Трудяга вез свою жену в путешествие, которое пообещал ей пятьдесят лет назад. Он наверняка копил все время, что они были в браке. Я словно очнулся. Какого черта я чувствовал себя так, словно вытащил короткую спичку в жребии? Я ощутил себя последним мудаком во всем мире.

Бог всегда умел возвращать меня с небес на землю такими посланиями.

Любовь тех старичков восхитила меня. Я подумал о своих отношениях с Мэйв. Может, у нас получится купить милый домик с большой кухней в Венисе. Мы состаримся вместе и тоже начнем путешествовать вместе. Может, она наконец-то станет моей единственной, а я – ее.

Я не был уверен ни в чем и никогда не доверял будущему. Мне было страшно, что Мэйв меня бросит, и при этом я хотел быть свободным. Почему меня так беспокоила перспектива провести с одной женщиной всю оставшуюся жизнь?

– Извините, – обратился я к старичкам. – Рядом со мной никто не сидит, и, если вы вдруг хотите побольше места, мы можем поменяться.

– Это очень мило с вашей стороны, – ответила женщина.

Мы поменялись, и когда я поднялся, один из продюсеров фильма, тоже летевший экономом, улыбнулся и показал мне большой палец. Все встало на свои места.

Через несколько часов полета я обернулся, чтобы проверить, как там старички. Они целовались, словно подростки. «О Господи, я не хотел этого видеть», – подумал я.

Фильм вышел дурацким, но веселым. Люди часто спрашивают, не бесят ли меня съемки во второсортных фильмах. Нет, меня это не бесит. Мое участие в любом проекте означает, что рабочим на площадке платят, а значит, они могут обеспечивать свои семьи. К тому же для меня кино – это огромная ценность сама по себе. Я встречаюсь с новыми людьми, общаюсь на интересные темы, жизнь на съемках течет своим чередом, и это прекрасно.

Я люблю работать с уже знакомыми людьми – думаю, потому что они знают меня как работягу и сами выкладываются на полную. Я берусь только за одну роль за раз, отдаю ей все свое внимание, вкладываю все силы и не раскачиваю лодку. Многих людей на площадке захлестывает ощущение собственной важности. Даже таких можно исправить – я занимался подобным полжизни. Но если эгоизм – единственное, что удовлетворяет человека, его не спасти от самого себя. Многие не ценят, что имеют, и всегда думают о том, чего им не хватает.

Ситуация с рассадкой в самолете стала проверкой моего собственного эго. Эдди Банкер как-то выразил это лучше всех:

– Дэнни, целый мир может видеть тебя кинозвездой, но не ты сам.

Глава 20. Партия пятерых, 1988

Вернувшись с Гавайев, я предложил Мэйв переехать ко мне, но она сказала, что в таком случае и малыш Дэнни должен жить с нами. Для этого нам пришлось бы забрать сына от Нянечки и наверняка разбить ей сердце. Я не представлял, как сжечь этот мост. А потом Нянечка упала, сломала бедро и скончалась в больнице. Вселенная все решила за меня. Малыш Дэнни в те выходные как раз был у меня, так что я позвонил Мэйв:

– Собирай вещи. Малыш Дэнни будет жить с нами.

На похоронах малыш Дэнни не отходил от меня ни на шаг. Боль от первой потери в жизни ошеломила его. Он был слишком мал для таких жизненных уроков. Он держался нас с Мэйв и хотел уйти как можно скорее. По дороге домой он сказал мне:

– Папочка, я рад, что ты был там. Я больше не хочу на такое ходить.

В ночь, когда у Мэйв отошли воды, я мучился с жуткой мигренью и блевал в ванной. Когда я наконец вышел, Мэйв уже позвонила подруге, и та отвезла ее в больницу. Хотелось бы мне отмотать время назад, но это невозможно, так что я простил себя за то, что пропустил появление своего ребенка на свет.

Когда мы с малышом Дэнни приехали в роддом, Мэйв вышла к нам с моим вторым сыном на руках. Он был завернут в одеяльце. Как и малыш Дэнни, он оказался самым милым созданием, которое я когда-либо видел. Ребенок, которого я так не хотел, тут же растопил мое сердце. Мы назвали его Гилбертом в честь моего дяди, Мэйв сама это предложила. Она знала, как много он для меня значил.

Мы стали превращать нашу скромную квартирку в настоящий дом. Я сам смастерил колыбельку для Гилберта. Сыновья жили в одной комнате, и старший обожал младшего.

Все складывалось так удачно, что мы не стали снижать планку и двигались дальше. Впервые в жизни я посвятил себя роли отца и надежного партнера. Мэйв умудрялась совмещать заботу о детях с обучением в колледже Санта-Моники. Она поддерживала меня на актерском поприще, но все равно иногда переживала и говорила, что кому-то из нас нужна «настоящая работа», чтобы прокормить такое количество ртов в семье. К тому же на подходе оказался еще один.

Спустя двадцать семь месяцев после рождения Гилберта Мэйв отправилась в роддом за нашей дочерью Даниэллой. Как и в случае с Гилбертом, в день родов я слег с головной болью. Мигрени были настоящими, я не притворялся. Но в этот раз Мэйв настояла на том, чтобы в больницу ее отвез я.

– Да мне плевать, что ты умираешь, – фыркнула она. – Вперед и с песней.

Когда мы подъехали к роддому, она сказала:

– Просто высади меня здесь.

– Не говори глупостей, – я припарковался и проводил ее внутрь. Я еще сомневался, стоит ли мне заходить в родзал, но тут у Мэйв усилились схватки, врачи притащили лампу прямо в палату, и начались роды.

В какой-то момент Мэйв стало настолько больно, что она закричала:

– О, Господи! О, Боже!

– Лучше кричи: «О, Дэнни!», это все-таки моих рук дело, – отшутился я.

– Мудак! – огрызнулась она.

Помню, как на свет показалась головка Даниэллы. Я посмотрел на часы – хотел запомнить этот момент до конца своей жизни. Взяв эту хрупкую девочку на руки, я словно начал новую жизнь. Я был с ней с момента ее первого вдоха. Я до самой смерти буду благодарить Бога за возможность испытать подобные ощущения. Врач бережно передал мне Даниэллу, и я сразу дал ей первое обещание:

– Никто и никогда тебя не обидит.

Когда врач предложил мне обрезать пуповину, я не смог. Я только что пообещал дочери, что никто не причинит ей вреда.

– Не волнуйтесь, мистер Трехо, она ничего не почувствует.

– Я почувствую.

Я не шутил. Впервые я присутствовал при рождении одного из своих детей, и у нас с Даниэллой сразу установилась такая крепкая связь, что я физически не мог перерезать пуповину.

Вмешалась Мэйв и попросила врача сделать это самостоятельно. Даниэлла вскинула ручонки и заплакала.

– Я же попросил не делать ей больно, землячок.

Врач только улыбнулся. Думаю, «землячком» его еще никто не называл.

Глава 21. Американизируй меня, 1991

В 1991 году по Голливуду разлетелись два сценария, посвященные формированию и развитию «Ла Эме» – крупнейшей мексиканской банды в тюремной системе Калифорнии. Меня, как опытного сидельца и бывшего гангстера, пригласили в оба проекта. Первый фильм назывался «Американизируй меня», режиссировал его Эдвард Джеймс Олмос. Второй – «За кровь платят кровью».

Сценарий «Американизируй меня» заинтересовал меня с первых страниц. Олмос совсем недавно был номинирован на «Оскар» за фильм «Выстоять и добиться», а теперь снимал картину о мире, который я знал изнутри. Но мое воодушевление быстро сменилось тревогой. Уже через десять страниц я понял, что с фильмом будут проблемы. В первой же сцене мать Монтойи Сантана, которого должен был играть сам Олмос, насилуют моряки в ночь «Зутерских беспорядков». Она так и не узнает, кто из насильников отец Монтойи. Это была полная чушь. Я-то знал, что прототипом героя Олмоса был настоящий парень из мексиканской мафии – Родольфо Кадена по прозвищу Шайенн.

И это была не единственная проблема. Еще через двадцать страниц я наткнулся на шокирующую сцену, где в юношеской колонии с Сантаной происходит адская жесть. Не буду описывать, что именно. В дальнейшем эта ложь разожгла настоящий пожар, и я не хочу подливать масла в огонь.

В реальности Шайенн никогда не переживал такого насилия. Хотя в сценарии он в итоге отомстил своему обидчику, это не делало фильм менее лживым. Никто из переживших подобное не смог бы подняться на вершину тюремной иерархии. Такие жертвы становились убийцами и полными ублюдками, но бандами они не руководили. Это было против законов улиц и природы.

Где-то в районе тридцатой страницы «Американизируй меня» я понял, что сценаристы называли банду «Ла Эме» – ее настоящим именем. Я подозревал, что на крупных игроков мексиканской мафии (Джо Моргана, Робота, Дональда Гарсию, Морячка) это подействует как красная тряпка на быка.

Ни один фильм о преступном мире не проходит мимо гангстеров за решеткой. Прежде чем подписаться на участие в одном из двух проектов, я решил выяснить, что о сценариях думают авторитеты.

Я прекрасно знал, какой серьезной и опасной группировкой была «Ла Эме». С некоторыми братишками оттуда я даже дружил, а вот дядя Гилберт очень хорошо знал старших авторитетов. Мне повезло, потому что Гилберта уважали за решеткой, и это уважение потом распространилось на меня.

Когда я попал в тюрьму, Гилберт посоветовал мне держаться подальше от мафии. Он сказал, что с группировками заключают пожизненный контракт и влезать туда от балды не стоит. Я держался от банд на безопасном расстоянии, но с некоторыми парнями поддерживал приятельские отношения. Мы с Морячком вместе крахмалили одежду. Роберт (Робот) Салас стал моим хорошим другом. С Дональдом Гарсией мы были знакомы по старшей школе. Гилберт хорошо общался с ними всеми, особенно с Джо (Деревянная Нога) Морганом, действующим главарем мафии.

Хотя мы с Гилбертом не состояли в банде, нас считали за своих, а такое случалось редко. Рамон (Мундо) Мендоза, известный киллер, позже выскажется о моей дружбе с членами банды:

– Дэнни Трехо получил благословение. Он дружил с людьми по обе стороны баррикад: его уважали и там, и там.

Я отмотал срок с этими людьми и знал, что они были серьезными мужиками. В фильме их мир и жизни показывали через кривое зеркало. Я был уверен, что им это не понравится.

* * *

Эдвард Джеймс Олмос пригласил меня на встречу, чтобы обсудить сценарий. Мы должны были пересечься в ресторане «Дели Джерри» в Энчино. Эдвард пришел вместе с агентом, а я взял с собой Эдди Банкера. Я знал, что если кто-то и сможет отличить правду от чуши, то только он. Мы сидели в кабинке, когда Эдди поднял глаза и объявил:

– Они здесь.

Я обернулся и увидел Эдварда в полном мексиканском прикиде. На нем была яркая синяя рубашка, застегнутая сверху и расстегнутая снизу, и такие же синие штаны. Не хватало только сеточки для волос. Мы с Эдди были одеты по-деловому, так как рассчитывали на бизнес-встречу.

Эдвард приветствовал меня на испанском:

– Эй, братишка, как делишки?

Я впал в ступор. Эдвард был прекрасным актером. Он никогда не состоял в бандах и точно не сидел, но тут явился в образе настоящего уличного гангстера. Видимо, так он готовился к роли в фильме.

Мне нравятся актеры, и я всем сердцем люблю кино. Отыгрыши фильмов помогли мне пережить одиночку в «Фолсоме» и «Соледаде», но я всегда четко осознавал разницу между настоящей жизнью и выдумкой. Актер способен внушить зрителю, что он отец в разводе, женщина со скелетами в шкафу, нацист-убийца или боксер, которому приходится повесить перчатки на гвоздь, хотя в жизни не является ни тем, ни другим.

Не думаю, что в мире есть хотя бы один мафиози, который смог бы сыграть самого себя так же убедительно, как это сделали Рэй Лиотта, Роберт де Ниро или Аль Пачино. Это их работа. Но Роберт де Ниро никогда не избивал человека до полусмерти, а Эдвард Джеймс Олмос, даже вырядившись как мафиози, не бесчинствовал во время «Зутерских беспорядков», в отличие от моего отца. Батя состоял в банде 38-й улицы, которая была замешана в загадочном убийстве в «Сонной лагуне». Это дело потом экранизировали в фильме «Костюм фасона «зут», где играл Эдвард. Моя мать состояла в банде 3-й улицы, к которой на четвертом десятке присоединился Джо Морган. Я был крепко связан с событиями, к которым Эдвард относился слишком легкомысленно, и меня это напрягало.

Честно говоря, поведение Олмоса смущало меня меньше, чем моя собственная неуверенность. Увидев его мексиканский прикид, я задумался, кого он видит во мне – потенциального коллегу или гангстера, к которому надо подмазаться? Неужели для него я так и остался человеком, каким давно перестал быть?

Я не в первый раз сталкивался с таким отношением, многие латиноамериканцы в Голливуде видели во мне только преступника, несмотря на мою работу в реабилитации и кино. Меня это задевало.

Встреча началась крайне неловко. Мы заказали сэндвичи и суп с фрикадельками и начали обсуждать фильм. Эдвард сразу перешел к делу и спросил, интересует ли меня работа над картиной. Эдди Банкер тут же высказался о том, что беспокоило его больше всего.

– Эдвард, ты обсуждал этот фильм с Джо Морганом?

– Я встречался с ним, – ответил Олмос. – Он дал добро.

Эдди тут же изменился в лице, и я понял, почему. Если тюрьма меня чему-то и научила, так это отличать ложь от правды. Олмос явно не договаривал. Я переглянулся с Эдди и понял, что он разделяет мои сомнения.

– Слушай, Эдвард, – начал я. – Проблема в том, что далеко не все в сценарии – правда.

Я перечислил ему несколько сцен.

– Я в курсе, – кивнул Эдвард. – Но это необходимо для драматизма.

Я-то надеялся, что он скажет: «Я в курсе, мы переработаем эти куски». Или: «Мы придумаем, как рассказать историю, не искажая правду о реальных людях». Но он этого не сделал. Олмос был уверен, что драматизм гораздо важнее реальной истории. Возможно, в офисах голливудских продюсеров это действительно так, но в моем мире все было по-другому. Я поверить не мог, что он может так равнодушно отзываться о важных вещах.

– Эдди, Шайенна убила «Нуэстра Фамилия», а не его собственная банда.

Это было важно. В день своей смерти в 1971 году Шайенн знал, что за ним идут. Знали это и охранники. Они предложили ему остаться в камере, но он все равно вышел на свой ярус и получил больше пятидесяти ножевых ранений от членов «Нуэстра Фамилия». В «Ла Эме» его чтили, как мученика, а не как чувака, заколотого собственными братьями.

Эдвард сказал, что без этой части истории никак не обойтись, иначе пострадает весь сюжет.

Господи. Я не мог поверить своим ушам и из последних сил старался быть дипломатичным. Эдвард мне нравился, я искренне уважал то, что он делал для испанского сообщества актеров. Я постарался обернуть все в шутку:

– Эдвард, люди, о которых идет речь, далеки от искусства.

Мы с Эдди Банкером обменялись мрачными смешками.

По реакции Эдварда и его агента я понял, что им не нравится ход нашей встречи. Понятия не имею, на что они надеялись – обойтись без лишних проблем? Видимо, они были уверены, что у меня не возникнет вопросов к сценарию, и я буду просто счастлив получить работу, как любой среднестатистический актеришка.

В моей голове роились сотни вопросов. Самым важным был: «Что об этом подумают авторитеты «Ла Эме»? Весь этот треп о художественной задумке и «драме персонажей» меня нервировал. Голливуд постоянно рассказывал истории гангстеров: и основанные на реальных событиях, и взятые из воздуха, но никогда раньше вымысел и реальность не сталкивались с такой разрушительной силой.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно успешность Олмоса в мире кино помешала ему увидеть, насколько серьезна тюремная политика и как велико ее влияние на улицы. Художественная вольность не стоит того, чтобы выводить из себя опасных преступников. Это здравый смысл, только и всего. Лучше подружиться с бешеным псом, чем сделать его своим врагом.

– Эдвард, ты уверен во всем этом? – еще раз спросил Эдди Банкер. Мало кто шарил так в тонкостях тюремной системы, как он.

Эдди пытался объяснить, что и как может пойти наперекосяк, но Олмос твердо стоял на своей версии фильма.

В конце встречи я согласился встретиться с Олмосом в его офисе на следующий день, чтобы обсудить последние детали проекта. Я надеялся, что он переспит с проблемами, которые мы озвучили, и в итоге передумает, но чуял, что он останется при своем мнении.

Я получил ответ на следующий же день.

Эдвард встретил меня в своем офисе в том же мексиканском прикиде. Не ему одному пришлось переспать с проблемами. Покинув «Дели Джерри», я долго пытался понять, что меня так смутило в его шмотках. Хотя я ценил его стремление точно изобразить жизнь, которой он не знал, сердце у меня было не на месте. Я не понаслышке знал, что значит быть чоло[45]. Принимая наряд и кодекс чоло, «партизана» или члена «Арийского братства», ты перестаешь быть мексиканцем, белым или черным. Костюм, принятый в банде, – это больше, чем одежда. Она лишь опознавательный знак того, что ты посвятил себя жизни, полной преступлений. Она – доказательство того, что ради банды ты готов пожертвовать своими близкими: матерью, отцом, женами, сестрами, братьями, детьми.

Меня беспокоила ложь, которую Олмос впихнул в сценарий. Я пересмотрел кучу фильмов о мире организованной преступности, но еще ни в одном не видел героев, которых знал по реальной жизни. А знал я их достаточно, чтобы держать пасть закрытой. Я не хотел становиться посредником между двумя мирами, но не мог отделаться от предчувствия, что все это плохо закончится.

Эдвард предложил мне рассмотреть роль Педро Сантаны, отца Монтойи, который не одобрял стиль жизни сына. Я без интереса проглядел его реплики, но пообещал подумать.

Я не сказал этого Эдварду, но Педро Сантана напомнил мне моего отца, поэтому играть его я не хотел. Я не рискнул снова напомнить ему о противоречиях в сценарии, у меня не осталось сил копаться во всем этом дерьме. А когда Эдвард сказал, что актеры в «За кровь платят кровью» не будут сниматься в его картине, я принял окончательное решение отказаться от съемок в «Американизируй меня». Эта новость стала последней каплей. В Голливуде и так было не так много ролей, на которые брали мексиканских актеров. Мне показалось нечестным, что два проекта, которым нужны были мексиканцы, закрывали двери перед теми, кто уже сделал выбор. Я и сам был из их числа.

На прощание мы договорились, что мой агент свяжется с Эдвардом. Я не сказал ему, что прямо перед встречей мне позвонил кузен Сол из окружного суда Лос-Анджелеса.

– Дэнни, с тобой хочет поговорить Джо Морган.

В его голосе я услышал тревогу.

– Ты в порядке?

Мы оба знали, что звонок от Джо может оказаться зловещим.

– Я в норме, Сол. Как сам?

– Сам понимаешь. Готовлюсь к слушанию.

– Позвони, если тебе что-то понадобится, хорошо?

– Ага. Джо позвонит тебе в пять вечера в дом Банкера.

– Завтра?

– Сегодня.

Я знал, что Джо не будет звонить просто так. Он собирался связаться со мной через Эдди – то есть не хотел ставить меня под удар, названивая мне домой.

– Передай, что я буду на связи. Береги себя.

– Конечно, землячок.

Он повесил трубку. Разумеется, Большой Джо знал о фильме и, конечно, уже был в курсе моей встречи с Эдвардом. Мало есть вещей, происходящих в большом мире, о которых не знал бы Большой Джо. Где бы он при этом ни сидел: в камере в «Сан-Квентине», «Чино» или в окружном суде – его грядущий звонок только подтвердил мои подозрения. Джо не одобрял съемки «Американизируй меня».

Джо Морган родился в семье ирландского американца и хорватки, но вырос в мексиканском районе. Он был таким же суровым, как и все мы. Он присоединился к банде «Маравилья» еще ребенком и быстро дорос до авторитета. Джо потерял ногу в перестрелке и получил прозвище Деревянная нога. Лишение конечности его не остановило. Он и после этого играл в гандбол лучше всех, кого я знал. Джо прекрасно говорил на испанском и обладал исключительной харизмой. Проходя мимо его камеры, ты словно чувствовал, как сгущается воздух. Джо говорил только с теми, кого считал лучшими друзьями или планировал прикончить. Я знал, что у Джо нет планов меня убить, но что-то ему было от меня нужно.

В тот день я направился к дому Банкера. Он уже сварил нам кофе. Эдди делал лучший кофе в мире. В пять часов вечера зазвонил домашний телефон, трубку взял Эдди.

– Как жизнь, Большой Джо? Все путем? – какое-то время он слушал. – Да, он рядом, – и передал мне трубку.

– Дэнни? Как дела?

– Я в порядке, землячок.

– Слышал, что ты хочешь сниматься в том фильмеце, «Американизируй меня».

– Меня приглашают и во второй – «За кровь платят кровью».

Джо сразу перешел к делу.

– В каком будешь сниматься?

– Брось, Джо. Конечно, в «Крови», землячок.

Он был доволен.

– Прекрасно, просто милашество!

Мы рассмеялись.

– «Ла Онда», – нараспев произнес он.

Так называлась мексиканская банда в «За кровь платят кровью». Я до сих пор смеюсь, вспоминая, как Джо Морган назвал фильм о банде бессердечных киллеров «милашеством».

– С первым фильмом будет немало проблем, – добавил Джо.

– Это я понял.

– Этот мудак бегает вокруг и треплется, будто встречался со мной в «Чино» и получил одобрение. Все это хрень полная. Я отказался с ним говорить. Сценарий полон дерьма.

– Я старался ему это объяснить.

– Знаешь, Дэнни, ты мог бы сняться в этом фильме…

Джо давал понять, что не взъестся на меня, если я все-таки снимусь в «Американизируй меня».

– Нет, Джо, – ответил я. – Во мне есть уважение.

– Спасибо, землячок. Но братья не перестали бы тебя ценить, если бы ты согласился.

– Спасибо, Джо, – поблагодарил я. – Эй, а что насчет остальных актеров и съемочной группы?

– Они всего лишь работяги, землячок. Им за это платят, – развеял мои сомнения Джо.

– Вау.

У меня словно груз упал с плеч. Я знал многих актеров, кто согласился сниматься в «Американизируй меня», и не хотел, чтобы у них были проблемы.

– Береги себя, Дэнни. Было приятно поболтать, – и Джо повесил трубку.

Странным было то, что и в «Крови», и в «Американизируй меня» освещались одни и те же проблемы: расовые стычки в тюрьме, убийства, предательство. Но главное отличие было в том, что «Кровь» была вымышленной историей. Эта картина не претендовала на правдивость и не отражала истории мексиканской мафии.

Несколько месяцев спустя, когда мы снимали «Кровь» в «Сан-Квентине», я услышал, что на съемках «Американизируй меня» в «Фолсоме» у актеров возникли проблемы с местными Южанами[46]. Представитель продюсерского центра вышел со мной на связь и предложил работу – приехать в «Фолсом» и пару дней поработать на площадке «консультантом». Я понимал, почему им нужна моя помощь, но не собирался участвовать в этой заварушке. Позже, когда фильм уже был готов к прокату, а вокруг не утихали слухи, что назревает катастрофа, Уильям Форсайт, который играл Джея Ди, персонажа Джо Моргана, позвонил мне и спросил, все ли будет в порядке.

– Конечно, Уильям, – ответил я. – У актеров не будет проблем. Вы просто трудяги, которым платят за работу.

Я похвалил его за отличную работу в фильме и сделал это искренне. У него получилось сыграть идеального гангстера.

Я и понятия не имел, каким адом все это обернется… По улицам ходили слухи, что как минимум восемь, а то и десять человек убили за то, что они снялись в «Американизируй меня». Четверых прикончили вне площадки, четверых или шестерых – прямо на ней. Одним из убитых стал наркоман и член мексиканской мафии по имени Чарли Манрикез. За джинсы «левайс», пару кроссовок и деньги на дурь он согласился сыграть в небольшой сцене и поработать «техническим консультантом» на площадке. Потом его пристрелили в Рамона Гарденс.

Другой парень получил семь пуль просто за то, что засветился за рулем на заднем плане в одной сцене. Главного консультанта «Американизируй меня» и посредницу между съемочной командой и бандами Ану Лицаррага зарезали перед ее домом на глазах сына. Ее предупреждали о том, что не стоит лезть в проект, но она, как и Олмос, врала, что тоже встречалась с Джо Морганом и получила от него добро.

Хуже всего то, что всего этого можно было избежать. Среднестатистический зритель или кинокритик не увидел бы разницы между «Американизируй меня» и «Кровью». Я не оправдываю насилие, но создатели «Американизируй меня» поступили безответственно, не просчитав последствия собственных действий.

Фильм «Американизируй меня» снова вывел мое тюремное прошлое на передний план. Как бы далеко я ни уходил от костра, меня все равно преследовал его жар. Эдвард Джеймс Олмос был номинирован на Оскар, его звезда сияла ярче остальных. Думаю, именно это его и ослепило. Мы, выходцы с улиц и бывшие зэки, прекрасно понимали, что на угрозы от банд нельзя закрывать глаза. Продюсеры и Голливуд не всегда полностью понимают, каких людей изображают на экране. Я всегда буду ценить вклад Олмоса в историю Голливуда и его поддержку латиноамериканского сообщества, но в этой ситуации он повел себя слишком легкомысленно. Если бы он изучил историю Шайенна чуть внимательнее, то мог бы рассказать ее честнее, не отказываясь при этом от жестокости и преступлений. Это и стало самой большой проблемой «Американизируй меня». Продюсеры хотели показать подросткам, что не стоит вставать на кривую дорожку, а в итоге осветили ее огромными прожекторами. «Американизируй меня» превратил тюремную калифорнийскую банду, о которой знали только за решеткой, во всемирно известную группировку. Позже Рамон (Мундо) Мендоза рассказал о том, что фильм фактически стал пунктом вербовки для мексиканской молодежи:

– «Американизируй меня» повысил осведомленность общественности об организации, которая стала больше, чем тюремной бандой. Это не ускользнуло от внимания впечатлительных и честолюбивых пацанов. Они начали мечтать вступить в «Эме» так же, как дети из благополучных семей грезят об армии.

Олмос вел себя как ребенок, который играет с гранатой и думает, что это хлопушка. Жестокие последствия его решения не утихали несколько лет. Знакомые мне Южане, которые в то время сидели за решеткой, возненавидели своих братьев, снявшихся в фильме. Многие из этих актеров были наркоманами и нуждались в деньгах на дурь, поэтому и согласились на съемки. Южане молились, чтобы хоть кто-то из незадачливых братьев оказался в тюрьме – это было единственной возможностью прикончить их.

Эта история стара как мир. Олмос получил достаточно предупреждений и знаков – даже полицейские и помощник надзирателя, которые снимались в фильме, говорили ему о возможных проблемах. Но он никого не послушал. «Американизируй меня» начали снимать в тюрьме «Фолсом». Поезд ушел. Я сделал все, что мог.

Глава 22. С550, 1992

Первые несколько недель съемок «За кровь платят кровью» я провел в Лос-Анджелесе на репетициях и примерках. Сценарий этого фильма меня полностью устраивал, но я все равно оказался между двумя моими мирами: между прошлым осужденного преступника и своим актерским настоящим. Другие актеры часто трепались на репетициях, обсуждая, какие школы искусства и колледжи они закончили, много говорили о Шекспире. В такие моменты я очень остро ощущал свою обособленность от них. Возможно, так они пытались самоутвердиться и напомнить мне, что я не достоин уважения в их мире.

Я даже обсудил это с Джорджем: мол, актеры постоянно говорят о Шекспире, потому что знают, что я в литературе не силён. Джордж посоветовал мне не принимать все это близко к сердцу – актеры просто говорят на своем языке. Да и вообще: ну кто может сыграть заключенного «Сан-Квентина» лучше, чем настоящий бывший зэк?

Актерскому мастерству я тоже учился, просто по-своему.

* * *

Гилберт, Бобби Ортега и Чарли Диаз курили травку. Мне было двенадцать, и я подслушивал, как они обсуждают недавнее ограбление. Гилберт заметил, что я подсматриваю сквозь щелочку в двери, и позвал:

– Заходи, малыш Дэнни. Научу тебя кой-чему.

Гилберт протянул мне свой служебный 45-й, сказал прицелиться в зеркало и повторить за ним фразу: «Гони сюда все бабки».

Я был такой тощий, а пистолет такой тяжелый, что я не мог удержать его двумя руками. Чарли и Бобби ржали, как кони.

– Гони сюда все бабки! – пропищал я.

Они заржали еще сильнее.

– Так ты никого не напугаешь, братишка. Давай еще разок, с чувством!

– Гони сюда все бабки! – снова выдавил я.

– Держи пушку двумя руками.

Я послушался, но звучал все равно как девчонка.

Тогда Бобби осенило идеей, и он вручил мне обрезанный дробовик. Он лег в руку по-другому, его было приятно держать. Мне показалось, что с такой пушкой я смогу сдержать целую армию врагов.

– Сюда слушайте, твари! Гоните все свои бабки!

У меня получилось – парни зааплодировали и похлопали меня по спине.

– Вот так, землячок! Ты просто мужик!

Сейчас я понимаю, что они были накуренные и просто хотели поржать над тем, как нелепо учить ребенка грабежу. Но для меня это не было шуткой. С детства мы рисуем себе маски, которые потом носим всю жизнь, чтобы скрыть страх или боль, притвориться, что все нормально. Тот случай стал моим первым уроком актерского мастерства. Я научился внушать людям, что со мной не стоит связываться – я могу прикончить кого угодно, если придется. Мой дядя с друзьями уже вышли из комнаты, а я все стоял перед зеркалом с дробовиком в руках, повторяя как можно более низким и пугающим голосом:

– Гони сюда бабки!

Я смотрел на свое отражение и думал: вот оно. Мне нравилось видеть себя таким.

На съемки мы приехали в Сан-Франциско. Всю дорогу до «Сан-Квентина» я вспоминал 1965 год, когда прибыл туда впервые – прошло уже больше четверти века. Мы припарковались перед тюремными стенами, и ко мне повернулся Джордж:

– Дэнни, у одного из актеров нож.

Я быстро обернулся и увидел этого дурака.

– Дай сюда, – потребовал я.

– Я не позволю этим мудакам не уважать себя! – ответил мужик.

Он был как желторотик на досмотре, которому велели раздеться и раздвинуть ягодицы.

– Слушай, мы актеры, а они – убийцы. Дай сюда гребаный нож.

Я передал нож Джорджу, а тот спрятал его под сиденьем.

Когда мы зашли во двор, на минуту повисла гнетущая тишина, а потом раздался оглушительный гул. Если вы никогда не слышали этого звука, то вряд ли представляете, как он давит на уши. В него сливаются голоса трех тысяч заключенных, которые орут и свистят. Я называю его «мотор».

