Дéнис Уоткинс-Питчфорд

Вверх по Причуди и обратно. Удивительные приключения трех гномов

© The Estate of D. J. Watkins-Pitchford, 1942 – текст, иллюстрации.

© Oxford University Press, 2013 – иллюстрации на обложке.

© ООО «Издательство «Добрая книга», 2018 – перевод на русский язык, издание на русском языке.

Предисловие

Это история о последних гномах Британии. Это всамделишные гномы, а вовсе не сусальные коротышки из сказок, и живут они охотой и рыбалкой, подобно зверям и птицам, как им и приличествует.

Эта история – рассказ об их путешествии по ручью Причудь, на берегах которого они обитают, и о поисках Морóшика, их пропавшего друга, много месяцев назад ушедшего в верховья Причуди и так и не вернувшегося обратно. Вы, может, и не верите в существование маленького народца[1], но это всё потому, что большинство сказок изображают гномов и эльфов маленькими человечками в смешных колпаках или с блестящими крылышками, вытворяющими всяческие невероятные фокусы с цветами и паутиной. Такие выдумки для кого-то, может, и годятся, но только не для нас с вами.

Если вы не верите в существование маленького народца, я советую вам стать как можно меньше (хотя это ужасно сложно), вести себя очень тихо (что ещё сложнее), притаиться на берегу какого-нибудь ручья или в лесной чаще и внимательно смотреть по сторонам, как это делал я. И тогда в какой-то момент вы вдруг поймёте, что птицы и дикие звери и есть маленький народец! Такова простая истина, однако же мы никогда об этом не думали!

Есть духи вод, такие как трясогузки и зимородки, тростниковые камышовки, овсянки, водяные крысы и перепончатолапые тенрéки. Есть и гоблины! Присмотритесь к лесной мыши, снующей в опавшей листве, к ежу, охотящемуся в сумерках, к белкам, прыгающим с ветки на ветку. Существуют гоблины с крыльями – ночные гоблины, такие как козодои и совы, довольно устрашающего вида. А в больших лесах водятся тролли – осторожные и неуклюжие барсуки, которые вылезают из своих нор только по ночам и попадаются на глаза лишь очень немногим людям.

И – увы! – существуют и великаны. Но вы должны прочитать эту книгу, чтобы понять, кто это такие.

Мои гномы немногим отличаются (в обычном представлении) от обитавших в лесах дикарей. Они живут рядом со зверями и птицами и не могут уходить далеко от воды. Дети тоже инстинктивно тянутся к воде, и по той же причине Ирландия стала последним оплотом маленького народца – это малонаселённая страна с влажным климатом, а гномы больше всего любят такие места, где безлюдно и влажно.

Рассказывая эту историю, я должен попросить читателя проявить снисходительность к одной детали моего полёта фантазии. Я счёл необходимым наделить своих гномов и животных даром речи. Поскольку эта книга адресована юным читателям, они, без сомнения, простят меня, ведь благодаря этому моя история становится интереснее. В прочих отношениях она редко выходит за пределы возможного. Уорикшир – одно из последних английских графств, где можно повстречать эльфа или гнома; наверняка Уильям Шекспир знал об этом, когда работал над своей пьесой «Сон в летнюю ночь».

Автор

1942

Вверх по Причуди и обратно

Посвящается Беверли Энн

Чудо жизни, её удивительная красота и сила, её формы, цветá, свет и тени – вот что я вижу. Взгляни и ты, покуда длится жизнь.

Глава 1

Тысячелист, Мéум[2], Вьюнок и другие

Это был один из тех дней на исходе зимы, когда весна каким-то едва уловимым образом заявляла о своём присутствии. Кусты по-прежнему стояли тёмными и колючими, поля оставались белёсыми и голыми, по ним разгуливали стаи бранящихся скворцов; но не было никакого сомнения, что на ближайшие семь месяцев с зимой, в сущности, покончено. Вот-вот должен был начаться великий прилив жизненных сил природы, которые поначалу робко пробивались то тут, то там, а затем прибывали и прибывали, чтобы в середине лета этот прилив достиг своего пика в великолепном половодье – буйстве жизни.

Представьте себе: вся эта сила жизни, все эти миллионы листьев, все эти сантиметры новых побегов, на которые скоро удлинятся кусты, деревья и цветы, – всё это нынче таилось под землёй, и никто даже не догадывался об этом.

Утро было тихим и пасмурным, но потом солнце стало понемногу пробиваться сквозь тучи, и на лугах фермера Счастливчикса дрозды начали выводить трели и распеваться: это были первые такты великой симфонии во славу Жизни.

Каждая тоненькая веточка на ивовом кусте, который рос на берегу Причуди, покрылась серебристыми почками, а по шершавой серой коре наклонившегося дуба на другой стороне заводи ползали три сонные мухи, радуясь теплу и солнечному свету.

В этом месте, по причине, известной только ему одному, ручей Причудь поворачивал под прямым углом.

Под дубом вода подмыла песчаный берег, обнажив массивные корни дерева, похожие на переплетающиеся канаты. Солнце освещало крутой склон, но нависавшие над берегом корни отбрасывали тень, и под ними было совсем темно.

Возле кромки искрящейся воды располагалась маленькая отмель с разноцветной галькой и белым песком; блики света, отражавшегося от водной глади ручья, играли на коре дуба и гасли, едва проходящее облако заслоняло солнце.

Зима выдалась сухой и малоснежной, поэтому вода в ручье была чиста и прозрачна; конечно, она стояла выше, чем летом, но без какого-либо намёка на муть от паводка. Вода была такой чистой, что, стоя на отмели, можно было разглядеть на дне ручья каждый камушек, хотя в более глубоких местах дно скрывалось в коричневатых потёмках, и вода приобретала цвет зрелого эля.

Вдоль берега рос тростник; за зиму он изрядно побелел, но, взглянув на него пристальнее, можно было заметить на омертвевших стеблях остроконечные зелёные побеги, только что пробившиеся на свет. Впоследствии этот тростник превращался в густые зелёные заросли, и его сочные острые листья прижимались друг к другу так плотно, что протиснуться между ними было под силу лишь водяной крысе. На противоположном берегу находился отлогий спуск к воде; сюда приходил на водопой скот фермера Счастливчикса. Его коровы взрыхлили копытами почву на берегу, превратив её в ужасное месиво, а трава выше по ручью была довольно сильно вытоптана. Но в самóм ручье грязи было мало, так как дно устилали песок и галька. Если ленивые животные достаточно долго стояли в ручье, всё, что налипало на их копыта, довольно быстро смывалось течением.

В тени под корнями дуба что-то зашевелилось. Сперва можно было подумать, что это водяная крыса или мышь; но потом, если бы вы замерли на месте и ждали достаточно долго (ведь маленький народец обычно чувствует приближение человека), вам посчастливилось бы увидеть Мéума. Он осторожно выглянул из-за корня, озираясь по сторонам и прислушиваясь.

Выше по течению ручья, в серебристом ивняке, вертелась синичка, маленькая красивая пичужка, оперение которой местами было окрашено в такой же цвет небесной лазури, как и лоскут чистого весеннего неба над ней.

– Синь-сини, синь-сини, синь-сини! – пела она.

Для Меума эта песенка означала: «Всё спокойно». Маленький человечек, словно мышь, выбежал на разноцветную галечную отмель.

Вы должны знать, что Меум и его собратья были (насколько мне известно) последними гномами, оставшимися в Англии. Это удивительно, но Меум был очень похож на гномов из сказок, вплоть до остроконечной кожаной шляпы-колпака и длинной бороды. На нём были короткая курточка и жилет из мышиной кожи, пояс из полоски змеиной кожи, бриджи из кротовой кожи, подвязанные ниже коленей, а вот туфель и чулок он не носил. В них не было надобности, ведь гномы – волосатый народец; летом они порой и вовсе обходятся без одежды. Их тела, в отличие от наших, покрыты густыми волосами до самых пят; что же до туфель, то могу сказать одно: если бы вы с самого рождения не носили никакой обуви, то они бы и вам не понадобились. На поясе у гнома висел охотничий нож из кованого железа, сделанный из обломка дверной петли, который он нашёл в ручье.

Синичка-лазоревка по прозвищу Синепуговка вспорхнула на нижнюю ветку ивы, нависавшую над заводью, и стала наблюдать за гномом, тараща на него свои глаза-бусинки.

– А, Синепуговка! Рад тебя видеть. Как прошла зима?

– Так себе, – грустно ответила синичка, усевшись на ветке среди мягких ивовых почек.

Прежде чем продолжить, должен сказать вам, что, конечно, звери и птицы не говорили с гномами на нашем языке. Они говорили на своём наречии, которое гномы понимали. Разумеется, в этой книге я переложил их разговоры на наш язык, иначе вы бы не разобрали, о чём они толкуют.

– А твой муж, Синепуговка, как он?

Синица опустила голову и ничего не ответила.

– Ох, мне так жаль, Синепуговка, так жаль, – посочувствовал Меум. – Я знаю, зима была ужасной, одной из самых тяжёлых за всё время, что мы живём у ручья… Бедная, бедная Синепуговка. Но не печалься, – добавил он, – снова пришла весна… Подумай только: теперь еды будет вдоволь, больше никаких морозов и… и… тебе следует найти себе нового мужа. Ведь у тебя остались детки.

Но Синепуговка была безутешна и так сильно удручена горем, что не могла больше оставаться с гномом и улетела.

Меум уселся на солнышке. Галька была тёплой, а жилет из мышиной кожи надоел гному, поэтому Меум снял и повесил его на старый сухой стебель кокóрыша, который рос на берегу поблизости.

Маленькое красное лицо гнома, цвéта старой ягоды шиповника, было сморщенным и покрытым складками, словно обезьянья ладонь. Его борода была почти седой и свисала едва ли не до пояса. Крошечные ладони с грязными ногтями напоминали лапки крота, хотя и были меньше. Руки у гномов весьма длинные для их роста, они выглядят длиннее по сравнению с туловищем, чем у людей. У Меума были длинные заострённые уши, покрытые серебристыми волосками. Посидев на камнях пару минут, он вполоборота развернулся к корням дуба.

– Эй, вы! Тут, на солнышке, так чудесно… Просыпайтесь, снова пришла весна!

Тут же появились ещё два гнома; один, Тысячелист, протирал глаза, а второй, Вьюнок, щурился на ярком солнце. Тысячелист, самый младший, был пониже Меума и носил такую же курточку из мышиной кожи и бриджи из кожи крота, но у него не было бороды, что очень необычно для гнома. По какой-то никому не понятной причине (говоря «никому», я имею в виду не людей вроде нас с вами, а зверей, птиц и вообще всех, кто обитает на берегах ручья) у Тысячелиста никогда не было никакой растительности на лице. И не потому, что он брился, – ни одному гному это даже в голову не придёт, ведь борода согревает в зимнюю стужу. Как я уже сказал, никто не знал, почему у Тысячелиста никогда не было бороды, даже он сам. Но его круглое маленькое лицо было таким же красным и морщинистым, как и у Меума, и в каком-то смысле он выглядел старше, потому что потерял почти все зубы, а делать искусственные вставные зубы гномы не умеют.

Вьюнок, самый старший и самый мудрый из троих гномов, был ниже всех ростом и прихрамывал – из-за своей деревянной ноги. Это было очень хитроумное приспособление: Вьюнок взял чашечку жёлудя, куда прекрасно входила культя, проделал в ней отверстие, а в это отверстие вставил и надёжно закрепил прочную ветку боярышника. Однако нога постоянно изнашивалась, и летом бедному Вьюнку каждый месяц приходилось делать себе новую. Борода у него была – просто загляденье: она опускалась ниже пояса, почти до коленей, и оставалась бы белоснежной, если бы гном не окрашивал её отваром из кожуры грецких орехов, ведь белая борода привлекает внимание, а это никуда не годилось. Гномы всегда были скрытными, а в наши дни скрытность стала для них особенно важна, ведь если бы люди обнаружили гнома, спокойной жизни маленького народца пришёл бы конец. Как эти маленькие человечки вообще дожили до наших дней, остаётся загадкой, потому что, хотя они и обитали в деревенской глуши, безлюдными эти места не были, – настолько безлюдными, насколько безлюдными являются некоторые области Девона и Корнуолла[3], а ведь там, насколько я знаю, уже не осталось ни одного гнома, хотя, полагаю, их всё ещё можно найти в некоторых районах Ирландии.

Вероятно, причина заключается в том, что ни одному здравомыслящему человеку (как и подавляющему большинству безрассудных людей) не пришло бы в голову искать гномов в Уорикшире – графстве, вдоль и поперёк изрезанном дорогами и железнодорожными путями, с множеством городов и посёлков.

В отличие от двух своих собратьев, Вьюнок носил плащ и бриджи из кожи летучей мыши, причём мышиные уши на шкурке остались нетронутыми, и из этой части шкурки был сшит капюшон. В холодную погоду Вьюнок натягивал капюшон на голову и становился очень похож на забавную вытянутую летучую мышь без крыльев. Он утверждал, что кожа летучей мыши гораздо мягче, чем мышиная, и совсем не сковывает движений.

Едва присоединившись к Тысячелисту и Меуму, Вьюнок тут же сел, снял деревянную ногу и положил её на гальку.

– Мне нужно сделать новую ногу, Меум, – сказал он озабоченно. – Эта деревяшка изнашивается, и мне понадобится другая, ведь приближается весна. Хотел бы я найти что-нибудь более подходящее.

Меум взял деревянную ногу и осмотрел её нижнюю часть, поглаживая бороду и так сильно наморщив и без того сморщенный лоб и сдвинув брови, что его глаза почти исчезли в складках кожи.

– Думаю, мы могли бы найти что-нибудь получше. Я спрошу Короля рыбаков[4].

Как раз в это мгновение, словно ответ на мольбу, над изгибом ручья мелькнуло синее пятно, и прямо над головами гномов на ветку дуба, рядом с пятью круглыми чернильными орешками[5], присел отдохнуть зимородок.

Великолепная птица поглядывала вниз, склонив голову набок, и время от времени резко дёргала головой вверх и вниз, пытаясь что-то проглотить.

– Наше почтение, ваше величество, – вежливо обратился Меум к зимородку (в подобных ситуациях он часто говорил от имени всех гномов). – Вас-то мы и желали увидеть. Тут братцу Вьюнку нужна новая нога из чего-нибудь попрочнее боярышника. Прошу прощения за беспокойство, но не посоветуете ли вы что-нибудь?

Некоторое время Король рыбаков молчал – он не мог ответить, ибо только что проглотил шесть рыбок-кóлюшек, и глотка у него был забита.

Гном вежливо ждал, пока зимородок проглотит свою пищу, и через некоторое время птица наконец заговорила.

– От дерева мало толку, вам нужна кость. Я знаю о костях почти всё, ведь мы строим из них свои гнезда, а чего не знаю, того и знать не нужно.

Гномы молчали; они видели, каковы с давних пор гнёзда зимородков: каждый раз, проходя мимо, гномам приходилось зажимать нос. Зимородки очень нечистоплотны в гнездовании; никогда не перестаёшь удивляться, как эти великолепные, царственные создания могут быть такими грязнулями. А вот почему у зимородков такое прекрасное оперение, самое красивое среди всех птиц Британии, – уже другая история.

– А это идея! – воскликнул Вьюнок. – Я никогда не думал о кости.

– Рыбная кость недостаточно крепка, – продолжал Король рыбаков. – Я буду поглядывать и принесу вам что-нибудь покрепче.

Убаюканные журчанием ручья, все какое-то время сидели молча. Прямо перед излучиной, выше по течению, ручей набегал на камни, гладь воды в этом месте словно собиралась в складки, в которых отражались осколки неба. Там было так мелко, что гномы могли перейти ручей вброд, но сразу за перекатом он становился глубже и плавно нёс свои воды, переходя под корнями дуба в глубоководье тёмно-смоляного цвета.

– Ваше величество, а как нынче рыбалка? – спросил один из гномов.

– Дрянь, хуже некуда, хотя выше Мшистой мельницы получше. Но много ловят мельниковы сыновья – сидят там целыми днями. Один из этих сорванцов пытался вчера попасть в меня камнем из своей рогатки. Я полагаю, вы тоже скоро начнёте рыбачить? Прошу прощения…

Тут Король рыбаков издал довольно неприличный звук, так как его пища ещё не вполне переварилась.

– Да, – ответил Вьюнок, из вежливости сделав вид, что ничего не слышал, – скоро начнём. Прежде мы уже рыбачили на этом месте, и – ваша правда! – гольян и колюшка, кажется, уже не так хорошо ловятся, как бывало раньше. Не знаю, как быть теперь, когда от новой дороги несёт дёгтем. Ужасная гадость, убивает рыбу. И без того было плохо, когда выше Мшистой мельницы овец купали в растворе против паразитов. Когда всё это началось, отрава сгубила нескольких гномов, а было это много кукушечьих лет назад, ещё до рождения вашего величества. Помнишь, Тысячелист?

Но Тысячелист не ответил, тоскливо глядя куда-то в сторону верховий ручья.