Зэки выкрикивали мое имя и фразочки типа:

– Эй, Трехо, мы так и знали, что ты вернешься! Дэнни, давай ко мне в клетку! Круто выглядишь!

На моих коллег это произвело впечатление. Они все сгрудились за моей спиной, словно там было безопаснее.

– Спроси их теперь, чем им поможет драгоценный Шекспир? – прошептал мне на ухо Джордж.

Актеры нервничали, но вряд ли полностью осознавали всю опасность тюрьмы. Нам тут же выдали бронежилеты, которые следовало носить в перерывах между съемками. Кто-то отказался надевать свой – мол, это мешает входить в роль.

Режиссер Тэйлор Хэкфорд попросил меня объяснить, зачем нужны жилеты.

– Если что-то случится, охрана будет знать, в кого стрелять не надо, – хмыкнул я.

Все тут же надели жилеты.

Мне и так было тяжело снова оказаться в «Сан-Квентине», но, когда съемки переместились в южный блок, меня накрыло по-настоящему. Мы забирались по лестнице на съемочную площадку, и с каждой ступенькой мое сердце колотилось все быстрее. Когда мы достигли пролета между четвертым и пятым уровнем, я остановился. Я стоял там же, где Тайрон заколол чувака, пытавшегося меня убить. Наверху мы свернули направо, помощник режиссера провел нас в блок камер, выделенный для репетиций. Для нас забронировали клетки с С545 до С550.

С550. Моя бывшая камера.

Я переглянулся с Джорджем. Он выглядел так, словно вот-вот расплачется, а потом ткнул пальцем в небеса.

Отрепетировав, актеры ушли переодеваться и накладывать грим, а мне Джордж предложил помолиться. Мы зашли в мою старую камеру, опустились на колени и поблагодарили Бога за освобождение от наркотиков и алкоголя, за свободу от тюрьмы, за наших детей и наши жизни.

Пока мы снимали, я с удивлением обнаружил, что могу перемещаться по тюрьме гораздо свободнее, чем рассчитывал изначально. Не хочу хвастаться, но местные зэки до сих пор уважали меня, а потому я был в безопасности. Как-то человек восемь Северян[47] подошли ко мне и спросили, откуда я.

– Да бросьте, мужики, я из голливудских шлюх! – усмехнулся я.

Они рассмеялись.

Вопреки запрету продюсеров в один из дней я вышел на тренировочную площадку. Здоровый бугай лежал на скамейке и поднимал какие-то невероятные веса. Это было до того, как из тюрем убрали гантели по просьбе легавых – их нервировало, что бывшие зэки разгуливают по улицам с огромными бицухами. Качающийся мужик был из тех мексиканцев, которым не стоит надоедать лишний раз, а еще на нем были голубые шорты. Подтянувшись несколько раз, я подошел к нему.

– Ты чего творишь?

– Время убиваю, – рыкнул он. На светскую беседу он явно был не настроен.

– Нет, чего ты творишь, выходя во двор в голубом? – уточнил я.

Мужик объяснил, что шорты он обрезал из штанов, которые забрал из окружной тюрьмы Лос-Анджелеса перед отправкой в «Сан-Квентин». Его звали Марио Кастильо, родом он оказался из Болдуин-Парка. Меня впечатлило, что он носил цвета Южан во дворе, где кишмя кишели Северяне.

В старые времена мексиканцы в тюрьмах Калифорнии держались вместе, но на заре 60-х годов ситуация изменилась. Группировки раскололо убийство из-за пары ботинок.

Граница между мексиканскими бандами с севера и юга в тюремной системе Калифорнии проходит в Делано, небольшом фермерском городке к северу от Бейкерсфилда и югу от Фресно. До того, как в южной части штата построили «Сентинелу», «Калипатрию» и другие огромные супертюрьмы, большинство заключенных с юга отправляли сидеть в тюрьмы Северной Калифорнии, прямо в стан врагов.

Когда мы снимали «За кровь платят кровью», в «Сан-Квентине» сохранялся относительный баланс между Северянами и Южанами с уклоном к первым. Марио было на это плевать с высокой колокольни. Этим он мне сразу понравился. У него были не только стальные яйца, которые он выносил во двор в голубых шортах, но и отличное чувство юмора. Будь я порасторопнее, вполне мог бы выбить ему роль в фильме.

Но Марио это не интересовало.

– Говорят, что Южане в фильме не снимаются. Все ваши парни с севера.

Тюремная политика между Южанами и Северянами влияла не только на расстановку сил на спортплощадке, но и на съемки. Из-за провала «Американизируй меня» Джо Морган решил не допускать к участию в фильме южных мексиканцев из «Фолсома» и «Сан-Квентина».

Во время предпроизводства Тэйлор Хэкфорд спросил у меня, почему так сложно привлечь к работе мексиканцев. На съемки согласились только парочка парней из «Пограничных братьев» и мексиканские националисты, которых должны были депортировать после окончания тюремных сроков.

– Тэйлор, мы снимаем фильм про южных мексиканцев в логове Северян, – объяснил я.

– И в чем дело?

– Скорее всего, в цветах.

Я рассказал ему, что по законам банд красный считается цветом Северян, а голубой носят Южане.

– А, понял. Что-нибудь придумаем.

Тэйлор Хэкфорд прислушивался к более опытным людям, этого у него было не отнять.

– Дэнни, а мы могли бы организовать встречу с Северянами?

Я поговорил с Джорджем, который знал парочку авторитетов из «Нуэстра Фамилия», и мы организовали встречу с Северянами.

– Мы не хотим, чтобы нас выставили дураками, – высказались они.

– Это кино не про юг и не про север, – успокоил я. – Оно про мексиканцев, про настоящих чикано. Про то, что нас разделило и как все пошло под откос.

Тут они ударились в детали.

– Что по цветам?

– Все нормально, ни красного, ни голубого не будет, – успокоил я.

На съемках мы надевали костюмы нейтрального коричневого цвета. Впрочем, коренным американцам разрешили носить красное в кадре, потому что исторически это их цвет.

Без проблем, впрочем, не обошлось. За пару дней до окончания съемок актер, у которого я отнял нож, «играл в дюжину» (участвовал в шутливой беседе) с одним из авторитетов Сан-Франциско. Ситуация обострилась, когда он выкрикнул:

– Я мафиози!

Он пересек границу. На площадке тут же повисла тишина, а температура словно упала на пятьдесят градусов. Атмосфера стала знакомой, дерьмо уже полетело на вентилятор. Я тут же оттащил актера назад, а Джордж принялся успокаивать Северян. Конфликт удалось подавить, но если бы мы оступились еще раз, без жестокости не обошлось. Я был рад, что работа подходила к концу.

Больше всего я гордился тем, что к финалу съемок «За кровь платят кровью» мои коллеги стали смотреть на меня как на равного, а не на бывшего зэка. Мы были актерами, а не убийцами, которых изображали. Я поборол свои прежние комплексы и в ответ завоевал глубокое уважение специалистов, которые вложили в свои карьеры так много сил и времени.

До выпуска фильма в прокат «Буэна Виста Пикчерз», дочерняя компания «Диснея», изменила название картины на «Связанные честью». Видимо, большие шишки решили, что оригинальное название было слишком жестоким для их бренда.

На съемках я завел много прекрасных друзей. Помимо Тэйлора и других актеров, я сблизился с несколькими членами «Нуэстра Фамилия» и уговорил их на реабилитацию. Двое из них с тех пор не употребляют, а это было лет тридцать назад. Другой заключенный – Брайли (Чато) Перез до сих пор мой близкий друг. Я показал ему, что изменить свою жизнь реально. Потом он вышел из тюрьмы, избавился от зависимости и не употребляет уже пятнадцать лет.

Но самое большое влияние на меня оказал Марио. Нашей короткой встречи хватило, чтобы я навсегда его запомнил. Пятнадцать лет спустя я выступал на реабилитационной конвенции в Бербэнке. Я вошел в выставочный зал и через все помещение разглядел стоящего ко мне спиной бугая. Я сразу узнал в нем Марио. Оказалось, что после нескольких отсидок он перестал пить и употреблять дурь и не собирался возвращаться к старым привычкам. Тогда я и понятия не имел, какую роль Марио сыграет в моей жизни.

Глава 23. Моя сумасшедшая жизнь, 1991

По окончании съемок продюсерский центр запланировал большую вечеринку в Сан-Франциско. Меня умоляли остаться, но я отказался – очень уж хотел вернуться домой и обнять Мэйв. Побыв в окружении заключенных, которые лишились своих семей, я начал ценить свою семью больше. Когда я сидел сам в 60-х, никто не ждал меня ни на улице, ни дома, и меня это устраивало – так было проще. Но теперь у меня было трое детей и прекрасная женщина, и мне не нужно было ждать тюремного свидания, чтобы увидеть их. Все, что мне было нужно – билет на самолет.

По дороге домой я просил Бога придать мне сил, чтобы жить в настоящем, стать внимательным и любящим. Уважение и принятие, которое проявили ко мне заключенные «Сан-Квентина», растрогали меня. Когда ты сам зэк, тебя зачастую уважают из страха, но когда ты выходишь, а отношение к тебе не меняется, – это дорогого стоит. Бог сделал мне великий дар, дав возможность вернуться обратно в тюрьму, из которой я не надеялся выбраться живым, и стать частью великого искусства.

Дорога от аэропорта Лос-Анджелеса до дома заняла всего двадцать минут, но они показались мне вечностью. Первое, что я сделал – это взял детей на пляж, пока Мэйв готовила ужин. Позже, лежа в кровати, я смотрел на Мэйв, Гилберта и Даниэллу, сопящих рядом в обнимку, и думал: «У тебя есть семья – самое прекрасное, что может быть. Почему ты не ценишь ее, Дэнни? Похер на все остальное, на все возможности, которых ты якобы лишаешься. Вот все, что тебе нужно». Все, что было мне дорого, лежало рядом со мной, и все равно этого было мало. «Да что, черт возьми, со мной не так?», – думал я.

Будь я более осознанным, я сразу бы понял, что мы с Мэйв оба эмоциональные, незрелые и неустойчивые люди с жаждой контроля, которые сами не хотят никому подчиняться. Особенно я. Мой отец, дяди и их друзья считали, что ты слабак, если позволяешь женщине собой помыкать. Если кто-то из мужчин семьи, не поднимая глаз, просил: «Принеси пиво», другие жены тут же вставали, спрашивали своих супругов, не хотят ли они тоже бутылочку, а потом выходили все вместе на кухню. Если чья-то жена устраивалась на работу, ее мужа чмырили на барбекю и вечеринках:

– Анна, а можно Арту пивка?

Был только один способ чувствовать себя мужчиной в таком мире.

Я знал, что никогда не смогу состоять в моногамных отношениях. Каждый день я втихую флиртовал, моя жизнь продолжалась за стенами нашей квартирки. Я никогда не интересовался у Мэйв, как она к этому относится. Если я хотел погулять, я уходил, не спрашивая разрешения и не говоря, когда вернусь домой. Отчитывались перед женами только сосунки. Только лохам требовалось согласие их старушек.

– Где ты был?

– Не твое собачье дело.

– Куда ты?

– Да откуда я знаю.

Какое-то время я вел себя прилично, потом Мэйв съезжала или вышвыривала меня из дома, мы скучали друг по другу, сходились, и все начиналось заново. Этот замкнутый круг продолжался долгое время, хотя у нас уже были дети. Я никак не мог понять, в чем проблема. Я просто никогда не видел себя в роли верного мужа, который возвращается домой каждый вечер.

Как-то мы с Гилбертом и Даниэллой плескались в бассейне. Я держал их на руках и умилялся, какими крошечными они казались в моих лапах. Подняв голову, я поймал взгляд Мэйв – она смотрела на меня так, словно все знала. Она знала, как сильно я люблю ее и наших детей, как стараюсь стать человеком, которым не являюсь. Она понимала, что наша семья может развалиться через два дня, два месяца или через пять лет, но была готова на все, чтобы этого не произошло.

– Дэнни, дети, марш из бассейна! – крикнула она, стоя у гриля. – Хот-доги готовы!

Я рассказал Мэйв о том, какие эмоции испытал, когда мы с Джорджем были в «Сан-Квентине». Для меня это стало большим шагом. Обычно я держу душевные терзания при себе. Мэйв предложила поговорить с ее матерью, которая работала психотерапевтом.

– Дэнни, мне кажется, у тебя ПТСР. Тебя пыряли ножом, в тебя стреляли, ты столько жестокости повидал в тюрьме. Все эти истории о мужчинах, которых ты избил на улице, на ринге, за решеткой – такого большинство людей даже представить себе не может. Ни один обычный человек не грабил алкогольный магазин с пушкой наперевес. Твой опыт ненормален. Ты через многое прошел.

Она говорила правду, но я думал о другом.

– Я сам толкал людей на многое.

– Да, но вина ничем тебе не поможет.

Свой первый магазин я ограбил лет в четырнадцать-пятнадцать. Мы с моим другом Майком Серна сидели у меня дома после школы, а потом пошли в комнату моего дяди Арта и залезли к нему под кровать. Я знал, что он хранит там револьвер со сломанным барабаном. Арт уже давно собирался его починить, хотя пушка работала и так – надо было просто зажимать цилиндр руками. Мы с Майком вынесли револьвер на задний двор и постреляли. Арт был прав – пушка работала, хоть и обжигала руки.

Прямо там мы решили пойти на свое первое дело. Мы ничего такого не планировали, но уже давно грезили ограблениями и хотели попробовать свои силы. И вот час «икс» настал. Мы взяли «форд» моего дяди Руди. Идиотское было решение. Мало того, что у меня не было прав, так еще и машина, на которой мы собирались ехать на дело, была бело-розовым кабриолетом. Мы направились в Сан-Фернандо, нашей целью был «Дальневосточный магазин» на Ланкершиме в Сан-Велли.

По дороге мы подбадривали друг друга фразами типа «Давай сделаем это!». Мы припарковались, сшибив столб, и подкрались к магазину с черного хода. Я был на взводе. Из-за адреналина время словно замедлилось, все мои чувства обострились. Мы ворвались в дверь, за прилавком стояла пожилая азиатка. Я достал револьвер, сжал его обеими руками и закричал, прямо как два года назад перед зеркалом:

– Гони сюда все бабки!

– Слышала, че он сказал! – орал Майк.

Женщина открыла кассу и протянула мне восемь долларовых купюр.

– Клади бабки в коробку от сигар! – воскликнул Майк.

Я заглянул за кассу и увидел коробку, указал на нее рукой, и тут барабан пушки отвалился. Именно в этот момент из заднего помещения выбежал еще один азиат, размахивая топором. Мы с Майком сорвались с места и побежали в противоположную от машины сторону, перепрыгивая через заборы до самой Фэйрлэйн, а потом тайком вернулись. Когда мы запрыгнули в тачку, нас накрыл истерический смех. Все получилось так тупо, мы всего-то украли восемь баксов. Столько стараний ради такой мелочи. Нам было плевать. Мы были под кайфом от пережитого. Майк предложил назвать нашу банду «Ржущие бандиты».

Тогда мы смеялись, но теперь я вспоминаю ту женщину, которую мы ограбили, думаю о том, как страшно было ей и как весело нам с Майком. Я никогда не избавлюсь от чувства стыда за то, что когда-то пугал людей. Когда берешь на дело пушку, случиться может всякое. Когда кого-то убивают во время ограбления, а потом преступник говорит: «Я не хотел причинять никому вреда», он врет. Это убийство, точка. Если у тебя пистолет, только ты отвечаешь за последствия своих действий.

Тогда грабеж не казался нам чем-то плохим. Мы не воспринимали своих жертв как людей. У них были деньги, а значит, они, в отличие от нас, смогут заработать еще. Когда я перестал пить и употреблять, я перестал этим заниматься, но в остальном так и остался эгоистом.

Мне было стыдно за то, каким я был и что успел наделать в прошлом, но при этом я мало размышлял о ненормальной маскулинности, в которой вырос и которая меня сформировала. Я думал, что, если перестану бухать и начну помогать людям, это поможет мне исправиться. Я не замечал, что внутри меня до сих пор сидит маленький обиженный мальчик, не думал о том, что ему пришлось пережить и каким мужчиной он из-за этого стал. Я считал себя самым обыкновенным чуваком, которому по ночам снятся хреновые кошмары.

Мэйв искренне любила меня, а я любил ее, но не мог выразить или показать ей это обычными способами. Вспоминая, как она держалась все эти годы, я не могу ее не уважать. Ей было нелегко оставаться в моей тени на собраниях и семейных прогулках, во время которых меня узнавали, а я искренне считал, что это ничего не значит. Но когда «За кровь платят кровью» вышел в прокат, моя жизнь изменилась по-настоящему. Какой бы репутацией я ни пользовался в Лос-Анджелесе до этого фильма, он принес мне заслуженную мировую славу. Я встал на новый путь и не знал, удастся ли мне пройти по нему вместе с семьей.

Сразу после выхода «За кровь платят кровью» мне предложили роль в фильме Эллисона Андерса «Моя сумасшедшая жизнь». Картина рассказывала о группе девчонок, растущих в банде, и о том, как их пути расходятся в жестоком преступном мире. «Моя сумасшедшая жизнь» стала важным фильмом для меня после того, как я отказался от «Американизируй меня» и возвысился в «За кровь платят кровью». Целью обоих этих фильмов было показать скрытую сторону жизни в группировках, но только у «Моей сумасшедшей жизни» получилось сделать это по-настоящему.

Центральными темами фильма стали одиночество и отчаяние, страдания семей и другие неприглядные последствия жизни в банде. Некоторые сцены в «Моей сумасшедшей жизни» были по-настоящему темными. Например, как беременные девочки стоят в очереди за талонами на еду; как мать ревет на кухне, потому что ее дочь убили в перестрелке; как родители забирают машину своего сына, изрешеченную пулями.

Эллисон Андерс – настоящий художник, она понимала, что и как надо изображать. Молодые верят в свое бессмертие, они считают, что плохое случается со всеми вокруг, но не с ними. Они уверены, что на земле нет людей удачливее и счастливее – только они. Эллисон знала, какой привлекательной детям кажется жизнь в банде. Она понимала, что сложно научить их чему-то, когда они уверены, что знают все на свете.

Гилберт научил меня многому, но именно в этом не преуспел. Мы не были бессмертными. Многие из моих братьев по старым группировкам были мертвы. Битвы, которые мы когда-то выиграли, обернулись последствиями, которых мы не ожидали. Мы не ценили ни собственные жизни, ни жизни окружающих. Я потратил годы, стараясь это исправить.

Глава 24. Правильное решение, 1991

Пока мать малыша Дэнни, Диана, сидела за решеткой, я наладил отношения с ее родителями, которые жили в Лонг-Бич. Иногда я привозил к ним малыша Дэнни, чтобы он провел время с бабушкой и дедушкой. Когда ему было пять, на их вопрос: «Чем хочешь заняться?», он ответил: «Пойдем на пляж и зацепим цыпочек!». Ко мне возникли вопросы.

– Дэнни, чему ты учишь своего сына? – спросила у меня мать Дианы по телефону.

Вскоре после этого они переехали в Ломпок, небольшой городок в паре часов на север от центрального побережья. Когда Диана вышла, она переехала туда же к своим друзьям. Летом малыш Дэнни проводил там много времени. Однажды я приехал за ним, и мать Дианы позвала его с улицы. Я стоял и смотрел, как он играет с друзьями. Он был на седьмом небе от счастья. В Ломпоке у него были огромные дворы для игр и куча приятелей. А мой дом окружали банды: «Венис Трес», «Крипс», «Кровавые». К ним присоединялись дети возраста малыша Дэнни. В Венисе вместо группировки друзей малыш Дэнни попал бы в настоящую группировку – это был лишь вопрос времени. В Венисе жило огромное количество наркоманов, и меня это устраивало – именно их я привлекал на свои реабилитационные программы. Но у матерей моих детей и у меня самого был печальный опыт с наркотиками, и мы понимали, что наши дети имеют склонность к зависимостям. В Венисе знакомые нам проблемы рано или поздно настигнут и их тоже. Возможно, этот город был не лучшим местом для детей.

Малыш Дэнни услышал голос бабушки. Мне показалось, что хоть он и был рад видеть меня, все же не хотел покидать друзей.

– Сейчас, пап, скоро буду, – крикнул он.

Я наблюдал, как он прощается с ребятами, и ощутил тяжесть в груди. Малыш Дэнни был счастлив в Ломпоке.

Когда мы вернулись в Венис, я обо всем рассказал Мэйв и спросил, что она думает по этому поводу. Мэйв относилась к малышу Дэнни как к собственному сыну. Ему на тот момент было уже десять, с ним вырос наш трехлетка Гилберт. Они делили одну комнату и двухъярусную кровать, только Даниэлла спала в собственной кроватке. Они все искренне любили своего старшего брата. Нам не хотелось их разлучать, но Мэйв старалась думать о будущем. Диана и ее родители были адекватными, ответственными и любящими людьми со стабильными работами и хорошими домами.

– Может, в Ломпоке ему будет лучше, – сказала Мэйв. – Пусть поживет с матерью.

– Я не хочу расставаться с собственным ребенком, – ответил я.

– Через пару лет за ним придет улица, и ты это знаешь, – возразила Мэйв. – А там он будет в безопасности.

– А что насчет Гилберта и Даниэллы? Им тоже нужна безопасность.

– Они еще малыши. У нас есть время придумать, что делать дальше, – заверила Мэйв.

Мы знали, что нам будет трудно куда-то переехать. Мэйв выросла в Венисе, она управляла жилым комплексом, где мы жили, а потому мы не платили за аренду. Квартирка была небольшой, но нам хватало. У малыша Дэнни появился шанс вырваться отсюда, и, возможно, ему стоило им воспользоваться.

С одобрения Мэйв я пошел к малышу Дэнни и спросил, нравится ли ему в Ломпоке с мамой и бабушкой-дедушкой. Он сказал «да».

– А тебе бы хотелось жить там постоянно?

Сын крепко задумался.

– Я не хочу делать тебе больно, пап. Ты же мой отец.

– Ты не сделаешь мне больно, малыш Дэнни. Ты мой сын и всегда им будешь. Я люблю тебя больше всего на свете. Так что ответь честно: ты бы хотел там жить?

Он кивнул и расслабился.

– Мне нравится у мамы.

– У тебя там много друзей?

– Больше, чем здесь. Пап?

– Да?

– Мне иногда жаль, что у мамы больше нет детей. Она совсем одна.

Я вернулся на кухню и позвонил Диане.

– Как в Ломпоке со школами?

– Ты что творишь? – завопила она. – Как ты можешь со мной так поступать?

Тут трубку перехватила ее мать.

– Дэнни, в чем дело?

– Я просто спросил, как в Ломпоке со школами, вдруг малыш Дэнни захочет переехать к вам. Наверное, она подумала, что я пудрю ей мозги.

Мать Дианы так переволновалась, что начала задыхаться.

– Ох, Дэнни, поверь, здесь чудесные школы. Они восхитительные, и учителя тоже прекрасные.

Судя по всему, она только и мечтала о переезде малыша Дэнни.

– Ладно, я поговорю с ним, но думаю, идея ему понравится.

Малыш Дэнни переехал к бабушке, дедушке и матери в Ломпок. Мэйв или я каждые выходные забирали его в Лос-Анджелес повидаться с Гилбертом и Даниэллой, а иногда отвозили их к нему. Иногда Гилберт и Даниэлла жутко скучали по старшему брату. Нам всем его не хватало. Было непросто, но мы приняли правильное решение.

Глава 25. Фиксер, 1995

Актер по имени Рэймонд Круз, с которым я познакомился в Венисе, организовал мне встречу со своим агентом. Рэймонд считал, что теперь, когда моя карьера пошла в гору, мне понадобится представительный менеджер.

Агенту Круза я не понравился, поэтому он свалил меня на свою младшую коллегу Глорию Инохоса, которая только-только устроилась в компанию. Глория была забавной и милой девчонкой, а еще обладала знатной деловой хваткой. Как только мы стали работать вместе, все завертелось.

Глория быстро достала мне роль в сериале «Спасатели Малибу», где я (сюрприз-сюрприз) сыграл бывшего зэка, рассекающего на «харлее». Съемки прошли весело, на съемочной площадке царила приятная атмосфера, и мне платили просто за то, что я целыми днями тусовался на пляже в квартале от своего дома.

Потом мне предложили роль в тюремном фильме «Приговоренный к смерти» с Кифером Сазерлендом и Форестом Уитакером. Картина стала режиссерским дебютом Кифера. Меня взяли на роль (опять сюрприз) зэка. В сценарии моего персонажа звали «Заключенный № 2». «Номер два, – недовольно думал я. – Черт, сдаю позиции».

Кифер привлек к съемкам какого-то своего дружка, который оказался совсем неуправляемым. Возможно, Кифер считал, что его долбанутость поможет ему сыграть классного заключенного, но на площадке непредсказуемость – это, скорее, недостаток, чем достоинство. Каждый раз, когда звучала команда «Снимаем!», тот чувак очень громко и агрессивно орал: «Снимаем трусы!».

Кифер понял свою ошибку и велел охране удалить своего приятеля с площадки. Атмосфера тут же изменилась.

Но я видел, что Кифера что-то гложет, и потому осторожно спросил:

– Что стряслось, Кифер?

– Ничего, – буркнул он.

Через неделю стало ясно, что проблема никуда не делась. Кифер позвонил мне из Нью-Йорка и сказал, что тот парень названивает ему и угрожает его семье.

Я стал актером, но и фиксером[48] быть не перестал. Я прекрасно знал, как устроена жизнь на улицах. Когда у людей возникали проблемы, которые нельзя решить легальными способами, они обращались ко мне за советом и помощью. Я успокоил Кифера и сказал, что ему не о чем волноваться.

Мы с Джорджем нашли того парня и обстоятельно с ним поговорили. Оказалось, за работу на площадке Кифер пообещал ему корочку Гильдии актеров США[49]. Парнишка просто расстроился и не придумал ничего лучше угроз. Я постарался максимально мягко разрулить ситуацию.

– Досадно, что с ксивой не прокатило, но если ты не успокоишься, то очень скоро тебе в задницу вставят дуло и нажмут на курок.

Это сработало. На следующий же день чувак отправил жене Кифера букет и открытку с извинениями.

Кифер был бесконечно мне благодарен. В дальнейшем звезды Голливуда еще не раз обращались ко мне за помощью, и я понимал, почему. Для них я был суровым чуваком – как на экране, так и за его пределами. Меня снова и снова одолевали те же мысли, что и в ситуации с фильмом «Американизируй меня»: меня нанимают на работу, потому что я хороший актер или потому что бывший зэк?

Как бы там ни было, для голливудских продюсеров я стал идеальным злодеем. В следующем году меня пригласили в фильм «Воздушная тюрьма» на роль Джонни-23, серийного насильника, который вместе с другими преступниками планировал побег на тюремном самолете. «Воздушная тюрьма» была манифестом мачизма. Даже на съемочной площадке все соревновались между собой: кто дальше плюнет, кто дольше ссыт или кто сделает больше отжиманий. А еще парни постоянно разыгрывали друг друга. Как-то во время дождя кто-то дернул брезент, натянутый над зоной отдыха, и вся вода хлынула на актеров, в том числе и на меня. Я тут же вскочил на ноги:

– Какого хрена?!

В тот момент на съемочной площадке тусовался Бенни (Джет) Уркидес, мировая легенда карате и кикбоксинга. Он тренировал Джона Кьюсака для съемок. Бенни заметил, что я не на шутку разозлился, и быстро отвел меня в сторонку.

– Успокойся, Дэнни, этим парням не понять нашей ярости.

На съемках мне часто задавали вопрос: «Как считаешь, каким бы я был в тюрьме?». Этим вопросом странным образом очарованы почти все мужчины. Они не понимают, насколько он тупой. Любой, кто им задается, не вынесет жизни за решеткой. Все знают, чего больше всего боятся мужчины – насилия.

Какими бы они стали в тюрьме? Возможно, ударили бы кого-то по голове битой или куском бетона, пырнули бы ножом, построили бы себе репутацию, которая уберегла бы их от насилия. Чтобы избежать жестокости, надо применять ее первым.

Люди слепо верят в то, что если не поддаваться на провокации, то неприятностей удастся избежать. Полная херня. Я знал белого паренька, который ввязался в контры с мексиканцами, а потом изнасиловал двоих у себя в камере. Два дня спустя его нашли в той же камере с перерезанным от уха до уха горлом. Крови натекло с озеро. Он сделал то, что должен был, как считают люди на гражданке, а потом двое мексиканцев отняли у него жизнь. Вступая в тюремную игру, нужно устанавливать свои правила, выкладываться на полную, думать о защите – и все равно опасаться собственных братьев. В тюрьмах паранойя и безумие цветут буйным цветом. Чтобы все вспыхнуло, достаточно одного лишь слова, сказанного из ревности или подозрения, непроверенных слухов, которые делают тебя уязвимым. Так или иначе все заканчивается смертью.

В тюрьме нужно быть осторожным, особенно с наркотой, и не влезать в долги. Если из-за тебя возникнут проблемы, тебя либо пришьет собственная группировка, либо ты станешь сучкой, чтобы искупить провинность. Защита – ценный ресурс, и за нее надо платить.

* * *

Пока мой отец не женился во второй раз, я жил в доме бабушки и дедушки и проводил все свое время с тетушками и кузинами. В доме было четыре спальни. В одной спали бабушка и дедушка, в другой – отец и мои дяди: Арт, Руди, Фред и Гилберт. Третья комната досталась тете Кармен и ее мужу Мануэлю, а я, мои тети Маргарет, Рейна, Лобби, Мэри Кармен, близнецы Коук и Тони и Салита спали в комнате с четырьмя кроватями в дальнем конце коридора.

Я был самым младшим в этой ораве. На всех детских фотографиях я запечатлен в окружении девочек. Мы даже ели отдельно от мужчин. Вот почему я не знал, что могу писать стоя, пока Гилберт мне не рассказал. Мы наряжались, играли с куклами и нашей собакой Блэки, болтали и много смеялись. Между нами никогда не было конкуренции. Если кто-то из девочек швырял камень дальше всех, это было круто. Ни у кого даже вопросов не возникало, никто не стремился перебить ее достижение.

На съемках «Воздушной тюрьмы» все было ровно наоборот. На улицах и в тюрьмах мужики постоянно соревнуются: кто ударит сильнее, сделает больше отжиманий, подцепит больше цыпочек, дальше плюнет. На переполненной тестостероном съемочной площадке происходила та же херня, но именно там я завел больше друзей, чем в любом другом проекте. Ник Кейдж оказался нереально крутым чуваком. Мы сошлись с Джоном Малковичем, Стивом Бушеми, Вингом Рэймсом, Джесси Боррего, Дэйвом Шаппеллом и моим землячком Эмилио Риверой. Эмилио произвел на меня огромное впечатление. Он напоминал мне меня – и видом, и поведением. «Воздушная тюрьма» получилась неплохим фильмом, но к его выходу в прокат мне уже порядком поднадоело играть злобных мудаков типа Джонни-23. Слишком уж много я их перевидал в реальной жизни. Но следующий мой проект вывел меня на абсолютно новый уровень.