– Он думает о бедняге Морóшике, нашем пропавшем друге, – понизив голос, пояснил Меум Королю рыбаков. – Морошик отправился вверх по ручью, чтобы найти Исток Причуди, да так и не вернулся. Много месяцев минуло с тех пор.

Меум вздохнул, а за ним вздохнули и все остальные. Некоторое время были слышны лишь ручей да ветер, гулявший в деревьях.

– А вы когда-нибудь пытались его разыскать? – спросил Король рыбаков, глядя на опечаленных гномов, сидевших под ним на гальке.

– Да, – ответил Меум, – мы ходили вверх по ручью до Мшистой мельницы и деревни Яффа, но не нашли никаких следов. Водяные крысы сказали, что видели Морошика за мельницей, но после того его уже никто не встречал. Отец вашего величества тоже видел, как Морошик шёл через Щавелевый лес, у заливных лугов Счастливчикса, но никто больше не смог нам помочь. Отец вашего величества пролетел до самого леса великана Громобоя, но не смог найти нашего друга.

– Возможно, он попался на глаза великану Громобою, – мрачно заметил Король рыбаков, – великан Громобой живёт в Вороньем лесу уже много лет. Однажды он пытался меня подстрелить, но промахнулся, и теперь я держусь подальше от этого места, хотя рыбалка там отменная.

– А вы бывали ещё дальше, за лесом? – спросил Меум с благоговением в голосе.

– Нет, дальше я не бывал. Говорят, за Вороньим лесом есть большое море и остров, а за ними Причудь сильно сужается, рыбалка там плохая, и чем дальше, тем хуже. Хотя, возможно, однажды я и слетаю туда.

Меум снова вздохнул.

– Хотел бы я иметь крылья как у вашего величества. Тогда я смог бы долететь до Истока Причуди. Наши собратья всегда хотели побывать там, но путь туда слишком долгий и тяжёлый, а ноги у нас слишком короткие.

Солнце спряталось за облаками, поднялся ветер, и по воде пошла рябь. Меум потянулся за жилетом и надел его, а Вьюнок снова прицепил свою деревянную ногу.

– Что ж, мне пора, – сказал Король рыбаков, встряхнувшись, – моя жена рыбачит где-то ниже по течению. Я не забуду о твоей ноге, Вьюнок.

И, взмахнув крыльями, он вспорхнул с ветки и умчался прочь, словно синяя молния, скрывшись за излучиной ручья.

Оставшись одни, три гнома начали собирать на берегу сухие ветки. Когда зайдёт солнце, станет холодно. Потом Меум стал бродить по галечной отмели, надеясь найти кремнёвые камешки, а два других гнома с хворостом в руках ушли в тень, под корни дуба.

По лугу длинной вереницей прошли коровы фермера Счастливчикса, направляясь к броду. Они вошли в ручей; из их ртов текла слюна. Коровы равнодушно смотрели на журчавшую воду и пили её большими глотками.

Меум вернулся назад, волоча сухую ветку. Коровы заметили его, но не проявили к гному никакого интереса. Они продолжали пить холодную воду большими глотками; грязь c их огромных ног замутила чистые воды ручья. Коровы много раз видели гномов и не обращали на них внимания, словно это были обычные водяные крысы. Да и с чего бы? Для них все живые существа, обитавшие в дикой природе, были одинаковыми. А маленький народец (то есть гномы и эльфы) тоже был частью природы, как звери и птицы.

Когда коровы вдоволь напились, они постояли в ручье ещё некоторое время, пуская слюни, а потом развернулись, медленно поднялись на берег, побрели на пастбище и стали шумно щипать траву.

Меум втащил ветку под корни дуба. Хотя в ней было всего около полуметра, притащить больше было ему не под силу.

Под корнями была большая площадка с утоптанным песком (во время осенних паводков вода порой подходила к сáмой двери жилища гномов). Дверь была не более двадцати сантиметров в высоту, но очень толстой. Когда-то она была частью старой мыльницы, которую принесли сюда воды ручья много лет назад, и гномы потратили много недель, чтобы вырезать её карманным ножом, принадлежавшим Морошику. Этот нож Морошик нашёл на Ивовом лугу ниже Мшистой мельницы и забрал с собой, уходя в путешествие. Дверные петли были изготовлены из проволоки, которую гномы сняли с какой-то ограды. В двери проделали дырки, в дырки пропустили проволоку и это хитроумное приспособление закрепили на корне дуба.

Меум поломал ветку на части, как смог, взвалил на плечи получившиеся дрова, открыл дверь и вошёл внутрь, плотно затворив дверь за собой. Прямо перед ним был проход между двумя ответвлениями корней дуба, в который нужно было протиснуться и затем подняться по проходу вверх, чтобы оказаться в самóм жилище. Оно была довольно уютным и просторным и представляло собой большую пещеру под корнями дуба, размер которой составлял почти метр в поперечнике. Пол был застелен сухим тростником, собранным возле ручья, а дым от гномьего очага поднимался вверх по своеобразному дымоходу – сквозной полости внутри ствола дерева – и выходил наружу через узкое дупло на сáмой верхушке дуба.

Если у гномов горел огонь, то над дубом поднималась лишь тонкая прозрачная струйка дыма. Тем не менее, гномы были очень осторожны и разжигали огонь только в ветреные ночи, когда дымок быстро рассеивался и становился совсем незаметным, или в непогоду, когда люди сидят дома. В погожие ночи, когда нет ни малейшего ветерка, даже лёгкое облачко дыма в небе может заметить кто угодно.

Сегодня как раз было ветрено, гномы развели огонь, и красноватые отблески языков пламени танцевали на всей внутренней поверхности ствола дерева. Взглянув вверх, можно было увидеть крошечную точку тусклого света там, где на верхушке ствола находилось дупло.

Тысячелист сидел, положив ногу на ногу, и мастерил из мышиной кости крючки для ловли рыбы. Вьюнок чистил жирного гольяна. Рядом с ним лежали ещё семь мелких рыбёшек. Почистив их, он подвесил рыбу рядком над дымом, чтобы она прокоптилась. Меум аккуратно сложил дрова в поленницу в углу пещеры.

Все они работали молча; каждый занимался своим делом. Вьюнок из-за своей деревянной ноги был главным рыболовом; а ещё он был поваром, и поваром неплохим, как он сам часто говорил. В самом деле, его копчёный гольян и оладьи из муки буковых желудей были очень хороши.

После трапезы у огня, которая тоже прошла в полной тишине, гномы легли, забравшись каждый в свой спальный мешок из кротового меха. Они лежали и смотрели на тлеющие красные угольки. Снаружи шумел ветер, и было слышно, как филин Бен снялся с дерева и полетел на охоту. Именно Бен снабжал их шкурками в любых количествах, ведь гномы не убивают теплокровных живых существ, разве что защищаясь; все птицы и звери были их друзьями, за исключением горностаев и лисиц (или лесных собак, как звали лисиц гномы).

Некоторое время гномы лежали, вытянувшись в спальных мешках; никто не проронил ни слова. Их маленькие глазки вспыхивали, словно светлячки, в красном отблеске затухающего огня. Наконец, Меум нарушил тишину.

– Я всё думал о том, что Король рыбаков говорил о путешествии в верховья ручья и о поисках Морошика. А почему бы нам не попробовать? У нас впереди целое лето, и мы можем вернуться обратно до того, как упадёт первый лист. Почему бы нам не отправиться в путешествие?

Никто не ответил; двое других гномов лежали тихо, и Меум уже было решил, что они уснули. Но, посмотрев на своих товарищей, он увидел, что глаза их блестели в сумраке пещеры словно бриллианты.

Глаза Тысячелиста блестели потому, что он беззвучно плакал. Из всех троих его было легче всего растрогать, а Морошик был его лучшим другом. Наконец, Вьюнок заговорил, и заговорил довольно раздражённо.

– Знаешь, Меум, ты такой же непутёвый, как и Морошик, – неугомонный, вечно хочешь покинуть Причудь и отправиться на поиски лучшего места, болтаешь, как и бедный Морошик, об Истоке Причуди. Мы никогда его не найдём и не встретим в верховьях ручья других гномов, которые могли бы нам помочь. Рыбалка здесь плохая, знаю, но у нас по-прежнему достаточно еды, и дуб остаётся нашим хорошим другом. А о моей ноге ты подумал? Я не могу идти с вами. Ладно, – добавил он с обидой в голосе, – оставьте меня, мне всё равно. У меня всё будет в порядке, но если вы не вернётесь назад, как бедняга Морошик, я останусь совсем один, хотя… Думаю, я и сам справлюсь, – Вьюнок шмыгнул носом.

– Нет, мы тебя не оставим, Вьюнок, ты должен отправиться с нами! Верно, Тысячелист?

– Меум, я пойду, если пойдёт Вьюнок. Я давно хотел отправиться вверх по ручью на поиски Морошика, очень давно…

Вновь ненадолго воцарилась тишина; ветер гудел в дымоходе и напевал свою песню в ветвях старого дерева.

Вьюнок рассердился:

– Ерунда! Это сущая глупость, и домой мы никогда не вернёмся. Как мы доберёмся до истока ручья? Да нам даже до Мшистой мельницы надо идти много часов!

– Да, я думал об этом, – сказал Меум, – много думал. Почему бы нам не построить лодку, не рыбацкую, а настоящую лодку с вёслами? (Гномы пользовались кóраклами[6] – как у индийцев, только на ивовый каркас была натянута лягушачья кожа.)

Вьюнок сердито засопел.

– Неужто ты полагаешь, дорогой мой Меум, что мы сможем на вёслах пройти по Причуди против течения? Да ведь даже с нашими кóраклами мы едва управляемся!

– Я думаю, у нас получится – на моей лодке, – заметил Меум. – Я всё продумал. В любом случае мы сможем идти против течения на спокойных участках, а пороги будем обходить по берегу, перенося лодку, как делали дартмурские гномы в старые добрые времена в Краю Бегущих Вод[7].

– У меня есть идея получше, – вмешался Тысячелист. – Давайте попросим Водокрыса отбуксировать нас через бурные участки. Если он откажется, то, быть может, согласится Выдра.

– Блестящая идея! Выдра и Водокрыс! Отлично! Да они нас до сáмого Истока Причуди доставят, если мы попросим. Почему нам раньше не пришло это в голову? – мысль о путешествии нравилась Тысячелисту и Меуму всё больше и больше.

Вьюнок фыркнул.

– Что ж, можете отправляться, вы оба, а я останусь и буду продолжать наслаждаться жизнью – ещё хотя бы парочку лет. А вы не забыли о великане Громобое и Вороньем лесе? Вы – глупцы, я не желаю даже думать об этой сумасбродной затее. Можете идти, а я с вами не пойду. Вам-то хорошо, с двумя-то ногами, а у меня всего одна, да и та мне не очень поможет, если придётся убегать от великанов или плыть, если я свалюсь в Причудь.

Гномы продолжали спорить до тех пор, пока не погасли последние угли; наступила полная темнота, и был слышен только шум ветра снаружи. Под конец сморило даже Меума, и в тёмной пещере под старым дубом воцарилась тишина.

На остывшем лугу одна за другой улеглись спать коровы, а где-то вдали, за Чертоговой рощей, тявкала лесная собака (лиса). Через прорехи в рваных облаках поблёскивали звёзды, а под корнями дуба, где пахло дымком и копчёным гольяном, слышен был тихий храп трёх гномов, похожий на гудение эльфийских рожков. Солнце ушло на другую сторону большого круглого мира, и мягкий покров темноты обволакивал теперь всё живое. Не спали только ночные охотники, вроде красных лесных собак, да попрыгýши (так гномы называли зайцев), а что до филина Бена, то он был за самóй Коллинсонской церковью и охотился на свежей пашне.

Глава 2

Лодка спущена на воду

На следующее утро Меум и Тысячелист выяснили, что Вьюнок по-прежнему неколебим в своём решении воздержаться от путешествия вверх по ручью, которое казалось ему безрассудством. Вплоть до этого момента три гнома всегда жили в согласии и никогда не разлучались; сейчас же они впервые всерьёз разошлись во мнениях. Вьюнок был угрюм и даже отказывался разговаривать со своими товарищами; непривычное уныние охватило всю троицу.

Критикуя предложенный план, Вьюнок надеялся, что друзья изменят своё решение. Прежде подобное путешествие обсуждалось много раз, и, как уже бывало, Меум и Тысячелист могли оставить эту затею.

В воздухе запахло весной, стояла солнечная погода, и у гномов было много дел. В пещере нужно было сделать основательную уборку, и для этого маленькие человечки вытащили всю мебель на солнце и сожгли старую тростниковую выстилку. Вьюнок прошёлся по всем кладовым и перебрал их содержимое. Сначала он разобрал груды копчёного гольяна, выловленного осенью. Он обнаружил, что у них оставалось ещё сто шестьдесят связок сушёной рыбы, что вместе с прочей рыбой составляло сто восемьдесят связок. Они так и пролежали в кладовой всю зиму, хорошо сохранившись, потому что зимой гномы много не едят – они впадают в спячку в самые холодные месяцы года, как сони. Затем Вьюнок пересчитал сушёные грибы; осень выдалась неурожайной, и осталась только связка из тридцати грибов. Что до печенья из желудей, то оно почти всё закончилось. А вот запас пшеничных лепёшек был внушительным; к счастью для гномов, фермеру Счастливчиксу взбрело в голову распахать и засеять пшеницей большой луг ниже Мшистой Мельницы – дело доселе неслыханное. Это было очень кстати, ведь собранные зёрна приходилось нести совсем недалеко, и прошлой осенью гномы, воспользовавшись представившейся возможностью, запасли пшеницы с избытком. Они усердно трудились вплоть до октября, каждую лунную ночь отправляясь на сжатое поле и возвращаясь назад с пшеничными зёрнами, которые тащили в кульках из щавелевых листьев. А что со сладостями? Осталось шесть горшочков дикого мёда; гномы большие охотники до мёду. Груды сушёных лесных ягод, шиповник и боярышник, буковый и лесной орех, дикие яблочки и сушёные ягоды тёрна позволят им продержаться до следующего фруктового сезона. Вьюнок был вполне доволен проведённым учётом.

Затем он зашёл в винный погреб. Вино хранилось в раковинах улиток (таких больших, коричневых, которые водятся в садах), закупоренных деревянными пробками. На каждой раковине были сделаны аккуратные надписи с названием и годом урожая; все они располагались рядами за корнем дуба. «Бузина, 1905» (урожайный год), «Тёрн, 1921», «Первоцвет, 1930», «Лютик, 1919» и так далее. Вьюнок всё делал обстоятельно, а вино было его особой гордостью; подавали это угощение в очень редких случаях: когда устраивали званые обеды для зверей (на них приглашали друзей), на Хэллоуин или в канун Праздника летнего солнцестояния. Пили вино прямо из раковин – каждая из них вмещала как раз столько, сколько гном мог выпить во время одной трапезы.

После этого Вьюнок тщательно осмотрел рыболовные снасти и, выбросив весь перегнивший конский волос, служивший леской, восполнил запасы свежими нитями, которые изготавливал долгими тёмными ночами в ноябре и декабре. У Меума и Тысячелиста накопилось больше дюжины костяных рыболовных крючков, сделанных весьма искусно. После многолетней практики гномы могли изготавливать такие крючки за час или два. Эти крючки, длиной около сантиметра, были чрезвычайно остры, а в цевье находилось узенькое отверстие. Кончик сплетённой из конского волоса нити пропускался через это отверстие и крепко завязывался. Лучший из их крючков был сделан из стали. Вьюнок нашёл его во рту гольяна. Очевидно, эта рыбка попалась на удочку одному из сыновей мельника, но каким-то чудом порвала леску и была такова. Вьюнок так дорожил этим крючком, что всегда носил его с собой во внутреннем кармане плаща из кожи летучей мыши.

Тысячелист вытащил на солнце лодки-кораклы и снасти. Он перевернул лодки, обтянутые лягушачьей кожей, днищами вверх, и хорошенько вычистил их. Такие судёнышки легко опрокидывались, но отлично шли по воде и были долговечными – каждое исправно служило гномам несколько сезонов. Спальные мешки из кротового меха были вывернуты мехом наружу и разложены на солнце для просушки, и вскоре вся пещера была вычищена, проветрена и приведена в такое состояние, которое и подобает жилищу, где только что сделали большую весеннюю уборку.

Следующие несколько дней ни один из гномов не возвращался к разговору о путешествии в верховья Причуди – слишком много дел надо было переделать. Но Меум, занимаясь делами, не прекращал планировать путешествие и думать о нём, ведь он твёрдо решил отправиться в путь, и ничто не могло его остановить.

Наконец, наступил апрель. Начались тёплые дожди, на деревьях набухли почки. Вот уже и верхние ветки дуба зазеленели, и целыми днями на них сидели грачи, гнездившиеся за фермой Счастливчикса. Они прилетали к дубу за молодыми побегами, отщипывая их с верхних веток мощными клювами, похожими на мотыги.