«Схватка» свела меня с самыми крутыми ребятами кинематографа. За пару лет до этого я познакомился с режиссером Майклом Манном. Это случилось на съемках «Нарковойн», мини-сериала про Энрике (Кики) Камарену, агента Управления по борьбе с наркотиками, которого запытал и убил картель в Гвадалахаре. Майкл сделал мне комплимент после съемок одной из сцен, и мы разговорились. Я никогда этого не забуду.

Это была сцена, в которой мы собачимся с Тритом Уильямсом. Перед командой «Мотор!» Майкл сказал мне не миндальничать с Тритом. Я так и сделал. Судя по реакции команды, получилось неплохо. После этого Майкл постучался в дверь моего трейлера. Я был уверен, что он меня уволит, но вместо этого он сказал:

– Дэнни, твоя игра тянет на премию «Эмми».

«Если за пугание людей можно получить статуэтку, у меня уже должны быть их сотни», – подумал я тогда.

В «Схватку» меня взяли даже не в актерский состав. Нас с Эдди Банкером привлекли в качестве консультантов по вооруженным ограблениям. Майкл Манн, увидев меня впервые, назвал меня Гилбертом. За десять лет до этого он снимал «Милю Джерико» в «Фолсоме» – в то самое время, когда там сидел дядя Гилберт. Я поправил его и пояснил, что Гилберт Трехо – мой дядя, а я – Дэнни.

Майкл удивился так, словно увидел призрака, а потом вспомнил:

– Ах да, мы вместе работали над мини-сериалом про Камарену.

Он рассказал, что только благодаря Гилберту съемки «Мили Джерико» удалось довести до конца. Продюсеры нуждались в связном между съемочной командой и заключенными «Фолсома». Черные и белые были не против, а вот мексиканцы затаили обиду. Гилберт и несколько авторитетов разрулили ситуацию. Я рассказал Майклу, что Гилберт скончался, и это его искренне расстроило.

После обмена любезностями Майкл сказал:

– Дэнни, у меня есть роль в этом фильме прямо для тебя.

Изначально моего персонажа звали Винс или как-то так, и он даже не был мексиканцем. Сценарий переделывали дважды, пока я изучал свои реплики. После третьей правки Майкл протянул мне финальную версию и сказал:

– Роль твоя. Извини, но я не мог назвать этого персонажа иначе, кроме как Гилберт Трехо.

Для меня это стало честью.

«Схватка» – один из величайших и захватывающих фильмов про ограбление всех времен. В нем снялись Вел Килмер, Роберт Де Ниро, Аль Пачино, Джон Войт, Том Сайзмор, Эми Бреннеман и Эшли Джадд.

Моего персонажа списали с Гилберта, а прототипом для героя Джона Войта стал Эдди Банкер. В первый день съемок Джон принес в гримерку фотографию Эдди и сказал:

– Я должен выглядеть вот так.

Конечный результат получился отличным, и до сих пор каждый раз, пересматривая фильм, я вижу в нем настоящего Эдди.

На съемках «Схватки» я впервые по-настоящему восхищался работой своих коллег. Я чувствовал себя, как маляр, который оказался в одном помещении с Ван Гогом. Де Ниро, живая легенда, проявлял невероятное терпение, работая со мной, и многому научил во время совместных сцен. Он играет и словами, и паузами между ними.

Когда мы обсуждали сцену моей смерти, он спросил:

– Дэнни, как думаешь, как нам лучше ее разыграть?

– А ты что думаешь?

– Давай сделаем так: ты уже при смерти, но находишь в себе силы и просишь меня убить тебя.

С таким подходом мы вывели сцену на новый уровень. Я спрашиваю его: «Где моя Анна?», а он отвечает: «Мертва». Тут я хриплю от боли, последняя надежда покидает моего героя.

Когда Манн крикнул «Снято!», Бобби помог мне подняться и подмигнул:

– Отличная работа, Дэнни.

Я постоянно наблюдал, как работают самые крупные и яркие звезды. Съемки нередко длились по семнадцать часов. Это очень много, и все равно в каждом дубле надо выкладываться на полную. Наблюдая за Де Ниро, Килмером и Войтом, я научился копить силы для важных сцен.

Кино – особый мир, которому нет аналогов. Было время (сейчас все меняется), когда актеры и режиссеры могли вести себя как скоты. Я не раз видел, как они оскорбляют членов съемочной группы. Если бы это случилось где-то еще, ассистент или электрик потом испортил бы обидчику жизнь, но на съемочной площадке никто не хотел останавливать производство или рисковать репутацией. Однажды я видел, как один знаменитый актер набросился на молодую стажерку-гардеробщицу и довел ее до слез.

– Расслабься, – одернул его я.

Он набычился в ответ.

– Лучше подумай, что творишь, – предупредил я.

Он понял, что я говорю серьезно, и отстал. Я позвал Эдди и рассказал о случившемся.

– Понимаю, но, прежде чем ты его убьешь, разорви свою профсоюзную ксиву. За убийство звезды Голливуда дадут немалый срок, – ответил Эдди.

Я уже хотел отказаться от участия в съемках, но тут ко мне подошел кто-то из продюсерского центра и предложил удвоить зарплату, если я останусь и буду держать этого актера в узде. Я согласился, хотя сейчас понимаю, что за такую работенку мог бы попросить бабла и побольше.

Голливуду тоже иногда нужна грубая сила.

* * *

Когда съемки «Схватки» закончились, я подарил Майклу Манну фотографию Гилберта на тюремном дворе. Снимать там было нельзя, – видимо, подсобил кто-то из местных авторитетов. Насколько я знаю, тот кадр до сих пор висит у Майкла в кабинете.

После выхода «Схватки» на кассетах я посмотрел ее вместе с Мэйв, Гилбертом и Даниэллой. Дети впервые видели, как я умираю на экране. Только Гилберту удалось усидеть на месте во время сцены смерти. Даниэлла и Мэйв не выдержали и вышли из гостиной. Я пошел следом и обнял Даниэллу. Она вцепилась в меня так сильно, словно хотела увериться, что я действительно рядом. Ей все казалось настоящим – она была совсем крошкой. Но и для меня та сцена была не просто выдумкой. Я играл под именем своего дяди, именем своего сына и умер в кадре, потеряв смысл жизни. Именно так когда-то могла по-настоящему закончиться моя жизнь.

Глава 26. Амазонка миссис Финли, 1996

Мы с Мэйв не ладили и были на взводе двадцать четыре часа в сутки. Мы могли смеяться, ссориться, заниматься любовью, а потом опять ссориться, и все это в течение одного часа. Это было слишком. После очередной склоки я почувствовал, что Мэйв преодолела точку невозврата, и поэтому с удвоенной радостью брался за работу в проектах в других странах. В 1996 году я снялся в двух фильмах в Манаусе, в Бразилии: во французском «Ягуаре» и «Анаконде» с Джоном Войтом, Дженнифер Лопес, Айс Кьюбом[50] и Эриком Штольцем.

На съемках «Ягуара» нас мотало между Бразилией, Венесуэлой и Парижем. Тропический лес просто взорвал мне мозг. В первый день в Венесуэле мы завтракали в ресторане под открытым небом при отеле, а по залу кружили два красивых ара. Они оказались офигенно умными птицами. Один отвлек мое внимание, а второй в это время стащил из моей тарелки еду. Я заказал еще одну порцию, и они снова проделали тот же трюк. Я постарался подружиться с ними и протянул немного хлопьев на ладони. Ара одарили меня презрительными взглядами: «Ты откуда вылез вообще? Клюв мой видал? Да я тебе палец откушу». Все время, что мы там жили, по утрам я заказывал сразу три тарелки хлопьев: одну для себя и две для моих новых приятелей.

Потом съемки переместились в Бразилию. На взлете рядом с нашим самолетом летел красивый попугай. Мне нравится думать, что это был один из моих дружков по завтраку.

Мы снимали в деревне в двадцати милях от Манауса, столицы штата Амазонас. Расположенный в самом сердце тропического леса, Манаус считается «легкими мира». Продюсерский центр выделил мне машину, и после работы мы с другими членами съемочной команды уезжали в город и танцевали до утра. Дни и ночи я проводил с массовкой, в которую набрали коренных бразильцев. У них была очень позитивная, теплая и очаровательная энергетика, при этом гордости им было не занимать. Они очень гордились тем, что не прогнулись под португальцами и испанцами, которые завоевали побережье, но так и не посмели углубиться в джунгли Амазонки.

По пути обратно в венесуэльскую Канайму я с воздуха смотрел на огромные прогалины в тропическом лесу. Они были похожи на шрамы – грустное зрелище. На подлете к Канайме мы миновали водопад Анхель, самый высокий в мире. Я не самый большой любитель природы, но Господь иногда творит удивительные чудеса. Не выдержав, я поделился с соседом:

– Бог наверняка приезжает сюда в отпуск.

В то время в Венесуэле как раз произошел государственный переворот. Мы с моим гидом прогуливались по городу, и я по воле случая был в военных ботинках. На меня начали орать пятеро подростков с автоматами в руках и спрашивать, откуда у меня такая обувь.

Я решил притвориться дурачком, так что позволил гиду вести переговоры, а сам просто повторял: «Американо, американо».

– Это американский актер, – объяснил им проводник. – Обувь из Америки.

Они начали требовать чек. Им очень хотелось заполучить мои ботинки – они, наверное, думали, что я достал их на черном рынке.

Продюсеров, видимо, беспокоило, что я много шатаюсь по округе и завожу новые знакомства. В отпускную неделю еще одни клиенты Глории – Джил Бирмингем и Ричард Дюран решили отправиться в путешествие. Меня с ними не отпустили.

– То есть Ричарду и Джил можно в Перу, а мне нет?

– Они поедут с туристической группой и не будут отходить далеко от отеля. А тебя мы знаем. В Манаусе ты тусовался в самых жутких кварталах, пусть и на трезвых вечеринках. Мы заплатим, Дэнни, а ты просто посиди в отеле недельку. А если вообще не будешь выходить из номера, заплатим еще больше.

Во время съемок «Ягуара» я отправился в Париж на примерку костюмов. Подумать только, проделать такой путь ради набедренной повязки! Сразу по прилете я поспешил на собрание АА. Я представился как Дэнни из Лос-Анджелеса. Все говорили на французском, так что я ни слова не понимал, но все равно получил огромное удовольствие от общения.

После собрания ко мне подошел парнишка из Лос-Анджелеса и предложил выпить кофе. Он рассказал, что женился на француженке, привез ее в медовый месяц в Америку, а когда пришло время возвращаться, она огорошила его словами:

– Спасибо за гражданство, я остаюсь.

Ему больше нравилось в Париже, так что они разошлись. На прощание он сказал ей:

– Спасибо за гражданство!

Он говорил и по-французски, и по-английски и любезно согласился показать мне окрестности. На следующий день он забрал меня из отеля, и мы посмотрели Лувр и другие достопримечательности. Было круто. Когда мы гуляли вдоль Сены, я заметил тот самый огромный собор и чуть не впал в ступор. Конечно, я знал, что такое Нотр-Дам, но почему-то думал, что он находится в Риме.

Площадь перед собором была абсолютно пуста, в воздухе клубился туман. Мне это напомнило о первой ночи в «Сан-Квентине». Собор был красивым, святым, успокаивающим – ничего общего с тюрьмой. Я чуть не рухнул перед ним на колени, в глазах вскипели слезы. Мой новый приятель спросил, что случилось. Я не хотел рассказывать ему о месяцах, которые провел в одиночке, вспоминая «Горбуна из Нотр-Дама», поэтому просто сказал, что это место много для меня значит. Парнишка тоже растрогался. Прежде чем мы ушли, я процитировал Квазимодо: «Святилище!». Мы посмеялись.

Вернувшись в отель, я позвонил Эдди Банкеру. Он тоже был в Париже на съемках «Хамелеона» с Сеймуром Касселем. Мы выбрались погулять и как раз проходили под мостом у Сены, когда мне захотелось ссать. Я пристроился у гранитной стены и спросил:

– Эй, Эдди, тебе эта стена тоже напоминает «Фолсом»?

– Ты в Париже, мексикашка. Можешь хоть на минуту забыть о «Фолсоме»?

Хотя я не любил учиться, на съемках «Анаконды» я не мог не вспомнить свою учительницу из начальной школы миссис Финли. Она носила цветастые платья и большие деревянные браслеты, которые постоянно клацали друг о друга. Она была классной дамочкой и очень меня любила.

Миссис Финли грезила Амазонкой. Она рассказывала нам, что река Рио-Негро черная из-за горной пыли, что на Амазонке растут гигантские водяные лилии «Виктория амазоника». Когда уровень воды в реке высокий, цветы отращивают длинные стебли и потом долго остаются над поверхностью, даже когда вода уходит. Миссис Финли говорила, что ее браслеты сделали в племени яномами, которое живет в тропическом лесу.

Мы на испанском кричали ей «Хорош, мамуля!», и она смеялась вместе с нами. Она часто вскидывала руки вверх и восклицала:

– Дети, звезды над ночной Амазонкой – это невероятное зрелище! Невероятное, говорю вам!

Потом она встряхивала ладонями, и ее браслеты клацали.

Мы как-то спросили, была ли она на Амазонке. Она ответила, что нет.

Я поверить в это не мог. Она говорила о ней с такой нежностью, словно выросла там.

– Если вы там не были, то почему так рассказываете о ней?

– Я просто знаю, – отвечала она.

Из всех учителей я слушался только миссис Финли. Она научила меня, что если очень четко вообразить себе конкретное место, то можно действительно там оказаться. В тюрьме это умение оказалось полезным.

На съемках «Анаконды» мы как-то плыли на огромной старой деревянной лодке вверх по Рио-Негро и тут увидели водяные лилии размером с «фольксваген жук», торчащие из реки на гигантских стеблях.

Айс Кьюб чуть не упал в воду.

– Это что такое? – воскликнул он.

Я сказал, что цветы называются «Виктория как-то там» и что они растут в зависимости от уровня воды в реке, а когда вода отступает, они остаются и ждут, когда она прибудет снова.

Через пару минут кто-то высказался о цвете реки, и я сказал:

– Поэтому ее и называют Рио-Негро, черная река. Вода стекает с гор, собирая по пути черный осадок, а потом смешивается с водой из океана.

Все смотрели на меня с выражениями лиц типа: «Откуда ты вообще это знаешь?».

– Черт, Дэнни, – ожил Айс Кьюб. – А я-то думал, ты гангстер.

– Я много читал за решеткой, землячок, чтобы восполнить пробелы в образовании.

Я лгал, но не мог же я рассказать им о миссис Финли.

Несколько недель спустя я снимался в сцене, где меня пожирает огромная анаконда. Остальные актеры отдыхали в отеле, так что я остался один на один с режиссером и съемочной группой.

По пути домой по Рио-Негро я сидел на носу лодку. Команда пыталась уснуть, сгрудившись на корме. Я посмотрел вверх и увидел столько звезд, сколько не видел никогда в жизни – тысячи и тысячи. Я так заржал, что разбудил всех.

– Дэнни, что смешного? – проворчал режиссер.

Я вскинул руки совсем как миссис Финли и прокричал:

– Звезды над ночной Амазонкой – невероятное зрелище! – и засмеялся еще сильнее. – Миссис Финли, где бы вы ни были, вы были правы!

Две ночи спустя Дженнифер Лопес пришла на съемочную площадку с деревянными браслетами на руках и сказала, что это подарок.

– Их сделали в племени яномами, – брякнул я.

Она была в шоке.

– Откуда ты знаешь?

– Миссис Финли.

– Ты такой странный, Трехо, – заржал Айс Кьюб.

Вернувшись в отель, я позвонил Мэйв и детям и рассказал, как хотел бы, чтобы они были рядом и тоже увидели звезды в ночном небе над Амазонкой. Я многое узнавал во время своих путешествий и очень хотел, чтобы и мои дети поняли, как красив наш мир.

Глава 27. Семейная жизнь, 1996

Из поездок я всегда привозил детям подарки. В Бразилии я достал для малыша Дэнни метательный дротик, который местные использовали для охоты на лягушек.

– Ты спятил? – спросила Мэйв, увидев его. – Представь вот эту штуку в глазу Гилберта.

Мэйв наконец-то устала от моих выкрутасов, от наших ссор, моих угроз съехать и собственных вывертов. Она решила уйти. Было тяжелее, чем я думал. Я снова стал отцом-одиночкой и вскоре потерял квартиру в Венисе, потому что повздорил с владельцем здания – суровой старухой ирландско-американского происхождения. Она попросила меня съехать. Помогла Мэйв – нашла мне квартиру в Санта-Монике недалеко от школы детей.

Я скучал по Мэйв. По выходным я готовил детям завтраки: тряс кастрюлями, шумел, разбрасывал вокруг муку, делая вид, что я мастер-шеф, а потом выходил из кухни со стопками идеальных блинчиков, которые тайком делал из готовой покупной смеси. Я не хотел быть похожим на своего отца и уже долгое время провел за тюремными стенами, чтобы понять, как строятся нормальные семьи. Они держались на любви, а не на ненависти. Их стержнями были отцы, которые не боялись говорить детям «я тебя люблю».

Я ничего не требовал и не ждал от своих детей, просто хотел, чтобы они чувствовали себя любимыми. Мой отец прекрасно ладил с моими кузенами и соседской ребятней, но только не со мной. Он вел себя так, словно со мной что-то было не так, никогда не проявлял ко мне внимания и ласки. Он никогда не говорил, что любит меня. Поэтому сам я не обращал внимания на других детей, если мои были рядом. Я постоянно говорил, что люблю их – и наедине, и в присутствии других людей. Даниэлла целовала меня, я чмокал сыновей. Им мои поцелуи не нравились, но я целовал их все равно.

Гилберт занимался бейсболом, но до Бейба Рута[51] ему было далеко. Его команда состояла из неудачников, которых не взяли в основной состав. Я иногда помогал их тренеру и каждую неделю видел, как отцы орут на своих сыновей. Детям в своей команде я говорил:

– Не переживайте, мне все равно, как хорошо вы орудуете битой. Просто постарайтесь сделать аут. Играйте, как можете.

Наша команда не выиграла ни одной игры за сезон, но дети старались изо всех сил. На послематчевых разборах я обычно задавал им вопрос:

– Что делают неудачники по жизни?

И они отвечали:

– Сдаются, мистер Трехо!

Когда малыш Дэнни приезжал в гости из Ломпока, я отводил всех детей в «Фабрику чизкейков» на Марина дель Рей. Сыновья садились в машину, Даниэлла поднимала на меня глазенки и лепетала:

– Папочка, – а потом морщила лицо, как старушка, и протягивала ручки. – Моя сумочка!

Она повсюду таскала с собой сумочки – это видно даже по ее детским фотографиям. Я закрывал машину, поднимался на второй этаж, хватал ее сумочку, мчался вниз, она внимательно осматривала мою добычу и спрашивала:

– Она подходит к моим туфелькам?

Она так невинно это говорила, что я еле сдерживал смех. Для Даниэллы все было серьезно, поэтому мы вместе поднимались обратно в квартиру и выбирали сумочку, которая подходит к ее ботиночкам. Даниэлла научила меня многому, но прежде всего – терпению.

Когда малыш Дэнни и Гилберт в шутку возились на ковре, мы с Даниэллой обычно сидели на диване и хрустели вкусняшками, наблюдая за ними.

– Мальчишки воняют! – пищала она.

– Ты права, – соглашался я. – Еще как.

А однажды она сказала:

– Глупо причинять боль просто так.

Устами младенца глаголет истина. В детстве мне приходилось быть жестоким, чтобы выжить. В тюрьме я потерял способность спорить или злиться – сразу впадал в ярость. Она – лучшая защита, с ее помощью легко убивать в случае необходимости. Когда я вышел из тюрьмы и начал возить пациентов на судебные заседания, то был поражен, как спорят между собой адвокаты. Я все ждал, когда они начнут бить друг другу морды. Там, откуда я родом, убийство было единственным итогом любого спора. Я хотел, чтобы мои дети умели защищать себя – даже Даниэлла позже ходила на бокс. Но сам пытался научить их, что драка – последний способ решения конфликтов.

Потасовки мальчишек были для меня обычным делом. Оба моих сына умели драться – у них это было в крови, как и у всех мужчин из рода Трехо. Но у Гилберта было еще одно секретное оружие. Я перестал ругаться с ним, когда ему исполнилось пять, потому что уже с раннего возраста он начал выигрывать в любом споре. Он стал таким прошаренным манипулятором, что я тайно надеялся, что в будущем он станет адвокатом, а не ответчиком.

Сидя с Даниэллой на диване, бросаясь попкорном в малыша Дэнни и Гилберта, я мечтал о том, чтобы дети оставались такими как можно дольше, а их падения всегда смягчал мягкий ковер.

Хотя теперь мы жили дальше от пляжа, мы все равно часто прогуливались до океана и перекусывали в «Придорожном кафе». На пляже была детская площадка, где Гилберт регулярно терял своих игрушечных черепашек-ниндзя. Это место было настоящей черной дырой для игрушек. Иногда я занимался на «Пляже мускулов», а дети сидели на заборе и наблюдали за мной.

В Венисе жили самые разношерстные личности. Там можно было встретить поедателей огня и жонглеров бензопилами. Был один чувак по имени Гарри Перри, который виртуозно играл на гитаре, при этом катаясь на роликах. Все эти психи были моими друзьями и при необходимости присматривали за моими детьми.

Именно к ним я обращался за помощью в часы нужды. Когда малыш Дэнни был совсем крошкой, я оставлял его с брейкдансерами. Сын садился на кусок картона, нелепо крутился, и ему кидали монетки. Другой сиделкой из Вениса был Луи Оффер, парень с безумными татушками и красными волосами, уложенными в виде дьявольских рогов. Он постоянно прогуливался по бульвару со своей ручной игуаной. Луи любили все без исключения. Он бы подставился под пули ради моих детей.

Когда Гилберту было шесть или семь, мой друг Эрик попал в аварию на мотоцикле и остался без крыши над головой. Я забрал его жить к себе, а он помогал мне с детьми. Частенько он водил их в ведьмовскую лавку, где продавали свечи для заклинаний, хрустальные шары и прочую фигню. В общем, сиделки у моих детей были что надо.

Мы часто гуляли по пляжу с Дэннисом Хоппером[52] и его сыном Генри, которые жили неподалеку. Генри был погодкой Даниэллы, а в Гилберте просто души не чаял.

Мы с Дэннисом крепко дружили уже несколько лет. Мы встретились, когда моя бывшая подружка Конни (о которой малыш Дэнни растрепал Мэйв, что она не заставляла его собирать игрушки) привела Дэнниса на собрание АА, где я выступал. Он только недавно встал на путь трезвости, и Конни подумала, что мой опыт может ему помочь.

Мы сразу нашли общий язык.

– Дэнни, если ты сумел остаться трезвым, то всякий сможет! – как-то сказал он.

– Не один ты так считаешь, – рассмеялся я.

С того дня мы стали неразлучны и все делали вместе: ходили на собрания, ели, гуляли с детьми. Каждый день Дэннис преподавал мне уроки актерского мастерства.

– Дэнни, если ты пьешь воду в сцене, пей воду! Если заходишь в комнату, заходи в комнату! – говорил он.

Притворство актеров выводило его из себя. Он выступал за естественный подход к делу.

– Просто делай, что должен, и не думай о камерах. Если режиссеру нравится, как ты играешь, он снимет еще один дубль, чтобы уж наверняка. А если ты уверен, что дубль вышел отличный, но режиссер просит тебя повторить, говори: «Нет уж, на этом все!».

Дэннису так нравилось проводить время со мной и Джорджем, что он выбил нам работу в фильме «Предательство», который снимал в Пуэрто-Рико. Сан-Хуан оказался прекрасным городом. Мы с Джорджем словно приехали в оплачиваемый отпуск. Мы тусовались на пляже, и к Джорджу бабы липли толпами. Ему было за семьдесят, но магнетизм и взгляд лиса все еще шли ему на пользу. Многие женщины работали в секс-индустрии – в 1991 году с экономикой в Пуэрто-Рико дела обстояли хреново. Цыпочки умоляли Джорджа забрать их в Сан-Франциско и помочь с работой.

– Что думаешь? – спросил я.

– Дэнни, ты спятил? – удивился он. – Я слишком стар, чтобы каждое утро выставлять девицу на улицу работать.

Я кивнул, а потом спросил:

– А если каждый вечер?

Он рассмеялся. После съемочного дня к нам присоединился Дэннис Хоппер. Увидев стаю женщин вокруг Джорджа, он воскликнул:

– Да как ты это делаешь, старик? Как? Ну как?!

Мы с Мэйв наконец-то расстались с концами. По гороскопу мы были Земля и Вода. А сведи нас вместе – получится грязь. Наши ссоры вышли из-под контроля. Мой сын Гилберт научился говорить полными предложениями еще до года, потому что постоянно пытался нас помирить. Мэйв иногда вспоминает, как четырех-пятилетний Гилберт кричал на нас:

– Да что с вами не так, народ?

Иногда он выражался более дипломатично:

– Пап, почему бы тебе не поспать внизу? Там есть свободная квартира.

Когда все было хорошо, мы выбирались на пляж, возились в воде и ели мороженое. Я часто с ностальгией вспоминаю эти моменты. Когда дети пошли в школу, Мэйв пинками отправляла меня на родительские собрания и школьные вечера. Она была одержима идеей делать все правильно. Она готовила, покупала продукты, убирала – не мать, а супергероиня. Ей легко все это удавалось. Так как она была вегетарианкой, мы нечасто выбирались в рестораны, но очень любили домашнюю кухню. К тому же у меня была суетливая работа и непостоянный график, и я часто зависал на собраниях с приятелями и пил кофе с новичками.

Мэйв как-то договорилась со знакомым фотографом (назовем его К., чтоб не палиться), чтобы он сделал наш семейный портрет. Она не знала, что у него в студии – нелегальный стриптиз-клуб, в котором танцевали сливки порноиндустрии со всего мира. Однажды я был там с Джорджем (не забывайте, что он был сутенером, который отмотал шесть сроков в «Сан-Квентине» и видел, на какое дно может опуститься человек), и он спросил меня:

– Чувствуешь, Дэнни?

– Что именно?

– Адское пламя, которое лижет пятки.

Когда Мэйв рассказала о предстоящей съемке у К., я тут же ему позвонил:

– А Мэйв в курсе, что у тебя за студия?

– Не волнуйся, Дэнни. Днем здесь все прилично! – усмехнулся он.

От фото было не отвертеться. Мэйв купила Гилберту, малышу Дэнни и мне черные брюки, белые рубашки и красные галстуки, а потом платья для себя и Даниэллы. Выглядели мы прекрасно, только никак не могли перестать спорить. На фотографии это отлично видно: дети плачут, а Мэйв такая злющая, что едва сдерживается. Она всегда старалась, чтобы мы были «нормальной семьей», но у меня никак не получалось. Я просто не мог быть нормальным.

Однажды в 1989 году мы поссорились прямо перед Рождеством, когда Гилберт был еще младенцем. По сравнению с другими ссорами этот конфликт был никчемным. Мы с Джорджем забежали на минутку домой, чтобы передохнуть и двинуть дальше, но тут встряла Мэйв:

– Ты собирался посидеть сегодня с детьми.

Видимо, у нее были планы, о которых я забыл.

– Мы быстренько, – сказал я.

Мэйв принялась швыряться в меня рождественскими подарками, затем мы начали отчаянно собачиться. Видимо, крики услышали соседи, потому что очень скоро к нам приехали копы. В Калифорнии незадолго до этого приняли закон об обязательном аресте: если полицейских вызовут на случай насилия в семье, кому-то точно придется отправиться в тюрьму.

Копы подъехали, когда мы с Джорджем уже садились в его тачку. Они сказали, что их вызвали на крики из квартиры 22. Мы все вернулись в дом. Копы спросили Мэйв, все ли в порядке.

– Да, – ответила она. – А что?

Легавый повторил ей то же самое: их вызвали на крики из квартиры. Мы оба уверили копов, что все нормально, но они не сдавались:

– Кто-то должен проехать с нами. Кто из вас?

Конечно, Мэйв нечего было делать в участке, она была не виновата.

– Я поеду, – вызвался я.

Мэйв растерялась.

– Но мы просто повздорили!

Спустя час Эдди Банкер и Джордж внесли за меня залог, и мы вернулись домой. Мэйв ждала и даже успела приготовить ужин.

Тот случай был пшиком, но имел серьезные последствия. Работая за границей, я постоянно проходил кучу дополнительных проверок – от ареста по обвинению в домашнем насилии непросто отмыться.

О нас с Мэйв можно было сказать: «вместе тошно, а врозь скучно». С момента встречи в 1986 году мы сходились и расходились в течение десяти лет. Я особо не напрягался и быстро находил утешение в объятиях других женщин. Окончательное решение о разрыве приняла Мэйв.

Джонни Харрис как-то сказал:

– Дэнни, неважно, кто заканчивает ваши отношения. Главное, что все кончено.

Потом Мэйв скажет, что своим уходом освободила меня. Через какое-то время я попытался с ней помириться, но она меня отшила. Я сделал еще один шаг к примирению и отправил ее отдохнуть на Гавайи с подружками, а потом почему-то приревновал к чуваку, который привез их из аэропорта, и разозлился. Мэйв это выбесило, и мы опять поссорились.

В конце апреля 1997 года мы расстались уже окончательно, и я действительно обрел свободу, но ненадолго. Меньше чем через месяц я заявился к ней забрать детей – без рубашки и с именем другой женщины, которое вытатуировал у себя на груди, просто чтобы ее побесить.

Мне было пятьдесят три, но вел я себя как семнадцатилетний желторотик. Спустя несколько месяцев после того случая Мэйв вышла замуж, чтобы отомстить мне, и вскоре я сделал то же самое – женился.

Глава 28. Взлеты и падения, 1997

С Дебби Шреве мы познакомились на собрании АА. Я уже давно не хожу в бары и не тусуюсь с пьющими. Дебби отличалась от всех женщин, которых я знал. Она не хотела, чтобы я ее спасал, ей не нужны были мои деньги. Она ездила на «мерседесе», зарабатывала кучу бабла и очень грамотно им распоряжалась. Во всех своих отношениях я был добытчиком, а тут все перевернулось с ног на голову. Мне казалось, что все наконец-то по-взрослому.

Дебби была одержима идеей выбить из меня дух улиц. Годами я таскал в кармане котлету наличных, перевязанную резинкой. Когда Дебби впервые это увидела, то сказала:

– Дэнни, только бедняки перевязывают три штуки баксов резинкой. Бедняки и дилеры.

Я был и тем, и другим.

Сначала все шло прекрасно, мы откровенно наслаждались друг другом. Но через несколько лет все начало меняться. Мы переехали из Уиннетки в большой дом рядом с Чатсвортом, в котором постоянно шел ремонт. Он казался мне слишком вычурным, но в итоге Дебби сделала из него уютное гнездышко. Мы наполнили дом антиквариатом из Мексики, установили перила из кованого железа, уложили мексиканскую плитку и постелили ковры. У Дебби было много недвижимости, когда я встретил ее, а вместе мы приобрели еще больше. Отработав на съемках, я отправлял чеки нашему бухгалтеру, и она вкладывала эти деньги в покупку новых домов и квартир. Я делал все, что говорила мне Дебби.

Мы много ссорились из-за моих детей. Общих у нас быть не могло – мы пытались, но ничего не получалось. Мне уже перевалило за пятьдесят, у меня были дети, и больше, если честно, не хотелось. Гилберт и Даниэлла приезжали к нам в гости через выходные, но вскоре и это стало проблемой. Улица все-таки пришла за моими детьми. Возможно, виной тому были их гены или то, что мы с Мэйв так и не вывезли их из Вениса. Уже в раннем возрасте и сын, и дочь познакомились с наркотиками – совсем как мы с Мэйв в свое время.

Дебби не была им матерью, и они не позволяли ей себя воспитывать. Она нагружала их работой по дому и контролировала ее выполнение. Я не раз просил ее не жестить и дать мне спокойно провести время с детьми.

– Дэнни, ты совсем их разбалуешь, если не покажешь, кто здесь хозяин.

– Кто здесь хозяин? Дебби, они всего лишь дети, Гилберту двенадцать, Даниэлле и того меньше. Мы видимся раз в две недели и скучаем друг по другу.

Впрочем, в чем-то она была права. У меня был свой стиль воспитания, да и Диана особо не заморачивалась. Когда малышу Дэнни исполнилось шестнадцать, его с другом загребли в Ломпоке за употребление травки. После ареста копы пытались заставить его сдать других подростков, но он не прогнулся.

Диана позвонила и стала орать на меня:

– Поговори с ним, как отец, а не лучший дружок!

Я не собирался наседать на малыша Дэнни. Как я и говорил, фраза «давай-ка поедим блинчиков» иногда работает лучше, чем нравоучения. Но вытащить сына на блинчики я не мог, так что дождался, когда Диана позовет его к телефону, и сказал:

– Мне приказали поговорить с тобой по-отцовски. Так что не бегай с ножницами в руках. И вообще, если все твои друзья пойдут прыгать с моста, ты тоже прыгнешь?

Он рассмеялся. Трубку снова перехватила разъяренная Диана.

– Ты что творишь? Думаешь, это шуточки? Что ты ему сказал?

– Чтобы он не бегал с ножницами в руках.

– Гребаный ты идиот! – воскликнула она, но потом сама не выдержала и тоже рассмеялась.

– Эй, меня в шестнадцать лет уже арестовали за вооруженное ограбление. Кто мы такие, чтобы возмущаться? Ты сама только-только вышла из-за решетки!

Может, я действительно слишком потакал своим детям, так что грань между любовью и вседозволенностью очень быстро стала почти призрачной. Малыш Дэнни курил травку, но дальше этого не заходил. Когда Гилберт и Даниэлла открыли для себя травку и алкоголь, мне оставалось только молиться, чтобы они не подсели на что-то потяжелее. Мы с Мэйв лишь посоветовали им походить на собрания АА. В детстве они не раз их посещали и кое-что усвоили. Гилберт даже рассказал мне, что, когда впервые попробовал травку в девять лет, ему показалось, что он оступился. Он словно девять лет жил чистым человеком, а потом сам все испортил. Я никогда не думал об этом, но позже и сын, и дочь скажут мне, что собрания ассоциируются у них с наказанием.

Все покатилось под откос. Дети стали хуже учиться. Уверен, эта история знакома многим родителям. Никогда не угадаешь, чем обернется знакомство детей с наркотиками. Для многих травка становится лишь первой ступенькой. Таким был мой друг Тимми Санчес. Когда я накурил его впервые, ему стало плохо, и больше он никогда не употреблял. А я вот пустился во все тяжкие. По статистике, если родители ребенка – наркоманы, то и он с большой вероятностью станет таким же.

Но в отличие от меня Гилберта и Даниэллу не переполняла ярость. В юности мне нравилось пугать людей, а моим детям – нет. Я вырастил их в любви, которой сам никогда не испытывал, и надеялся, что это разорвет порочный круг. К сожалению, этого оказалось мало. Гилберт, который с пяти лет блестяще выигрывал во всех спорах, начал использовать свои умения, чтобы манипуляциями и обманом доставать дурь.

Со стороны казалось, что я не справляюсь с навалившимися проблемами. Но я лишь пытался выиграть время и понять, что делать. Дебби злилась на меня за это. Как-то раз я рассказал одному своему другу о том, что происходит в наших отношениях, и он спросил:

– Вы еще смеетесь вместе?

Я попытался вспомнить, когда такое было в последний раз.

– Очень редко.

– Любовь должна веселить, Дэн. А не делать из человека заложника.

Мы с Мэйв часто ссорились, но и смеялись не реже. В нашей совместной жизни всегда оставалось место страсти. Как только Мэйв переехала ко мне (и настояла на том, чтобы малыш Дэнни жил с нами), мы стали семьей. Мы превратили маленькую квартирку в Венисе в настоящий дом. Вскоре нас стало пятеро, но нам никогда не было тесно. Когда мы не орали друг на друга, мы смеялись. Мне этого не хватало.

Только с возрастом я начал понимать, где кроется моя проблема. Я нуждался в личном пространстве, но не хотел быть один. На старте наших отношений Дебби хотелось работать со мной в программе реабилитации, но ее собственный бизнес переживал не лучшие времена, поэтому ей приходилось оставаться дома. Меня это не напрягало, я любил быть наедине с собой. Очень скоро Дебби начала обвинять меня в том, что я часто уезжаю из города и много путешествую по работе. Я терпеть не мог подстраивать свое расписание под кого-то другого.

Но моя разъездная работа была наименьшей из наших проблем. Самой крупной стал мой диагноз – гепатит С. Мое прошлое, полное использованных игл, опять дало о себе знать.

В 2000 году мне пришлось проделать непростой путь до Остина ради роли в «Детях шпионов», но это того стоило. На этих съемках мне удалось поработать с самыми талантливыми детьми, которых я когда-либо встречал – Алексой Вега и Дэрилом Сабара. На площадке стояла специальная банка для «плохих слов». Каждый раз, когда взрослые матерились, они клали туда доллар. Дети явно заработали на этой банке кругленькую сумму.

Карла Гуджино и Антонио Бандерас сыграли их родителей, Ингрид и Грегорио Кортесов, которые работали на организацию супершпионов. Чич Марин играл их дядю, а я – отчужденного брата Антонио, Исадора (Мачете) Кортеса, который разрабатывал шпионское оборудование, как Кью в фильмах про Джеймса Бонда.

Фильмы Роберта Родригеса всегда напоминали воссоединение семьи. Я уже работал с Антонио и Чичем раньше, в «Отчаянном» и «От заката до рассвета». Антонио Бандерас – это что-то с чем-то. Я шутил, что если бы выглядел, как он, то не выходил бы из дома и фотографировал бы себя со всех сторон. Чичу очень нравилась эта шутка. Он моложе меня, но сам вырос в Долине и знал меня и дядю Гилберта с детства. Чич ходил в частную школу «Алемани», и я постоянно его подкалывал.

– А мы у пацанов из «Алемани» отнимали бабки на обед.

– Я знаю! – смеялся он.

Мне так и не удалось вспомнить, грабил ли я когда-нибудь его.

После Алексы и Дэрила мне довелось поработать с еще одним талантливым юным актером. Я закончил «Детей шпионов» и приступил к работе над «Парнем из пузыря», где снимался Джейк Джилленхол. Мне нравится, что на съемочной площадке коллегами становятся люди разных возрастов – от шести до девяноста лет. В том фильме я играл байкера. К старту съемок моя болезнь усугубилась. Я постоянно был бледным и слабым. Врач настоял, чтобы я пропил интерферон и пегатрон, от которых мне становилось крайне хреново. Я был уверен, что умру если не от гепатита, то от лекарств против него. Дебби была рядом со мной, и я всегда буду ей за это благодарен, но из-за осознания собственной смертности наши ссоры стали казаться мне полной херней. Больше всего я боялся, что не смогу больше работать и что в Голливуде узнают о моем диагнозе. Я был уверен, что они будут переживать и пошлют мне пожелания скорейшего выздоровления, но когда ты получаешь ярлык «поломанного», отношение Голливуда к тебе меняется. Мне было важно работать дальше, потому что больше некому было позаботиться о детях и Мэйв. Не думаю, что Дебби взвалила бы на себя эту ношу.

Каждое утро я колол себе лекарства и отправлялся на работу. Я потел, меня рвало. Люди стали замечать, что я похудел, стали задавать вопросы. А я же не мог им ответить: «Да это все из-за интерферона и пегатрона против гепатита». Помню, я был настолько не в себе, что учил свои реплики в то же утро, в которое их предстояло озвучить на камеру. Я понимал, что подвожу людей, но боролся изо всех сил.

В сентябре 2002 года на волне успеха «Детей шпионов» меня пригласили на открытие Международного музея шпионажа в Вашингтоне. Во время экскурсии у Дебби зазвонил телефон, и она остановилась, чтобы ответить. Когда она снова вернулась к группе, у нее в глазах стояли слезы.

– Дэнни, – прошептала она. – Врач звонил. Сказал, что гепатита больше нет. Ты здоров.

Избавившись от гепатита, я стал по-настоящему наслаждаться жизнью. Не то чтобы я не любил ее раньше, но болезнь отняла у меня немало сил. Мне казалось, что таким образом Бог сказал мне что-то вроде: «Ты был благодарен, ты не сдавался, так что теперь наслаждайся».

С выходом фильма я заметил, как изменилось ко мне отношение людей на улицах. Если «Схватка», «Отчаянный» и «За кровь платят кровью» сделали меня знаменитостью в глазах взрослых, то «Дети шпионов» превратили меня в героя для детей.

Спустя несколько лет я ехал в фургончике по Южной Африке, и тут за машиной стали бежать дети. Я не понимал, что случилось, и спросил водителя.

– Ты же дядюшка из «Детей шпионов», мелкие тебя знают.

«Вау, – подумал я тогда. – Я детская кинозвезда. Какая офигенная ответственность».

Всего за ночь из плохого парня, стереотипного мексиканца я превратился в пример для детишек. В течение следующих лет я, наверное, на сорока разных языках слышал фразу: «Смотри, мамочка, это дядя из «Детей шпионов».

Дядюшка Мачете был ближе мне самому, чем любой жестокий гангстер, которого я сыграл до этого. Преступник умер во мне еще в шестидесятых.

Пока моя карьера продолжала набирать обороты, Гилберт все глубже погрязал в наркотиках. Однажды он гостил у нас с Дебби, и я поймал его на выходе из ванной – он был под кайфом. Я сразу понял, что это не травка, позже оказалось – кокаин. Я схватил его и встряхнул.

– Я тебе все кости переломаю!

То же самое сказал мне мой отец, когда мне было семь и он подумал, что соврал ему о матери и дяде Дэвиде. Странно, но я даже пах, как он. Когда мой отец злился, его запах менялся, в нем смешивались ярость и страх. В тот момент я испытывал именно эти чувства.

Я отпустил Гилберта, вышел из дома и сел на обочине дороги. Было ужасно видеть сына таким испорченным в столь юном возрасте, хотя он уже был старше меня самого, когда я впервые попробовал героин. Мне было больно и страшно, но на слезы сил не хватало. Я вернулся в дом и сказал:

– Знаешь что, Гилберт? Я больше никогда не буду тебя так хватать, но запрещаю тебе принимать наркотики в стенах этого дома.

Даже говоря это, я понимал, что слова ничего не изменят. Я не мог управлять сыном. Я знал, что его путешествие уже началось.

Ситуация с Гилбертом накалялась, а отношения с Дебби катились под откос. Ее беспокоил один тип, с которым я начал вести дела, из-за этого мы постоянно ссорились. Как потом оказалось, она была права на его счет, но в то время я этого не понимал.

А потом Гилберта замели. От Мэйв он съехал, ко мне приезжал раз в пару недель, а все остальное время сожительствовал с другом в Венисе. Мэйв пыталась вытащить его оттуда, но он и слушать не хотел. Потом Гилберт попал в суд по обвинению в хранении наркотиков, и я вызвался пойти на заседание с ним. Мэйв встретила нас на месте. Я сказал, что у нас все под контролем, но она настояла на своем присутствии. В зале суда она сказала судье, что Гилберт не отдает себе отчета в действиях и что она планирует определить его в реабилитационный центр в Юте. Судья согласился. Гилберт, конечно, был в ярости. Я тоже, но решение было правильным. У Гилберта появилась возможность стать чистым впервые за последние несколько лет.

В это же время мы с Дебби никак не могли наладить отношения. Мой друг Ронни Эрнандес продавал свою «шеви» тридцать восьмого года выпуска, и я влюбился в нее, как только увидел. Она стоила пятнадцать штук, но Ронни согласился отдать мне ее за одиннадцать. Дебби сказала, что у нас нет таких денег и что нам наоборот стоило бы ужаться. Я так много работал, что не понимал, с какого перепугу нам не по карману машина. Только что я пережил самый ужасный кошмар и теперь хотел наслаждаться жизнью. У нас, черт возьми, сдавалось восемь помещений в аренду.

От покупки я отказался, но пару недель спустя позвонил Ронни и сказал, что Дебби связалась с ним сама и захотела купить «шеви» по сниженной цене. Сказала, что хочет купить ее мне в подарок, но записать на свое имя. Я не понимал, что происходит. Если наши дела действительно шли так хреново, где она взяла деньги на покупку машины?

– Зачем тебе это? – спросил я.

– Я хотела сделать это для тебя, – только и смогла ответить она.

Но я не чувствовал, что она делает это ради меня. Она просто хотела проконтролировать сделку, как поступала со всем нашим имуществом. Дома мы покупали вместе, но собственность регистрировалась на нее. Мой старый фургон принадлежал ей по документам. Единственное, что у нее было моего – это фамилия.

Я ненавидел быть подконтрольным, хотя во всех своих прошлых отношениях сам следил за всем и вся. Я шутил, что так Дебби мстит мне за всех моих бывших, просто делает это хитрее – с помощью денег. Я обидел свою первую жену Лору, потом первую Дебби, прекрасную художницу, зажигалочку Джоанн, которая помогла воспитать Гилберта. Я был ревнивцем и изменщиком, а теперь получал за это сполна. Это и была карма – слово, которое я впервые услышал, когда обоссал того парня после драки в баре. Я заслужил это, но карма все равно сука.

Отношения с Дебби – единственные, в которых я хранил верность. Не знаю, почему. Может, чтобы доказать себе и другим, что могу. Я не был ангелочком, но в душе понимал, что измены – не лучшая затея. Обман утомлял, а не возбуждал. Старый я, которому было плевать на чувства первой жены Лоры, Дебби и Джоанн, наконец-то понял, насколько разрушительно такое отношение. Оно ранило не только их, но и меня самого. Когда ты живешь ложью, твоя душа постоянно напоминает тебе об этом. Мне, алкоголику и наркоману, она нашептывала: «Сделай что-нибудь, чтобы унять эту боль». Именно тогда я понял, что надо поступать правильно.

Я не спас наши отношения с Дебби, но поклялся себе стать более достойным человеком вне зависимости от того, будет у меня пара или нет.

Одним из ярких впечатлений того года стала работа над фильмом «Малышка Шерри» с Мэгги Джилленхол. Сценаристом и режиссером стала Лори Коллье. Работая с ней, я вспоминал Эллисон Андерс и фильм «Моя сумасшедшая жизнь». Обе эти женщины сняли фильмы на непростую тему и сделали это блестяще.

В «Малышке Шерри» Мэгги играет женщину, которая только что вышла из тюрьмы и пытается избавиться от алкогольной зависимости. Ее используют и насилуют, от нее отрекается семья, в какой-то момент у нее завязываются отношения с мужчиной, с которым она знакомится на собрании «Анонимных алкоголиков». Его зовут Дин Уокер, и это мой персонаж. Все в «Малышке Шерри» было мне знакомо, начиная от разговоров на собрании АА и заканчивая сложностями жизни после тюрьмы, через которые я сам прошел. «Схватка» свела меня с актерами высшего эшелона, зато в «Малышке Шерри» я был собой. Я говорил, как в реальной жизни, слушал, как умею слушать. Я впервые проживал роль по полной.

Работа над «Малышкой» в Нью-Джерси стала для меня хорошей отдушиной. Я хоть немного отвлекся от проблем, которые испытывал в браке с Дебби. К концу 2005 года я не выдержал и ушел, оставив ей практически все, что имел. Сначала я пытался жить со своим сыном Гилбертом в Венисе. Я жил в маленькой квартирке с собаками и подростками, которым приходилось от меня прятаться, чтобы дернуть пивка или покурить травку. Потом я снял квартиру побольше, чтобы нам с Гилбертом и его другом Джимми хватало места. Но скоро Гилберт неоднозначно дал понять, что не горит желанием жить с батей.

Я не хотел признаваться в этом даже себе самому, но такое отношение стало для меня ударом. Я так привык, что все мои дети нуждаются в папочке. Обычно они всегда были рады меня видеть. Мне было трудно принять, что Гилберт уже не ребенок, а молодой мужчина, которому не хотелось возиться с родителями. К счастью, Даниэлла была другого мнения, так что я переехал к ней в Марина дель Рей.

Я не знаю, сбежала она или ее выгнали, но так или иначе в пятнадцать лет Даниэлла съехала от Мэйв. Когда я приехал забрать ее, она ждала на обочине у дома. Рядом валялись черные мешки для мусора с ее одеждой. Закинув их в машину, она обернулась ко мне:

– Пап, мне надо забрать собаку.

– Никакой собаки, – возразил я, но тут ее пес Кэш запрыгнул на сиденье поверх мешков и посмотрел мне в глаза. Даниэлла прекрасно знала, что я не смогу отказать этому чертенку.

Когда Даниэлла переехала ко мне, то сразу бросила школу. Она успела поучиться в старшей школе Санта-Моники, потом в Венисе, потом снова в Санта-Монике. Когда ей сказали, что из-за оценок ей придется остаться в десятом классе, она решила, что с нее хватит.

Даниэлла попросила меня забрать ее личное дело из школы. Я согласился, но мы с Мэйв еще не раз ругались из-за этого. Мэйв хотела, чтобы ее дети окончили старшую школу.

– Чего ты от меня хочешь? – орал я. – Что я могу сделать, если она не хочет туда ходить?

– Но она должна!

– Мэйв, я получил свой диплом в обмен на жестянку с табаком в «Соледаде», и у меня все путем.

(Это правда. Я действительно получил диплом настоящей старшей школы с неплохими оценками за банку с куревом).

Я не жил с Даниэллой с ее детства, а теперь она стала молодой девушкой, но мало напоминала мне женщин, с которыми я обычно общался. Она не испытывала передо мной страха, не боялась ранить мои чувства. Я не мог запугать ее или контролировать с помощью эмоций. Хотя она была подростком, в ней уже проглядывалась настоящая женщина. Иногда ее подруги заходили в гости, и тогда они часами трещали о месячных и мальчиках, просто чтобы заставить меня краснеть. Я закрывал руками уши и кричал:

– Ничего не слышу!

А они орали в ответ:

– Месячные! «Тампакс»!

Однажды Даниэлла собралась на свидание со своим парнем и надела черный лифчик и белый топик.

– Ты не можешь пойти в таком виде, – опешил я, стараясь не ляпнуть то, что действительно думал.

– В смысле? – набычилась Даниэлла.

– Выглядит по-шлюшьи, – ответил я.

– Вот и нет. Это миленько!

Я открыл было рот, чтобы возразить, но она кинула на меня такой убийственный взгляд – что-то между «заткнись», «даже не думай» и «сейчас женщины носят такое, пап, и тебе придется с этим смириться».

Даниэлла заставила меня пересмотреть мою манеру общения с женщинами. Она словно вытащила все мои стереотипы и мужланские ценности в центр комнаты и направила на них луч огромного прожектора. Я понял, что когда высказывался о женщинах в своем обычном духе, то говорил и о ней в том числе. Мне нравилось, когда цыпочки сексуально одеваются, но только если это не моя жена или дочь. Я мог увидеть женщину в интересном прикиде и сказать: «О, мне нравится», но если у нас завязывались отношения, то я первым делом давал понять, что больше она это не наденет.

Да, это было нечестно, но только в шестьдесят два года я понял, что старым принципам пришла пора умереть. Даниэлла вскрыла мой гнойник. Она помогла мне увидеть женщин в другом свете, понять, что у них есть интеллект и свое мнение. Я в каком-то смысле начал признавать в женщине человека. Понял, что женщины заслуживали всего того, что я разрешал самому себе.

Когда парень Даниэллы увидел ее наряд, то сразу сказал:

– Иди и переоденься.

– Даже папа мне такого не говорит, – ответила она.

– А может, стоило, – пацан схватил ее за плечо, Даниэлла развернулась и врезала ему в глаз.

Спустя полчаса она позвонила мне в слезах, рассказала, что подралась с парнем, и я тут же примчался к его дому. Когда его родители увидели меня, то поняли, что их сын в смертельной опасности. Он тут же вышел на порог с поднятыми руками и запричитал:

– Вы не так все поняли, мистер Трехо, это она ударила меня!

Самый крутой парень на районе щеголял с фингалом от Даниэллы. Я был горд, что дочь не дала себя в обиду.

Но простить ему такое обращение я не мог.

– Не переживай, пап, – утешила меня дочь. – Ты его больше не увидишь.

Однажды Даниэлла пошла в аптеку и потеряла сознание – как потом оказалось, от анемии и обезвоживания. Персонал вызвал сначала скорую помощь, а потом связался со мной.

Когда я приехал, она без сознания лежала на полу. Я сразу заметил на ее бедре ужасную свежую татуировку, рисунок был похож на раздутый цветок. Когда дочь пришла в себя, я спросил:

– Что это за хрень?

– Пап, это татушка. Она ужасна, знаю, я уже пожалела, что сделала. Но это сейчас неважно. Меня в больницу забирают! – она помолчала, а потом выдала:

– Ты и правда любишь меня больше братьев.

– С чего это?

– Если бы это случилось с кем-то из них, ты бы просто сказал: «Хватит валяться, поднимайся!».

Фармацевт и работники скорой заржали, как кони.

Следующее, что я сделал – отвел ее к татуировщику Фредди Негрете, чтобы тот перекрыл рисунок. Хотя мне самому не нравятся женщины с наколками, я оплатил татуировку своей дочери – большого красивого павлина.

(Да-да, вот такой я лицемер)

Гилберт вернулся из реабилитационного центра, но очень быстро опять пристрастился к наркотикам. На этот раз – к героину. Я знал, что от этого пристрастия просто так не избавиться, на это часто уходит целая жизнь. Меня словно придавило огромной глыбой.

Однажды Даниэлла обнаружила меня лежащим на кровати и сжимающим голову обеими руками. Я думал, что умираю. Она отвезла меня в больницу, и врач сказал, что у меня паническая атака. Я пережил «Сан-Квентин» и «Соледад» без этой херни, так почему же меня так раздавил какой-то вонючий стресс? Чтобы хоть как-то поправить здоровье, я снял номер в отеле «Бел Эйдж» в Западном Голливуде. Я наперед оплатил аренду квартиры для Даниэллы, и у меня на руках осталось всего тридцать тысяч. Мне было шестьдесят лет, а из имущества – только эта тридцатка и старый «рэндж ровер».

Я понимаю, что для большинства людей даже такие деньги и машина кажутся огромным состоянием, но к тому моменту я уже двадцать лет проработал в Голливуде в режиме нон-стоп, а остался ни с чем. Я не знал, сколько еще смогу работать и зарабатывать. Мне казалось, что наступает закат моей карьеры. Кому нужен пенсионер в роли плохого парня?

Мне было страшно.

И единственное, что я мог ответить этому страху: «Пошел нахер». Номер в отеле стоил около трех сотен баксов за ночь. Хотя менеджер сделал мне скидку, это все равно было дорого. Даже без алкоголя и наркотиков я попал в День сурка. Я спал со всеми подряд, чтобы отвлечься. Это было просто. Я жил в Голливуде, ходил по клубам, вел себя так, словно мне снова двадцать и я только что вышел из тюрьмы. Когда я зашел в банк, чтобы в очередной раз снять наличные, менеджер протянул мне квитанцию с остатком: три сотни долларов. Я пялился на эти цифры, понимая, что рано или поздно этот день должен был наступить. Я был разорен и больше не мог позволить себе жить привычной жизнью.

Я снял половину оставшихся денег десятками и двадцатками и поехал кататься по городу, чувствуя себя так, словно моя жизнь подходит к концу. Вскоре я добрался до центра города и остановился недалеко от Скид-Роу, вышел из машины и просто начал раздавать деньги прохожим. Не знаю, зачем – то ли потому, что пообещал Господу помогать нуждающимся, то ли чтобы покормить свое эго, или все сразу. Когда я собрался уезжать, то заметил афроамериканку с двумя детьми – они сидели за маленьким столиком. Помню, как чисто и опрятно выглядели те детишки. Женщина продавала фенечки, которые плела сама. Я протянул ей двадцатку, и она запаниковала:

– Нет, не надо! У меня сдачи не будет!

Я спросил, сколько стоят браслеты, и она сказала, что пятьдесят центов. Я попросил дать мне три фенечки.

– Но у меня нет сдачи, – сказала она так, словно до меня в первый раз не дошло.

– Не надо сдачи.

– Мои детки! Я смогу купить им еду и обувь! – заплакала она.

«Где ты находишь ботинки за двадцать баксов? Можно и мне там затариться?» – подумал я.

Она была так благодарна, и я понял, почему приехал на Скид-Роу. Здесь нужда видна невооруженным глазом.

Вернувшись в машину, я понял, что у меня осталось меньше сотки, но знал, что поступил правильно. Я не знал, что готовит мне будущее, но чувствовал себя прекрасно. Я понимал, что стоит беспокоиться только о настоящем. Такой подход хорошо мне послужил в прошлом. И я знал, что именно он снова поможет мне справиться со всем, что будет дальше.

Часть четвертая. От сына

Глава 29. Мачете, 2010

Я ехал по 118-му шоссе на запад на собрание в Баррио, в первую Объединенную методистскую церковь в Сан-Фернандо. Войдя в помещение, я тут же почувствовал себя как дома. Впереди стоял столик с реабилитационной литературой, пластиковые стулья были выставлены рядами, люди наливали кофе в пластиковые стаканчики из бойлера в задней части комнаты. Один чувак, явно под кайфом, жевал печенье.

– Очень вкусно.

Собрания стали моей религией с того момента, как я выбрался из ада в августе 1968 года. В Баррио собирались когда-то суровые люди, которых смягчила реабилитация. Они отвернулись от старых привычек и устремились навстречу чему-то более великому, чем они сами, став лучшими версиями самих себя. Из людей, которые бы даже не поссали на горящего человека, они превратились в мужчин и женщин, готовых оказать помощь в любой ситуации.

Впереди я увидел Марио Кастильо и Макса Мартинеса. Макс был настоящим гангстером из моей родной Пакоимы. Я знал его по АА. Марио был корешем, с которым я познакомился в «Сан-Квентине» на съемках «За кровь платят кровью». Марио уже трижды попадал за решетку и выходил на волю с тех пор, как мы познакомились. Я уже не раз натыкался на него на собраниях.

Марио поинтересовался, как у меня дела.

– Живу в отеле, пытаясь понять, что, блин, делать дальше. Ищу подходящее местечко.

– Из нашего дома в Пакоиме только что съехали двое, – сказал Макс. Я знал, что они с Марио живут вместе. – У нас есть свободная комната, если тебе интересно.

– Я подумаю, – ответил я и тут же согласился. – Я в деле.

Я переночевал в отеле и на следующий день перевез свои вещи к Максу и Марио. Я снова оказался в Пакоиме. В первую ночь в том доме я спал лучше, чем когда-либо за последние несколько лет.

На следующий день мне пришлось вернуться в Венис, чтобы выгулять собак. Макс вызвался поехать со мной. Во время прогулки он спросил, почему я не забрал собак с собой в Пакоиму – двор-то там большой. Я и сам не знал, почему даже не подумал об этом, но тут же похватал собак, собрал остатки вещей, и мы поехали обратно. Впервые за последние несколько лет все самое важное в моей жизни было в одном месте.

Моя мать жила в паре кварталов от моего нового дома. Я как-то заехал к ней и рассказал, что живу практически за углом и что мы с Марио, Максом и другом Джоджо всегда будем рады ей помочь. От радости она даже расплакалась, и я понял, как долго ей было одиноко.

Мы с матерью постепенно восстанавливали отношения. Сначала, после смерти отца, я был рядом с ней, просто чтобы помочь пережить похороны в окружении моих дядь и теть, которые терпеть ее не могли. Потом я пришел, чтобы подсобить ей в саду, а она накричала на меня и выплюнула: «Это теперь мой дом!». Тогда я понял, что матери не место в моей жизни, и оставил ее в покое.

Спустя годы Джонни Харрис, который взял меня под свое крыло, сказал:

– Дэнни, твоя бедная матушка так нуждалась в ком-то в своей душе, что готова была пожертвовать собой и жизнью твоего дяди ради этого. Ее надо жалеть, за нее надо молиться.

Он посоветовал мне взять себя в руки и позвонить ей. В каком-то смысле мои отношения с Даниэллой стали началом исцеления отношений с матерью. Дочь помогла мне увидеть в ней человека с собственными переживаниями и нуждами.

Когда я позвонил матери, она ответила так, словно и не было всех этих лет молчания. И все же я не мог полностью ей доверять. Я не хотел сближаться слишком сильно. После рождения Гилберта мы с Мэйв привезли его к ней в гости, но встреча вышла такой холодной, что больше мы не возвращались. Малыша Дэнни и Даниэллу она и вовсе не знала.

Даже сейчас, живя в Пакоиме с Марио и Максом, я держал дистанцию. Макс, Марио и Джоджо были моими связными. Я даже платил Джоджо, чтобы он заботился о матери в качестве полноценной работы.

Она их обожала, и я ее понимал. Общаться проще, когда вас не связывают отношения «родитель-ребенок» и нет груза прошлых разочарований, ожиданий и всего остального, что тащат на себе члены семьи. Мать относилась к Максу и Марио как к своим мальчикам. Все дамы в ее любимом ресторане «КоКо» и в продуктовых магазинах восклицали, завидев ее с ними:

– Ох, Элис, какая у тебя свита!

Ей было весело гулять с этими хладнокровными гангстерами, которые внутри были настоящими плюшевыми мишками.

Все чаще и чаще я приходил в ее дом и замечал, как он меняется. В нем стало теплее и уютнее. Я простил ее по-настоящему. Не в смысле «я прощаю ее, но все равно злюсь из-за Дэвида». Я действительно искренне ее простил. Мать делала все, чтобы выжить – совсем так же, как я.