Жена филина Бена неотлучно сидела в дупле, высиживая три шероховатых яйца – скоро должны были появиться на свет сипящие лысенькие птенцы. Хотя совы были гномам хорошими друзьями и снабжали их столь необходимыми шкурками, они изрядно досаждали маленьким человечкам. Крылышки жучков и шелуха то и дело сыпались из совиного дупла вниз по дымоходу и засоряли пещеру гномов; бедный Тысячелист тратил уйму времени на то, чтобы вымести весь этот мусор из пещеры. А когда совята подрастали, их сиплые крики не давали гномам спать по ночам. Но в целом совы были полезными соседями, поэтому гномы не жаловались и постепенно привыкли к неудобствам.

Вскарабкавшись вверх по дымоходу внутри дуба, можно было попасть в совиное дупло; Меум и Тысячелист частенько наносили визиты семье Бена, проведывая птенцов. Маленькие птенчики поначалу вели себя очень неучтиво: они тянулись к гномам и щелкали клювами, пытаясь схватить их. Но через некоторое время птенцы становились дружелюбными и радовались, когда гномы приходили в гости.

У гномов была ещё одна соседка – летучая мышь по имени Вжух. Вжух проводила бóльшую часть своей жизни вися вниз головой на одной из ветвей дуба ниже совиного дупла, вцепившись в ветвь своими игольчатыми когтями. Лишь вечером, когда начинало смеркаться, и мошкара плясала над водой, Вжух разжимала свои когти и вспархивала с ветви, словно клочок сгоревшей бумаги. Летучая мышь тоже была полезна гномам, так как следила за приближением самого страшного врага, которого боялись все обитатели берегов ручья, – человека, – и предупреждала о его появлении. Конечно, летучая мышь – не самый приятный сосед, но в том не было её вины – такой уж она уродилась.

Однажды днём, когда гномы сидели у входа в пещеру и наслаждались тёплым солнышком, над лугом промелькнул Король рыбаков. Через мгновение он был уже возле дуба и уселся на свою любимую ветку рядом с чернильными орешками. Он принёс в клюве ровный обломок кости и бросил его на гальку к ногам Вьюнка.

– Вот, держи, Вьюнок! Это отличный крепкий кусок кости для твоей новой ноги. Я нашёл его у норы лесной собаки в Чертоговой роще. Это заячья кость, она должна хорошо подойти.

Вьюнок поднял кость и осмотрел её.

– Спасибо, ваше величество, она прекрасно подойдёт; премного обязан вам, это точно!

– Когда вы отправляетесь в верховья Причуди? – помолчав, спросил Король рыбаков. – Я думал… Простите меня… – тут он издал громкий харкающий звук. – Я думал, что вы уже собрались в дорогу.

Повисла неловкая пауза.

– Ну… Э-э-э… Вообще-то у нас было много дел, – смущённо ответил Меум, – нужно было сделать уборку в доме, а строить лодку я ещё не начал. Но я собираюсь начать, на этой неделе. Я уже всё продумал.

– О, это добрые вести, гномы. Желаю вам удачи! Было бы ошибкой оставаться на одном месте всю свою жизнь. Увидимся в верховьях ручья; дайте мне знать, когда отправитесь в путь, и помните, что я всегда готов помочь вам.

С этими словами зимородок вспорхнул с ветки и полетел вниз по ручью.

После того, как Король рыбаков улетел, гномы не проронили ни слова. Вьюнок тут же начал работать над новой ногой. Он выскоблил кость краем острого кремня (гномы обычно использовали кремни для разжигания костра) и продолжал трудиться, низко склонившись над своим изделием. Ему постоянно мешала борода, и Вьюнку пришлось убрать её под свой плащ из кожи летучей мыши. Он нашёл новую желудёвую чашечку и вставил её острый конец в полость внутри кости – через час получилась очень аккуратная вещица. Вьюнок прикрепил её к ноге, крепко затянув шнурки из мышиной кожи, а затем молча и с мрачным видом проковылял взад-вперёд по галечному берегу. Его друзья тоже молчали.

Тишина и напряжение стали невыносимыми и, наконец, Тысячелист осмелился заговорить и спросил, довольно робко:

– А когда мы собираемся начать строительство лодки, Меум? Сдаётся мне, если начинать, то уж поскорее, потому что скоро настанет лето, а подготовка к путешествию займёт много времени.

– Ну… Э-э-э… Давай сегодня после полудня? Лучшего времени, чем сейчас, не найти. Если Вьюнок не пойдёт с нами, придётся отправиться без него. В конце концов, он может пока готовить запасы на зиму; он любит рыбачить.

Услышав это, Вьюнок, ещё больше помрачнев, ушёл куда-то далеко вдоль берега, и Меум с Тысячелистом остались одни.

– Вьюнок ведёт себя очень глупо, – выпалил Меум, понизив голос. – В одиночестве ему будет несладко. Ну почему он такой упрямый? В любом случае, даже если мы не найдём Морошика, путешествие пойдёт нам на пользу; мы годами никуда не уходили с этого сáмого места. Каждый из нас время от времени хочет каких-то перемен и новых впечатлений; вот я, например, хочу исследовать ручей, а если получится, то и найти Исток Причуди. Пойдём собирать древесину для лодки; самое главное – найти подходящий материал, а постройка судна не займёт много времени.

Гномы пошли по берегу в противоположную от Вьюнка сторону и начали карабкаться на прибрежный песчаный откос по корням старого боярышника. Неподалёку отсюда находилась небольшая рощица, где гномы часто собирали хворост для костра. Весенняя поросль уже пробивалась тут и там, и вскоре обещала превратиться в джунгли из крапивы, пырея и кипрея.

Повсюду яркими жёлтыми пятнами цвели примулы, а на боярышнике вили гнездо два зяблика – чудесное опрятное жилище из свалянного лишайника. Птички увидели гномов, но были так заняты, что не могли уделить ни одного мгновения для разговора. Однако, в конце концов зяблик заметил, как Меум пытается справиться с крупной веткой, и оторвался от своей работы.

– Привет, Меум! Собираете дрова?

Меум взглянул вверх и вытер пот со лба.

– Нет, мы будем строить лодку, Цвирк (так звали зяблика). Мы собираемся отправиться в путешествие по Причуди, чтобы найти Морошика, нашего пропавшего друга.

– Ого-го! Ну вы и повеселитесь! – воскликнул Цвирк. – Пожалуй, это самые неожиданные вести за последнее время. А я-то думал, вы, гномы, никогда не путешествуете.

Новость так взбудоражила зяблика, что он тут же решил поделиться ею со своей женой. Она, как и любая особа женского пола, была любопытной и любила пикантные новости, и вскоре все птицы, обитавшие на берегах ручья, знали о путешествии, которое задумали гномы.

Зайчиха Попрыгýша, дружившая с гномами, грелась на солнышке у входа в нору на опушке рощицы. Она услышала, как гномы шуршали в подлеске; хруст ветвей и шелест листьев насторожили её, и сначала она подумала, что это горностай. Она встала на задние лапы, положив передние на белый живот, и навострила уши. Затем она разглядела Тысячелиста и узнала его. Гномы поделились с зайчихой свежими новостями, а поскольку зайчихи тоже были большими сплетницами, вскоре все окрестные животные уже были в курсе готовящегося путешествия по Причуди.

Гномам понадобилось некоторое время, чтобы собрать достаточно подходящей древесины, и ещё больше времени, чтобы притащить её к корням дуба. Наконец, эта работа была закончена, и они начали стучать молотками, пилить и строгать, не жалея сил. Они стучали, словно дятлы, и работали так усердно, что, когда Вьюнок вернулся, по-прежнему мрачный и насупившийся, шагая со сложенными за спиной руками и не отрывая глаз от земли, лодка уже начала приобретать форму.

Увидев, чем заняты его друзья, Вьюнок ничего не сказал; он сразу ушёл в пещеру. Гномы трудились до самой темноты. Весь следующий день и ещё один день после этого они работали не покладая рук, делая перерывы только на еду. К концу месяца лодка была почти закончена и выглядела примерно так:

В качестве вёсел гномы использовали доски, ловко вклиненные в деревянные ступицы, а две рукоятки для вращения этих ступиц изготовили из гнутой проволоки, которую сняли с изгороди. Согнуть проволоку было самым сложным делом, и им понадобились совместные усилия, чтобы молотком придать конструкции правильную форму; на излучине ручья звон стоял как в кузнице.

Слух о готовящемся путешествии дошёл до всех зверей и птиц, обитавших на берегах ручья выше и ниже по течению, так как вести быстро передавались из клюва в клюв и из уст в уста. Все приходили посмотреть на новую лодку, ведь это была лучшая лодка из когда-либо построенных гномами.

Когда лодка была почти готова, её поставили под корягой, лежавшей на берегу среди молодой крапивы, чтоб каждый мог ею полюбоваться. Меум и Тысячелист страшно гордились творением своих рук, ведь, как вы можете видеть, это была превосходная лодка, сделанная весьма изобретательно. Она произвела впечатление даже на Вьюнка, хотя он и виду не показывал, что восхищён ею. Он приходил взглянуть на лодку тогда, когда, как он думал, другие его не видели. Но он по-прежнему отказывался говорить и не отрывал глаз от земли. Бедный маленький гном! В глубине души он очень хотел отправиться в путешествие вместе со своими собратьями, ведь за всю свою жизнь он никогда не оставался один и не мог вынести даже мысли о том, что ему придётся провести долгие летние месяцы в одиночестве. Но по натуре своей он был очень упрямым, а уж если гном что-то вбил себе в голову, изменить его решение бывает крайне сложно.

К началу мая лодка была готова. Её покрыли смолой из ствола ближайшего платана; она выглядела очень изящной и ходкой. Важным событием был спуск лодки на воду. Гномы никогда не тратят время попусту. Строительство лодки было завершено во второй день мая в пять часов вечера, а в семь часов было решено спустить её в заводь. Гномы подложили под лодку деревянные валики, а к носу привязали канат, свитый из травы. Они изо всех сил тянули канат, но не могли даже сдвинуть лодку с места. Ноги Меума всё время скользили на перекатывающейся гальке. Дело не шло, а Вьюнка, естественно, нигде не было видно – он продолжал дуться, сидя дома. Сомневаюсь, что гномам удалось бы спустить лодку на воду тем вечером, если бы не жаба, случайно оказавшаяся неподалёку. Гномы накинули ей на шею петлю травяного каната и теперь тянули лодку уже втроём.

– Пошла! – с восторгом крикнул Меум. – Тянем, друзья, тянем!

Действительно, тяжёлая маленькая лодка начала рывками двигаться в сторону ручья, приближаясь к воде, и, наконец, после финального рывка соскользнула в воду со слабым всплеском. Вы не поверите, с каким трудом гномам удалось снять петлю с жабы – она так и норовила уплыть прочь. Изрядно потрудившись, гномы наконец-то смогли подвести лодку обратно к берегу и привязали её к стволу боярышника. Затем, поблагодарив жабу, они отправились уговаривать Вьюнка.

Гномы застали его в пещере, у входа в кладовую, и Меум заметил, что у Вьюнка заплаканное лицо. Глаза у Вьюнка были очень красные, но он сказал, что всё дело в дыме от очага.

– Пойдём, Вьюнок, мы собираемся испытать лодку. Жаба помогла нам спустить её на воду, и лодка выглядит превосходно. Мы собираемся пройти на вёслах вверх по Причуди до Переката. Пожалуйста, пойдём с нами, Вьюнок!

Они убеждали и упрашивали, но Вьюнок не проронил ни слова и лишь отмахнулся. С этим они оставили его одного и вышли опробовать лодку.

Было уже поздно, и возле ручья, мелькая над водой то тут, то там, летала Вжух. Оба гнома, не скрывая своего волнения, забрались в лодку. Тысячелист оттолкнулся от берега ивовой палкой, и маленькая лодочка плавно вошла в течение, устремившись к глубокой заводи.

Взглянув вперёд, вверх по течению ручья, гномы увидели водную гладь, уходящую за поворот, к Перекату; в ней отражались прибрежные кусты и ивы, тёмные и таинственные.

Певчий дрозд, выводивший трели в кусте белого цветущего тёрна, замолк, увидев, как от берега отчалила лодка, и с любопытством наблюдал за гномами. Два чёрных дрозда, дравшихся друг с другом из-за дамы (с распушёнными хвостами и прижав хохолки), тоже увидели отчалившую лодку и, забыв о ревности и гневе, полетели к дубу посмотреть на гномов.

Меум взялся за одну рукоятку, Тысячелист – за другую, и начали вращать их. Поначалу лёгкое течение несло лодку вниз по ручью, но когда заработали вёсла, лодка остановилась, а затем – ура, ура! – медленно стала двигаться против течения!

Когда гномы приноровились вращать вёсла согласованно, с одинаковой скоростью, лодка набрала ход и, разрезая воду, направилась к центру заводи.

Оба гнома молчали. Увлёкшись плаванием, они не заметили, как из-за корней дуба выглянул Вьюнок, украдкой наблюдавший за ними. Бедный маленький гном не удержался и вышел посмотреть на испытания лодки. Когда Меум на какое-то мгновение перестал грести, чтобы смахнуть пот со лба, Вьюнок тут же скрылся в тени под корнями – он не хотел, чтобы друзья заметили его. Краем глаза Тысячелист видел, как мимо медленно проплывали и оставались позади крепкие зелёные побеги и поросли молодой крапивы на противоположном берегу. Он изо всех сил налегал на вёсла, радуясь тому, что затея с лодкой удалась и что лодка так легко скользила по воде, а шла она гораздо лучше, чем любой из их кораклов.

Но настоящее испытание было впереди. По мере приближения к Перекату течение усиливалось, тихий плеск воды под носом лодки превратился в громкий гул, из-за брызг в лодку набралась вода, и ноги у гномов промокли. Но они продолжали упорно грести и постепенно, сантиметр за сантиметром, продвигались по стремнине вверх, против течения, и в конце концов вышли в заводь со спокойной водой в излучине реки.

Здесь гномы повернули к берегу и причалили у зарослей дикого ириса.

– Уф, – выдохнул Тысячелист, – тяжёлая работёнка. Плыть мы можем, но на порогах нам понадобится помощь Водокрыса; и если за Вороньим лесом мы не повстречаем препятствия покрупнее, то поднимемся вверх по течению без особых хлопот.

Меум сидел на носу лодки, утирая лоб.

– Теперь никто не посмеет сказать мне, что я не умею строить лодки, Тысячелист; да на такой лодке дойдёшь куда угодно!

Меум выбрался на сушу и с гордостью осмотрел судно. У противоположного берега раздался плеск, и через мгновение они увидели водяную крысу, переплывающую ручей с камышовым стеблем в зубах.

– Привет, Водокрыс! – окликнул Меум водяную крысу. – Нам надо с тобой поговорить.

Крыса поменяла направление движения и поплыла к гномам против течения с виртуозной лёгкостью, которой гномы могли только позавидовать. Она взобралась на кучу гнилого тростника и почистила усы.

– Хорошая у вас лодка, гномы!

– Да, это наша новая лодка, только что закончили, – с гордостью сказал Тысячелист, – и мы хотим попросить тебя об одолжении, Водокрыс. Мы собираемся пройти вверх по Причуди, чтобы найти Морошика, и хотим, чтобы ты нам помог. Есть ли ещё пороги или стремнины по пути к Мшистой мельнице?

– Стремнины? Да уж, сдаётся мне, есть, – ответил Водокрыс. – До Мшистой Мельницы вам лодку ни за что не довести; даже у меня уходит уйма времени, чтобы добраться туда.

– Как раз об этом мы и хотели с тобой поговорить, – в один голос воскликнули Меум и Тысячелист. – Мы хотим, чтобы ты взял нас на буксир на порогах и стремнинах; на спокойной воде мы справимся сами, но пройти стремнины против течения сможем только с твоей помощью.

– Разумеется, я помогу вам, гномы, – уверил их добросердечный Водокрыс, – как и другие крысы за мельницей. Я дам им знать – если они ещё не знают, конечно, – я имею в виду, не знают о вашем путешествии. Я сам узнал о нём два дня назад. Мне рассказала Попрыгýша; наверняка все обитатели берегов ручья уже знают об этом. Но послушайте мой совет: отложите путешествие на день или два. Причудь немного обмельчает, и тогда пройти стремнины будет легче. Отправляйтесь в путь, когда начнёт открываться первый бутон дикого ириса, не раньше.

Водокрыс взял кусок зелёного корня и, зажав его в передних лапах, начал деловито жевать. Благодарные гномы готовы были плясать от радости.

– А когда именно это произойдёт? – с нетерпением спросил Тысячелист. – Когда мы сможем отправиться в путь, Водокрыс?

– Хм, – ответил тот, прожёвывая очередной кусок, – думаю, в ближайшие два дня. Судя по тому, как выглядит сейчас ручей, лето будет сухим, и вам надо опасаться только гроз, ну и, разумеется, великана Громобоя. Мне будет гораздо спокойнее, когда вы минуете Вороний лес. Конечно, я не знаю, какова Причудь за Мшистой мельницей, потому что там я никогда не бывал, но чем дальше идёшь вверх по течению, тем меньше воды в ручье. На вашем месте я бы по дороге рисовал карту – она пригодится вам позже, а заодно и отметите на ней хорошие места для рыбалки. Гольяны в ручье за мельницей просто огромные.