Чтобы простить другого, надо сначала простить себя. Я многое натворил в своей жизни, потому что иначе не выжил бы. Я вспомнил молитву, которую повторял каждый день после «Соледада». Она напоминала мне о матери, особенно та ее часть, где мы просим Бога простить нам долги наши, «как и мы прощаем должникам нашим». Я понял, что не могу просить Бога снять с меня груз, наполнить любовью и искупить грехи, пока не сделаю это сам – особенно в отношении своей матери.

То собрание и Марио с Максом изменили мою жизнь, – я в очередной раз начал новую страницу. Спустя пару дней после переезда мне предложили роль в фильме «Пулбой». Зарплаты хватило, чтобы покрыть аренду за следующие несколько месяцев и помочь Максу и Марио заботиться о маме, содержать детей, собак и вообще жить. Все складывалось идеально.

В их доме у меня было все, что нужно: кабельное телевидение, удобные кресла и холодильник, забитый едой. Мы следовали обязательным правилам: не ходили по дому в обуви, мыли за собой посуду и уважали личное пространство друг друга. Таков кодекс заключенных. Когда я уезжал из города на работу, Максу и Марио было плевать. Никто не обижался, о моих собаках и матери заботились, и мне не нужно было подстраивать свое расписание под кого-то.

Мать нуждалась во мне, и я помогал ей чем мог. К ней заезжал либо я, либо кто-то из друзей, а она готовила нам завтраки и обеды. Она перестала быть узницей. Мы оба избавились от оков.

Дела у Даниэллы и Гилберта налаживались. Я благодарил за это Бога и решил привлечь детей к своей работе, чтобы закрепить успех. Мне только что предложили главную роль в фильме – впервые в жизни. Я знал, что смогу выбить для дочери и сына подработку, если подергаю за нужные ниточки на съемочной площадке. Глория, мой агент, взяла билеты на самолет до Остина для нас троих. Я вез их в Техас на съемки «Мачете» – фильма, в котором я играл первого в истории боевиков героя-мексиканца. Марио и Макс планировали отправиться туда же на фургоне, в который загрузили мой мотоцикл. Съемки фильма, которым я загорелся пятнадцать лет назад, наконец-то начались.

С Робертом Родригесом я познакомился на прослушиваниях для фильма «Отчаянный». Когда я вошел в кабинет, Роберт заржал.

– Ты похож на задиру из моей старшей школы!

– Я он и есть, – ответил я.

Роберт оглядел меня, протянул мне нож и поблагодарил за участие в кастинге. Когда я ушел, позвонила Глория и спросила, как все прошло.

– Ну, он отдал мне нож, так что нормально, наверное, – ответил я.

Я понятия не имел, как встреча с Робертом перевернет мою жизнь.

Мы сняли «Отчаянного» в Акунье в Мексике, и хотя в фильме были еще Сальма Хайек и Антонио Бандерас, казалось, что все население города хочет получить автограф и сфотографироваться именно со мной. Роберт наблюдал за всем этим со смехом.

– Они думают, что ты звезда.

– А ты считаешь иначе?

Тогда-то Роберт и сказал мне, что моя популярность навела его на мысль о создании особенного персонажа – мексиканского супергероя Мачете с моим лицом.

– Почему бы не сделать своего Чарльза Бронсона? Подумай об этом, Дэнни, ты можешь стать мексиканским Джеймсом Бондом.

Роберт был для меня не просто коллегой, он был членом семьи. На съемках «Отчаянного» к нам приехали мои родственники из Техаса, чтобы посмотреть на съемки. Изначально семья моего отца и мачехи были родом из Техаса, так что у меня была куча тетушек, дядюшек и кузенов оттуда. Помню, на съемках я заметил, как мой дядя Руди Канту болтает с Робертом у мониторов. «Ох, черт, не отвлекай человека от работы», – подумал я тогда. Я подошел, чтобы узнать, что происходит, и Руди сказал:

– Дэнни, познакомься со своим кузеном, это Роберт.

– Прекрасно, – ответил я. – Раз уж мы родственники, дай-ка мне роль побольше.

На следующий год, когда мы снимали «От заката до рассвета», Роберт снова вспомнил про Мачете. Я обрадовался, что он не забросил эту идею, хотя не понимал, насколько серьезно он говорит. Я не хотел загадывать.

Спустя годы после выхода «От заката до рассвета» я иногда думал о том, жива ли еще идея про Мачете. Периодически я звонил Роберту и терзал его вопросами. В 1999 году я был в Ванкувере на съемках «Азартных игр» с Шарлиз Терон и Беном Аффлеком, когда Роберт вышел на связь и сказал, что собирается снимать «Детей шпионов» и хочет, чтобы Мачете стал дядюшкой детей.

– Мы можем опробовать героя там.

– А это реально?

– Сценарий мой. Если снять фильм про Мачете не получится, он хотя бы засветится в этой картине.

Мачете обрел плоть и кровь в «Детях шпионов», но только во время съемок «Грайндхауса» несколько лет спустя я по-настоящему поверил, что полноценный фильм про него может стать реальностью. «Грайндхаус» был старомодным боевичком с сомнительной графикой, который режиссировали Роберт и Квентин Тарантино. Этот фильм стал их признанием в любви к второсортным фильмам 70-х годов, которые оба режиссера просто обожали. Квентин и Роберт обсуждали, какие трейлеры к ненастоящим фильмам могут впихнуть в свою картину, когда Роберт встрял в разговор:

– У меня есть один, «Мачете». Чистая мексиканщина!

Сюжет несуществующего фильма полностью отразили в полутораминутном трейлере, который Роберт сам смонтировал для «Грайндхауса». Мачете – бывший федеральный агент из Мексики становится киллером, его нанимают за сто пятьдесят штук для убийства сенатора. Во время покушения его подставляют, и он обращается за помощью к своему брату, жестокому священнику (которого играет Чич Марин), чтобы уничтожить продажных тварей, убивших его жену и подставивших его.

Я сидел позади Роберта на премьере «Грайндхауса». Когда закончился трейлер «Мачете», публика взорвалась аплодисментами. Роберт обернулся и с улыбкой кивнул мне. Он понимал, что мы нащупали что-то особенное.

Для меня «Мачете» был не просто первым фильмом о мексиканском супергерое, он дал мне возможность превратиться в Бэтмена – хладнокровного линчевателя с железными моральными принципами, чьи поступки размывают границы между добром и злом. У меня даже был свой «бэт-мобиль» – мотоцикл «харлей» с пулеметом на руле.

Первую неделю съемок мы провели на примерках, репетициях и встречах с Робертом. Мои дети стали полноценными участниками съемочного процесса. Гилберт с первого взгляда влюбился в киноиндустрию. О производстве я знаю только элементарные вещи, типа, «учи свои реплики и не врезайся в реквизит». Но я понятия не имею об освещении, камерах, звукозаписи… Этим должны заниматься профессионалы. А вот Гилберт хотел знать о процессе все. Он тенью ходил за Робертом и задавал миллион вопросов. Роберт объяснял ему вещи, о которых я понятия не имел: как выбирать объективы, зачем уменьшать освещение до стольких-то кельвинов, чтобы сымитировать пасмурный день. Я даже не знал, что такое кельвин (оказалось, единица измерения температуры света). Я не понимал, о чем говорит Роберт, зато его отлично понимал Гилберт.

Я молился Богу: «Прошу тебя, Господи, направь страсть этого чада на фильмы и укрепи в его сердце это стремление».

В первый день съемок «Мачете» нас подняли рано. Я как раз выходил из своего трейлера в то время, как из другого показался Роберт Де Ниро. Он улыбнулся своей знаменитой улыбкой и указал на меня.

– Первый номер в вызывном листе!

Вызывной лист – это расписание, которое каждый день вывешивают на площадке. Актерский состав в нем указан в порядке значимости.

Де Ниро, настоящая легенда в мире кино, шел под номером один в списках на съемках «Таксист», «Бешеный бык», «Охотник на оленей». Среди «плохих парней» на съемках «Схватки» он тоже шел первым, в списке «хороших ребят» на этой позиции значился Аль Пачино. У «Схватки» было два списка, потому что невозможно поставить ни Де Ниро, ни Аль Пачино на второе место.

Практически на всех своих проектах я всегда оказывался где-то далеко за серединой вызывного листа, играя «Заключенного № 1» или «Злодея с татуировками». А тут я впервые оказался на самой верхушке. Я вспоминал съемки «Главного госпиталя», во время которых таскал из буфета банки с кока-колой, чтобы отнести их домой детям. Теперь я работал на площадке, загруженной крутыми грузовиками, мощными профессионалами и высококлассным оборудованием, и каждый встречный был готов помочь мне.

В ответ на фразу Роберта я поклонился.

– Мистер де Ниро, сэр, разрешите принести вам чашечку кофе?

Он рассмеялся.

– Пойдем, выпьем его вместе.

Роберт радовался предстоящей работе, но и о нашем прошлом совместном опыте не забыл. Мы болтали о «Схватке», и я сообщил ему, что несколько лет назад Эдди Банкер скончался. Роберт спросил, как это случилось. Я рассказал ему про диабет. Эдди назначили операцию по восстановлению кровообращения в ногах, и он заснул вечным сном прямо на столе.

– Ему было очень больно, его обезболили морфином, а про метадон не вспомнили. Он крепко на нем сидел последние годы.

Роберт поморщился. Все знают, что метадон опасен даже в маленьких дозах. Я рассказал, что наш общий друг пронес небольшой дозняк в больницу, чтобы подмешать Эдди в десерт. Это немного облегчило его страдания.

– Добрый поступок, – оценил Роберт.

Тут к нам подошел Гилберт.

– О чем речь?

Я пересказал ему историю его крестного отца. Гилберт опустил голову. Он тяжело переживал ту потерю.

– Помню, как батя однажды приехал, когда мы тусили с друзьями в Венисе, чтобы дать чутка денег. Эдди Банкер тоже был с ним, – заговорил он. – Когда они уехали, друзья спросили: «Что это за чувак с твоим стариком? Это самый суровый белый, которого мы видели!».

Мы рассмеялись. Эдди был крайне суровым мужиком с острым умом и золотым сердцем. А еще он ненавидел съемочные площадки, на которых не работал сам. Когда я рассказал ему про «Мачете», он воодушевился:

– Дэнни, если дойдет до съемок этого фильма, я в деле.

К сожалению, судьба и здоровье не оставили ему шансов.

Спустя несколько дней после старта съемок мы с Даниэллой возвращались в фургоне в отель «Омни». Водителем была молодая молчаливая женщина. Она явно недавно получила работу и хотела казаться профессионалом, но в тот день нарушила этикет.

– Дэнни, – обратилась она ко мне. – Я обычно так не делаю, но вы не могли бы подписать кое-что для моей подруги?

– Конечно, – согласился я.

Она протянула мне маленький пакет, внутри была ручка и книжка в мягкой обложке «Нет зверя опаснее», которую написал Эдди. Увидев ее, Даниэлла закричала:

– Он с нами, пап! Эдди здесь!

Мои дети обожали его. Малыш Дэнни, наверное, больше всех. Он всегда вспоминал, как мы с Эдди катали его на машине совсем маленьким.

– Пап, я каждый раз думал, что мы отправляемся на дело, когда мы катались с Эдди! – сказал он однажды.

Помню, на съемках «Поезда-беглеца» Эдди сказал мне, что с моей внешностью я смогу многого добиться в киноиндустрии. Когда водитель протянула его книжку, я знал, что так Эдди дает мне знать, что он рядом, на съемках «Мачете». Он сдержал свое обещание. Наша дружба началась в 1962 году, когда я купил у него план ограбления, – и прошла полный цикл.

Как-то я шел по площадке вместе с Мишель Родригез и сказал ей:

– Мишель, спасибо, что согласилась на съемки.

Мне она казалась нереально крутой. В Мишель были стержень, сила и огромное количество энергии. Я фанател от нее с тех пор, как посмотрел «Драку девочек». Она остановилась и схватила меня за руку.

– Ты что, шутишь? Дэнни, да ты же мексиканец номер один во всем мире!

Она рассмеялась своим безумным, заразительным смехом. Черт, я обожал эту девчонку. Теперь я каждый день вижу ее изображение в своем гараже. Я специально нанял художника Леви Понса, и он расписал стены изображениями актерского состава «Мачете». Каждый раз, спускаясь в гараж, я вспоминаю съемки этого фильма.

Работа над «Мачете» приносила огромное удовольствие. Я снимался практически в каждом кадре. Джессика Альба, Мишель, Де Ниро, Джефф Фэйи, Дон Джонсон, Линдси Лохан – со всеми актерами было приятно работать. Роберт Родригес был невероятно доволен, что наконец-то снимает свою «мексиканщину», которую впервые изобразил в «Грайндхаусе». Хотя съемочные дни длились бесконечно, нам было весело. Чем мрачнее и кровавее становились смерти, тем больше мы ржали.

«Мачете» стал не только первой франшизой с мексиканским актером в главной роли, но и послужил толчком к развитию многих потрясающих латиноамериканских актеров: Чич Марин, Джессика Альба, Мишель Родригес. Во многом это случилось благодаря Роберту Родригесу, который увидел ценность нашего мира и показал его широкой аудитории.

«Мачете» открыл мне глаза и помог лучше понять Эдварда Джеймса Олмоса. Педро Гонсалес, который снялся в нескольких фильмах Джона Уэйна, открыл дверь в Голливуд для латинских актеров, но именно Олмос развил эту историю. Несмотря на наш с ним конфликт, он был первоклассным актером и показывал латиноамериканцев на экране со всеми их проблемами и сложностями. На съемках «Мачете» я по-настоящему оценил его вклад.

Как-то Роберт де Ниро пригласил меня на ужин. Я согласился и попросил своих детей вести себя прилично.

– Это для меня очень важно, так что ведите себя как взрослые.

В ресторане мы обсуждали фильм, и тут де Ниро назвал Роберта Родригеса индивидуалом[53]. Я не понимал, что это значит, зато Гилберт тут же подхватил тему. Они с де Ниро начали обсуждать французских, итальянских и испанских режиссеров, о которых я даже не слышал: Трюффо, Феллини, Бунюэль. Весь ужин они протрещали, как старые коллеги. Я и не знал, что Гилберт так хорошо шарит в искусстве, истории, литературе и кино.

Я сделал себе пометку – всегда разрешай детям читать. Мои отношения с литературой ограничивались лишь покупкой комиксов. Глядя, как сын болтает с Робертом, я раздувался от гордости. Его увлечение кино передалось и мне. На тот момент Гилберт не употреблял уже несколько месяцев. Я молился о том, чтобы он продолжал в том же духе. «Может, он нашел любовь, которая перебьет его страсть к героину», – надеялся я.

Видимо, Роберт де Ниро думал так же, потому что в какой-то момент протянул Гилберту ключи от киноархива Техасского университета, которому подарил свою полную фильмографию. Он поделился своей любовью к кино с Гилбертом, потому что считал его достойным.

Я взял детей с собой на съемки «Мачете» еще и потому, что Мэйв надо было отдохнуть. Она и так слишком долго заботилась о них. Ее второй муженек в итоге кинул ее, оставив ей двух маленьких сыновей, Тео и Сэмюэла. Мы с Мэйв оба беспокоились за Гилберта и Даниэллу, так что решили действовать по принципу «разделяй и властвуй». От работы я отказаться не мог, но и детей хотел держать поблизости.

К сожалению, когда мы вернулись из Техаса, Гилберт и Даниэлла опять пристрастились к дури. Я не мог контролировать их круглыми сутками. Проблем прибавилось, когда позвонила моя ассистентка Мари и сообщила, что пришли результаты моего анализа крови – и не очень хорошие. Лечащий врач настаивал на дополнительных тестах. Я уже потерял Дэнниса Хоппера во время съемок «Мачете» и наконец-то понял, что должен внимательнее относиться к своему здоровью.

Мы с Мари отправились в больницу, я сдал все необходимые анализы и прошел обследование. Когда пришли результаты, меня сразу отправили в «Седарс-Синайский медицинский центр». Нас с Мари уже ждали трое врачей. Они усадили меня в кабинете и вывели на экран что-то типа рентгеновского снимка, на котором из моей печени выглядывала десятисантиметровая опухоль. Я почти десять лет не жаловался на здоровье с тех пор, как вылечился от гепатита С, и очередные проблемы с печенью стали для меня ударом.

– И что это значит?

– Если мы не начнем лечение немедленно, вы умрете.

Доктор начал перечислять возможные побочные явления от лекарств, но я его остановил.

– Притормозите. Когда?

Врачи переглянулись между собой так, словно я сошел с ума.

– Когда что?

– Когда я умру?

– Год, полтора. Трудно сказать.

После этих слов я был готов свалить оттуда немедленно. Я посмотрел на Мари – она уже висела на телефоне и составляла расписание моих процедур.

– И что делать?

– Мы бы предложили курс химиотерапии, но в вашем случае она может оказаться неэффективной. Лучший вариант – инъекции непосредственно в опухоль.

– Когда начинаем? Мне работать надо.

И работать мне пришлось на пределе сил. Во время съемок «Мачете» я узнал, что в Голливуде снимают «Хищников», продюсер – Роберт Родригес. В объявлении о кастинге буквально говорилось, что на роль требуется злой и пугающий типаж, «как Дэнни Трехо». Я тут же вытащил Роберта на разговор:

– Какого хрена? Я и есть Дэнни Трехо. Я тот злой и пугающий парень, которого ты ищешь!

– У тебя «Мачете».

– Как и у тебя. Мы справимся.

На следующий же день я отправился на Гавайи на съемки «Хищников».

На этом я не остановился. Помимо «Хищников», меня пригласили на съемки фильмов «Смертельная гонка 2», «Шесть дней в раю», «Идеальное воскресенье», «Мир Джастина», «Купоны на еду», «Девочки из Бостона», «Американские молнии», «Отдача», «Черный Тино», «Убойное Рождество Гарольда и Кумара», а еще – сериалов «Кости» и «Шоу Кливленда». Я был занят в таком количестве проектов, разбросанных по разным городам, что большую часть времени не понимал, где нахожусь. Роберт Родригес любит вспоминать, как я однажды позвонил ему и сказал, что снимаюсь в Далласе. Когда он спросил, что за фильм, я ответил:

– Понятия не имею. Какой-то фильм. Откуда мне знать, как он называется?

«Мачете» вышел в сентябре, а на Хэллоуин куча мексиканских детишек оделись в костюмы Мачете. Раздавая им конфеты, мы с Марио едва сдерживали слезы. Люди присылали мне фотографии своих детей со всей страны. Они выглядели так мило с фальшивыми усами и игрушечными мачете. У нас наконец-то появился свой супергерой.

В мире есть силы, с которыми люди не могут тягаться. Но супергерои вселяют в нас надежду, что даже в сложных ситуациях нельзя опускать руки. За просмотром фильма или во время Хэллоуина мы можем помечтать: а что, если бы в мире действительно существовали Супермены, Бэтмены или Мачете? Эти фантазии придают нам надежду и силы, и нет в мире дара ценнее.

Глава 30. Двойная жизнь, 2010

Сразу по возвращении с Гавайев я получил предложение сняться в фильме «Крутой чувак», который режиссировал Крэйг Мосс. Глория сказала, что у картины довольно скромный бюджет, но режиссер и продюсеры ей понравились, так что мне стоит рассмотреть предложение. Большой плюс этой работы состоял в том, что съемки проходили рядом с домом, только вот начинались уже через две недели.

– Мы согласовали ваши процедуры с Мари, начинать нужно немедленно, – сказал мне врач.

– А отложить лечение нельзя?

– Опухоль слишком большая, мы даже не можем включить вас в список ожидания на пересадку печени. К тому же даже трансплантация невозможна до тех пор, пока опухоль не уменьшится до четырех сантиметров.

– А если подождать?

– Тогда она может вырасти до таких размеров, что никакие лекарства уже не подействуют. Если затянете, умрете.

Я поблагодарил Бога за Мари. Она составила мой график так, что я мог совмещать химиотерапию и съемки «Крутого чувака». По выходным доктора усыпляли меня и делали уколы прямо в опухоль. Если вы сейчас пересмотрите тот фильм, то знайте, что во время перестрелок я чувствовал себя больной псиной и изо всех сил старался это скрывать.

Каждый день я напоминал себе, что миллионы людей по всему миру борются с раком, и старался думать о хорошем. Я не забивал себе голову прогнозами и побочками, не искал ужасные истории в интернете. Я доверял врачам и Господу, но иногда на меня все-таки накатывали отчаяние и жалость к себе. Однажды после работы я вернулся домой разбитым, удивляясь, как вообще пережил еще один день. Я посмотрел в зеркало в ванной и чуть не заорал во всю глотку:

– Господи, я делаю все, что ты велишь! Я каждый день повторяю твое имя, помогаю твоим детям! У нас был уговор!

Потом я прошел в гостиную и, клянусь, увидел по телику рекламу Детской исследовательской больницы Сент-Джуд. На экране улыбался милый малыш лет шести-семи. Он сказал:

– Если вы пожертвуете нам деньги, мы отправим вам это красивое одеялко.

Мне как будто по роже двинули. Ах ты маленький ублюдок, у тебя нормальная жизнь, а в мире куча детей со смертельной болезнью, они проходят химиотерапию, они даже не успели нормально пожить. У тебя все в порядке, а они ведут войну каждый день и не жалеют себя.

С тех пор я начал посещать детские больницы Лос-Анджелеса и привозить маленьким пациентам мешки с игрушками. Доктора были в шоке. Я сказал им, что Бог вытащил меня из штормового моря не для того, чтобы я сдох на пляже от рака печени.

Моя опухоль постепенно менялась. Когда она сдулась до шести сантиметров, врачи сказали:

– Мы не знаем, как это случилось, но ваша опухоль, похоже, мертва.

Тем не менее, они хотели сделать еще несколько уколов наверняка. Я дал добро.

В этот раз, как и в случае с гепатитом, моим главным страхом была не смерть, а то, что о болезни прознают в киноиндустрии и перестанут предлагать мне работу. Еще я боялся, что не увижу, кем станут мои дети, не познакомлюсь с внуками, и меня не будет рядом, когда им понадобится помощь.

Чтобы держать Даниэллу поближе к себе, я выбил ей работу на площадке «Крутого чувака» в качестве ассистента по костюмам. На работу она приходила в пять утра. Днем я спрашивал:

– Ты устала? Хочешь вздремнуть у меня в трейлере?

– Пап, я не могу.

– Почему?

– Я должна справиться сама. Ты и так очень мне помог.

В один из последних дней работы над «Крутым чуваком» я отправил Марио за здоровой едой из ресторана, потому что не хотел есть на площадке. Один из продюсеров – Эш Шах увидел, как я уминаю порцию салата, и спросил, неужели на площадке такая хреновая еда.

– Эш, а ты бы сам ел на площадке фильма «Крутой чувак»?

Мы посмеялись.

– Шучу, – успокоил я. – Мне просто нравится питаться правильно, вот и все.

Не мог же я сказать им правду.

– Тебе стоит открыть ресторан.

– Ну да, – заржал я. – Тако от Трехо.

Когда съемки закончились, я вернулся в больницу, чтобы сдать анализы в последний раз.

– Мы не можем это объяснить, Дэнни, – сказали мне врачи. – Но твоя опухоль просто исчезла. Тебе придется проверяться раз в год, но рака у тебя больше нет.

Зато объяснение было у меня – это было дело рук Господа. Моя жизнь опять началась заново. Диагноз – это всего лишь диагноз. Результат теста, анализ крови, разная другая хрень – это все неважно. Важно лишь настоящее, и то, как ты с ним справляешься. Если ты болен и не идешь к врачу, ничего не изменится. Я не боялся плохих новостей, но если бы Мари не организовывала для меня приемы, сам бы я не стал заморачиваться и был бы уже мертв. Но я выжил. У меня были дела. Мне только что предложили роль в сериале «Сыны анархии».

Мне досталась роль Ромеро (Ромео) Парада, главы картеля, который оказывается агентом ЦРУ под прикрытием и пытается пресечь незаконную торговлю оружием в клубе «Сынов».

К съемкам я приступил, едва излечившись от рака. Самочувствие все еще было ужасным, я быстро уставал, а темп работы на площадке был выматывающим. Я не хотел ударить в грязь лицом. Я мечтал показать Курту Саттеру, что на меня можно положиться, так что пахал, как бык. Эти съемки стали одними из лучших в моей жизни – там я встретил потрясающих людей. К тому же мне повезло работать с двумя близкими друзьями: актером Эмилио Ривьерой, который вырос в одной из банд Лос-Анджелеса и смог изменить свою жизнь, и с Доналом Логом, старым другом, с которым мы познакомились в 1991 году, когда он еще работал уборщиком в Центре по борьбе с наркотиками и алкоголем в Западном Голливуде.

«Сыны» стали всемирно известным явлением в поп-культуре. Быть частью этого сериала – все равно что играть в группе «Роллинг Стоунз».

Пока я снимался в «Сынах», мои дети страдали. Я словно вел борьбу на трех фронтах: первый «я» каждое утро приходил на работу, улыбался и фотографировался. Второй «я» проходил курс химиотерапии и постоянно молился. Третий «я» старался помогать своим детям, зная, что никак не может повлиять на их зависимости, зато способен на другое – просто любить их вопреки всему.

В 2011 году Даниэлла начала курс реабилитации. Это заняло девять месяцев. У меня было много связей в ее центре, поэтому я стал пытаться прогнуть их под себя, словно моя дочь была особенным клиентом. Например, правила не разрешали пациентам иметь при себе больше десяти баксов наличными. Но каждый раз, когда я навещал Даниэллу, я совал ей по сотке. Деньги – мой способ показать любовь. Что-то вроде: «Эй, я люблю тебя, я беспокоюсь о тебе, вот бабки!».

Дядя Гилберт поступал точно так же, когда я работал на Карлисси. Он жалел меня и регулярно ронял штуку баксов на прилавок, как будто она могла спасти меня от моей дерьмовой жизни.

Я помогал обоим своим детям и тем самым подрывал их реабилитацию. Однажды Даниэлла сбежала из центра с подругой и соврала своему консультанту, что уехала ко мне. Она позвонила мне и рассказала, что солгала. Чтобы выдать ее историю за правду, я ехал на бешеной скорости, чтобы забрать ее с тусовки и привезти обратно. Спустя неделю ее консультант позвонил мне:

– Дэнни, у нас невероятный прорыв. Даниэлла призналась, что она была не с тобой на прошлой неделе.

Я взбесился:

– Черт возьми, я же учил ее не признавать вину!

Потом трубку взяла Даниэлла:

– Пап, ты же понимаешь, что я должна учиться брать на себя ответственность и признавать ошибки? Ты подрываешь весь процесс!

После этого дверь в ее рехаб[54] для меня закрылась. Между съемками я продолжал работать на «Западную тихоокеанскую медицинскую корпорацию», писал обращения к политикам, выступал на больших конференциях перед тысячами участников и на маленьких реабилитационных собраниях, куда приходила дюжина подростков. Но несмотря на все годы работы в реабилитации и сотни людей, которых я наставил на путь истинный, в рехаб Даниэллы путь мне был заказан. Когда дело касалось моих детей, все мои знания о зависимостях как будто испарялись. Я знаю, что именно мой опыт мешал моим детям придерживаться правил трезвости. Будь ты хоть королем реабилитации, это все равно не наделяет тебя силой избавить собственных детей и своих близких от героина и алкоголя.

Я знал, что Даниэлла была в безопасности, но понятия не имел, где шатается Гилберт. Мэйв и Марио тоже ничего о нем не слышали.

Бывший киллер из «Ла Эме» Рафаэль (Чиспас) Сандовал попросил меня выступить в старшей школе Ла Пуэнте и рассказать детям о вреде наркотиков. Чиспас был одним из лидеров мексиканской мафии, но нашел себя в религии и встал на путь исправления. Только так мафия позволяет тебе выйти из игры: если ты обретаешь веру и делаешь добрые дела. Потом бывшие братья регулярно наведываются к тебе в церковь и проверяют, не дуришь ли ты их, действительно ли ты стал верующим человеком. Чиспас был настоящим праведником. Выйдя из тюрьмы, он полностью посвятил себя служению людям и Богу.

Я согласился выступить и в назначенное время приехал в школу. В аудиторию начали заходить дети. Я попытался придумать речь, но ничего не приходило в голову. Обычно я просто рассказывал, что преступления не стоят того, потому что бандитизм похож на машину времени: сегодня ты беззаботный подросток, а завтра оказываешься в тюрьме, приговоренный к тридцати годам заключения. Но я не мог сосредоточиться. Я не понимал, зачем нахожусь здесь, чувствовал себя обманщиком. Чиспас заметил, что что-то не так, и спросил, в чем дело.

– Чиспас, я понятия не имею, что творю. Мой сын Гилберт сейчас где-то на улице, нюхает дурь, а я здесь, чтобы уговорить чужих детей не поступать так же. Что я за отец?

Чиспас помолчал.

– Дэнни, я знаю, что сегодня ты нужен Богу здесь. Ты должен рассказать этим детям, что чувствует отец, проходя через боль зависимости с собственными детьми. Они должны услышать твою точку зрения.

Меня представили, и дети взорвались аплодисментами. Я очень волновался, выходя на сцену. Я никогда не нервничал, выступая на публике. Но потом я понял, почему мне страшно – боль грызла меня изнутри, и я собирался поделиться ею с детьми.

– Некоторые из вас наверняка уже попробовали наркотики и решили, что это круто. Я просто хочу рассказать вам, что они могут с вами сделать, – тут я прослезился. – Сейчас мне очень больно, потому что мой собственный сын сейчас где-то там, на улице, потерянный и одурманенный. Я даже не знаю, где именно он находится. Не знаю, жив он или мертв. Не знаю, что он творит ради дозы, в которой нуждается. Не могу описать вам, насколько это больно. Я не сплю, я не могу есть. Просто знайте, что ваш выбор повлияет не только на вас.

Мои слова произвели на детей сильное впечатление. Утирая глаза, я заметил, что некоторые школьники тоже плачут. Даже Чиспас прослезился. Эти дети никогда не видели другую сторону зависимости – боль, которую она приносит с собой. Когда ты зависим, ты уверен, что ранишь только себя, а это далеко не так.

Мне стало легче, но ненадолго. Помогая другим, я исцелял себя. Я знал, что это не поможет вернуть Гилберта, но хотя бы избавился от боли.

Ситуация с детьми ухудшалась, а моя карьера летела ввысь. После «Мачете» и «Сынов» предложения полились рекой: озвучка мультиков, кино, реклама. Я был востребован, но моя личная жизнь рассыпалась в прах. Гилберт иногда звонил, но я был то в Болгарии, то в Румынии, то где-то еще. После разговора с сыном я обычно звонил Марио и просил разыскать его, где бы он ни был: на бульваре Сансет, под забором или в наркопритоне. Каким-то чудом Марио всегда его находил.

Я вернулся в Остин на съемки сиквела «Мачете» – «Мачете убивает». Но в этот раз Гилберта и Даниэллы со мной не было. Даниэлла слезла с наркотиков и алкоголя, и дела у нее шли неплохо, но Гилберт свернул на темную дорожку. Мишель Родригес и Джессика Альба вернулись на свои роли, мы также пригласили в состав Мела Гибсона, Леди Гагу, Чарли Шина и Демиана Бичира. Леди Гага оказалась на съемках, потому что однажды вечером я зашел в тату-салон «Трилистник», где мой друг Марк Махони делал ей татуировку. Она увидела меня, обрадовалась и сказала, что ей очень понравился «Мачете». Я поделился тем, что мы будем снимать вторую часть, и она сказала, что хочет в дело. Я позвонил Роберту Родригесу прямо из тату-салона, и тот попросил агента Леди Гаги связаться с ним, чтобы уладить формальности.

Гилберт оставался где-то на улицах, вне зоны моей досягаемости. В раю наверняка есть отдельное местечко для родителей наркоманов. В какой-то момент тебе приходится поверить, что у твоих детей собственный Бог и что рано или поздно они все поймут и найдут в себе силы поступить правильно.

На съемках «Мачете убивает» я не мог отделаться от тревоги. Недели превращались в месяцы. Потом я вернулся в Лос-Анджелес на съемки сиквела «Крутого чувака» – «Крутые чуваки». Я знал, что не могу повлиять на жизнь Гилберта, поэтому сосредоточился на собственной работе.

К счастью, одним из моих коллег стал Дэнни Гловер. Он был прекрасным мужиком и хорошим партнером. Когда я впервые увидел его перед съемками, то завопил «Дэнни Гловер!», словно малолетняя фанатка, и это его рассмешило. Я с жадностью наблюдал за тем, как он работает. Но по ночам все равно смотрел из окна на улицу и думал: «Где-то там мой сын».

Из-за зависимости детей я чувствовал себя неудачником. Я был знаменитым в реабилитационных кругах, так много людей говорили мне: «Ты спас мне жизнь!» или «Ты помог моему кузену». А вот собственным детям я помочь не мог… Я был уверен, что Даниэлла тоже вот-вот сорвется. Я мог только молиться о том, чтобы они всё поняли сами.

Годами раньше, когда я еще жил с Дебби, но до того, как поймал Гилберта под наркотой, я столкнулся на собрании с молодым парнем по имени Джонни Би. Он был забавным чувачком и хотел, чтобы я стал его спонсором[55]. Он носил сережку в носу, еще по три в каждом ухе, его губы и соски тоже были проколоты. Я смотрел на него и думал: «Что ты за чучело?». Джонни ездил на большом голубом монстр траке. Я должен был выступать на собрании в Санта-Барбаре, и Джонни вызвался подвезти меня, чтобы я принял душ и переоделся.

Когда мы вошли в дом, из кухни вывалился Гилберт – под кайфом, такой худой, что с него спадали трусы.

– Как делишки? – спросил он. Я познакомил его с Джонни.

Я принял душ, переоделся, и тут ко мне подошел Гилберт:

– Эй, пап, можно я схожу на собрание с Джонни?

В Санта-Барбару я поехал один, а Гилберт и Джонни отправились на собрание в Лос-Анджелесе. Со мной сын ходить не хотел, но Джонни Би ему понравился. Реабилитация иногда работает не так, как ты ожидаешь. Другие люди могли сделать для моих детей то, чего не мог я сам. Я молился, чтобы Джонни Би стал для Гилберта хорошим примером выздоровления.

Пока я пытался смириться с мыслью, что Гилберт и Даниэлла должны бороться с зависимостями в одиночку, позвонил мой старший сын – умерла его мать Диана.

Это случилось в августе 2012 года.

– Пап, мама умерла, – сообщил малыш Дэнни. – Я подумал, ты должен знать.

Я спросил, как он себя чувствует, он заверил, что все хорошо, но я слышал, что ему тяжело.

– Малыш Дэнни, тебе что-нибудь нужно? Я все для тебя сделаю.

– Через два месяца в Хавасу будут поминки. Я буду рад, если ты приедешь.

– Не хочешь пока что переехать ко мне?

– Нет, все в порядке. Встретимся на церемонии.

– Я буду там.

Я позвонил Глории и сказал, что в дни поминок буду со старшим сыном, и ничто не должно меня отвлекать. Она возразила, что на это время у меня запланированы съемки. Я попросил ее переделать расписание, чтобы освободить выходные.

Мы с малышом Дэнни вместе полетели в Лас-Вегас и арендовали машину, чтобы доехать до Хавасу. Впервые за много лет мы прекрасно провели время вместе. Конечно, малыш Дэнни иногда приезжал ко мне из Ломпока, но та поездка была другой. Когда мы летели с поминок обратно и самолет попал в зону турбулентности, совсем как в наш первый совместный полет, малыш Дэнни обратился к испуганным пассажирам:

– Силами Серого Черепа! Им больше нестрашно, пап!

Поездка в Хавасу выдалась эмоциональной. Малыш Дэнни держался тише воды, ниже травы. Он любил свою мать. Что мне нравится в нем больше всего – это его добрая и нежная натура. Иногда мне кажется, что он вырос таким только благодаря Нянечке.

В поездке я вспоминал Диану. Я действительно ее любил. У меня плохо получалось это показать, но чувства были искренними. Я знал, что Бог свел нас вместе, чтобы на свет появился малыш Дэнни.

– Пап, – позвал сын. – Спасибо, что заботился о маме.

Он знал, что со многими своими бывшими я не поддерживал отношения – мы расставались раз и навсегда. Но с Дианой мы всегда могли над чем-то посмеяться, даже когда ругались. Мы работали вместе, и она до конца жизни была благодарна нам с Мэйв за то, что мы воспитывали малыша Дэнни, пока она сидела в тюрьме.

Поминки состоялись в любимом ресторане Дианы в Хавасу. Для нас зарезервировали патио. Место мне понравилось – настоящий семейный ресторан с площадкой для детей и прочими приколами. Такие места нравились Гилберту, Даниэлле и малышу Дэнни, когда они были детьми.

На поминках гости делились своими воспоминаниями о Диане, и когда пришла моя очередь, я сказал, что она была чудесной женщиной и великолепной матерью. У всех нас свои демоны, и мне нравилось, как Диана справлялась со своими. Она отвернулась от вредных привычек, наладила нормальную жизнь, была прекрасным партнером, и лучшее этому доказательство – то, каким она воспитала малыша Дэнни.

Около пяти-шести вечера, когда гости перешли к напиткам, малыш Дэнни собрался уходить. Я составил ему компанию, по пути раздав несколько автографов и сделав пару снимков. Когда мы вышли из ресторана, сын выдохнул:

– Пап, я так рад, что ты здесь.

Я тоже был рад. Но не за него, а за себя. Мне, как эгоисту, было необходимо хоть на время заполучить внимание сына. Поминки – отличное напоминание о том, что жизнь бывает короткой и жестокой, и время с близкими надо ценить.

По пути обратно в Вегас малыш Дэнни сказал:

– Пап, у меня уже седина появляется. Прям бесит. У тебя есть седые волосы?

Я улыбнулся. Мой ребенок, мой прекрасный сынишка, парниша, которому я иногда разрешал плавать в бассейне по ночам, малыш, который просил макароны с сыром у Нянечки, а потом вырос и стал нормальным счастливым мальчиком – именно этот парень спрашивал меня о седине.

– Конечно, есть. У меня на правах в графе «цвет волос» написано «чисто мужской цвет».

Мы знатно над этим поржали.

– Слава Богу, что я не один, – улыбнулся сын.

Глава 31. Переживать и молиться, 2013

Ситуация накалилась до предела, когда я был в Лондоне на съемках «Маппеты 2», где подружился с Рэем Лиотта и Крэйгом Болкхэмом, его телохранителем. Дела у Даниэллы и Гилберта шли неважно. Мэйв решала свои проблемы, у матери подкосилось здоровье, да и у меня хватало своих забот. Боль терзала меня каждый день, но я держался, не позволяя ей уничтожить себя. Меня спасала вера. Я постоянно возвращался к мантре: «Если молишься, зачем переживать? А если переживаешь, зачем молиться?». Я молился снова и снова: за Гилберта, Даниэллу, за свою мать. Я знал, что если Бог смог спасти меня, наставить меня на путь истинный, то поможет и моим детям.

Какое-то время Мэйв считала иначе. Она позволяла Богу крутить своей жизнью, но судьбы своих детей предпочитала вершить сама. Потом и она поняла, что мы оба абсолютно бессильны.

Мой друг Крис Дэвис как-то сказал:

– Как понять, что дело – полная дрянь? Когда все хуже некуда, ты отдаешься на волю Господа.

8 марта 2013 года Гилберту исполнилось двадцать пять. Закончив работать, я позвонил ему из отеля и поздравил с днем рождения. Я спросил, как он празднует, а он ответил, что завтракает в «КоКо» с моей матерью.

Это стало для меня неожиданностью. Гилберт все еще страдал от зависимости, а моя мать не так хорошо знала своих внуков. Их совместный поход в ресторан глубоко и приятно меня поразил. Потом Гилберт передал трубку моей матери, и мы поговорили минут двадцать. Она спросила, как дела в Лондоне, с хорошими ли людьми я работаю. Она говорила, как настоящая мать, а я отвечал, как нормальный сын. В эти двадцать минут я не думал о прошлом, не волновался о будущем – мы оба были в настоящем друг для друга. Круг нашего прощения наконец-то замкнулся.

Когда мы прощались, она сказала:

– Люблю тебя, сынок.

Я ответил ей взаимностью и знал, что это правда.

Четыре ночи спустя Крэйг Болкхэм постучал в мой номер:

– Дэнни, не знаю, как тебе это сказать. Твоя мать скончалась.

Потом я узнал, что она выносила мусор и на заднем дворе ее хватил удар. Меня переполняли все возможные эмоции: грусть, злость, сожаление. Я словно сломался. Я знал, что ее смерть неизбежна, но это не смягчило боль от потери. Мне так хотелось, чтобы в последние минуты жизни с нею были Джоджо, Макс или Марио. Чтобы рядом был я сам. У матери был непростой жизненный путь, и мне было больно, что она завершила его в одиночестве. Но я очень благодарен Максу и Марио, что в последние годы ее жизни они помогали мне заботиться о матери. Она любила их всем сердцем и называла своей свитой.

Я попросил продюсеров забронировать мне билет до дома.

– Подожди, поговори сначала с Марио и Мари, – притормозил меня Крэйг и дал свой телефон.

Марио, Мари и Глория уверили меня, что все устроят, так что мне не нужно было мчаться на ближайший самолет. Мари успокоила меня – она сказала, что похороны уже организованы, и я могу остаться на площадке. Продюсеры выдохнули. Актерство, может, и дурацкая работа, но вот бюджет и график – вещи довольно серьезные. Съемки «Маппетов» были на финишной прямой, и если бы я сорвал сроки, потери составили бы миллионы.

Я никогда не забуду этот день – 21 марта 2013 года.

Я вернулся к работе. На площадке уже знали, что моя мать скончалась. Ко мне не лезли лишний раз, все вокруг ходили буквально на цыпочках. Я наверняка казался им бездушной глыбой, потому что молчал и не проронил ни слезинки. Матушка наверняка бесилась, глядя на меня с небес.

«Маппеты 2» – это мюзикл с песнями и танцами. В ту неделю мы снимали номер «Большой дом», где Тина Фэй (гениально сыгравшая тюремного охранника) проводит Кермиту тур по Гулагу в Сибири, а мы с Рэем Лиотта ее сопровождаем. Все начинается за стенами лагеря, Тина поет: «Это лучший в России государственный отель, мы очень гордимся нашими необычными клиентами» и отвешивает мне оплеуху. Потом в коридоре она продолжает: «А это столовая, меню очень скромное, повар делает с едой незаконные вещи. Хватай стул, попробуй нашу знаменитую кашу! В «Большом доме» ты никогда не будешь один». Я хватаю Кермита и несколько раз прикладываю его мордой об стол. Я раньше никогда не пел и не танцевал на камеру. Этому балагану надо было отдаваться полностью, а я умирал изнутри.

Перед съемкой сцены в столовой кукловод Стив Уитмайр подошел ко мне с Кермитом в руках, приблизил его к моему лицу и сказал:

– Жаль твою матушку, Дэнни.

Стив неизменно следовал главному правилу кукловодов: работая с куклами, всегда оставайся в роли. Повинуясь рукам Стива, Кермит сморщил свою маленькую рожицу, и на ней отразилось столько искренних эмоций, что они пробились до самого эпицентра боли, которую я так старательно сдерживал. Хотя помощник режиссера уже был готов крикнуть «Мотор!», я тут же свалил с площадки и побежал в туалет. Как только дверь закрылась, я разревелся. Я не испытывал подобного со дня смерти дяди Гилберта. За мной зашел Рэй и молча подождал, пока я приду в себя. В кино мы с ним играли суровейших ублюдков, но ничто человеческое было нам не чуждо. Рэй помог мне вернуться на площадку, и мы продолжили петь и танцевать в компании куклы-лягушки.

Я до сих пор уверен, что это моя мать надоумила Кермита ляпнуть что-то подобное.

Мы похоронили ее рядом с могилой отца в Сан-Фернандо и устроили красивую прощальную церемонию. Гилберт все еще сидел на игле. Даниэлла чувствовала себя не лучше, но все равно приехала. После смерти матери на меня навалилась куча дел, и я не знал, за что хвататься: что делать с домом, ее одеждой, с посудой на кухне. Даниэлле было всего двадцать три, но я никогда не забуду, как решительно она сказала:

– Пап, я позабочусь о доме, я все решу. Я сама все сделаю.

Потом она часто вспоминала, как я вздохнул после ее слов – с огромным облегчением, скорбью и сожалением.

Я прямо там отдал Даниэлле дом своей матери. Дом, в котором она угощала меня молоком и печеньем, на заднем дворе которого я закопал дробовик и гранату. Дом, который был таким холодным в детстве и стал мирным и теплым, когда я повзрослел.

Проблемы наших детей подкосили Мэйв. Она уже не выдерживала все эти взлеты и падения. Она почти не могла работать, а на руках у нее оставались двое маленьких сыновей. Я тоже чувствовал себя разбитым. Я не знал, что будет дальше, но у Даниэллы хотя бы появился дом. После похорон Мэйв сказала мне:

– Не знаю, как ты со всем этим справляешься.

На плаву меня держала только вера.

Гилберт в то время был бездомным. Его шмотки и барахло хранились у меня дома, но жил он на улице – наркота его не отпускала.

Дурь отчуждает и лишает тебя всех, кого ты любишь. Героин чем-то похож на ревнивую подружку. Мэйв не хотела, чтобы младшие сыновья видели Гилберта рядом, и я понимал ее. Гилберт кантовался где-то между Сильвер-Лэйк и Лос-Фелиц – это все, что я знал. Единственное, что я мог сделать – дать ему мобильник, чтобы он оставался на связи. По какой-то причине он, слава богу, не продал телефон за дурь.

Иногда мы получали от него весточки. Однажды моя кузина Дайан позвонила и сказала, что видела Гилберта на Скид-Роу. Мой сын нашел себя там же, где я однажды раздал последние деньги нуждающимся. Мое сердце разваливалось на куски. Каждый раз, когда мы отслеживали Гилберта, то ловили его и упекали в реабилитационный центр. Потом он выходил и начинал употреблять снова. Это был порочный круг, который тянулся почти десять лет, но я был готов повторять его столько, сколько понадобится.

Примерно в то же время мы с Глорией полетели в Техас на встречу с Робертом Родригесом, который принимал у себя в гостях президента Обаму. Секретная служба провела нам ликбез: как его приветствовать, что говорить и как себя вести. Обама вошел в зал, увидел меня (хотя я стоял позади других пятерых гостей), выставил руки так, словно держал мечи, и воскликнул:

– Я знаю этого парня! Это же Мачете!

Глория тут же расплакалась. Потом она объяснит, что не сдержалась, увидев, как изменился президент при встрече со мной. Обама был так восхищен, что нарушил правила этикета. Он оказался клевым и легким в общении человеком, мы как будто знали друг друга много лет. Ребята из Секретной службы переживали, что президент выбивается из графика, болтая со мной, но сам Обама не обращал на них внимания.

Выйдя со встречи, я позвонил Гилберту.

– Гилберт, я видел президента!

– Круто, пап, – отстраненно ответил он.

Потом я услышал в трубке чей-то чужой голос. Оказалось, во время разговора Гилберт тусовался на пустыре у цирка – злачном месте для местных наркош – и толкал какому-то бездомному детское питание, напичканное остатками кокаина.

– Он уже внутри? – спросил парень.

– Да, просто ешь, – ответил Гилберт, и связь прервалась.

Я был так рад услышать сына и тут же скис, осознав, что он опять шатается с подозрительными типами.

Я уже много лет был готов к тому, что однажды Гилберт не возьмет трубку, потому что будет мертв. Он передознется, повздорит не с теми парнями, у него начнется сепсис. В тот раз он ответил, но это ни хрена не значило, что он в безопасности. Готовясь к худшему, я сам признавал, что шансы на выживание у моего сына ничтожные. Легче от этого не становилось.

Моя жизнь превратилась в американские горки. Трезвость свела меня с президентом страны, который знал мое имя, а мой сын в это время мешал крэк с детским питанием.

Но потом произошло первое чудо – Даниэлла избавилась от зависимости. Это далось ей нелегко. В то время она жила в доме моей матери со своей кузиной Кристиной и девочкой по имени Молли. Однажды Даниэлла ширнулась в ванной, легла спать, и у нее случился передоз. Ее нашел Джон Уэсли Хардинг – милый маленький терьер. Пес побежал в спальню Кристины и прыгал по ее кровати, пока та не проснулась и не пошла проверить, что так взволновало собаку. Кристина подняла Молли, они затащили Даниэллу в холодную ванну и сделали ей искусственное дыхание. Потом Даниэлла позвонила Мари и попросила у нее денег.

– Иди ты в жопу, – ответила Мари. – Ты отправляешься на реабилитацию.

Сначала она позвонила 911, а потом мне.

Когда я приехал к дочери в реабилитационный центр, то услышал, как изменился ее голос. Я понял, что тот самый момент наступил. Она наконец-то устала от зависимости. Я не терял надежду, и мои молитвы были услышаны. С тех пор она была чиста и стала сильной, независимой девочкой, которой должна была быть всегда.

Но Гилберт все еще сидел на игле.

Мы с Мэйв часто его обсуждали, еще чаще она из-за него плакала. Мэйв была уверена, что Бог не проявит такой щедрости и не позволит обоим нашим детям исправить свои ошибки. Она не верила в Его любовь. Но я знал, что рано или поздно Он справится.

Тем временем Гилберту становилось все хуже. Он терял разум, у него начался абсцесс. Он был так болен, что даже реабилитация могла ему уже не помочь.

Мэйв не могла спокойно работать и нормально жить. Когда-то давно я пообещал позаботиться о ней и свое слово держал.

Она оказалась сильнее, чем сама думала. За несколько лет до этого, когда Гилберту еще было не так хреново, она рассказала мне, как сложно получить места в школе для младших сыновей.

– Надо быть адвокатом, чтобы разбираться в этом дерьме! – досадовала она.

– А почему бы тебе не пойти учиться на юриста? – предложил я. – Я буду платить за твою квартиру и помогу с обучением.

Она так и сделала. Днем работала медсестрой, а по вечерам ходила в юридическую школу. Когда Мэйв сдала экзамены, мы все пришли на вручение дипломов в Пасадене, и в этот раз сами оделись торжественно: Даниэлла, Гилберт, малыш Дэнни, Тео, Сэмюэль и я сам. Мы наконец-то стали семьей, которой пытались казаться в Венисе.

Когда Мэйв вызвали на сцену для вручения диплома, она нашла меня взглядом в толпе и шепнула: «Спасибо». В тот момент я почувствовал себя мужчиной, которого во мне всегда хотел видеть отец.

Гилберт был чист уже несколько недель, когда его мать сдала экзамены, но напоминал скелет. Сразу после церемонии он опять подсел на дурь и исчез. Потом он позвонил мне и попросил немного денег на еду. Я встретился с ним на заправке в Вест-Сайде и протянул сто баксов. Я надеялся, что мы поговорим, но он уже получил, что хотел, и тут же сбежал. Потом позвонила Даниэлла и спросила, как там брат.

– Живой. Дал ему чутка денег.

– На что? – спросила она, и я по голосу понял, что она не одобряет.

– Всего сотню. Парню надо есть.

– Пап, не надо было этого делать. За сотку он возьмет дозу, номер в отеле и проститутку.

– Серьезно? Все это – и за сотку?

– Несмешно, – отрезала Даниэлла. – Ты его убиваешь.

Она была права. Гилберт не хотел разговаривать, не хотел, чтобы я его спасал, ему нужны были только деньги. Я прекрасно знал, как ведут себя наркоманы, когда зависимость глубоко пускает в них корни. Мое сердце снова разбилось, но я был рад даже таким возможностям повидаться с сыном.

К счастью, те сто долларов стали последними. Когда я работал в Атланте, Гилберт связался с Марио и попросил забрать его из притона. Марио нашел его в Студио-Сити, Гилберт в отключке лежал на диване. Дом был полон собачьего дерьма, поломанной мебели, использованных игл и нариков. Марио взвалил Гилберта на себя, вытащил его из этого гадюшника и отнес в машину. Он привез сына в наш дом и удерживал его там до моего приезда.

Я примчался на следующий же день и позвонил женщине по имени Рене. Мы познакомились на одном из собраний АА, когда ей было тринадцать, а теперь она сама организовала программу реабилитации «Край света» в центре, расположенном в горах. Я описал ей ситуацию с Гилбертом и упомянул, что у него нет страховки.

– Не переживай из-за этого, – утешила она. – Со страховкой потом разберемся. Привози его ко мне.

– Ты уверена?

– Мы что-нибудь придумаем. Подселим его к кому-нибудь, будет делить койку с другим пациентом.

– Спасибо, Рене.

– Не благодари, лучше выступи перед нашими пациентами на собрании.

Мы с Марио погрузили Гилберта в машину и отправились в путь. Почти всю дорогу он проспал, проснулся уже на горном серпантине. Осмотревшись, сын выдохнул:

– Классно я сбежал.

Я рассмеялся, но потом мы с Марио переглянулись и точно подумали об одном и том же: «Если он не выкарабкается в этот раз, то не сделает этого уже никогда».

Глава 32. Крестный отец, 2014

В тот год в моей карьере случилось важное событие. Меня пригласили сняться в нескольких рекламных роликах для «Олд Эль Пасо» – компании, которая специализировалась на мексиканской кухне. Съемки должны были пройти в Мехико.

На второй день пребывания там я посетил Пласа дель Сокало, которую построили на месте Теночтитлана, древней столицы империи ацтеков. Там я увидел скульптуру орла со змеей в клюве. Ощущения были невероятные. По легенде, бог войны Уицилопочтли явился группе кочевников науа и сказал, что они должны покинуть Ацтлан и основать столицу своего нового королевства там, где увидят орла, сидящего на кактусе и поедающего змею.

Почти за пятьдесят лет до поездки в Мехико я сидел в «Соледаде» и как-то выложил мозаику с изображением мексиканского флага для «Центра мексиканских исследований». Тогда я впервые почувствовал себя художником. Помню, с какой заботой выкладывал центральный фрагмент мозаики – эту самую статую. Мастеря тот флаг, я, как никогда, чувствовал себя частью мексиканской истории.

В шестидесятые годы расовые столкновения с улиц переместились в калифорнийскую тюремную систему. Мексиканцы вспомнили о своем ацтекском происхождении. Многие делали тематические татуировки, я доделывал свою чарра. Мы считали себя потомками ацтекских воинов, которые путешествовали с Панчо Вильей и Эмилиано Сапата.

В Мехико я чувствовал себя как дома, отсюда происходили мои предки. Мы с Крэйгом Болкхэмом гуляли по площади и зашли в огромный собор, где как раз шла месса. Когда мы вошли, клянусь, священник тут же прервал свою проповедь, прищурился и сказал, не моргнув глазом:

– Добрый день, сеньор Трехо.

Он словно ждал моего визита.

Все прихожане тут же обернулись на нас. Я кивнул им и прошептал Крэйгу:

– Валим отсюда, не хочу подрывать авторитет церкви.

Мексиканцы оказали мне такой теплый прием, что я был тронут до глубины души. Я представлял, как родители и бабушки-дедушки смотрят на меня с небес. Я знал, что отец бы мной гордился. Когда мы приехали в Сан-Мигель-де-Альенде, нас принимали не хуже самого Сапаты. Меня окружили со всех сторон и завалили просьбами сфотографироваться.

– Пап, ты как будто мексиканский «Битлз» или типа того, – смеялся Гилберт.

– Сам ты такой, – отвечал я.

На тот момент Гилберт только-только избавился от зависимости, но уже выглядел совершенно по-другому. Впервые за много лет ему хотелось жить. Он сердцем почувствовал необходимость перемен и встал на путь исправления. Я не смог сделать это за него – он одумался и сделал свой выбор сам. Гилберт стал другим человеком и действительно изменился – и физически, и духовно. Он принял свою зависимость и тут же перестал употреблять – только так можно было ее обуздать. Сын стал таким красивым, словно актер с обложки. Окружающие смотрели на него с восхищением, а я молча им гордился.

На следующий день на первой странице мексиканских газет появилось наше с Гилбертом совместное фото. Сын так выгодно выделялся на моем фоне, что я не удержался от шутки:

– Я больше не буду с тобой фотографироваться.

Рекламные ролики для «Олд Эль Пасо» стали первым проектом в моей карьере, который связали меня с едой и семейными ужинами. По сюжету ролики разыгрывались в большой мексиканской семье, которая собиралась за одним столом. Я играл бешеного главу семейства. Это было несложно. Мы снимали в доме знаменитого мексиканского актера по имени Эмилиано (Эль Индио) Фернандес. Он был хорошим другом Диего Риверы[56], и однажды, когда они с Диего напились в хлам, пришла его жена Фрида Кало[57] и начала орать, что они ведут себя как свиньи. Диего так разозлился, что на следующей картине изобразил Фриду голой. Когда она это увидела, то скрепками присобачила к картине платье, чтобы прикрыть наготу.

Эта картина до сих пор висит в доме Эмилиано Фернандеса. Обычно я не хвастаюсь такими вещами, поэтому скажу только одно – я видел голую Фриду Кало.

Как-то за кофе я спросил одного из представителей «Олд Эль Пасо», почему они пригласили на работу меня. Он ответил, что я – узнаваемое лицо латиноамериканской культуры, а потом назвал меня «крестным отцом». Для мексиканцев это выражение означает человека, к которому ты приходишь за помощью, поддержкой и советом. Крестный – человек суровый, чтобы улаживать проблемы, и достаточно мудрый, чтобы пользоваться доверием.

Я вернулся в Лос-Анджелес из Мехико глубокой ночью, кое-как взобрался по лестнице в спальню, а проснулся на полу от жуткой боли. Судя по всему, я споткнулся о последнюю ступеньку, упал и потерял сознание. Я пошел в комнату Майки, сына Марио, и попросил отвезти меня в больницу. Башка трещала адски. На следующий день мне нужно было ехать в Нью-Йорк, а потом в Рим.

Рентген показал, что у меня сломана челюсть. Несмотря на травму, я решил лететь в Нью-Йорк на шоу Говарда Стерна. Врачи сказали, что перелом несерьезный. Мне предложили либо наложить швы, либо не есть твердую пищу в ближайшие дни. Я честно пообещал пить только смузи.

В самолете до Нью-Йорка у меня жутко разболелась голова, но я мужественно терпел. Я был давним фанатом Говарда и мечтал его увидеть.

При встрече Говард сказал:

– То, как ты рос и кем в итоге стал – просто невероятно. Понятия не имею, откуда ты набрался такой мудрости. Ты веришь в Бога?

Этим вопросом он моментально проложил дорожку в мое сердце.

– Еще бы, – ответил я.

– Думаешь, это было божественное…

– Да, божественное вмешательство, – подхватил я. – Именно так я это и называю.

Мы отлично поболтали. Я покинул Нью-Йорк с легким сердцем и отправился в Рим. В аэропорту мигрень вернулась с такой силой, что меня чуть не вырвало в самолете.

В Рим я приехал абсолютно вымотанным, но так и не смог заснуть. Я погулял вокруг Колизея, заглянул на руины Форума. История нашептывала свои сказки на каждом углу, и это было не просто ощущение. У меня были настоящие слуховые галлюцинации, я слышал, как римские солдаты маршируют по улицам, чувствовал, как дрожит земля под их ногами. Из Колизея до меня доносились крики толпы. Мои чувства обострились так, словно я выкурил отборнейшей травки, хотя не делал этого уже много лет. Это была незабываемая поездка. Я видел призраки людей, которые давно умерли. Рим – невероятное место.

В Италии я работал над фильмом «Потеря надежды», который режиссировал итальянец Давид Петруччи. Глядя, как я играю, он постоянно хмурился. После очередного дубля он оттащил меня в сторонку и со смешным итальянским акцентом спросил:

– Твоя манера речи – актерский выбор?

Помню, слово «актер» у него звучало как «акто-о-ор», будто там было три гласных подряд.

Я даже в кадре бормотал и говорил краешком рта из-за сломанной челюсти, но признаться в этом режиссеру не мог. Пришлось соврать:

– Да, мне кажется, так мой герой звучит круче.

– Хорошо-хорошо, – кивнул он. – Хороший выбор. Граци[58].

В самолете до Лос-Анджелеса мигрень снова разыгралась не на шутку. Я закинулся горстью обезболивающего и постарался уснуть. Дома я столкнулся с Майки. Он рассказал, что при падении я, оказывается, ударился головой о камин. Во время отъезда Майки убирался в моей комнате и собрал с пола кучу сбитых фотографий. Как заботливая медсестричка, он спросил, не двоится ли у меня в глазах.

– Дэнни, у тебя симптомы сердечного приступа. Надо ехать в больницу.

Я не хотел, но он настоял. Доктора ничего нового не сказали – сломанная челюсть, и точка. Мэйв, составившая нам компанию, начала вопить на всех подряд, требуя, чтобы меня осмотрели еще раз, пока я снова не смылся на съемки. Врачи послушались и обследовали меня более тщательно.

Оказалось, я пережил субдуральное кровоизлияние. И не одно, а два. Сразу два кровяных сосуда лопнули по обе стороны моего мозга.

Я еще не успел ничего сказать, а меня уже повезли в операционную на экстренную операцию. Все это казалось мне дурацкой шуткой. Пока меня катили в инвалидной коляске по коридору, я почему-то вспомнил Джорджа Клуни. Я не очень хорошо его знал, мы работали вместе только в фильме «От заката до рассвета», но я помнил, как он любил розыгрыши. Почему-то в больничке мне показалось, что весь этот бред – его рук дело.

– Джордж, ты где? Клуни, прекращай! – вопил я на весь коридор.

Медсестрам пришлось привязать меня к каталке. Я и правда был не в себе.

Двенадцать часов спустя я открыл глаза и увидел перед собой мелкого доктора-индуса в слишком тесном костюмчике. В руках он держал медкарту. В палате были и Гилберт с Даниэллой.