– А ты когда-нибудь видел великана Громобоя? – робко спросил Тысячелист.

– Нет, сам я его не встречал, но слава о нём идёт ужасная. Он вас убьёт, если поймает. Вороний лес – страшное место. Я провожу вас до Мшистой мельницы, но после этого мне придётся вернуться назад. Я зверёк семейный, жена будет волноваться. По правде говоря, я вообще не скажу ей, что иду с вами: она взяла с меня обещание не ходить даже до Мшистой мельницы. Видите ли, её мать однажды отправилась в Вороний лес и не вернулась, как и бедный Морошик. Думаю, что он тоже попался в лапы великану Громобою.

– Большое спасибо, Водокрыс, мы отправимся в путь, когда откроется первый бутон дикого ириса. До свидания, и не забудь о своём обещании.

Гномы вновь сели в лодку и вышли на стремнину. Теперь вёсла им были не нужны. Они медленно плыли по течению. Хорошо было сидеть, наслаждаясь передышкой, и наблюдать, как мимо проплывают знакомые виды; остроконечный тростник уже становился похож на настоящий лес, длинные травинки свешивались над краем берега, тут и там перемежаясь с зарослями аронника и дикой вишни, цветы которой были просто великолепны.

Когда гномы достигли Переката, почти стемнело. Лодка набрала скорость, и гномы оцепенели, наполовину от страха, наполовину от восторга, вцепившись в лодку мёртвой хваткой. Вода здесь бурлила, лодку болтало из стороны в сторону, но она продолжала уверенно идти вниз по течению, пока ручей не вынес её в тихие воды Дубовой заводи.

Привязав лодку под кустом шиповника, гномы прошли немного назад по галечной отмели к своему дому в корнях дерева, уставшие, но счастливые. Вьюнок, свернувшись калачиком, лежал в спальном мешке из кротового меха, притворяясь, что крепко спит, хотя на самом деле он не сомкнул глаз, прислушиваясь изо всех сил.

– Спит, – прошептал Тысячелист, – не разбуди его.

Наскоро перекусив, они забрались в свои спальные мешки и улеглись возле потухшего очага. Тысячелист быстро уснул, но Меуму не спалось. Мысль о предстоящем большом приключении взволновала его, а воображение рисовало картины будущего путешествия. О столь многом нужно было ещё подумать – например, о съестных припасах. Им придётся наведаться в кладовую и забрать оттуда кое-что, и тогда скандала не миновать. И почему этот гном доставляет им столько хлопот? А ещё нужно захватить рыболовные снасти и смену одежды на случай, если они промокнут. Гномы ненавидят сырость, особенно в преклонном возрасте. Напомню вам, что наши гномы жили у ручья с тех самых пор, как он появился в этих краях, и было это очень-очень давно, задолго до появления человека.

Ох! Столько всего ещё нужно было обдумать, столько всего предусмотреть, и всем этим должен был заниматься он, Меум. Всегда так – именно ему приходилось думать за других, в отличие от Вьюнка, который привык только распоряжаться.

Наконец, донельзя утомлённый, Меум уснул и начал похрапывать, и Вьюнок, который тихонько плакал, пока не уснул (его спальный мешок промок от слез), тоже засопел в унисон.

Глава 3

Путешествие начинается

Весь следующий день Меум и Тысячелист провели, лихорадочно готовясь к путешествию и время от времени наведываясь к зарослям дикого ириса, чтобы посмотреть, не начал ли раскрываться какой-нибудь из его бутонов.

Вьюнок запретил им притрагиваться к его припасам. Он сел на трёхногий табурет перед входом в кладовую, бледный и решительный, сжимая в руках посох. Меум и Тысячелист умоляли и упрашивали его, и Вьюнок в конце концов уступил им, но всё время молча стоял рядом, пока два других гнома собирали и укладывали провизию. Меум отобрал десять связок копчёной рыбы, горшочек дикого мёда, три пшеничных лепёшки, две банки желудёвой пасты и мешок крупных грибов. Больше ничего Вьюнок не позволил им взять. Меум и Тысячелист перетащили провизию к выходу из пещеры и сложили её возле входной двери.

Затем началось мучительное ожидание. Вьюнок понимал, что до отплытия остаются считанные часы, и ходил словно с камнем на сердце. Он не осмеливался даже думать о том ужасном моменте, когда он – впервые в жизни – останется в одиночестве.

В тот вечер Тысячелист сидел и наматывал новую леску из конского волоса на палочку, полученную в подарок от Цвирка. Вдруг он вскочил на ноги.

– Что случилось, Тысячелист? – удивлённо воскликнул Меум.

– О, я кое-что вспомнил, кое-что очень важное: у нашей новой лодки нет имени! Отправляться в плаванье на новой лодке, у которой нет имени, – к несчастью. Что же делать?

– Как что? Дать ей имя, конечно, – ответил Меум покровительственным тоном. – Но мы всё должны сделать как полагается. Надо принести немного ключевой воды из родника, что за лугом.

Они взяли ведро из лягушачьей кожи и отправились за водой.

С серебристого неба капал дождик, крепкие молодые ягнята резвились на зелёной лужайке неподалёку от тропинки, со всех сторон раздавались птичьи трели. Родник находился рядом с рощицей, в которой гномы собирали древесину для лодки. Он скрывался за зелёными побегами папоротника, выглядывающими из пожухлых прошлогодних ноябрьских листьев и похожими на изогнутые рукояти епископских жезлов.

Меум наклонился и зачерпнул воду из сáмого центра родника, где поверхность воды вздымалась от струй подземного ключа, бившего из песочной впадины.

Гномы осторожно отнесли полное ведро обратно к Дубовой заводи и присели на гальку, чтобы придумать имя для лодки. На это ушло много времени. Маленькие человечки сидели, положив головы на согнутые колени, и перебирали разные варианты.

– Может, пусть будет «Подёнка»? – предложил Меум.

– Нет, не годится: подёнки живут всего несколько часов.

– Тогда «Стрекоза».

– Это лучше, да и Стрекозе польстим.

Они спустились к кусту шиповника, Меум забрался в лодку, а Тысячелист столкнул её в заводь. Когда лодка начала движение, Меум вылил воду из ведра на нос судна и торжественно произнёс:

– Я нарекаю тебя «Стрекозой», и да сопутствует удача тем, кто на тебе поплывёт. И пусть мы найдём Морошика, – добавил он немного погодя, когда лодку уже подхватило течение.

Завершив церемонию, Меум взялся за вёсла и подвёл лодку к берегу; остаток вечера гномы провели, вырезая на носу лодки её название (изображение стрекозы). Они закончили эту работу уже в сумерках и, чтобы не терять времени утром, тут же уложили все припасы под сиденье лодки.

Рано утром гномов разбудил Водокрыс, поскрёбшийся в дверь дома под дубом.

– Просыпайтесь, гномы! Вскрылся бутон ириса, растущего выше по ручью! Вам пора отправляться в путь.

Меум и Тысячелист выскочили из пещеры со спальными мешками в руках. От волнения у них перехватило дыхание.

– А где Вьюнок? – спросил Водокрыс.

– Ш-ш-ш, – зашипел Меум, – он не поплывёт с нами. Он думает, что наш план – сумасшедшая затея и что обратно мы не вернёмся. Говорит, что лучше останется дома и проживёт ещё несколько лет.

– Жаль, – сказал Водокрыс. – Может, я смогу его уговорить?

– Можешь попробовать, – шёпотом ответил Тысячелист, – но не думаю, что кому-то удастся заставить его изменить своё решение. Ничто не мешает ему присоединиться к нам, ведь Король рыбаков подарил ему новёхонькую ногу, и он будет в полнейшем порядке. Попробуй, может, у тебя и получится. Скажи ему, что мы отправимся в путь до восхода солнца.

Водокрыс исчез в пещере.

Вьюнок бесформенным кулём лежал в своём спальном мешке. Он натянул его на голову и отказался вылезать. Водокрыс легонько потормошил гнома, упрашивая и уговаривая его, но услышал в ответ лишь глухие рыдания.

– Ничего не выйдет, гномы, – сообщил Водокрыс, вернувшись. – Вьюнок никуда не пойдёт, он молчит и, кажется, очень расстроен. Вот вам мой совет: отправляйтесь в путь как можно скорее.

Меум и Тысячелист на цыпочках вернулись в пещеру.

– Что ж, до свидания, дорогой Вьюнок, мы скоро вернёмся, обязательно вернёмся. И мы вернёмся с Морошиком, вот увидишь!

Из темноты не прозвучало никакого ответа, поэтому, проронив по слезе, гномы всё так же, на цыпочках, вышли наружу и тихонько притворили за собой дверь.

Они сели в лодку и отвязали сплетённую из травы верёвку. Когда гномы выходили на лодке в Дубовую заводь, со всех сторон раздавались шелест и шорохи. Все звери и птицы, живущие у ручья, собрались, чтобы проводить гномов – зяблик Цвирк и зайчиха Попрыгýша, водяные крысы и ежи, сони, кроты и белки: гномы и не подозревали, что у них так много друзей! Все собравшиеся затрепетали от волнения, когда гномы налегли на вёсла и развернули «Стрекозу» носом против течения.

Вьюнок, услышав доносившийся снаружи шум, выскочил из спального мешка и метнулся к двери. Он так торопился, что совсем забыл пристегнуть свою ногу и упал, растянувшись на тростнике. Горько рыдая, бедный маленький гном подполз к двери и осторожно выглянул наружу.

Шёл дождь, и по коричневой воде расходились маленькие круги, а вдали за ивами первые лучи зари осветили небо на востоке. Вьюнок увидел зверей, столпившихся на берегу, беспокойных птиц, рассевшихся на нависших над водой ветвях деревьев и кустов, а вдали, на другой стороне заводи – едва различимую лодку, направлявшуюся к Перекату, с Меумом и Тысячелистом на вёслах. Она становилась всё меньше и через некоторое время скрылась из виду за излучиной.

Это был самый горький момент для маленького гнома за всю его жизнь, единственный момент в жизни, когда ему было очень и очень больно. Жизнь вдруг потеряла для него всякий смысл, и будущее представлялось мрачным из-за ужаса одиночества.

Целое облако птиц – дрозды, зяблики, камышовые овсянки и синицы, – парило поодаль, над Перекатом. Птицы кружились и на все лады распевали свои песни. Вот уж поистине королевские проводы! Вьюнок смотрел, как птицы улетали всё дальше и дальше, исчезая за верхушками кустов. Наконец, их звонкие голоса затихли вдали, и теперь до гнома доносился лишь тихий шум дождя, капли которого падали на водную гладь Дубовой заводи.

Вьюнок заполз обратно в свой спальный мешок. Его сердце разрывалось от горя и отчаяния.

* * *

Благодаря помощи Водокрыса «Стрекоза» легко прошла Перекат, и гномы вскоре оказались в спокойных водах выше по течению. Кружившие над ними птицы одна за другой улетали на поиски завтрака, а сопровождавшая их флотилия камышниц и водяных крыс понемногу отстала, а затем и вовсе рассеялась: каждый отправился по своим делам.

Гномы изо всех сил налегали на вёсла и довольно быстро продвигались вперёд по спокойной воде. Ручей петлял; ивовые заросли по берегам покрылись молодой зеленью; дикие ирисы повсюду выпустили бутоны, то тут, то там на поверхности воды плавали большие листья кувшинок, усеянные каплями дождя, словно жемчужинами. Жаль, что не было солнца, как раз наоборот, – дождь шёл, не переставая, но он был тёплым и потому не доставлял неприятностей, а прибрежная растительность источала восхитительные ароматы. Одна маленькая заводь, лежавшая чуть в стороне от основного русла ручья, была устлана великолепным ковром из белоснежных водных лютиков, а другая была усеяна ранними бутонами водяных лилий, чем-то похожими на маковые головки с отпавшими лепестками.

У гномов не было времени любоваться всеми этими красотами – усердно работая вёслами, они редко отвлекались и смотрели в основном на дно лодки.

Они проплыли мимо старого хлева с красной крышей, стоявшего на краю луга и принадлежавшего фермеру Счастливчиксу, и увидели ласточек с траурно-чёрными спинками, усевшихся на коньке крыши. Причудь по-прежнему петляла, поворачивая то в одну сторону, то в другую, и не давала гномам скучать – за каждым поворотом они обнаруживали что-то новое и удивительное.

Вскоре они проплыли Усадебный мост, через который проходила просёлочная дорога к дому Счастливчикса, и смогли разглядеть ярко-красные трубы и чёрно-белое фахверковое[8] здание за яблоневым садом.

Петухи кукарекали на выстланном соломой дворе, а с дикой яблони доносились крики кукушки: «Ку-ку! Ку-ку!»

Водокрыс легко и непринуждённо плыл рядом. Иногда он уплывал вперёд, чтобы проверить, безопасны ли берега ручья.

Через некоторое время у гномов начали болеть спины от непривычной для них гребли, и к полудню они причалили к берегу в тени ивовой рощицы, чтобы передохнуть. Водокрыса нигде не было видно; гномы решили, что он уплыл вверх по течению, и не волновались, – Водокрыс был надёжным товарищем, и на него можно было положиться. Гномы понимали, что скоро им придётся рассчитывать только на свои силы, ведь чем выше они будут подниматься по Причуди, тем реже будут встречаться им водяные крысы.

Дождь прекратился, и вскоре выглянуло яркое солнце, озарив каждый куст и каждую веточку, на которых рядами висели сияющие капельки, отсвечивающие всеми цветами радуги. Над сочной весенней зеленью поднимался пар, а над поверхностью ручья курилась белая дымка.

– Где мы сейчас? – спросил Тысячелист, стоя в лодке и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь заросли ивы.

– Должно быть, где-то возле Распадков, рядом с Мшистой мельницей, – ответил Меум, тяжело дыша; он никак не мог прийти в себя и поглаживал свою спину. – Скажу тебе одно, Тысячелист: завтра мы будем страдать от ужасных болей в пояснице. Знаешь ли, нужно время, чтобы привыкнуть к такой работёнке.

Чуть погодя Тысячелист смахнул слезу с левого глаза.

– Жаль, что Вьюнок не пошёл с нами. Интересно, что он сейчас поделывает? Наверное, лежит в пещере и обливается слезами.

– Ох, давай не будем об этом думать, – сказал Меум с лёгким раздражением в голосе. – Если ему нравится быть таким глупым и упрямым, это не наша вина. Скоро он привыкнет к одиночеству и, возможно, ему это даже понравится.

Оба гнома замолчали. Они растянулись на дне лодки и наблюдали за тем, как зелёная гусеница раскачивается туда-сюда на длинной нити, свисающей с ивового листа.

Из ивовой рощицы выпорхнула болотная гаичка с чёрной головкой. Она не заметила гномов внизу, под ивами, а вот гусеницу заметила, и – цап! – та оказалась в птичьем клюве. Гаичка тотчас же взлетела повыше и скрылась в ветвях.

Вода, журча между ивовых корней, убаюкивала гномов, и Меум едва не задремал.

– Нет, так дело не пойдёт! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Так мы никогда не доберёмся до верховий Причуди. Ну-ка, Тысячелист, за работу! Мы должны дойти до Мшистой мельницы прежде, чем выйдут на охоту летучие мыши.

– И куда же запропастился Водокрыс? – сонно пробормотал Тысячелист, который устроился очень удобно и не хотел шевелиться. – Я надеюсь, он не ушёл насовсем и не бросил нас.

– Не беспокойся о нём. Наверно, он поплыл к следующим порогам. Не будет же он всё время плыть рядом с нами.

Быстренько встряхнувшись и приведя себя в порядок, гномы отчалили.

Солнце стало припекать, да так сильно, что им пришлось держаться ближе к берегу, в тени кустов, которые росли вдоль ручья. К счастью, глубина здесь была достаточной (около пятнадцати сантиметров), и, так как течение у берега почти отсутствовало, гномы продвигались вперёд гораздо быстрее. Но, как ни крути, идти на вёслах – нелёгкая работа, и очень скоро с обоих гномов пот потёк ручьём. Но гномы не сдавались, и во второй половине дня они увидели впереди, по другую сторону Распадков, два высоких чёрных тополя – ориентиры Мшистой мельницы.

Окрестности Мшистой мельницы были красивым местечком, а сама мельница исправно работала. Её окружали ивы, вокруг шумела вода, и в воздухе стоял бодрящий речной запах, который, наверное, всегда бывает в подобных местах. Здесь располагался большой квадратный мельничный пруд, заросший водорослями ярко-изумрудного цвета, как у травы на лугу (да и выглядел он словно обычная лужайка, по которой можно ходить); в нём резвились белые утки мельника. Прокладывая путь среди зелёных водорослей, утки оставляли за собой чернильно-чёрные полоски воды, которые, однако, быстро исчезали.

В разгар лета Мшистая мельница утопала в листве окружавших её деревьев – ив, вязов, дубов и ольхи. Здесь было очень влажно, вот и разрастались тут разнообразные водоросли и все те растения, которые любят воду, – кокорыш, воскóвница, тенистый норичник, болотная калужница, огромные лютики и гигантский щавель, похожий на прибрежные речные кусты где-нибудь в тропиках; его стебли выглядели словно огромные мохнатые колонны, толстые, как ветви деревьев, а под зонтиками изумрудных листьев ползали любопытные жучки и мухи.

На протяжении всего лета можно было слышать шум воды, бежавшей по водосливу под тополями в пятнадцати метрах за мельницей, и этот убаюкивающий шум был сродни шёпоту ветра в высоких чёрных тополях, стоявших на краю мельничного пруда. Там пахло щукой, форелью и всякими другими речными существами с серебряной чешуёй.

Выше мельницы Причудь разделялась на две протоки: одна протока уходила по водосливу прямо к мельнице, в мельничный жёлоб, приводя в движение огромное и неуклюжее водяное колесо, а потом стекала в мельничный пруд и, минуя его, следовала дальше; другая, главная, поворачивала в сторону и петляла в ивовой роще, а затем вновь соединялась с первой протокой в тридцати метрах ниже мельницы и мельничного пруда.

В протоке под мельницей образовалась глубокая промоина; здесь водилась огромная форель. Место это было жутковатое: в полумраке гремело и скрипело водяное колесо, бурлила и шипела вода. Зловещий зелёный сколопéндровик рос прямо между камнями; колючие окуни (на боках у них полоски, как у зебры, а плавники цвета красного сургуча) поднимались к поверхности воды, глотали воздух и вновь скрывались в тёмной глубине. Тем не менее, в жаркий майский или июньский денёк здесь было хорошо.

* * *

Гномы усердно гребли и плыли вперёд, пока совсем не выбились из сил; подойдя к густым зарослям тростника, они пробрались к берегу сквозь частокол стеблей, вытащили лодку на илистый грунт и привязали её. Животы у них сводило от голода, ведь они ничегошеньки не ели с сáмого завтрака.

Меум достал копчёных гольянов и протянул одну рыбку Тысячелисту, а сам съел две рыбки, пока Тысячелист сидел к нему спиной. Рыба была очень вкусной, и гномы с удовольствием запивали её водой из Причуди.

В тростнике по соседству висело гнездо тростниковой камышовки – хитроумно сплетённая корзиночка, глубокая, как мешок. В гнезде сидела птичка, которая то и дело поглядывала на гномов: над краем гнезда появлялась её маленькая зеленовато-коричневая головка. Гнездо было глубоким, чтобы яйца или птенцы не выпали из него при порывах ветра, качавшего высокие тонкие стебли тростника.

Гномы не были близко знакомы с камышовками, потому что ниже по течению не рос такой высокий тростник. Эти птицы селились лишь в определённых видах тростника и никогда не строили гнёзда в низкой осоке.

– Сейчас нам лучше поспать, – сказал Меум. – Не будем показываться возле Мшистой мельницы среди бела дня. Надо подождать до сумерек, иначе нас могут заметить. Кроме того, влюблённые парочки из окрестных сёл обожают прогуливаться по берегам ручья от Усадебного моста до мельницы и обратно. Нет, выдвигаться нужно после наступления темноты.

– Влюблённые парочки нас не заметят, – ответил Тысячелист, – они всегда слишком заняты друг другом. Возчик Счастливчикса два года назад был влюблён, и вместе со своей девицей они имели обыкновение прогуливаться вдоль Причуди до Усадебного моста. Я там часто рыбачил, но они никогда меня не замечали. А вот я их видел.

Меум не обратил внимания на последнее замечание.

– Сейчас нам лучше вздремнуть; к тому же, если мы будем слишком много болтать, то потревожим госпожу Камышовку.

С этими словами Меум вытащил спальный мешок, устроил из него подушку, и вскоре оба гнома крепко спали, лёжа на спине и сложив руки на животах, убаюканные журчанием ручья и лёгким ветерком, шуршащим в тростнике.

Когда они проснулись, был уже поздний вечер. Над водой вилась мошкара, то и дело раздавался громкий плеск, когда из воды выпрыгивала форель, чтобы поймать какую-нибудь неосторожную мушку.

После жаркого дня у ручья было чудесно. Вы должны помнить, что время, которое гномы выбрали для путешествия, было самым лучшим в году; при условии хорошей погоды май и июнь – самые лучшие месяцы в центральных районах Англии. И не думайте, будто гномы не замечали очарования окружавшей их природы, – напротив, занимая положение между животными и нами, людьми, они ценили красоту мира гораздо больше, чем большинство из нас. Природа казалась им прекрасной в любое время года и в любую погоду (как и каждому благоразумному человеку), и не проходило и часа, чтобы они не примечали что-нибудь особенное, достойное восхищения и любования.

В зарослях тростника послышалось тихое чавканье, и гномы увидели Водокрыса, грызущего сочный камышовый стебель.

– Привет, Водокрыс, а мы уж подумали, что ты нас бросил, – сказал Меум шутливым тоном.

– Ну нет, я был неподалёку всё это время. Хочу посмотреть, как вы уйдёте за Мшистую мельницу.

Он выгнулся, забавно подпрыгнул, уселся поудобнее на кочке среди тростника и вновь стал деловито жевать стебель.

– Ну что, Тысячелист? – Меум потянулся и зевнул.

– Да, я готов, Меум. Всем занять свои места!

Они отвязали лодку, столкнули её в воду и поплыли.

– Будьте осторожны, гномы, – окликнул их Водокрыс. – Возле мельницы рыбачит старый Полковник из Яффы, но я не думаю, что он вас заметит, – я только что был там и видел, как его леска зацепилась за боярышник, и он страшно бранился.

Двигаясь к мельнице, гномы старались держаться поближе к зарослям тростника. Пройдя поворот, они увидели, что у Полковника действительно случились неприятности. Бросив удочку на землю, он сидел на изгороди и пытался распутать леску, заткнув платок под кепку, чтобы отгонять мошкару.

– Он нас не увидит, – шепнул Меум Тысячелисту, – держись поближе к другому берегу.

Тут и там над поверхностью воды висели серые облачка мошкары, а среди кувшинок толкались белохвостые камышницы. Подойдя ближе к мельнице, гномы двигались вперёд предельно осторожно.

Оказавшись в сотне метров от рыбака, поглощённого своими делами, они перестали грести и попросили Водокрыса взять их на буксир, чтобы плеск вёсел не привлёк ненужного внимания. Но как только гномы двинулись дальше, Водокрыс неожиданно и безо всякого предупреждения нырнул под воду. Молниеносно (а гномы могут двигаться так быстро, что и не уследишь) они бросили буксирную верёвку, и «Стрекозу» отнесло в заросли норичника, растущего возле берега ручья.

Тем временем Полковник, распутав леску, закинул удочку внахлёст и, к ужасу гномов, начал медленно двигаться в их сторону!

– Надо было дождаться темноты, – выдохнул Тысячелист, лихорадочно хватаясь за упругие стебли торчавших из воды растений, чтобы протолкнуть лодку между ними. Будет настоящий кошмар, если он нас увидит! Что же делать?

Именно в этот момент, как назло, на крючок Полковнику попалась крупная форель. Гномы услышали, как взвизгнула катушка, и в следующее мгновение вниз по течению промчалось что-то похожее на торпеду, взметнув волну, накатившую на прибрежные растения. Берег задрожал от тяжёлых шагов, и через секунду совсем рядом гномы услышали шумное дыхание.

Форель, довольно большая, барахталась в ручье, поднимая фонтаны брызг, прямо напротив гномов. К их ужасу, она нырнула в водоросли прямо возле лодки. Гномы услышали звон натянутой лески и негромкую ругань взволнованного Полковника, взмокшего от пота.

– Всё в порядке, – шепнул Тысячелист, – он так занят своей добычей, что не заметит нас. А вываживает он её ловко, нечего сказать! Ты только посмотри: он всё время держит леску туго натянутой![9]

Тысячелист и Меум, сами будучи отличными рыбаками, могли по достоинству оценить все манёвры сторон в этом противоборстве.

Форель не желала покидать своё укрытие в водорослях, и через пару мгновений поблизости снова раздалась ругань.

– Что он делает? – прошептал Меум, пытаясь разглядеть Полковника за стеблями норичника.

– Он снимает ботинки, – вымолвил Тысячелист, у которого от ужаса перехватило дыхание. – Он идёт сюда!

Полковник закатал штаны и осторожно вошёл в воду, ворча и ругаясь.

– А он разозлился не на шутку, – заметил Меум.

– Какие волосатые ноги! – прошептал Тысячелист. – Нам лучше перерезать леску, иначе он доберётся до нас.

Серебристая леска была совсем рядом с гномами, натянутая, словно тетива, и уходила под воду, в заросли водорослей. Меум выхватил нож, висевший на поясе, перегнулся через борт лодки и полоснул леску лезвием ножа. Она тут же лопнула, и Полковник разразился потоком отборных ругательств.

Свернувшись калачиком, гномы залегли на дно лодки. Торчавшие над водой верхушки водорослей заколыхались, и гномы поняли, что рыбина рванула вверх по ручью. Смотав остатки лески, Полковник вышел на берег, надел носки и ботинки и побрёл прочь, по-прежнему ворча что-то себе под нос.

Когда всё стихло, гномы поднялись и огляделись. Неподалёку в прибрежных зарослях сидел Водокрыс и тихонько посмеивался.

– Ну и ловко же вы выкрутились, гномы! Я уж было заволновался, когда увидел, что Полковник разувается. Теперь всё спокойно, старик ушёл домой.

Над заливными лугами садилось солнце, вышли на охоту летучие мыши, шнырявшие теперь над заросшими ивой затонами. Камышовки верещали без умолку, и повсюду стоял чудесный запах водорослей и рыбы.

– Чу! – внезапно воскликнул Меум и бросил вёсла.

«Плюх, плюх», – доносился издалека тихий размеренный плеск водяного колеса мельницы.

– Мельник трудится допоздна, – озадаченно сказал Тысячелист. – Обычно к этому времени он уже прекращает работу. Интересно, в чём дело.

– Это неважно, – ответил Меум. – Он так занят помолом зерна, что не заметит нас, а влюблённых парочек на берегах ручья сейчас нет.

– Не рассчитывайте на это, – вмешался Водокрыс. – Они могут сидеть по другую сторону прибрежных зарослей, возле заводи, где обычно купаются деревенские мальчишки. Пойду-ка я посмотрю.

Водокрыс поплыл вперёд, рассекая гладь ручья и оставляя за собой на воде две полоски в форме буквы Л, отражавшие последние лучи заходящего солнца и гаснувшие в красных корнях ив на берегах ручья. Вскоре он вернулся и сообщил, что берега чисты, и гномы двинулись дальше.

По мере приближения к Мшистой мельнице Причудь становилась шире; то тут, то там по берегам рос стрелолист, и белые бутоны кувшинок возвышались над круглыми плоскими листьями. Гномы увидели впереди ярко-красную черепицу на крыше мельницы, тронутую серыми и золотистыми пятнами лишайника, а за ней – округлые очертания конских каштанов, слившиеся в эти дни в огромный цветистый занавес, сверху донизу усеянный белыми свечками соцветий, мягко светившимися в наполненных вечерними ароматами сумерках. Грачи, живущие на верхних ветвях каштанов, были скрыты листвой, и об их присутствии говорило лишь доносившееся оттуда сонное карканье какого-то грачонка, который никак не мог уснуть.

Ещё дальше русло ручья было отмечено несколькими тополями, которые росли по берегам на некотором расстоянии друг от друга, а за ними уже начинались совершенно незнакомые края, где гномы никогда не бывали, – края, которые были такими же загадочными и завораживающими, как и тёмное внутреннее пространство какого-нибудь африканского жилища, куда редко проникают лучи солнца.

Хотя до полуночи оставалось не больше трёх часов, небо было ещё очень светлым, и чем ближе к мельнице подходила «Стрекоза», тем лучше было слышно доносившееся оттуда хлюпанье водяного колеса. В воздухе сновали, высматривая добычу, многочисленные летучие мыши, которые кружились над зарослями тростника и время от времени резко бросались вниз; со всех сторон слышен был плеск резвящейся рыбы.

Воздух постепенно стал насыщаться новым звуком – далёким шумом, который, подобно хлюпанью водяного колеса, становился всё громче и громче с каждым поворотом вёсел «Стрекозы». Это шумела вода, бегущая по водосливу и мельничному жёлобу. Там, перед мельницей, где снова соединялись две протоки ручья, Причудь кружилась в водовороте и бурлила.

Гномам очень не понравился вид этой омутины; по сравнению с ней пороги, которые гномы прошли по пути от Дубовой заводи, казались сущими пустяками. Но гномы держались берега и с помощью Водокрыса пересекли водоворот без приключений, потом обошли мельницу стороной по главной протоке и вскоре вышли на тиховодье за мельницей.

Теперь они были на пороге неизведанного, и первые препятствия, казалось, остались позади.

Меум, ритмично работавший вёслами, был окрылён таким успехом. Водокрыс бросил буксирную верёвку и повернул назад, вниз по течению; он плыл в тёмных водах ручья, и от его поблёскивавшего носа, торчавшего над водой, расходились волны.

– Что ж, гномы, вот вы и миновали Мшистую мельницу! – крикнул он, обернувшись. – Тут я с вами попрощаюсь – удачи вам!

– И тебе удачи, Водокрыс! Спасибо тебе за помощь! Мы тебя не забудем! Пройдёт немного времени, и мы вновь встретимся! Скажи Вьюнку, чтобы он не грустил, и, главное, скажи ему, что мы скоро вернёмся!

Попрощавшись, Водокрыс заскользил в сторону мельницы, очертания которой были хорошо видны на фоне светлого закатного неба.

А потом случилось нечто ужасное.

Оба гнома работали вёслами, всё шло гладко во всех смыслах этого слова; и вот когда ничего не предвещало беды, весло Тысячелиста сломалось! Лодка налетела на притопленную корягу, которую почти не было видно на поверхности, потому что воды ручья под каштанами были совсем тёмными. В следующее мгновение «Стрекоза» медленно закрутилась на середине ручья, и течение понесло её обратно, назад к мельнице.

Гномы не сразу поняли, что произошло. Тысячелист почувствовал, что рукоятка весла вдруг начала легко прокручиваться, и лопасти вёсел перестали загребать воду. Меум попытался отвести «Стрекозу» к берегу, но, работая вёслами только с одной стороны, они просто ходили кругами, всё дальше удаляясь от берега, а течение всё больше затягивало их. Думаю, поначалу гномы даже не поняли всей опасности создавшегося положения. Они считали, что в худшем случае их отнесёт ниже Мшистой мельницы, и там по листьям кувшинок они переберутся в какую-нибудь тихую заводь.

Но вскоре опасность стала очевидной. Гномы надеялись попасть в главную протоку, мирно петлявшую в ивовой роще, но их затянуло в водослив, ведущий к водяному колесу, и теперь течение, постоянно ускоряясь, несло их прямо к мельнице.

Гномы с ужасом смотрели на быстро приближавшийся жёлоб, и шум водослива вскоре утонул в громыхании воды, перемалываемой огромным водяным колесом. Меум схватил котомку с самыми важными вещами и заорал во всё горло, чтобы Тысячелист мог услышать его в шуме воды, ставшем просто оглушительным:

– Надо прыгать! Живо, за борт! Хватай свою котомку и плыви к каменной стене!

Гномы отлично плавают в спокойной воде, но эта всепоглощающая Ниагара – совсем другое дело. Поток воды закрутил их как щепки, как беспомощных тонущих жучков.

Гномы видели, как несчастная «Стрекоза» завертелась всё быстрее и быстрее. На них надвигался жуткий зев каменной арки, через который вода рвалась к огромному водяному колесу. Всё ближе, ближе… Меум хватал воздух ртом, Тысячелист исчез из виду. Впереди показался туннель, похожий на пасть кита; в одно мгновение он поглотил гномов. Меум, Тысячелист и лодка – все они словно стали рыбёшками в чреве гигантского животного. Здесь был только грохот, в котором тонули остальные звуки, и взрывавшаяся брызгами бурлящая вода со слабо мерцавшими в ней воздушными пузырьками.

Мимо Меума словно в кошмарном сне промелькнули движущиеся чёрные лопасти водяного колеса, он смутно различил какой-то скрежет и скрип, и тут его затянуло под воду. Многие тонны воды давили на него, и он тонул, он шёл ко дну, к самому дну – всё глубже, глубже, глубже…

Глава 4

Вьюнок

После того, как «Стрекоза» и её храбрый экипаж отправились в плавание, Вьюнок несколько часов пролежал в пещере, горько рыдая. Никто его не навещал, никто не пытался его утешить. И именно благодаря этому он пришёл в чувство. Жалость к себе никогда никому не помогала, тем более гному. В конце концов Вьюнок утёр слезы, надел ногу, вышел из-под корней дуба и словно оказался в новом мире, где светило тёплое солнышко и повсюду сияли капельки дождя.