Доктор спросил, как меня зовут.

– Орвил Стип, – ответил я. Этот псевдоним я всегда использую при заселении в отель.

Доктор удивился.

– Это его прозвище, – успокоил коротышку Гилберт. – Не дурачься, пап, тут все серьезно.

Только тут я заметил, что с обеих сторон от моей головы тянутся толстые трубки с кровью внутри. Они были похожи на те дурацкие шапки для пива, которые придурки носили в семидесятых.

– Это еще что за хрень?

– Кровь, выходящая из вашего мозга, – ответил доктор. – Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы.

– Ладно.

– Как зовут президента?

– Муаммар Каддафи.

– Это не шутки.

– Пап, посерьезнее, – попросила Даниэлла.

Я моргнул. Было странное ощущение.

– Но я с ним тусовался!

– Как его зовут?

– Э… Э… Черный мужик! Приятель мой!

Доктор подозрительно прищурился. Я подумал: «Черт, мужик, дай мне фору, у меня кровь из башки хлещет!». Я на полном серьезе не мог вспомнить имя Барака Обамы.

– Обама!

– Не нужно разыгрывать своего нейрохирурга, – покачал головой доктор. – Я ни из кого еще столько крови не выкачивал. Большинство людей с такой травмой заснуло бы вечным сном. А вы еще и летали? Безумие.

В больнице я провел несколько недель и все это время молился. Видимо, кровоизлияние произошло, когда я упал на ступеньках. Но я знал, что у Бога на меня другие планы.

На больничной койке у меня было много времени, чтобы подумать о жизни. Я не был прикован к одному месту так долго с тех пор, как сидел в одиночке. В каком-то смысле мой опыт за решеткой помог мне легче перенести больничное одиночество, но рано или поздно я должен был вернуться к работе. Проблема была в том, что у меня отказали ноги. Я не мог ходить. Операция, которая спасла мне жизнь, нарушила мое чувство равновесия и повлияла на память. Спустя несколько недель в этой больнице меня перевезли в Нортридж, в другую – в больницу Святого Иосифа в Бербэнке. Вокруг было полно пациентов с видимыми последствиями удара. Я поверить не мог, что оказался среди них.

Мне выдали трость и приставили ко мне пожилую медсестру. Она все время терлась рядом, когда я пытался таскать свое бренное тело по коридору, и трындела всякую чушь типа: «Вы сегодня отлично справляетесь, мистер Трехо!».

Я бесился и рявкал на нее:

– Да отойди ты в сторону!

– Я обязана сопровождать вас, иначе потеряю работу.

– Слушай, у меня ничего не получится, если ты будешь ко мне липнуть.

Тут она так испугалась, что я даже слегка подобрел и позволил ей болтаться у себя за спиной. Каждый день я упрямо наматывал круги по внутреннему двору больницы. На моем этаже был небольшой спортзал – там я тоже ходил, еле перетаскивая ноги, и матерился, когда встречал свое отражение в большом зеркале.

– Давай, ублюдок! Слабак!

Я никогда так на себя не злился. Мое тело никогда меня не подводило. Когда я боксировал, мои ноги выделывали чудеса, я мог бегать, прыгать – просто двигаться. А теперь был не в состоянии пройти и пары метров без трости.

Однажды в зале я заметил старика с такой же палочкой, как у меня. Он стоял не шевелясь и молча наблюдал, как я костерю себя на чем свет стоит.

– Мы справимся, землячок, – сказал я ему.

Он выдавил слабое «ага» краешком губ. Я понял, что он уже не выкарабкается и мысленно взмолился: «Господи, не дай мне стать таким же».

Я понимал, что должен бороться, поправиться и вернуться к работе.

Стиснув зубы, я поковылял еще на один круг.

Глава 33. Тако от Трехо, 2015

К моменту выписки из больницы я уже без труда ходил по спортзалу. Доктора с трудом верили своим глазам, а моя медсестричка очень мной гордилась.

– Работа никуда не денется? – спросил ее я.

– Нет, но с вами было непросто!

Когда я вернулся домой, позвонила Глория и сказала, что Сникерс хочет снять меня в своей рекламе для Супербоула[59] в духе «Семейки Брэди» с моим старым приятелем Стивом Бушеми. Супербоул был большим событием. Я знал, что его будут смотреть по всей стране. В рекламе я играю «злую» версию Марсии, которая откусывает кусочек сникерса и снова становится собой – милашкой и прелестницей. Глория беспокоилась, что мое самочувствие помешает мне принять участие в проекте.

– Вот еще, я справлюсь.

Научившись заново ходить, я уже ничего не боялся. Во время съемок один из представителей «Сникерса» сказал мне:

– Дэнни, мы пригласили тебя не потому, что ты крутой, а потому, что тебя любят.

Я чуть не разревелся. Бог только что спас мою задницу от последствий кровоизлияния, и вот я уже снимаюсь в рекламе для Супербоула.

В то же время Гилберт показал мне фото огромного граффити с моим лицом в какой-то филиппинской деревне. Я подумал, что это круто, но потом Гилберт объяснил, что это не просто рисунок.

– Пап, ты стал частью коллективного сознания.

* * *

«Крутой чувак» и «Крутые чуваки» оказались такими успешными, что Эш и его партнеры решились на третью часть – «Крутые чуваки на Байю». Мы сняли фильм в Луизиане. Я получал ключи от машины в головном офисе, когда Эш протянул мне папку.

– Что это?

– Бизнес-план для ресторана «Тако от Трехо».

С самых первых съемок «Крутого чувака» он думал над этой идеей.

Я отдал план Глории и Мари, и они обе сказали, что он хорош, поэтому мы запустили дело в оборот. Я вообще не разбирался в бизнес-планах, но доверял Глории и Мари безоговорочно. Так и родились «Тако от Трехо».

Эш привел в проект хороших поваров и менеджеров, и они выслушали мои пожелания по меню. Я плохо разбирался в кулинарии, зато в людях всегда шарил отменно и остался доволен своим будущим персоналом. Они спросили, что моя мать готовила дома. Несмотря на все свои проблемы, кухаркой она была знатной. Сразу после ланча она начинала готовить ужин для отца. Вся ее жизнь состояла из готовки, уборки, снова готовки и опять уборки. Думаю, в еде она проявляла свою творческую натуру. Выбираясь за покупками, она посещала маленькие мексиканские лавки, тщательно выбирала специи, мясо, бобы. В это время мать была свободна от домашних проблем. Когда она в шутку говорила об открытии своего ресторана, отец отвечал:

– А что не так? У тебя здесь прекрасная кухня и самая лучшая плита.

Недавно «Тако от Трехо» заключили контракт с «Лайв Нэйшн», чтобы те продавали наши блюда на каждом своем концерте. Открыв ресторан, я словно исполнил мечту своей матери. Там стоит красивая мебель, туда приходят гости, и им оказывают радушный прием. Мне нравится думать, что мать радуется, глядя на меня с небес.

Последние месяцы 2015 года выдались насыщенными. Я работал по всему миру. С 2010 года я снялся почти в трехстах фильмах и сериалах, так что все уже и не припомнить. Были даже проекты вроде картины «Нападение трехголовой акулы». Я брался за любую работу, которую мне предлагали. Иногда с утра я был на одной площадке, а тем же вечером – на другой. Большинство актеров с опаской рассматривают новые предложения, но я ничего не боялся. Я всегда предпочитал подход Майкла Кейна: любая работа достойна уважения. Я не раз принимал участие в больших проектах (многие из них режиссировал Роберт Родригес: четыре части «Детей шпионов», «Грайндхаус», «Мачете» и «Мачете убивает»), в культовых фильмах, таких как «Схватка» и «Воздушная атака». В 2010-х большую часть моей работы составляли малобюджетные картины, озвучка мультфильмов и телесериалы. Многие называют тот период золотым веком телевидения, и как человек, имевший к этому отношение, могу сказать, что это правда: качество сериалов повысилось, количество отличных мультиков увеличилось. Все это стало прекрасной почвой для актерского роста. Я чувствовал, что мы вступили в золотую эпоху киноиндустрии.

Множество проектов, в которых я снялся, принято считать полным шлаком. Однажды интервьюер спросил меня, нравится ли мне работать в плохих фильмах. Он не пытался унизить меня, но вопрос мне не понравился. Я не считаю, что существуют плохие фильмы. В каждой картине и сериале я вижу возможность поддержать Мэйв, обеспечить своих детей и позаботиться о людях, которые от меня зависят. Если мое участие поможет создать фильм и рабочие места для членов съемочной команды, у которых есть семьи, как такой проект может быть плохим?

К тому же любой плохой день на съемочной площадке в миллион раз лучше самого прекрасного дня в тюрьме.

Восстановив здоровье, я начал заниматься апелляцией своего кузена Гилберта. Он сидел в тюрьме с 1979 года и успел посидеть вместе со своим отцом в «Сан-Квентине». Гилберт рассказывал, что по звукам шагов у своей камеры понял, что ему принесли новость о смерти отца. На похороны его не отпустили. Пока Гилберт сидел и употреблял, он особо не выходил на связь, да и я не писал ему писем. Но когда он связался со мной в тот раз, я понял, что он изменился.

В одном из своих писем Гилберт упомянул, что пытается составить апелляцию. В Сан-Франциско работала адвокат Трэйси Лам, специалист по подобным делам. Я позвонил ей и спросил, может ли она помочь. Просмотрев историю дела, она предварительно согласилась, и мы приступили к работе. Я начал встречаться с сенаторами штата, конгрессменом Тони Карденасом, сенатором Джимом Билом, даже с губернатором Джерри Брауном. Я хотел изменить закон, чтобы приговоренные к пожизненному заключению в юношестве могли проще добиться пересмотра своего срока на условно-досрочное. Большинство таких парней сидели за решеткой по тридцать-сорок лет.

Гилберт начал влипать в проблемы с шести лет. Его отец постоянно сидел. Пока он жил со мной и Джоанн, он вел себя хорошо, но потом вернулся к матери и словно сорвался с цепи. В семнадцать он убил члена уличной банды, был осужден как взрослый и приговорен к пятнадцати годам лишения свободы.

Отсидка давалась ему нелегко. Он был самым молодым заключенным «Сан-Квентина» на тот момент, и из-за известности Гилберта-старшего от него многого ожидали.

Когда он только прибыл в «Сан-Квентин», один чувак проткнул его ножом, когда он сидел за столом и болтал со знакомыми киллерами. Тот факт, что мужик не убил Гилберта, стало его ошибкой. Во-первых, он упустил свой шанс на чистое убийство. Второй (и третьей) ошибкой стало то, что он покусился на жизнь Гилберта без разрешения авторитетов и сделал это на глазах самых уважаемых мафиози в «Сан-Квентине».

Из-за грязного лезвия у Гилберта развился гепатит. После выздоровления на него стали наседать и требовать убить того парня. Ему даже не было девятнадцати, и вот в какой ситуации он оказался. Такова тюремная жизнь. Удар ножом во дворе «Квентина» стал его пропуском в большую игру.

Путь Гилберта был непростым с первого шага. Он дрался с другими зэками, избивал охранников. Годы спустя система отомстила ему за нападение на сотрудника исправительного учреждения. Он совершил это преступление еще подростком, но оно преследовало его десятилетиями. Потом Гилберту вместе с другими заключенными пришлось драться на постановочных гладиаторских боях в тюрьме «Коркоран». Их устраивала охрана, которая выпускала зэков из воюющих банд во двор, чтобы те бились за деньги. Помимо охраны, на эти шоу ходили и представители местной администрации, и руководство тюрьмы. Выглядело это так же ужасно, как и звучит.

Гилберт жил в аду, но когда он побеждал, охрана позволяла ему выходить во двор ночью, чтобы посмотреть на звезды. Это было его главным желанием. Увлечение астрофизикой делало его свободным. Сидя за решеткой, Гилберт обучился всему – от алгебры до высшей математики. Он научился программировать, не имея доступа к компьютеру, выучил высшую физику и стал специалистом во всех ее областях – от физики Ньютона до теории струн. За решеткой в свободном доступе были только книги, и Гилберт читал их сотнями.

В «Коркоране» Гилберт дрался, чтобы заработать себе еще один день, надеясь, что его дело пересмотрят. После всех возможных встреч, судебных заседаний и переговоров его апелляция наконец-то прошла. В 2015 году Гилберт был признан годным для условно-досрочного освобождения как несовершеннолетний преступник в соответствии со статьей 3051 Уголовного кодекса США. Теперь в стране существует закон, подписанный именем Гилберта. Согласно поправкам, заключенным, осужденным в несовершеннолетнем возрасте и совершившим преступления в тюрьме до того, как им исполнилось двадцать три года, теперь предоставляли доступ к слушаниям об условно-досрочном освобождении. Я до сих пор горжусь тем, что приложил руку к значимой тюремной реформе. В результате нашей работы на волю вышли более трех с половиной тысяч мужчин, приговоренных к пожизненному заключению в несовершеннолетнем возрасте. Имя «Гилберт Трехо», которое в тюремных стенах вселяло в зэков страх, теперь символизировало шанс на исправление для молодых преступников.

Во время отсидки в «Айронвуд» Гилберт состоял в группе, которая проводила воспитательные беседы с молодежью об опасности преступной жизни. Чтобы достучаться до подростков, Гилберт и его приятели изучали дела пацанов, чтобы понять их интересы и увлечения. Гилберту запомнился один парнишка с любовью к научной фантастике. Когда он встретился с ним, то сказал:

– Я путешествую во времени.

Пацан удивился.

– Тебе нравится научная фантастика? – спросил Гилберт.

– Ага.

– Мне тоже, и я путешествую во времени. Я из будущего. Однажды я пошел спать, когда мне было шестнадцать, а проснулся в тюрьме пятидесятилетним стариком.

Это сработало.

Гилберту было пятьдесят пять, когда он вышел из окружной тюрьмы «Айронвуд», отсидев в общей сложности тридцать восемь лет. Мы с Марио забрали его на машине. Марио мчался по десятому шоссе на скорости шестьдесят пять миль в час, а я смотрел, как Гилберт трясется на заднем сиденье, цепляясь за дверную ручку. Этот мужик прошел через нелегальные бои в «Коркоране», войны в «Сан-Квентине» и заключение в «Нью-Фолсом», но обычное путешествие на машине пугало его до усрачки.

Мы остановились поесть в придорожной забегаловке. Когда мы вошли, Гилберт подошел к хостесс и вытащил свою карточку заключенного.

– Кому это надо показать?

Он не шутил. Он так долго просидел в тюрьме, что забыл, как ведут себя на воле. Моя последняя отсидка длилась меньше пяти лет. И я не представлял, каково это – провести за решеткой тридцать восемь.

Съев завтрак, Гилберт спросил, можно ли заказать что-то еще.

– Конечно! – воскликнули мы с Марио.

Он заказал ланч, а потом и обед, и съел все три блюда до последней крошки.

Первый ресторан «Тако от Трехо» открылся на Ла-Брея в Голливуде, прямо напротив церкви, где я женился на своей третьей жене Джоанн. Моими партнерами стали Джефф Джорджино и Эш Шах. Джефф любит говорить:

– Лицо Дэнни приведет их внутрь, а еда заставит возвращаться.

Я действительно вложил свое сердце и душу в «Кантину Трехо», «Тако от Трехо» и в наши точки по продаже кофе и пончиков. Возможно, потому что считал, что родители бы мной гордились. Они никогда не считали актерство нормальной работой, каким бы успешным я ни становился. Незадолго до смерти матери я повез ее посмотреть на граффити с моим лицом, который Леви Понсе нарисовал в Пакоиме в 2012 году. Она посмотрела сначала на рисунок, потом на меня, потом снова на него и не знала, что сказать.

Большинство людей не понимает, как работает бизнес-сторона Голливуда, насколько сложным на самом деле является процесс съемок. Я всегда хотел, чтобы родители видели во мне предпринимателя, и сеть ресторанов наконец-то наградила меня этим статусом.

К тому же есть что-то гангстерское в собственном ресторане. Можно приглашать людей «к себе», присоединяться к гостям за семейными посиделками. Ты как будто приглашаешь их к себе домой.

Все происходило очень быстро. Мы открыли лавку «Кофе и пончики от Трехо» на Санта-Монике. Место нашли Эш и Джефф – это был старый магазинчик «Время пончиков», засветившийся в «Мандарине», первом фильме, снятом на айфон. Чтобы отпраздновать открытие «Пончиков от Трехо», мы устроили раздачу еды и автограф-сессию на парковке. Гилберт работал вместе со мной.

Я был занят гостями, но в какой-то момент заметил, как Гилберт разговаривает со старым черным бездомным с загипсованной рукой. Когда мужик ушел, я подозвал сына.

– Гилберт, мне знаком этот чувак. Кто он?

– Не знаю, но он сказал, что сидел с тобой в тюрьме.

– Так и знал, что мы встречались! Почему он ушел? Мы бы его угостили.

– Я предложил, но он не хотел тебя отвлекать.

– Попробуй его найти.

Гилберт сорвался с места, но через какое-то время вернулся ни с чем. Мужик испарился, а я вспомнил его. Он сидел в «Соледаде» одновременно с Джорджем Джексоном, основателем «Черной партизанской семьи». Позже он участвовал в нескольких бунтах, а потом его, еще пятерых зэков и троих охранников застрелили во время стычки.

В тот теплый день на бульваре Санта-Моника ко мне снова вернулось прошлое с хорошими и плохими воспоминаниями. В мире оставалось все меньше людей, с которыми я мог бы вспомнить былое. Бездомный со сломанной рукой был важной шишкой в «Соледаде» – авторитетом, гангстером, а теперь оказался на улице. Мне было интересно узнать, как он сломал руку, что произошло с ним с шестидесятых, когда мы виделись в последний раз, мог ли я чем-то ему помочь. Я бы хотел, чтобы он остался, выпить с ним кофе и поболтать. Я бы хотел его обнять.

Глава 34. От сына, 2018

Два года назад Гилберт принес мне сценарий своего фильма о зависимости и предложил принять в нем участие. Я прочитал его и долго не мог поверить, что мой сын способен так писать.

В фильме я играю обычного работягу, который пытается найти своего сына-наркомана и очень страдает.

– Как ты это придумал? – спросил я Гилберта, хотя уже знал ответ.

– Мы это пережили, пап.

Он был прав. Мы оба – бывшие наркоманы, которые устроили своим родителям ад на земле. Как отец, я сам провел немало бессонных ночей, гадая, где сейчас мои дети. Теперь мы оба были чисты, работали на съемочной площадке и превращали свой жизненный опыт в искусство. Страсть, которую Гилберт обрел, следуя хвостиком за Робертом Родригесом на съемках «Мачете», расцвела в полную силу.

Создание фильма «От сына» дало мне возможность увидеть свою жизнь глазами Гилберта и понять, каким меня видел мой отец. Дионисио Трехо был суровым, но напуганным человеком. Каждый раз, когда я выходил за дверь нашего дома, он страшился, что видит меня в последний раз. Он просто не мог найти слова, чтобы выразить это.

В фильме персонажи Гилберта и Саши Фроловой живут в сквоте в пустыне. Гилберт сидит на наркоте и в какой-то момент ловит передоз. Не видя иного выхода, Саша хоронит его в пустыне.

Во время съемок Гилберт упорно уговаривал меня не возвращаться к старым актерским привычкам и перестать изображать очередного грубого преступника, которого я миллион раз изображал в других картинах. Когда я заигрывался, он доставал бумажник и кричал мне:

– Эй, хочешь баблишка?

Он ломал во мне образ гангстера.

Одну из сцен Гилберт снимал дублей сто подряд, и я не выдержал:

– Хватит уже!

Тогда он отвел меня в сторону и сказал:

– Пап, я тут режиссер. Если ты не уважаешь меня, то и съемочная команда не будет. Нет, не хватит. Ты опять играешь по старинке.

Тут я понял, что Гилберт ничем не отличается от Майкла Манна или Тайлера Хэкфорда. Он был режиссером, а я – актером. Он заслуживал моего уважения. Моя работа – делать то, что он хочет видеть, и стараться на пределе собственных возможностей.

Чтобы добраться до эмоций, которые я закопал глубоко внутри себя, Гилберт показал мне несколько своих детских фотографий. В итоге у меня получилось вытащить свой глубинный страх на камеру и рассказать другим родителям зависимых детей свою непростую историю.

«От сына» стал первым фильмом, во время съемок которого я расплакался в кадре. Мы с Сашей снимали сцену, в которой она показывает мне могилу Гилберта.

– Ты убила моего сына? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Я любила его.

Тут она начала плакать и сквозь слезы прошептала:

– Он был моим единственным другом.

Это меня и сломало. То, как она это сказала, стало для меня неожиданным ударом. Наверное, причиной тому – моя безграничная любовь к сыну. Я так сильно его люблю, что иногда кажется, что он – мое сердце.

Сцена была слишком реалистична. Слезы рекой потекли у меня из глаз. До съемок я планировал заплакать, как Джон Уэйн, но в итоге разревелся, как Ширли Темпл. Я вспомнил каждую смерть, которую видел, одиночку «Соледада», ожидание страшного суда. Вспомнил смерть моей биологической мамы, отца, дяди Гилберта и матери. Вспомнил всех женщин, с которыми так хреново обращался, отношения, которые разрушил эгоизмом и неверностью, страх за своих детей. На меня навалились все те моменты, которые я должен был оплакать раньше, но не смог…

Первую половину своей жизни я преодолел благодаря правилам, которые мне вдолбил дядя Гилберт. После отсидки в «Соледаде» я начал следовать новому кодексу. Я уже много лет был чист и трезв и помогал слезать с зависимостей другим. Но во мне еще оставалась какая-то маленькая часть, с которой я упорно избегал иметь дело. В итоге мне все же пришлось с ней столкнуться.

Все случилось, когда мы с Гилбертом возвращались домой после работы и начали спорить. Я не помню, по какому именно поводу мы ругались, но дело стало пахнуть керосином. Гилберт сказал, что мой взгляд на мир и отношение к людям, к женщинам, мое желание быть добытчиком и помогать всем – все это уходит корнями в токсичную маскулинность, в которой я был воспитан.

– Можешь думать, что ты не такой, как мужики, которые тебя воспитывали, но от этого все равно никуда не денешься.

Я так разозлился, что тут же позвонил Доналу Логу.

– Гилберт, как ты назвал окружение, в котором я вырос?

– Токсичная маскулинность.

– Донал, что это еще за хрень – токсичная маскулинность? Гилберт говорит, что меня в ней воспитали!

Донал объяснил, что есть понятие ошибочной мужественности, которая отравляет мужчин и мешает им строить нормальные отношения с людьми. Потом он утешил меня и сказал, что от навязанных моделей поведения можно избавиться.

Они оба оказались правы. Мне было шестьдесят шесть, и только в этом возрасте я начал понимать, что мной управляло. Как бы сильно я ни ненавидел то, какими были мой отец и дяди, их мужественность и их придирчивость, – я был таким же, как и они: неверным мужем, жестоким по отношению к другим мужчинам и обозленным. Я понимал, что добился успеха в других сферах: не пил и не употреблял, помогал людям всем, чем мог, был любящим отцом, который не боялся выражать чувства по отношению к своим детям. Но где-то глубоко внутри я все равно боялся показаться уязвимым, слабым и поломанным, а потому и прикрывался яростью и контролем.

В тюремном дворе я внушал страх окружающим, но моим собственным страхом оказались мои же собственные эмоции. Меня так долго учили скрывать их, что я боялся открыть эту запертую дверь. Я не был уверен, что смогу снова ее закрыть. Но когда она все-таки открылась, я испытал и боль, и страх, и воодушевление, и покой.

Неделю спустя мы закончили съемки «От сына». После последнего дубля мы с Гилбертом обнялись. Я поблагодарил его за то, что он помог вытащить из моей души то, что было похоронено там слишком долго. На съемках мы сблизились, как никогда. Я очень им гордился. Как отец и артист, я ценил то, что Гилберт помог нам вместе изучить тот ад, через который мы оба прошли. Вместе, как отец и сын, как бывшие наркоманы, мы создали историю, которая поможет людям в похожей ситуации.

Гилберт научил меня многому. Я своими глазами наблюдал, как из милого пятилетки он превращается в наркомана-манипулятора, а потом становится блестящим режиссером. Его путь был кривым, но красивым. Я получал колоссальное удовольствие, глядя, как он развивается.

По окончании съемок я получил гуманитарную премию в Хайленд-Парке. На церемонию мы явились в составе процессии лоурайдеров[60]. Люди, которых я любил больше всего на свете, были со мной: Марио, Глория, Майки, Мари, Гилберт и малыш Дэнни. К сожалению, Даниэлла к тому моменту уже вернулась в Огайо, но она была с нами мысленно. Я ехал в одной машине с Чабби Эрнандесом, старым другом, который чинит все мои тачки. Отец Чабби, Кино, работал механиком в моем родном районе в Пакоиме в 50—60-е годы. Тогда все соседи доверяли тачки только ему, а теперь его сын оказывает мне те же услуги.

Награду в тот вечер мне вручила моя бывшая жена Джоанн. Она выглядела прекрасно. Она представила меня и сказала, что я научил ее заботиться о людях. Я был ошеломлен. Я так много пережил с этой женщиной. Чем бы я ни занимался, наш дом всегда был открыт для бездомных, слезающих с иглы, нуждающихся в помощи, еде и поддержке. Я гордился ею. Она оставалась чистой с 70-х годов. Когда она представила меня, я обратился к аудитории:

– Черт, и как я позволил ей ускользнуть от меня!

Все рассмеялись. Боль прошлого была забыта. Мы повзрослели и научились любить друг друга за все, что между нами было. Наше воссоединение значило для меня больше, чем я мог выразить словами. Как будто поломанные стороны моей жизни срослись вместе и наконец-то стали одним целым.

Я всегда любил музыку и мечтал стать частью музыкальной индустрии. В первый раз, когда увидел Бэби Бэша, исполнителя из района Бэй, он был весь в красном. Я подумал, что у этого парня стальные яйца. Этот чувак из Северной Калифорнии рассекал по территории Южан в цветах Северян. Мне он напомнил Марио, который тренировался в «Квентине» в голубых шортах.

Основав лейбл, мы хотели помочь молодой и очень талантливой певице по имени Тара Нью и другим испаноязычным исполнителям. Тара – блестящая артистка и невероятный человек, она легко поет на испанском и английском. Именно к этому мы стремились – добиться гармонии душевного американского соула и мексиканских баллад.

В прошлом году вышла наша пластинка: «Дэнни Трехо представляет: Мексиканская душа. Том I». В записи приняли участие сам Бэш, Тара Нью, Фрэнки Джей, Триш Толедо, Чикис Ривера и молодой гений из Сан-Бернандино по имени Джоуи Киньонес, чья музыка звучит точь-в-точь как хиты пятидесятых, хотя ему самому едва исполнилось двадцать. Мы провели много времени вместе, записали кучу отличных треков и получили огромное удовольствие от процесса.

Через несколько недель после выхода сборника Бэш организовал концерт Тары, на который пришли шестьдесят тысяч человек. Стоя за кулисами, я никак не мог перестать себя щипать. Все это было реально.

Глава 35. День Дэнни Трехо

В 2020 году 31 января официально стал «Днем Дэнни Трехо» в Лос-Анджелесе. Я безумно люблю этот город, и это взаимно. Когда пассажиры выходят из самолетов в международном аэропорту Лос-Анджелеса, их приветствует мой голос: «Добро пожаловать в Лос-Анджелес. Я Дэнни Трехо. Возможно, вы знаете меня как Мачете или ели в одном из моих ресторанов «Тако от Трехо». Вот еще одна вещь, которую вы должны знать – я обожаю Лос-Анджелес. Это лучший город в мире. Приятного вам пребывания в Городе Ангелов!».

Для меня Лос-Анджелес – это и есть Изумрудный город из «Волшебника страны Оз». Это волшебное место, где мечты все еще сбываются. Да, здесь есть Голливуд и киноиндустрия, но каждая отдельная часть города напоминает мне о ком-то, кто завязал с наркотиками и встал на путь истинный. Как и любой город, он состоит из человеческих душ. Люди ругают Лос-Анджелес за поверхностность, но для меня он – все равно что Тибет. За пятьдесят с лишним лет, что я провел на воле, я познакомился с тысячами людей, которые полностью изменили свою жизнь к лучшему. Всякий раз, когда люди называют Лос-Анджелес поверхностным, я только смеюсь.

В прошлом году Голливуд назвал самого убиваемого актера в истории кинематографа. Я победил с большим отрывом. В фильмах я умирал шестьдесят пять раз. Меня съел барсук в Соленом море и анаконда в Амазонке. Однажды мне отрубили голову, а потом надели ее на черепаху, которая затем взорвалась и убила окружного прокурора в сериале «Во все тяжкие». В меня стреляли, меня пыряли ножом, взрывали и вешали. Назовите любой способ убийства – я все испытал на себе. В одном только «Мачете» я сам убил не меньше сотни человек за первые десять минут фильма. Я знаю многих актеров, особенно пожилых, которые отказываются от сцен смерти. Интересно, почему? Может быть, они суеверны? А мне от этого весело.

Чем чаще я появляюсь в фильмах, тем больше людей интересуется историей моей жизни. И я надеюсь, что моя история покажет им, что человек способен меняться. Дав себе обещание, его можно сдержать. Я пережил это в 1968 году. Я попросил Бога о помощи, и Он сказал мне оставаться чистым и помогать другим людям. Вот и весь рецепт. Все просто. Алкоголь и наркотики могут принести некоторое облегчение – временно. Но в жизни не существует проблемы, которую дурь и бухло действительно способны решить, – ни финансовой, ни эмоциональной, ни юридической. Если вы читаете эти строки и понимаете, что у вас трудности, попросите Бога снять бремя с ваших плеч, обратитесь за помощью и перестаньте копать себе яму. В мире есть целое сообщество – это миллионы мужчин и женщин, которые оказались в подобных обстоятельствах. И они готовы поддержать вас, потому что их собственное выздоровление зависит от помощи таким, как вы.

Я до сих пор работаю в «Западной тихоокеанской медицинской корпорации». После смерти доктора Дорра его бизнес перешел к моему партнеру Марку Хикману, который начинал там четырнадцатилетним подростком и приезжал на работу на скейте. Эта работа и фильм Гилберта – мои главные жизненные достижения.

Я дал свой номер телефона тысячам людей. Многие из них все еще звонят мне, а некоторые и по несколько раз в день. Иногда я спрашиваю себя, зачем я это делаю. А потом вспоминаю, что, помогая другим, я помогаю себе. Ресторанный бизнес стал для меня еще одним способом быть ближе к людям. Я до сих пор прихожу на открытие каждой новой точки, знакомлюсь и общаюсь с людьми, делю с ними еду и эмоции.

Как сказал мне Сэм Харди:

– Ты должен служить другим и не ждать ничего взамен.

Если ваши стремления чисты, мир рано или поздно отплатит вам той же монетой.