С нависающих ветвей дуба то и дело срывались и падали в заводь капли воды, от которых расходились маленькие колечки, исчезавшие затем на гладкой поверхности ручья.

Вьюнок взял удочку и поковылял к Перекату на Причуди. После дождя гольян оголодал, и вскоре на крючок попалась жирная рыбка, которая изрядно помотала гнома, прежде чем он вытащил её на берег. Вскоре он был уже настолько увлечён рыбалкой, что забыл обо всех своих бедах, и великолепное утро вдохнуло в него новую жизнь.

Лёгкий ветерок принёс с луга аромат примул и сердечника, к которому примешивалось благоухание цветков боярышника. В рощице неподалёку постоянно куковала кукушка. Над Дубовой заводью носились чёрные ласточки, кончиками крыльев слегка касаясь подёрнувшейся рябью поверхности ручья. Потрёпанная бабочка-крапивница (которая провела зиму в спячке в трещине старого дуба) уселась на иссохшую головку рогоза неподалёку, широко раскрыв крылышки на солнышке.

Вьюнок рыбачил, пока не поймал семь жирных гольянов и колюшку. Последняя была очень красива – у неё был розовато-красный воротничок и голубоватая спинка, переливающаяся всеми цветами радуги. Потом он смотал удочку и стал наблюдать за маленькими рыбёшками, мелькавшими на мелководье, шнырявшими среди камней на дне Причуди и пробиравшимися вверх по течению.

Время шло, и Вьюнок почувствовал острое желание с кем-нибудь поговорить. Все звери и птицы были слишком заняты, чтобы остановиться и поболтать с ним – почти у всех были семьи, о которых надо было заботиться, все были заняты строительством и благоустройством гнёзд и норок или добычей еды для шумного потомства и жён-наседок.

Вьюнок сложил улов в котомку, которую носил за спиной, и стал подниматься вверх по прибрежному откосу. Он начал обдумывать своё положение. Гному стало ясно, что он не вынесет одиночества, которое с каждым часом тяготило его всё сильнее. Так или иначе, он должен отправиться вслед за Меумом и Тысячелистом и отыскать их; опасности путешествия не шли ни в какое сравнение с чувством пустоты и отчаяния, которое он испытывал.

Но оставался один вопрос: как именно это сделать? Вьюнок был хромым на одну ногу и даже пешком передвигался в два раза медленнее своих собратьев, а о том, чтобы нагнать «Стрекозу», он не мог даже и мечтать.

Над Перекатом нависал ствол старой поваленной ивы, расколотой молнией. Удар молнии расщепил дерево пополам, и одна его часть лежала поперёк ручья, соединяя берегá Причуди друг с другом. Сверху на стволе образовалась ложбинка, в которой скапливалась грязь и опавшая листва. Здесь рос ярко-зелёный мох и странные кожистые грибы. Вьюнок вскарабкался сюда и уселся на мох, свесив здоровую ногу над ручьём и болтая ею.

Отсюда хорошо просматривалось дно ручья. Под ивой находилась довольно глубокая заводь, но вода здесь была прозрачной, словно можжевеловая настойка, и Вьюнок мог разглядеть каждый камешек на песчаном дне. Дно ручья выглядело очень заманчиво, и в этот момент гном многое отдал бы за то, чтобы превратиться в рыбу.

Когда глаза Вьюнка попривыкли к игре света и теней на дне ручья, всё стало приобретать для него чёткие очертания. Если солнечные лучи падают прямо на прозрачные воды ручья, неискушённому наблюдателю нелегко разглядеть в воде рыбу; даже Вьюнку не всегда это удавалось. Меняя положение, он в конце концов смог разобрать в воде очертания очень большого окуня, залёгшего на дне заводи, головой против течения, и слегка шевелившего плавниками. Рыба была просто загляденье, полоски на спинке казались тенями от веток, и лишь едва заметное поблёскивание расходившихся жабр время от времени подсказывало, что это всё же рыба. Шипы вдоль спины были едва видны, потому что окуни расправляют их лишь тогда, когда волнуются или боятся.

Вьюнок был поражён. Подобные исполины редко поднимаются так высоко по Причуди, и, если гному удастся его поймать, такая добыча могла обеспечить его пищей на несколько дней вперёд. Вьюнок насадил на крючок извивающегося дождевого червя (ярко-красные дождевые червяки – самое желанное лакомство для рыб) и ловко закинул его в воду прямо над окунем так, чтобы тому показалось, будто червяк сам упал с ивы.

Вьюнок наблюдал за тем, как червяк, едва оказавшись в воде, стал извиваться ещё сильнее и медленно тонул, опускаясь всё глубже и глубже, пока не оказался в нескольких сантиметрах перед неподвижной рыбой.

Окунь совсем не таков, как голавль или плотва; окуни не ходят косяками, а отсиживаются в иле и песке, выжидая, словно мистер Микобер[10], пока им улыбнётся удача и добыча сама приплывёт к ним.

Как только червяк коснулся песчаного дна, он начал отползать в сторону, а окунь зашевелился. Его плавники слегка задрожали, а на спинке приподнялись шипы. Через несколько секунд со дна взметнулся взбаламученный песок, и леска натянулась.

Однако Вьюнок был искусным рыбаком, его леска оказалась достаточно длинной, а катушка на удочке была сделана из кости лапы горностая. Едва почувствовав крючок, окунь рванулся вверх по течению и размотал леску почти на два метра. К счастью для Вьюнка, леска на его удочке была намотана на катушку, иначе окунь утащил бы гнома в воду, ведь окунь – рыба крупная и весит почти столько же, сколько гном. Но Вьюнок был удильщик хоть куда и вываживал свою добычу с мастерством опытного ловца лосося.

Примерно через час окунь начал уставать, и над водой показалось его белое брюшко. Вьюнок слез со ствола поваленной ивы и подтянул рыбу к берегу. Ему понадобились все силы, чтобы вытащить свой улов. Эта была великолепная рыбина, лучшая из всех, что он вылавливал за долгое время. Гном вытащил охотничий нож и стал разделывать добычу, сделав надрез на брюшке и с усилием разрезая толстую гладкую кожицу, раздвигая её и проталкивая нож всё дальше. Плоть рыбы, сочная и плотная, вся была испещрена голубыми прожилками. Вьюнок ловко отделил её от костей и нарéзал пятисантиметровыми ломтиками. Потом он сплёл из осоки четыре верёвочки, аккуратно связал ломтики и, взвалив эту вязанку себе на спину, направился обратно к своему дубу. Войдя в пещеру, гном свернул свой спальный мешок из кротового меха и достал из кладовой несколько пшеничных лепёшек.

Вьюнок, наконец, решился так или иначе отправиться вверх по Причуди, чтобы присоединиться к своим друзьям. Он и подумать не мог о том, чтобы проводить ночи в пещере в одиночестве.

* * *

Когда Вьюнок отправился в путь, его не провожали взволнованные звери и птицы, никто не пожелал ему удачи, никто не заметил, как маленький хромой гном с котомкой за плечами ковылял вверх по ручью.

К сумеркам Вьюнок ушёл уже довольно далеко от дома и добрался до тех самых зарослей тростника, где его собратья устроили привал в середине дня. Зоркий и наблюдательный, гном вскоре заметил на мягком иле следы в том месте, где Меум и Тысячелист вытащили лодку из воды, а от камышовки узнал, что два гнома действительно отдыхали здесь, прежде чем отправиться в сторону мельницы.

Вьюнок очень устал, его нога болела, и поэтому он решил поискать место для ночлега. До Мшистой мельницы было ещё далеко, и у гнома не оставалось ни единого шанса добраться туда раньше следующего вечера.

Вьюнок нашёл небольшую лощину под корнями ясеня, растущего на берегу Причуди, и сгрузил всю свою поклажу в сухую пещерку. Потом он развёл небольшой костерок и зажарил пару ломтиков филе выловленного окуня с несколькими листьями щавеля. Получилось очень вкусно, и гном почувствовал, что силы возвращаются к нему. По правде сказать, Вьюнку даже начало нравиться это путешествие. Он раскурил трубочку с крапивным табаком, уселся на бревне и, попыхивая трубкой, наблюдал за тем, как угасает над ручьём свет уходящего дня.

Когда совсем стемнело, журчание воды в ручье стало казаться более громким и отчётливым, словно эхом отдаваясь на берегах и в прибрежных зарослях. Водяные крысы проплывали под кустами боярышника, чьи ветви низко склонились над водой под тяжестью цветов, почти касаясь ручья. Веточки и сухие травинки – следы последних мартовских паводков – всё ещё свисали бахромой с нижних веток.

Вьюнок докурил трубку и улёгся спать, удобно устроившись в спальном мешке. Он спал крепко, проснувшись лишь однажды, когда какой-то зверь, – он не видел, кто это, – незадолго до рассвета спустился к ручью на водопой. Узнай тогда гном, что это была лесная собака, он бы страшно испугался.

Он проснулся как раз в тот момент, когда за фермой, над пашней, запел первый жаворонок, а небо на востоке стало серым. Хотя был уже май, дул холодный ветерок, и заливные луга затянуло молочно-белым туманом. Вьюнок лежал, свернувшись калачиком, и прислушивался к голосам птиц. Какое-то время пел лишь жаворонок; слабенькие высокие нотки его чистого голоса доносились откуда-то издалека, с невообразимых высот. Без сомнения, жаворонок заглядывал за горизонт и уже видел восходящее солнце. Затем вступил крапивник; его громкий свист раздавался неподалёку от ясеня. Вьюнок разглядел эту пичужку, присевшую на мшистый камень. Удивительно, что такое маленькое существо могло издавать такие громкие звуки.

Вьюнок окликнул пичужку:

– Привет, крапивник! Рано же ты поднялся.

Маленькая птичка тревожно замерла на пару мгновений, вращая юркой головкой в разные стороны, потому что не сразу заметила Вьюнка под корнем ясеня. Она была так напугана, что Вьюнок рассмеялся, и тут уж крапивник увидал его – сидящего в спальном мешке, обхватив руками здоровую ногу.

– О, гном, что ты тут делаешь? Не ожидал увидеть маленький народец в наших краях.

– Да обычно мы и не ходим сюда. Мы живём у Дубовой заводи. Я отправился вверх по Причуди на поиски моих друзей. Они смастерили лодку – отличную лодку, надо сказать, – и решили отправиться за мельницу, чтобы найти Морошика.

И Вьюнок поведал крапивнику всю историю.

* * *

К этому времени птицы уже пели вовсю, и их рассветный хор звучал оглушительно громко. Немногим из нас доводится слышать этот чудесный хвалебный гимн солнцу, потому что мы нежимся и храпим в кроватях, словно свиньи в хлеву, пропуская одну из самых прекрасных симфоний, которой дирижирует сама Мать-природа.

Чёрные и певчие дрозды заливались трелями и свистом, камышовки щебетали свои песенки, словно подслушали музыку вод у ручья и теперь вторили его журчанию, а две кукушки состязались друг с другом, каждая со своего куста боярышника. Они так шумели, что Вьюнку пришлось заткнуть уши. Кукушкины песни сводят с ума, если повторяются без конца. А тем временем светало, кусты боярышника становились видны всё лучше, а птичий хор звучал всё громче и громче.

В это время года, когда все птицы заняты своими домашними делами, рассвет и поздний вечер были единственным временем, которое они могли уделить пению; лишь в это время у них была возможность выразить свою любовь к этой чудесной земле и славить жизнь, этот бесценный дар Матери-природы.

Это пение в конце концов убаюкало Вьюнка, а когда он снова открыл глаза, было уже довольно светло, и солнечный свет начинал прорезать плотный туман над ручьём и окрестностями. Пока что были видны только верхушки тополей возле фермы, похожие на остроконечные монашеские капюшоны, торчавшие из белой дымки. Всё обещало прекрасный день, и Вьюнок без промедления принялся за завтрак, который он приготовил из буковых орехов, ещё одного кусочка филе окуня (съеденного на этот раз сырым) и двух пшеничных лепёшек. На закуску гном съел скворечье яйцо, найденное им вчера по дороге. Это было настоящее лакомство. Гномам редко удавалось найти свежее яйцо, ведь птицы были их друзьями, и гномы не любили разорять их гнезда, хотя, боюсь, изредка они всё же делали это, когда птицы были далеко.

Это яйцо Вьюнок нашёл среди лугового сердечника; его обронил скворец по дороге к гнезду. Скворцы – небрежные птицы, и такое с ними случалось довольно часто. Как и филе окуня, Вьюнок съел яйцо сырым, запивая ледяной водой из Причуди – такая вода была в походе лучшим напитком.

Когда гном, наконец, отправился в путь, солнце поднялось уже довольно высоко. Дорога была тяжёлой, и Вьюнок продвигался вперёд медленно: местами непроходимые заросли подступали вплотную к воде и преграждали путь, поэтому ему каждый раз приходилось обходить их и снова возвращаться к ручью. Эту дорогу он знал довольно хорошо, потому что много лет назад почти добрался до Мшистой мельницы во время рыболовной экспедиции.

К полудню Вьюнок совершенно выбился из сил, и вдобавок к этому его нога очень болела от непривычно большой нагрузки. До мельницы было ещё далеко, и гном уже начал жалеть, что отправился в это путешествие. Такими темпами он никогда не догонит своих друзей – к этому времени они, должно быть, уже ушли на много миль[11] вперёд. Однако по дороге Вьюнок узнал кое-что от одной водяной крысы. Она видела двух гномов в лодке ниже Мшистой мельницы. Камышница тоже ободрила гнома. Вьюнок увидел её сидящей на красивых пятнистых яйцах под нависающей ветвью. Её большое гнездо было свито из водорослей и тростника на подтопленном бревне.

– О, маленький гном, вот это сюрприз! – сказала она. – Вчера я видела двух твоих собратьев: они проплыли мимо на отличной лодке. Куда вы направляетесь? Ведь не собираетесь же вы покинуть Дубовую заводь?

– Нет-нет, – поспешно заверил её Вьюнок, – мы хотим найти Морошика, который отправился вверх по ручью и так и не вернулся.

– Что ж, желаю удачи, маленький гном. Если б я не была так привязана к гнезду, я бы отправилась с тобой, но завтра мои детки вылупятся из яиц. Посмотри, ну разве они не прелестны?

Камышница привстала и приподняла крылья. Вьюнок увидел шесть больших яиц – пятнистые, с прожилками и красивыми каштановыми пятнышками. В его голове мелькнула мысль, что одно из этих яиц стало бы изысканным кушаньем, будь оно только что отложено. Гном, как и подобает в такой ситуации, выразил своё восхищение, а затем осведомился, далеко ли до Мшистой мельницы.

– Ну, я долетаю до мельничного пруда за шесть минут. Но это через луг, – ответила камышница.

У Вьюнка упало сердце. Ему ни за что не добраться до мельницы до наступления темноты, и он присел в зарослях кипрея, чтобы перевести дух.

Должно быть, он заснул, потому что, когда Вьюнок вновь открыл глаза, уже вечерело. Он тут же увидел очень высокую, благородного вида птицу, стоявшую на отмели в излучине ручья. У неё были длинные зеленоватые ноги, серое туловище и узкая шея, похожая на змеиную. Клюв был острым, плоским у основания, а красивый хохолок шёл вниз от самой макушки.

Это был сэр Цапля, друг гномов; он часто прилетал к Дубовой заводи за гольяном. Вьюнок тут же собрал свою поклажу и поковылял вдоль берега навстречу птице, чтобы переговорить с ней. К ужасу гнома его нога так затекла и разболелась, что он едва мог двигаться.

– Доброго вам дня, сэр Цапля! Надеюсь, рыбалка сегодня была удачной? – произнёс Вьюнок, опустив свою котомку на берег рядом с болотными незабудками и утирая пот с лица.

Огромная грациозная птица склонила голову набок и внимательно посмотрела на гнома сверху вниз. Вьюнок едва доходил ей до колена.

– Так, так, уж не Вьюнок ли это? – приветливо сказал сэр Цапля. – Ты выглядишь очень утомлённым, маленький гном. Что привело тебя сюда, в такую даль? Я никогда не видел, чтобы ты уходил так далеко от Дубовой заводи.

Вьюнок рассказал сэру Цапле обо всём, а затем спросил, сколько ещё идти до Мшистой мельницы.

– Далековато для тебя, маленький гном. Тебе следовало бы остаться дома. Я не видел ни твоих собратьев, ни их лодки; сегодня утром я рыбачил ниже по течению и обшарил все рыбные места и заводи. Наверное, они добрались до Вороньего леса, и я надеюсь, что там с ними не приключится ничего дурного, это опасное место… Опасное место, – повторил сэр Цапля многозначительно. – У меня гнездо на Тополином острове, в гнездовье цапель, что за этим лесом, поэтому я знаю, о чём говорю. Не вздумай отправляться туда в одиночку. Но вот что я сделаю, Вьюнок, – добавил он. – Если ты заберёшься мне на спину, я отвезу тебя к мельнице. Может, ты найдёшь там водяную крысу или ещё кого-нибудь, кто видел Меума и Тысячелиста.

– А если я упаду? – спросил Вьюнок, содрогнувшись от страха.

– О, тебе не стоит об этом волноваться, маленький гном, если ты будешь крепко держаться.

С этими словами сэр Цапля нагнулся к траве, и с некоторым трудом Вьюнок вскарабкался на его широкую спину. Одной рукой он крепко прижал к себе свои пожитки, а другой схватился за пучок серых перьев и пригнулся, дрожа всем телом.

– Надеюсь, всё будет в порядке, сэр Цапля; мне кажется, это опасно.

– Не бойся. Просто держись крепче, и всё будет хорошо, – ответил сэр Цапля, выпрямляясь.

Вьюнок пришёл в ужас: до земли было так далеко! Большая птица неторопливо зашагала вдоль берега, огляделась и затем рванулась вперёд, наклонив голову и расправляя крылья.

Через мгновение Вьюнок почувствовал порыв ветра, будто началась сильная буря. Оцепенев от ужаса, он увидел, как уходят вниз и стремительно уменьшаются окрестные поля, увидел всё русло Причуди до самой Дубовой заводи и дальше. Он увидел верхушки белых кустов боярышника, крышу мельницы и, далеко-далеко впереди, – тёмный сосновый лес… Вороний лес.

Казалось, сэр Цапля сделал всего десяток-другой взмахов своими широкими крыльями, а потом долго парил в воздухе. Это было восхитительное ощущение, и теперь Вьюнок наслаждался новым приключением. Неуютная тряска вверх-вниз прекратилась; воздух мягко овевал гнома словно вода прохладного ручейка. Вскоре гном уже различал внизу отдельные травинки, примулы и лютики, которые теперь быстро приближались.

– Держись крепче, Вьюнок, – сказал сэр Цапля через плечо, – мы приземляемся.

После этих слов его огромные крылья поднялись вверх, и птица словно замерла в воздухе. Вьюнок не ожидал такого манёвра и кубарем полетел вперёд, в заросли примулы. Он был цел и невредим, хотя немного испугался. Его удочка валялась с одной стороны, котомка – с другой, а сам он растянулся на спине, глотая ртом воздух.

– Ты в порядке, Вьюнок? – с беспокойством в голосе спросил его сэр Цапля.

Вьюнок с трудом встал на ноги, пытаясь отдышаться:

– Да… Я в порядке, сэр Цапля. Я был не вполне готов к этому!

Гном подобрал свою котомку и удочку и огляделся. Примерно в сотне метров он увидел мельницу; оттуда доносился монотонный шум водяного колеса.

– Мне пора, Вьюнок. Я не хочу слишком близко подходить к мельнице – не доверяю мельнику. Он застрелил бы меня, если бы мог.

Затем, расправив крылья и не дожидаясь благодарности от приходившего в себя Вьюнка, сэр Цапля улетел.

Вьюнок подошёл к берегу ручья и спрятался в осоке. Он благоразумно решил дождаться захода солнца, когда видимость будет хуже. Гном закурил трубку и стал наблюдать за порхающими над водой голубыми стрекозами, чьи прозрачные крылья украшала тёмно-синяя кайма.

На противоположном берегу ручья к воде спускалась изгородь, оплетённая заржавевшей колючей проволокой. За нижнюю нить проволоки, висевшую у сáмой воды, что-то зацепилось, и сначала Вьюнок подумал, что это был какой-то обломок дерева, принесённый течением. И вдруг его сердце бешено застучало. Это была лодка! Она зацепилась за колючку на проволоке и теперь с задранным носом беспомощно покачивалась у берега, прижатая течением. В лодке Вьюнок разглядел два спальных мешка и всё снаряжение, которое чудом уцелело при спуске по мельничному жёлобу.

Вьюнку стало плохо. Значит, путешествию конец, и он больше никогда не увидит Тысячелиста и Меума! По какой-то причине их лодка потерпела крушение, а его друзья, без сомнения, утонули. Убитый горем, бедный маленький гном закрыл лицо руками, и по его бороде потекли слезы и закапали на колени.

О боже! Что же теперь будет с ним самим? Ему придётся вернуться в Дубовую заводь и прожить в одиночестве всю оставшуюся жизнь! Мысль об этом была невыносимой.

Вскоре у ручья появилась жёлтая трясогузка – самец с яркой зеленоватой грудкой. Он бежал так быстро, что его лапки едва можно было различить. Он не заметил Вьюнка, рыдавшего в зарослях осоки; закричав «Цивли! Цивли!», господин Трясогузка улетел, унося в клюве нескольких насекомых, предназначавшихся для госпожи Трясогузки, сидевшей в гнезде где-то на заливных лугах.

Приближался вечер. Из луговой травы начали вылезать и с трудом пробираться к ручью маленькие толстые существа. Это были жабы.

Их круглые выпученные глаза и толстые животы всегда очень забавляли Вьюнка. Добравшись до Причуди, жабы просто сваливались в ручей кувырком. Пока Вьюнок лежал и наблюдал за ними из зарослей осоки, одна из жаб подошла достаточно близко, и гном видел, как пульсирует её горло. Передние лапы у жаб были кривыми как у бульдогов, а когда жабы ползали вразвалку, они очень напоминали толстых джентльменов в кальсонах.

Глядя на жаб, Вьюнок не мог удержаться от смеха и приободрился. Когда жаба увидела гнома, её глаза выпучились больше обычного, и в следующее мгновение зелёная мушка, ползущая по стебельку, исчезла, сражённая молниеносным выпадом жабьего языка. Вьюнок пожелал жабе доброго вечера, и та была так удивлена, что попятилась и свалилась в ручей, а Вьюнок вновь остался один. Бедный Вьюнок! Некому было утешить его, никто не хотел задержаться и поболтать с ним, даже жабы! Ему оставалось лишь забрать то, что осталось от лодки, и вернуться к Дубовой заводи.

Глава 5

Меум и Тысячелист

Поток воды, в котором была сконцентрирована вся сила и мощь Причуди, пронёс Меума и Тысячелиста под водяным колесом и швырнул в мельничный пруд.

Они вновь скрылись под водой и показались на поверхности уже ниже по течению, по-прежнему цепляясь за свои котомки, но сил у них оставалось лишь на то, чтобы выбраться на прибрежную гальку.

Некоторое время гномы лежали, жадно хватая ртом воздух, кашляя, отплёвываясь и дрожа от холода. Они сняли вымокшие курточки и повесили их сушиться на ближайший куст. К счастью, совсем рядом росла высокая трава, сухая и пожухлая; гномы кое-как обтёрлись ею. «Стрекоза» пропала, а вместе с ней гномы лишились и большинства сухих вещей, всех съестных запасов и рыболовных снастей. Гномам повезло, что ночь была тёплой, иначе им пришлось бы несладко.

Но гномы очень изобретательны и быстро ко всему приспосабливаются. Неподалёку, на краю поля, стоял стог сена, и Меум с Тысячелистом побежали туда, голышом, неся с собой свои котомки и одежду. Зарывшись в стог, вскоре они вполне согрелись и проспали там до рассвета.

Как только взошло солнце, гномы разложили одежду на солнцепёке, а когда она просохла, направились к ручью, чтобы попытаться найти злополучную «Стрекозу». Но ни следов лодки, ни пропавших пожитков обнаружить не удалось, и гномы сели на гальку, чтобы посовещаться и обсудить сложившуюся ситуацию.

Что же им теперь делать? Вернуться к Дубовой заводи и снарядить новую экспедицию? Или вообще отказаться от своей затеи? Или продолжить путешествие, несмотря ни на что? Последнее решение нравилось им больше всего, но их положение было совершенно безнадёжным, ведь они потеряли рыболовные снасти и теперь не могли добывать себе еду. Это была серьёзная проблема.

– Если мы вернёмся, Вьюнок высокомерно произнесёт: «Я же вам говорил…», – с горечью сказал Меум.

– Я знаю… В этом-то и дело: мы станем посмешищем для всех обитателей ручья. Мы должны продолжить путешествие, Меум. Рано или поздно нам удастся сделать какие-нибудь снасти для рыбалки, и по дороге мы сможем найти себе пропитание. Без лодки путь будет долгим, но мы справимся.

И после длительного обсуждения и взвешивания всех «за» и «против» гномы в конце концов решили отправиться дальше – и будь что будет.

На чесальном столбе, стоявшем в поле, они набрали достаточно конского волоса, а Тысячелист смастерил из шипастых ветвей боярышника несколько одноразовых крючков. К этому времени гномы очень сильно проголодались, поэтому они накопали червей на берегу ручья и стали рыбачить. Гольян тут был совсем непуганый, не в пример рыбе, водившейся в Дубовой заводи, поэтому улов не заставил себя долго ждать. Деревянные крючки делали своё дело, несмотря на то, что, находясь в воде некоторое время, они размягчались и становились бесполезными. Гномы наловили достаточно рыбы для трапезы, и, подкрепившись, продолжили путь. Через некоторое время они обнаружили, что перестали слышать шум водяного колеса, – Мшистая мельница осталась далеко позади, и гномы были очень рады этому.

Теперь перед ними простирались неизвестные земли, и здесь гномов на каждом шагу поджидали новые опасности. И берега Причуди, и окрестные луга в этих местах были для гномов совсем чужими и незнакомыми. Где-то впереди их ждал ужасный Вороний лес; говорили, что там бродит великан Громобой. Ручей медленно и лениво нёс свои воды между заросших осокой берегов; местами встречались глубокие заводи, заросшие жёлтыми калужницами или кувшинками. Рыбы здесь было много, и в полдень гномы решили сделать привал и пополнить запасы. Меум нашёл сплетённое из травы куполообразное гнездо пеночки, хитро спрятанное в плотной прибрежной растительности, и, так как птицы рядом не было, достал оттуда четыре яйца, пока Тысячелист стоял настороже, озираясь по сторонам.

После долгих поисков им удалось найти несколько кусочков кремня, и гномы смогли разжечь костёр, хотя это и было довольно опасно. Они сварили яйца в створке раковины речной мидии, а затем прилегли вздремнуть.

Высоко в небе проплывали маленькие пушистые облака, в полях бродили коровы, по колено утопая в золотистых луговых травах, без умолку куковали кукушки. Над гномами возвышались лютики. Если бы мы, люди, могли подобно гномам прогуляться в таком золотисто-зелёном лесу, он произвёл бы на нас неизгладимое впечатление. Цветки лютиков напоминали крошечные золотые чаши, а между ними просвечивало голубое небо; этот великолепный покров простирался над гномами от одного края неба до другого, и казалось, будто лазурь небес была прихвачена гвоздиками с золотыми шляпками.

Гномы пробудились ото сна поздно вечером и, хорошо отдохнув, начали готовиться к дальнейшему путешествию.

– У меня появилась отличная идея, – воскликнул Меум, застёгивая пояс с висевшим на нём охотничьим ножом. – Помнишь, Водокрыс говорил, что по дороге мы должны нарисовать карту? Все путешественники составляют карты новых земель, да и нам самим пригодится такая карта, когда мы будем возвращаться назад в Дубовую заводь.

– Да, ты прав, Меум, нужно обязательно нарисовать карту. Как хорошо, что ты об этом вспомнил. Но как мы это сделаем? На чём мы её нарисуем?

– В том-то и дело, – ответил Меум, задумчиво поглаживая бороду. – Что тут у нас есть под рукой?

– Давай нарисуем на берёзовой коре.

Меум отрицательно покачал головой.

– Нет, берёзовая кора не годится, слишком тяжело будет тащить её с собой всю дорогу… Придумал! Возьмём мой жилет!

– Твой жилет? Как это?

– Видишь ли, кожа – самый лучший пергамент!

– Да, но чем ты будешь на ней рисовать? У нас нет отвара из кожуры грецких орехов, а даже если бы и был, мы не сможем взять его с собой – у нас и так полнó поклажи!

– Мы будем выжигать карту.

– Выжигать?

– Да, выжигать. Надеюсь, по ночам мы всегда будем разводить костёр, и кусочком проволоки, раскалённым на угольках, я смогу изобразить всё что нужно! – Меум намеревался нарисовать карту особым способом, который мы называем пирографией, или выжиганием по коже. – И к тому же такая карта не сотрётся, и ничего лишнего нам нести не придётся!

Тысячелист вздохнул:

– Хотел бы я быть таким же сообразительным как ты, Меум. Я бы до такого никогда не додумался. Так и сделаем.

Меум снял жилет и расстелил его на траве рядом с тлевшими в костре углями изнаночной стороной вверх. Поиски подходящего кусочка проволоки на ближайшей ограде заняли совсем немного времени, а потом Меум сделал для него деревянный держатель, как для пера. Он нагрел кончик проволоки докрасна и медленно провёл им по жилету. На коже осталась чёткая чёрная линия. Конечно, Меум не держал раскалённую проволоку на одном месте слишком долго, иначе она прожгла бы кожу насквозь. Примерно за час он нанёс на жилет весь их путь от Дубовой заводи. Он даже нарисовал Мшистую мельницу и её водяное колесо, а рядом поставил две точки, обозначавшие головы гномов, когда их уносило под колесо.

– Здорово нарисовано! – с восхищением воскликнул Тысячелист. – Это будет великолепная карта, и ты можешь отмечать на ней все наши приключения. Будет очень интересно рассматривать её, когда мы вернёмся домой, и Вьюнку должно понравиться!

Меум вновь надел свой жилет и заткнул перо за пояс. На западе солнце низко склонилось над заливными лугами, и начал собираться лёгкий туман, расстилавшийся над ровными полями подобно белой вуали. Закричал зуёк, а вдалеке забарабанил бекас.

На берег ручья вышли три зайца и стали щипать здесь травку. Гномы видели только кончики их розовых ушей, подрагивавшие среди примул. А примулы эти были вовсе не те, с длинными черенками, которые можно увидеть среди прибрежных зарослей или в укромных местах. Эти примулы были приземистыми, с толстыми стебельками, и очень бледного лимонно-жёлтого оттенка. На каждом поле их было видимо-невидимо, и их нежное благоухание наполняло вечерний воздух.

– Пора отправляться в путь, – сказал, наконец, Меум. – Зайцы вышли на пастбище.

Он встал и застегнул свою курточку из мышиной кожи. Подтянув пояса и вырезав два крепких ивовых посоха, гномы зашагали вверх по ручью, держась поближе к берегу.

Это был чудесный вечер, тихий, наполненный благоуханием самых разных растений – трав, тростника, цветущего боярышника, дикого ириса и примул. Вперёд! Хорошо было снова шагать по зелёной траве! По дороге Меум старался запомнить каждый поворот ручья, каждую заводь и порог, чтобы потом нанести всё это на карту. Ручей начал петлять, да так сильно и причудливо, что в некоторых местах почти поворачивал назад, выписывая замысловатые «восьмёрки» и зигзаги, поэтому за два часа гномы прошли всего пару полей. Но дорога не давала им скучать, и они весело шагали, что-то насвистывая себе под нос. Если бы они знали, сколь малое расстояние преодолели за эти два часа, то, возможно, упали бы духом. Впрочем, вы должны знать, что гномы – очень настойчивые существа (возможно, вы уже об этом догадались), и ничто не может заставить их изменить принятое решение.

Наверное, вы удивились, узнав, что теперь гномы решили отправляться в дорогу с наступлением сумерек и путешествовать в тёмное время суток, однако, подобно зайцам и ежам, гномы больше всего любят именно вечер; к тому же, теперь они находились в совершенно незнакомых краях. Одна из причин такого решения состояла в том, что в это время гномам легче всего оставаться незамеченными, а другая – в том, что гномы, подобно кошкам и совам, видят в темноте гораздо лучше, чем в светлое время суток. Возможно, именно поэтому наши прапрадеды так редко встречали представителей маленького народца, а в тех исключительных случаях, когда это всё же случалось, они приписывали увиденное игре воображения – ведь очень легко напридумывать себе чего-нибудь, увидев причудливые тени под кустами. И не забывайте, что не все могут видеть маленький народец; даже если бы сейчас гномы встречались так же часто, как в стародавние времена, немногие знали бы об их существовании. Можно сказать наверняка, что взрослые люди не видят гномов. «Почему?» – спросите вы. Я вынужден ответить, что всё это из-за того, что взрослые люди выросли. Головы у них сидят высоко, подобно верхушкам деревьев, и в этом-то всё дело – ведь когда мы малы, мы ниже и ближе к земле, и поэтому нам легче разглядеть её обитателей. Но и не все дети могут (или могли бы) увидеть гномов. В детстве я видел гнома всего один раз, и именно тогда, когда меньше всего ожидал его увидеть. А ещё одна причина состоит в том, что взрослые гораздо сильнее оторвались от природы, чем дети. Взрослые всегда слишком заняты своими делами и заботами; им нет никакого дела до травы, деревьев и журчащих ручейков. Но даже если бы мы с вами стояли на берегу Причуди тем майским вечером, и знали, что где-то здесь, сейчас вдоль берега шагают два гнома, я очень сомневаюсь, что мы смогли бы хоть на мгновение увидеть Меума и Тысячелиста.