Моя карьера в кино – еще один способ помочь широкой аудитории. Не поймите меня неправильно, я обожаю фильмы. Отыгрыши кино помогли мне остаться в здравом уме в «Фолсоме» и «Соледаде». «Горбун из Нотр-Дама» и «Волшебник страны Оз» все еще остаются моими любимыми картинами. Фильмы преподают нам важные ценные жизненные уроки. Они учат нас, что мы способны преодолеть любые трудности, достаточно только познать себя и поверить в собственные силы.

Кино помогает мне доносить послание Бога до огромного количества людей. Если люди заинтересуются мной из-за фильмов, надеюсь, они немного углубятся в мою историю, мою работу в реабилитации и помогут распространить идею трезвости и чистоты.

За много лет до того, как я получил свою первую роль в «Поезде-беглеце», я постоянно играл. В детстве я притворялся, что не боюсь, не вижу того, что вижу, не испытываю чувств, которые терзают меня изнутри. Наркотики стали самым прямым и простым способом избавиться от эмоций, с которыми я не мог справиться сам.

Я слишком долго избегал собственных чувств и притворялся, что их нет – и на воле, и в тюрьме. Я принимал наркотики, дрочил, пил – занимался всем чем угодно, чтобы хотя бы на пять минут перестать чувствовать. Я поступал ужасно и не понимал этого. Любой, кто попадает за решетку, так или иначе становится психом.

К моменту съемок в «Поезде-беглеце» я играл уже сорок лет. Я был похож на рыбу, которая наконец-то нашла воду. Когда Андрей Кончаловский скомандовал «Мотор!», время для меня остановилось. Повисла тишина, и я вдруг нашел свое место. Не имело значения, что происходило вокруг: заключенные на заднем плане кричали, Эрик Роберт смещался влево, хотя должен был уйти вправо. Я не видел ничего и никого, но понимал, что могу контролировать свои действия – как будто во время ограбления.

В кино я иногда играю героя, иногда злодея. Но цель фильмов – научить нас преодолевать жизненные трудности, если нам хватает мужества. Благодаря кино и историям, которые оно рассказывает, зрители, актеры и режиссеры разбираются в своих собственных страхах и недостатках.

Странная ли я кинозвезда? Наверное, да. Я никогда не думал, что смогу стать успешным в какой-либо области. Ребенком я был пропащим. Став взрослым, я видел только зассанные полы, железные койки без матрасов, вымазанную дерьмом фразу «В жопу Бога» на стене камеры. Иногда я чувствую себя недостойным голливудского успеха, а иногда задаюсь вопросом: кто бы смог сделать то, что я сделал, лучше? Ну признайте, что мало кто может сыграть более реалистичного чувака, врывающегося в дверь с пистолетом в руке.

Гилберт не употребляет уже много лет, как и Даниэлла. Сейчас она живет в Огайо и управляет «Грязной водой», успешным магазином винтажной одежды. Много лет я не беспокоился за нее, только если рядом с ней был заботливый парень, но потом она разошлась с партнером в очередной раз.

– Все нормально, я помогу тебе, как раньше, – поддержал я.

– Мне не нужна твоя помощь, – ответила она.

Я притворился, что вот-вот зарыдаю.

– Ах вот как, я тебе не нужен?

– Заткнись, пап, – скривилась она. – Ты всегда будешь мне нужен.

Малыш Дэнни так и живет в Ломпоке, и у него все отлично. Он часто приезжает в Лос-Анджелес навестить своего батю. Мэйв все еще работает медсестрой и адвокатом и воспитывает двух своих сыновей и наших двоих детей. Так как Мэйв много работает, ее младший сын Сэмюэль большую часть времени живет со мной и Марио, а старший – Тео – только что переехал в квартиру над хатой моего сына Гилберта. Другой Гилберт, мой двоюродный брат, работает электриком в профсоюзе и проводит воспитательные беседы с молодежью. Я очень им горжусь.

Мы с Мэйв до сих пор общаемся. Когда мы были моложе, я часто тыкал себя в татуировку с пустой лентой на руке и говорил:

– Если ты будешь вести себя правильно, там появится твое имя.

Под «правильно» я имел в виду делать все, что я говорю, и не выражать своего мнения. Я вел себя как настоящий мудак.

Но время сильнее татуировок и свидетельств о браке. Если бы мы с Мейв были чуть поумнее, то могли бы наконец-то остепениться и стать счастливой семьей. Но прошлое уже не изменить.

Сейчас Мэйв – одна из моих лучших подруг. Мы очень близки, разговариваем каждый день и много смеемся при встрече. Ее младшие дети живут со мной, когда она работает. Мы – настоящие партнеры. Мне нравится, какими мы стали, пусть наш путь был непростым. Тридцать с лишним лет спустя Мэйв все еще любовь всей моей жизни.

Если я чему-то и научился, так это каждый день говорить близким людям, что люблю их, особенно детям. Им важно это знать. Быть актером и ресторатором – это круто, но быть хорошим отцом – еще круче.

У меня немало обязательств: перед правительством, детьми, пациентами и мексиканской общиной. Без них жизнь была бы неполной. Единственные проблемы, которые у меня действительно есть, – это наркотики и алкоголь. Если я хоть прикоснусь к стопке или дозе, я больше не смогу выполнять свои обязательства, и вся моя тщательно выстроенная жизнь тут же полетит к черту.

Как говорила моя бабушка: «Там, где есть жизнь, есть место надежде».

Эпилог. 15 мая 2020 года

В пятницу перед своим шестьдесят шестым днем рождения я встаю пораньше. Две собаки спят на полу, еще пять – в кровати рядом со мной. Норм, мой друг и каскадер, заходит, чтобы помочь мне с разминкой и растяжкой. Мы не делаем сложных упражнений, просто разгоняем кровь.

Когда мы заканчиваем, я замечаю Донала на заднем дворе с моим другом Солом. Мы с ним познакомились в «Сан-Квентине» в 1965 году. Он был офигенным боксером. Он до сих пор тренирует, хотя ему уже семьдесят пять. Три года назад я встретил его на собрании АА после пятидесяти с лишним лет, которые он провел то за решеткой, то на воле, и спросил, чем он занимается. Он сказал, что ищет работу, и я предложил ему работать со мной.

Марио на кухне готовит завтрак, так что я кричу в сторону заднего двора:

– Заключенные, идите жрать!

Сол смеется. Марио готовит достаточно еды на семерых: меня, Майка, сыновей Мэйв Тео и Сэмюэла, Марио, Сола и Донала. Я быстро перекусываю, принимаю душ и отправляюсь в общественный центр Херба Дж. Вессона на раздачу еды нуждающимся.

Марио, Донал и я катим на юг по пятому шоссе, наполненному воспоминаниями. Слева – каньон Ла Туна, куда мы с Гилбертом ездили с 22-калибровыми винтовками, чтобы пострелять. Справа – дом моих родителей, где меня арестовали за потасовку с морячком. Там же я закопал гранату, деньги и обрез. Мы проезжаем мимо знака на Осборн-Стрит, где я сначала жил с Дебби, а потом там же жили Джоанна и мой кузен Гилберт.

Пятое шоссе вливается в сто семидесятое. Дом моих бабушки и дедушки где-то слева. Там я впервые попробовал траву, Гилберт научил меня боксу, там я впервые нюхнул кокс, украл машину дяди Руди с Майком Серна, чтобы совершить свое первое вооруженное ограбление.

Шоссе 5 и 170 навевают воспоминания о моих самых диких приключениях: ограбления с Деннисом, потеря девственности, полицейский участок Северного Голливуда, откуда Рита пыталась меня достать, после того как Маллинс поймал меня на сбыте наркотиков.

Вспомнив Маллинса, я смеюсь. Я встретил его однажды, мы оба выступали на молодежной конференции в Северном Голливуде.

– Вижу, дела у тебя идут неплохо, Дэнни, – оценил он. – Я горжусь тобой.

Несколько недель назад мы с Марио пошли на «Ночь круиза» на бульваре Ван-Найс, это старая традиция Долины, которую недавно снова стали соблюдать. Мы пытались найти парковку, там стояли десять копов, и один из них обратился ко мне:

– Эй, Трехо.

– Помоги с парковкой! – пошутил я, но он тут же отодвинул свою патрульную тачку, чтобы освободить нам место. Марио повидал всякого, но тут даже его проняло.

И враги станут друзьями.

Я молюсь. Молюсь постоянно, в любое время и вслух – почему бы и нет?

Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, как на земле, так и на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Не введи нас в искушение, но избавь нас от зла. Ибо твое есть царство, и сила, и слава во веки веков. Аминь.

Дальше по шоссе – моя старая точка по продаже наркоты; место, где я жил со своей первой женой Лорой; квартира моего дяди Гилберта, откуда я выбежал с криками после первой дозы кокаина. Прошло уже пятьдесят пять лет, но я до сих пор помню, как сердце выпрыгивало у меня из груди.

Боже, дай мне разум и душевный покой, чтобы принять то, что я не в силах изменить; мужество изменить то, что я могу, и мудрость отличить одно от другого.

Я повидал весь мир, но никогда не уезжал из Долины Сан Фернандо надолго. Сначала я не понимал этой связи, но со временем все встало на свои места.

Моя драгоценная собственность – красивый синий «бьюик» 65-го года. На таком же ездил федерал, арестовавший меня за продажу наркотиков, именно в этой тачке мне надрали задницу по дороге в полицейский участок. «Шевроле» 38-го года, которую хотел продать мне Ронни, была у моего дедушки. Мы с дядей Гилбертом ездили на ней на мою первую сделку по сбыту наркоты. Сидя в ней, я считал песни по радио.

Неудивительно, что меня так тянуло к этим вещам. Я возвращался к своему прошлому, благодаря этим адресам и машинам, замыкал круги, брал все плохое, что со мной случилось, и превращал в хорошее.

Сейчас мы едем в центр города по тому же маршруту, по которому мы с Гилбертом ездили к Чьюи на Темпл-Стрит, чтобы забрать героин, который потом продавали в парке Сан-Вэлли. Перед отъездом бабушка кормила нас яичницей, совсем как Марио этим утром.

Господи, благодарю тебя за мою жизнь. Спасибо, что дал мне помочь малышу Дэнни, Гилберту, Гилберту-старшему, Даниэлле, Марио, Майки, Мэйв, Тео, Сэмюэлу, Чабби, Солу, Максу, ДиДжею, Мари, Глории. Спасибо за мою семью, друзей и близких. Пожалуйста, присматривай за ними. Спасибо за моих собак: Лиама, Дюка, Пенни Лейн, Сержанта Пеппера, Рэйвена, Джона Уэсли Хардинга, Зика, Дикси-Викси и Виспера. Спасибо Эшу, Джеффу и всем в «Тако от Трехо», спасибо, что заботишься обо всех сотрудниках и их семьях. Помоги моим подопечным оставаться трезвыми и в безопасности. Спасибо, что ты помог Таре Нью, Бэби Бэшу, Твиксси и Джонни, моим артистам, спасибо за Сеньеса Эстрада, чемпиона мира по боксу, которого спонсирует «Тако от Трехо». Спасибо, Господи, за всех, кто помог мне рассказать свою историю в этой книге: Мишель Эррера Маллиган и всем в издательстве «Саймон и Шустер», Перри Кипперман, Альберту Ли, Бирду Ливел, Ненси Гейтс, Лидии Уиллс, Хиллари Лифтин, Доналу и, конечно, Глории Инохоса. Спасибо, что присматриваешь за наркоманами и алкоголиками по всему миру. Помоги им увидеть другой путь…

Мы проезжаем здание «Кэпитол Рекордс», справа от нас – Голливудский бульвар. Помню, как ударил здесь чувака, который подбежал к машине, когда Диана была беременна. Та инфекция чуть не стоила мне руки. Мы проезжаем квартал, где мы с Фрэнком как-то столкнулись с бандой из одиннадцати белых парней, которые нарывались на драку. Тогда я вытащил пистолет, и их главарь сказал:

– Ну и что ты собираешься делать? Нас одиннадцать!

– Сначала убью шестерых из вас. Тогда будет пять на пять.

Я рассказываю эту историю Марио, и он смеется.

– Белые парни всегда издевались над нами из-за мешковатой одежды. Они ж не знали, что в «трубах» проще спрятать пушку. Как это, черт возьми, сделаешь в обтягивающих штанишках?

Господи, я недостоин, чтобы ты пришел под мою крышу. Скажи только слово, и моя душа будет исцелена.

Мы съезжаем со 101-го шоссе на запад и направляемся на юг. Район изменился, но все еще полон жизни. Прошло много лет с тех пор, как я открыл реабилитационный центр на углу Западной и Третьей. Тогда окрестности казались совсем другими, но, говорят, память – ненадежный советчик.

Подъезжая к общественному центру Херба Дж. Вессона, я замечаю очередь людей у раздачи еды, она змеей тянется на несколько кварталов. Люди соблюдают социальную дистанцию, носят перчатки и маски. Ковид-19 навис над Лос-Анджелесом, как и над всем миром. Экономические последствия вируса оказались почти такими же разрушительными, как и проблемы со здоровьем у населения. Мы здороваемся с советником Вессоном, стукаясь локтями. Херб служит обществу десятилетиями. Мы болтаем минуту, а потом начинаем наполнять коробки рисом, фасолью, сельдереем, кинзой, перцем, хлебом, яблоками и конфетами для детей. Наша цель – накормить пятьсот семей. Глядя на вереницу машин у въезда на Манхэттен-Плейс, я нервничаю, что нам не хватит еды. Начинают подъезжать машины с бабушками и внуками, мужьями и женами, старики приходят пешком с тележками для покупок. Все терпеливы, вежливы и благодарны. Каждое улыбающееся лицо согревает мне сердце. Все просто: хочешь почувствовать себя лучше, помоги ближнему. Несколько женщин просят подгузники для своих детей, и я обещаю достать их в следующий раз.

Последняя машина – синий «додж».

– Мачете! Мачете! – на заднем сиденье хихикают маленькие дети. Я протягиваю им по мороженому и прошу Марио бросить дополнительную коробку с продуктами в багажник.

Нам хватает еды для всех.

По дороге домой я чувствую себя приятно уставшим. Марио вставляет в стереосистему диск «Дэнни Трехо представляет: Мексиканская душа. Том I». Мелодии – просто огонь. Они напоминают мне соул моей юности. Я звоню Бэшу, и мы договариваемся вернуться в студию, чтобы записать второй том.

По пути домой мы проезжаем мимо места, где раньше стоял дом моей бабушки – где-то там могилы беременной кошки и нашей собаки Блэки. Прошло уж больше шестидесяти лет с того дня, как мы с Мэри Кармен, Коук, Салитой и Тони молились на заднем дворе.

Стоит мне зайти в дом, как собаки начинают беситься.

– Заткнитесь! Ладно-ладно, я тоже вас люблю! Кто хочет печеньку?

Они кружат как безумные у ящика с угощениями. Накормив собак, мы располагаемся на диване. По телику крутят «Искателей» с Джоном Уэйном. Я делаю громче и вытягиваю ноги. Лиам устраивается на полу в моих ногах, а Дюк запрыгивает на колени. Я почесываю Зика. Пенни Лейн рычит, пока и ей не достается ласки, а Сержант Пеппер тычет в меня лапой, напрашиваясь на почесывания задницы. Мои собаки очень привередливые существа. Дикси-Викси зарывается в мою футболку, Джон Уэсли Хардинг храпит у меня под боком. Мои дети здоровы, я здоров, мои собаки – тоже. Мы все счастливы.

«Завтра мне шестьдесят шесть, и у меня вся жизнь впереди», – думаю я и наслаждаюсь временем, которое могу провести дома, в спокойствии, со своими собаками.

Я задаю Богу последний вопрос.

– Бог, ну как я справляюсь?

«Прекрасно, Дэнни. Ты почти выбрался из ада. Не сдавайся», – отвечает он.

Я улыбаюсь и благодарю его за свою жизнь.

Заметки соавтора

С Дэнни я познакомился 14 марта 1999 года в подвале церкви в Принс-Джордж, Британская Колумбия. На то собрание АА пришли в основном представители коренных народов, и Дэнни отлично вписался в их компанию. Увидев его, я сразу понял, что знаю этого парня, и тут же почувствовал себя глупо.

Я не знал его, а просто узнал, как и миллионы людей по всему миру. К 1999 году лицо Дэнни было знакомо каждому, его помнили по множеству крутых фильмов типа «Схватки», «Воздушной атаки» и «За кровь платят кровью». Я наконец-то сложил два и два вместе. Дэнни приехал в Принс-Джордж по той же причине, что и я – на съемки фильма Джона Франкенхаймера «Азартные игры».

Я присоединился к команде последним. Актер, которого изначально взяли на мою роль, отказался от проекта в последнюю минуту, и меня пригласили в качестве замены. Решение взяться за эту работу далось мне нелегко. Моему первому ребенку, Финну, было всего пять дней от роду, и я отчаянно нуждался в деньгах. Мое агентство разорвало со мной контракт, а мне надо было как-то кормить семью.

Принс-Джордж оказался самым унылым городком, в котором я когда-либо бывал. Это город шахтеров и лесорубов, из развлечений – мельница, казино и тюрьма. Я отказался от приглашения на вечеринку в честь старта съемок и решил посетить местное собрание АА, чтобы успокоиться. В поисках церкви я прошел мимо двух мужиков, которые как будто медленно танцевали посреди заснеженной улицы. Присмотревшись повнимательнее, я понял, что они пьяны и очень медленно и заторможенно дерутся на ножах.

Дэнни поделился своей историей одним из последних и упомянул, что родился в 1968 году. Это сбило меня с толку. Я сам родился в 1966 году, но даже у меня не было столько морщин на лице, сколько у Дэнни. Хотя он, в целом, был в отличной форме. Но все-таки, неужели я его старше?

После собрания я отыскал его, и мы разговорились. Дэнни сказал, что тоже участвует в съемках, и объяснил, почему на мою роль потребовалась замена. Осмелившись, я спросил, правда ли, что он родился в 1968 году.

– Что? Нет-нет, землячок. Я родился, но не по-настоящему. Я протрезвел в 1968 году в одиночке в «Сан-Квентине». Мне было двадцать пять.

Я был в шоке от того, что ему почти шестьдесят.

– Мы уже встречались, землячок, – сказал Дэнни.

– Не может быть, я бы запомнил.

– Разве ты не работал уборщиком в Центре по борьбе с наркотиками и алкоголем Западного Голливуда?

– Работал.

– Там я тебя и видел, ты убирал туалет, похожий на место преступления. Там унитаз взорвался.

– Мы что, даже поговорили?

– Ага. Ты был злющим ублюдком.

– Посмотрел бы я на тебя, если бы тебе пришлось работать уборщиком в таком гадюшнике.

Он рассмеялся.

– А теперь ты в кино. Видишь, что происходит с людьми, которые не боятся браться за любую работу?

Я кивнул. Он был абсолютно прав.

– Сколько ты уже в АА, землячок?

Я сказал, что соблюдаю трезвость почти восемь лет с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять.

– Спонсор есть?

Я сказал, что да, хотя он недавно куда-то пропал.

– Теперь я твой спонсор. Я о тебе позабочусь. Держись поближе.

С того дня я стал одним из «землячков» Дэнни. Я присоединился к элитной группе его приближенных: его наставникам Фрэнку Руссо, Джонни Харрису и Сэму Харди; его друзьям – Маленькому Тони Пастору, Джорджу Перри, Эдди Банкеру, Максу Мартинесу, Марио и Майки Кастильо; его сыновьям Гилберту и малышу Дэнни; его дочери Даниэлле, Мари, Глории, Чабби, Солу, Мэйв и другим замечательным людям в его окружении. Почти все, что он говорил, было мудрым, забавным и содержательным, а иногда он даже предсказывал будущее. За те первые несколько дней, что я гулял с Дэнни по Принс-Джорджу, я получил больше знаний о жизни, чем за предыдущие тридцать два года.

Как-то вечером Дэнни постучал в мой номер и сказал, что мы едем кататься. Пока машина ехала по заснеженной трассе, я все спрашивал, куда мы едем.

– Терпение. Сам увидишь.

Спустя где-то полчаса мы приехали в большой дом посреди поля. Оказалось, что это приют для проблемных подростков. Каким-то образом Дэнни узнал о нем и предупредил персонал, что заедет, но попросил управляющего не трепаться об этом детям.

Когда они увидели его в дверях, то впали в ступор. Мы провели с детьми два часа, и Дэнни поговорил с каждым из них. Его история искупления заставила нас всех прослезиться – и от смеха, и от боли.

На обратном пути я спросил, как Дэнни вообще узнал об этом приюте.

– Я в каждом городе подыскиваю приюты и подобные учреждения. Наша работа – достучаться до этих детей. Я даже в собачьи приюты заглядываю, землячок. Сходи туда как-нибудь. Ты только подумай, эти несчастные псы тоже отбывают срок. Я же сам зэк. Я знаю, что больше всего за решеткой ждешь одного – посетителей.

Съемки фильма оказались сложными по многим причинам, главной из которых стала плохая погода. Мы очень торопились, чтобы уложиться в график, и постоянно нервничали. Помню, как познакомился с Эштоном Катчером. «Азартные игры» стали его первым большим проектом. Мы сняли дубль, как он выбегает из казино, и тут он тихо шепнул мне, что забыл надеть солнцезащитные очки, которые носил в предыдущем дубле.

– Мне надо кого-то предупредить?

– Нет.

На той площадке ошибок не прощали. Основной актерский состав, в который вошли Бен Аффлек, Шарлиз Терон и Гэри Синиз, был великолепен, но в нем было несколько сложных личностей (кстати, к ним не относится ни одна из вышеупомянутых).

Я рассказал Дэнни о трудностях, с которыми столкнулся на съемочной площадке, и о чувстве вины, которое терзало меня с того момента, как я покинул дом и новорожденного сына.

– Да к черту этого мудака! – воскликнул Дэнни, имея в виду одного особенно проблемного актера. – Он получит свое, а ты просто не суетись. Ты здесь, чтобы заработать для своего сына. Еще два дня, и ты его увидишь. Делай то, что хочет от тебя Бог: заботься о семье, будь счастлив, радостен и свободен. Без этого никак.

Закончив свою речь, он обнял меня.

– Не волнуйся, землячок. Я прикрою твою спину.

В последний день съемок в Принс-Джордже актеры и съемочная группа столкнулись с монументальной задачей – отснять семьдесят две сцены до захода солнца. Локации для съемок находились так далеко от цивилизации, что стоило сойти с протоптанной дорожки, и ты утопал в сугробах по горло. Уже несколько членов съемочной команды уволились из-за хреновых погодных условий.

Заключительной стала сцена, в которой Гэри, Дэнни, Кларенс Уильямс III и я катились по склону холма в погоне за Беном. Режиссер кричал, что мы теряем свет. Команда рабочих в безумной панике почти час разгребала и расчищала крутой склон холма, чтобы избавить его от отпечатков ботинок и сделать снег нетронутым. Балансируя на носках, я ждал команды «Мотор». Ее все откладывали, и скоро стало ясно, что если мы не отснимем сцену сию же секунду, то упустим световой день. Напряжение нарастало, и тут я потерял равновесие.

В ту наносекунду, когда мой центр тяжести сместился и я понял, что падаю, я сразу представил гнев всех, кто так старался привести холм в порядок, устанавливал освещение и настраивал камеры. Я уже видел, как Франкенхаймер (блестящий режиссер и добрый человек, который, впрочем, не стеснялся рвать актеров на части, если считал, что они того заслуживают) обрушит на меня поток оскорблений, и в глазах моих коллег, гораздо более известных актеров, я буду выглядеть как полный идиот.

Наклонившись вперед и беспомощно размахивая руками, я внутренне содрогнулся от чувства вины за то, что бросил своего ребенка и потерпел неудачу на работе. Упав с этого холма, я покачусь вниз не только в буквальном смысле, но и в профессиональном плане.

И тут каким-то чудесным образом я повис прямо в воздухе, а мои ноги полностью оторвались от земли. В мгновение ока Дэнни схватил меня сзади за пальто и поднял так легко, как будто я был тряпкой для мытья посуды. Я до сих пор не понимаю, как у него хватило сил подхватить меня, коренастого двухсотфунтового мужика, и подвесить в воздухе над заснеженным холмом.

Дэнни мягко вернул меня на мою метку и прошептал:

– Я же говорил, что прикрою тебя.

Оператор наконец скомандовал «Звук, камера», а режиссер крикнул: «Мотор!».

С тех самых пор и по сей день Дэнни Трехо прикрывает мне спину.

Донал Лог

Бруклин, Нью-Йорк

Примечания

1

Пруно – тюремное вино.

2

Синко де Майо – национальный праздник Мексики в честь победы мексиканских войск в битве при Пуэбло 5 мая 1862 года.

3

Азуса – город в округе Лос-Анджелес, штат Калифорния.

4

Микки Мэнтл – американский профессиональный бейсболист, полевой игрок и защитник первой базы «Нью-Йорк Янкиз».

5

Чикле – натуральная жевательная резинка.

6

«Атаскадеро» – тюрьма строгого режима, где в основном содержатся душевнобольные преступники.

7

Иннинг – очередность подачи мяча в бейсболе, когда одна команда или игрок отбивает мяч.

8

Бейсмен – игрок обороняющейся команды, расположенный рядом с базой.

9

Инвилд – внутреннее поле бейсбольной площадки.

10

Сан-Антонио – второй по численности город Техаса и седьмой по США.

11

«Левайсы» – джинсы знаменитой марки Levi’s.

12

Бинер – уничижительное оскорбление для мексиканцев или людей мексиканского происхождения. Термин происходит от распространенности бобов пинто и других бобов в мексиканской кухне.

13

Чино – город в округе Сан-Бернардино, штат Калифорния.

14

«Грейхаунд» – автобусная компания, обслуживающая более 3800 пунктов назначения по всей Северной Америке.

15

Даркнет – скрытая сеть интернет-соединений, существующая параллельно обычному Интернету.

16

Бугимен – то же, что бука, персонаж устрашения в сказках и притчах.

17

Тако – блюдо мексиканской кухни, состоит из кукурузной или пшеничной тортильи c разнообразной начинкой.

18

Тамале – мексиканская закуска из теста, обернутого кукурузными листьями, начинкой служит фарш, сыр, фрукты, овощи.

19

Мамонт – город в округе Пинал, штат Аризона.

20

Профессиональный американский игрок на бильярде.

21

Джордж Хегерман – вымышленный игрок в пул, созданный американским писателем Уолтером Тевисом.

22

Американская рок-группа.

23

Американский актер, продюсер и политический активист.

24

Американская актриса и светская дама венгерского происхождения.

25

37-й президент Соединенных Штатов Америки, 36-й вице-президент США.

26

Старейшее учебное заведение США с высоким статусом.

27

Мексиканская преступная организация, одна из старейших и могущественнейших тюремных банд США.

28

«Наша семья» – тюремная преступная организация мексикано-американцев северной Калифорнии.

29

Крупнейшая организованная преступная группировка белых расистов в США, имеющая около 15000 членов внутри и за пределами тюрем.

30

Афро-американская тюремная леворадикальная группировка.

31

Непобежденный американский боксер-профессионал, выступавший в полусредней весовой категории.

32

Карточная игра, распространенная в Северной Америке.

33

Один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов.

34

Американский преступник, убийца, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семьей».

35

Герой американских комиксов и мультфильмов.

36

Синтетический лекарственный препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости.

37

Лето 1967 года, когда в квартале Хейт-Эшбери в Сан-Франциско собралось около ста тысяч хиппи для праздника любви и свободы.

38

Американский телевизионный ситком, транслировавшийся с 1957 по 1963 год.

39

Чили кон карне – американо-мексиканское рагу из фасоли с перцем чили и мясом.

40

Проявление агрессивной маскулинности, желание показать свое превосходство.

41

Убийство молодого мексиканца Хосе Гайардо Диаса в 1942 году в Калифорнии, которое осталось нераскрытым, по делу арестовали около 600 латиноамериканцев.

42

Стычки между мексиканцами, причислявшими себя к движению «зутеров» (аналог стиляг), и американскими моряками в 1943 году.

43

Отборные подразделения Армии США, предназначенные для ведения партизанской войны и организации специальных операций.

44

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки.

45

Мексиканский гангстер.

46

Мексиканская преступная группировка.

47

Тюремная преступная организация.

48

Человек, решающий проблемы, координатор на месте событий.

49

Бывший профессиональный союз, представляющий более 120 000 актеров, работающих в США.

50

Американский рэпер, актер, сценарист, режиссер и композитор.

51

Профессиональный американский бейсболист.

52

Американский киноактер, кинорежиссер, сценарист, художник и фотограф.

53

Режиссер с узнаваемым, индивидуальным почерком.

54

Реабилитационный центр; заведение, где происходит реабилитация.

55

Опытный наставник и своеобразный покровитель для участников реабилитационных программ.

56

Мексиканский живописец, монументалист, политический деятель левых взглядов.

57

Мексиканская художница, наиболее известная автопортретами.

58

«Спасибо» по-итальянски.

59

В американском футболе название финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги (НФЛ) Соединенных Штатов Америки.

60

Автомобиль, имеющий ряд отличительных признаков, прежде всего очень низкий клиренс.

Content

Дэнни Трехо, Донал Лог
Преступление, искупление и Голливуд

Пролог

Часть первая. Побег

Глава 1. Соледад, 1968

Глава 2. Девяносто дней свободы, 1965

Глава 3. Парни и огонь, 1965

Глава 4. Сан-Квентин, 1966

Глава 5. Помощь, 1968

Глава 6. Зип-а-ди-ду-да, 1968

Часть вторая. Правильный человек для работы

Глава 7. Чистый, трезвый и испуганный, 1969

Глава 8. Знакомые лица, 1969

Глава 9. Старая ярость, 1972

Глава 10. Одна дома, 1975—76

Глава 11. Имя Трехо, 1975

Глава 12. Бог любит троицу, 1975

Глава 13. Тайное становится явным, 1978

Глава 14. Жизнь и смерть, 1981

Глава 15. Ссора с Гилбертом, 1982

Глава 16. Малыш Дэнни, 1983

Часть третья. Заключенный №

Глава 17. Поезд-беглец, 1985

Глава 18. Прощай, другая жизнь, 1986

Глава 19. Первый класс, 1987

Глава 20. Партия пятерых, 1988

Глава 21. Американизируй меня, 1991

Глава 22. С550, 1992

Глава 23. Моя сумасшедшая жизнь, 1991

Глава 24. Правильное решение, 1991

Глава 25. Фиксер, 1995

Глава 26. Амазонка миссис Финли, 1996

Глава 27. Семейная жизнь, 1996

Глава 28. Взлеты и падения, 1997

Часть четвертая. От сына

Глава 29. Мачете, 2010

Глава 30. Двойная жизнь, 2010

Глава 31. Переживать и молиться, 2013

Глава 32. Крестный отец, 2014

Глава 33. Тако от Трехо, 2015

Глава 34. От сына, 2018

Глава 35. День Дэнни Трехо

Эпилог. 15 мая 2020 года

Заметки соавтора

Примечания