* * *

Стемнело. Журчание ручья становилось громче, в воде плескались и резвились рыбёшки; лёгкий ветерок, шелестевший в густой прибрежной листве, звучал как-то невесело и даже тревожно. Как обычно, впереди шагал Меум, опираясь на крепкий ивовый посох и с котомкой за плечами. Прибрежные кусты становились всё более и более редкими; Причудь извивалась и петляла теперь среди широких лугов, а на её берегах время от времени встречались безвершинные ивы. В полумраке эти деревья напоминали скрюченных старичков с опущенными головами и густыми бородами.

На воде под одной из таких ив появились круги, и гномы увидели, как к их берегу плывёт что-то округлое и тёмное. Гномы тут же бросили свою поклажу, потому что не знали, что это за зверь. Но через мгновение они услышали негромкий приятный свист и поняли, что это выдра. Выдра забралась на корягу, торчавшую из воды неподалёку от гномов, и встряхнула хвостом, сгоняя воду. У этого зверька была забавная мордочка – широкая, с глубоко посаженными весёлыми глазками. Когда Меум шагнул вперёд, чтобы получше разглядеть выдру, зверёк услышал слабый шорох, тут же насторожился и весь подобрался, готовый скользнуть обратно в воду, но, увидев гномов, с удивительной ловкостью шмыгнул на берег.

– А-а, гномы! Вот это сюрприз, – произнесла Выдра. (Кажется, с гномами дружили все обитатели ручья.) – Сначала вы меня напугали – я не сразу поняла, кто здесь. Что же вы делаете так далеко от Дубовой заводи?

И гномам снова пришлось рассказать всю историю своего путешествия в поисках Морошика.

Выдра внимательно выслушала их, а потом ответила:

– Думаю, я могу вам помочь, гномы. Вот только одного я никак не пойму: почему вы так долго добирались сюда от Дубовой заводи? Чтобы доплыть оттуда до Мшистой мельницы, надо всего десяток раз взмахнуть хвостом!

– Как бы не так! – воскликнул Тысячелист (немного грубовато). – Мы шли на вёслах несколько часов и, должно быть, поднялись вверх по ручью на много миль!

Выдра была тактичным зверьком и сменила тему.

– Жаль, что вы лишились лодки; вы потратили столько времени и сил, чтобы её построить. Не буду скрывать: пешком вы не скоро доберётесь до Во-роньего леса, да и Морошика там может не оказаться. Я не удивлюсь, если узнáю, что он ушёл к Истоку Причуди, а путь туда неблизкий даже для меня.

– Это неважно, – упрямо сказал Меум. – Мы всё равно доберёмся туда, сколько бы времени это ни заняло, – даже если нам придётся зимовать в верховьях ручья.

– Что ж, гномы, ваше упорство достойно восхищения. Желаю вам удачи! Я не бывала у истоков Причуди, ведь в верховьях ручья нет рыбы, даже гольяна. Но я знаю наверняка, что за лесом и вплоть до старого каменного моста рыба в ручье есть, а уж дальше моста я никогда не заплывала. Но берегитесь Вороньего леса!

Когда Выдра уплыла, Меум прошептал:

– Хотел бы я, чтобы обитатели ручья прекратили болтать об этом Вороньем лесе. Я не боюсь ни жутких великанов, ни тёмных чащоб. Я люблю лес; почему же мы должны его бояться?

Но через секунду оба гнома замерли на месте. Издали, откуда-то с верховий Причуди, где, вероятно, располагался Вороний лес, донёсся пронзительный вой, тут же утонувший в полной тишине. Даже ивы, казалось, задрожали от страха, и оба гнома были очень напуганы. Это был вой лесной собаки – вой, который им ещё не раз придётся услышать во время путешествия.

Затем послышался тихий стук. Тысячелист вздрогнул и схватил Меума за руку:

– Что это?

– Н-не глупи, – заикаясь, произнёс Меум, – эт-то всего лишь мои з-з-зубы. Да и т-т-твои бы т-т-тоже с-с-стучали, если бы т-т-тебе было чем с-с-стучать.

– Ох, я боюсь, – застонал Тысячелист, – я боюсь, Меум! Давай вернёмся к Вьюнку в Дубовую заводь!

– Уф! – сказал Меум, пытаясь совладать с зубами. – Чего нам бояться лесных собак? Они никогда не причиняли нам вреда у Дубовой заводи. Ты можешь отправляться домой, коли хочешь, но я иду дальше.

По правде говоря, как раз в этот момент Меум думал о том, как хорошо было бы оказаться сейчас в их родной пещере в корнях старого дубового дерева, лежать у очага и смотреть, как тлеют в огне угольки. Но об этом он помалкивал.

Гномы тихо стояли в сырой траве, вглядываясь в темноту в направлении верховий ручья. Над ними склонились ветви старой ивы, её густая крона шелестела, узкие изящные листья свисали вниз, и из-за них время от времени робко выглядывали звёзды.

Вой раздался вновь; на этот раз он был слабее, и оттого казался ещё более ужасным; точно так же исследователи северных пустошей испытывали самый жуткий страх именно тогда, когда слышали волчий вой, находясь в сосновых перелесках.

– Уф! – снова выдохнул Меум. – Лесные собаки не едят гномов летом, только зимой, когда непросто раздобыть пропитание. Сейчас у всех достаточно еды; лесная собака охотнее полакомится сочным молоденьким зайчонком, чем костлявым старым гномом без единого зуба.

– Или с длинной жидкой бородёнкой, – язвительно вставил Тысячелист.

Бесшумно пролетел филин, поворачивая большую голову; его глаза горели как фонари. Филин на мгновение завис над гномами, хлопая крыльями и внимательно разглядывая маленьких человечков; повинуясь инстинкту, гномы пригнулись. Этого филина они не знали (это был не Бен); когда птица поняла, что перед ней гномы, она тихонько ухнула и скрылась в темноте.

– Слушай, – сказал Меум Тысячелисту, – мы должны собраться с духом. Так ты скоро сведёшь меня с ума, а бояться тут нечего: все звери и птицы, живущие у ручья, – наши друзья. Что до горностаев и лесных собак, то мы и тут прекрасно сможем о себе позаботиться. Лесные собаки стараются обходить нас стороной, потому что мы пахнем почти как люди. Давай пойдём дальше – скоро рассвет, а мы и мили не прошли. Вперёд!

И, вновь подобрав свой посох и закинув котомку за спину, он первым зашагал вдоль ручья.

Трава и кусты были усеяны белыми лепестками цветов боярышника, похожими на конфетти; ветерок относил эти лепестки к водам ручья, а течение подхватывало и уносило их. Некоторые, попав в небольшие водовороты и воронки, скапливались здесь и кружились в воде, словно сказочные колёса.

Дикие яблони тоже теряли розовые лепестки своих цветков, белые и розовые лепестки смешивались и украшали воды Причуди затейливыми узорами.

В следующие два часа гномы прошли большое расстояние, и с ними не случилось никаких неприятностей. Причудь понемногу сужалась, в этом не было сомнений, а на берегах почти перестали встречаться кустарники. Гномы шли через покосные луга с ещё не скошенной травой, усеянные великим множеством разнообразных полевых цветов, среди которых преобладал нежный арóнник. В отличие от светлого времени суток, глубокой ночью в этих краях стояла полная тишина: птицы давно умолкли, а заросли тростника, где находят себе убежище поющие в темноте тростниковые камышовки, остались далеко позади.

Жаль, что я не могу в полной мере описать ту чудесную летнюю ночь, всю её сладкую нежность и умиротворённость. Теперь гномам пела одна лишь Причудь, и на каждом новом повороте пела на новый лад. Гномы вышли к широкому броду, где вода с громким журчанием растекалась по большой галечной отмели.

– Мы назовём это место Бормочущим перекатом, – сказал Меум.

Он всегда находил удачные названия для новых мест, и во время следующего большого привала нанёс это место на карту.

В траве гудели мотыльки, мимо то и дело пролетали майские жуки. Один ударился о грудь Тысячелиста, тот ойкнул, а Меум вздрогнул от его возгласа.

За ручьём паслись коровы; до гномов доносилось их чавканье и аромат свежей травы. Стояла такая тишина, что было слышно даже урчание в животах этих огромных животных – подобный звук помогает охотнику на слонов ориентироваться в высокой траве. Многие коровы лежали на земле, неподвижные и безгласные, будто вытесанные из камня, – наверное, они дремали.

Тысячелист потянул Меума за рукав.

– Давай раздобудем молока, – прошептал он.

Они перебрались через ручей по отмели, добавив новые нотки в пение Причуди, и прокрались к тому самому месту, где лежали сонные коровы. От разлёгшихся здесь животных шёл крепкий запах: приятный аромат лютиков и травы смешивался с запахом заляпанной грязью шерсти и навоза. Гномам не впервые приходилось доить коров. Это был старый трюк, которому они научились сотни лет назад, ещё до того, как в этих краях была построена первая железная дорога.

Меум держал створку устричной раковины под коровьим соском, а Тысячелист ловко выжал в неё молоко. Стоя под большим выменем, гномы поглядывали вверх, на небо. На фоне звёзд бок лежащей коровы казался огромной чёрной горой. Когда Тысячелист выжимал молоко, глаз коровы приоткрылся, тяжёлые ресницы разомкнулись, и корова беспокойно взмахнула хвостом. В следующее мгновение она могла бы подняться, но раковина уже до краёв наполнилась густым парным молоком, белевшим в темноте.

Отнеся драгоценную ношу обратно к ручью, гномы осушили раковину и почувствовали прилив сил.

– Нет ничего лучше парного молока, чтобы вдохнуть в гнома новую жизнь, – заметил Меум.

– Ах, – вздохнул Тысячелист, вытирая свой маленький беззубый рот, – так-то лучше, гораздо лучше. Именно этого мне и не хватало; теперь я готов ко всему… Чу!

С лугов донеслось пение жаворонка. Занимался рассвет; он приходил крадучись, словно серебристо-серый призрак, и медленно разливался по небу на востоке.

– Солнце встаёт, – прошептал Меум, – скоро будет совсем светло!

Тысячелист зевнул во весь свой беззубый рот.

– Ох, я так устал… Я так устал, Меум!

– Остановимся на отдых, когда проснутся цветы, – ответил Меум. – Нужно идти дальше.

Серебристо-серое небо на востоке светлело. Меум и Тысячелист, подавляя зевоту, шагали вперёд, оставляя позади новые повороты ручья, замечая и запоминая каждую новую заводь, – шагали до тех пор, пока небо не наполнилось пением птиц и сиянием утреннего солнца.

Глава 6

Посторонним вход воспрещён

Вечером, сразу после пробуждения, Меум и Тысячелист обнаружили, что погода переменилась. Они весь день проспали под корнями ивы рядом с глубокой коричневой заводью, которую за многие зимы создали паводки. Голод давал о себе знать, и гномы сразу же принялись готовить снасти для рыбалки.

Хорошая погода, до сих пор сопутствовавшая им, закончилась; небо затянулось облаками и хмурилось, а сильный ветер хлестал деревья и кусты, выворачивая листву бледной нижней стороной вверх. Водная гладь заводи возле ивы подёрнулась причудливой рябью; тростник гнулся всё ниже и ниже под грубыми порывами штормового ветра, рассекая воду своими остроконечными листьями.

Вокруг раскинулись широкие луга; гномы видели, как по луговым травам прокатывались волны, и поверхность лугов волновалась, словно море во время шторма, только здесь вместо воды была трава. Хотя вечер и не был промозглым, гномы закутались в кожаные курточки.

Довольно быстро они выловили парочку окуней и продолжали рыбачить, пока не сломали все крючки, не приспособленные к такому тяжёлому улову. Когда гномы, наконец, смотали удочки, возле корней ивы лежали семь жирных рыбёшек, и, можете мне поверить, очень скоро вся эта добыча была аккуратно нарезана и запечена на костре. Гномы наелись до отвала и какое-то время даже не могли пошевелиться.

– Ночь будто осенняя, – заметил через некоторое время Меум, раскуривая трубку прутиком из костра. – До рассвета начнётся дождь, вот почему рыба так клюёт.

Тысячелист ничего не ответил – он думал о доме, по которому очень скучал, да к тому же ещё и объелся рыбы. Он смотрел, как ветер гнал по траве волны, как кружились в заводи жёлтые клочки пены; чуть выше по течению довольно большой клочок такой пены попал в заросли тростника и застрял там.

Тысячелист думал о том, как уютно было бы сидеть в такую ночь дома, у очага, и смотреть, как отблески огня танцуют на шершавых стенах их пещеры. Интересно, как там поживает семья филина, как дела у Вьюнка и Водокрыса? Может, они с Меумом всё же совершили ошибку, отправившись в это путешествие? Ведь с Морошиком могло произойти всё что угодно, ведь прошло уже много месяцев с тех пор, как он ушёл. И, по правде говоря, этот мрачный вечер, и волнующиеся травы на лугах, и шёпот ветра кажутся плохими предзнаменованиями, словно предвещают что-то недоброе.

В следующий миг сердце Тысячелиста едва не выпрыгнуло из груди, сентиментальные мысли исчезли, а на смену им пришло обострённое ощущение опасности. Ниже по ручью вдоль берега крадучись двигалась коричневая тень. Это был один из самых страшных врагов гномов – Горностай! Он выследил гномов по запаху. Горностай уже давно шёл за ними вдоль ручья, но теперь запах быстро уносило ветром, и поэтому он был уже почти готов прекратить преследование своей добычи.

Оба гнома разом вскочили, потому что разглядели своего злейшего врага почти одновременно. Укрыться внутри ствола ивы не было никакой возможности – там не было ни дупла, ни полости. Надо было спасаться бегством, пока есть время. Прятаться под корнями дерева было бесполезно, это означало бы верную гибель.

У обоих гномов хватило хладнокровия, чтобы схватить посохи и котомки. Они выскользнули из-под дерева так, что оно закрыло их от преследователя, и опрометью помчались вдоль ручья вверх по течению. Впереди ручей делал широкий поворот влево; берега образовавшейся излучины заросли густым кустарником, но, к несчастью, горностаи умеют ловко лазить по кустам.

Безопаснее всего было бы взобраться на верхушку какого-нибудь дерева. К сожалению, как вы сами могли заметить, ветки у деревьев лишь изредка растут достаточно низко, чтобы гномы могли за них ухватиться; да и не было в окрестностях ни единого дерева, за исключением нескольких вязов на другом краю луга. Гномы могли бы броситься туда, но если бы Горностай почуял отчётливый запах и взял след, то непременно настиг бы их. Обнаружив добычу, этот мелкий коричневый бес двигался с быстротой молнии, преследуя её. Лишь одно обстоятельство было в пользу гномов: они оторвались от преследователя, а горностаи, как правило, не гонятся за жертвой, пока не подберутся к ней совсем близко.

Гномы сломя голову побежали прочь по прибрежной гальке, то и дело оглядываясь назад. Горностай забрался под корни ивы и принюхался. Возможно, найдя головы и хвосты окуньков, он погрызёт их и немного отстанет, но вряд ли это помогло бы гномам. Такая задержка могла спасти их у Дубовой заводи – там они никогда не уходили далеко от старого дуба и в случае погони могли быстро спрятаться в своей пещере и запереть дверь.

Следующие десять минут гномы бежали так быстро, как только позволяли их короткие ножки. Меум бежал первым, но через некоторое время подустал, и вперёд вырвался Тысячелист, более выносливый и худощавый.

Они добежали до излучины и, скрывшись за поворотом, уже не могли видеть преследователя; гномы надеялись, что Горностай прекратит погоню и удовольствуется обыском их стоянки под ивовыми корнями. Оба гнома пыхтели и не могли отдышаться; их маленькие встревоженные лица, и без того красные, теперь приобрели багровый оттенок, а пот тёк с них ручьями. Тяжёлая поклажа мешала им, но в котомках находилось всё самое необходимое, и бросить их можно было лишь в самом крайнем случае.

– Я не вижу его, – выдохнул Тысячелист, оглядываясь.

– Не останавливайся, – пропыхтел Меум. – скорее всего, он всё ещё у нас на хвосте.

За излучиной поперёк ручья лежала коряга, дальний конец которой близко подходил к противоположному берегу. Вода в этом месте бурлила, течение было сильным и стремительным, но гномы вполне могли перепрыгнуть через эту стремнину. Один за другим они стремглав пронеслись по коряге, прыгнули и удачно приземлились на другом берегу, хотя уставший и измученный Меум, приземляясь, замочил правую ногу по колено. Гномы вошли в густые заросли осоки. Почва здесь была илистой и топкой, но они всё равно побежали дальше, протискиваясь между стеблями тростника.

В ручей плюхнулась испуганная водяная крыса, вспорхнула камышовая овсянка, в волнении крутившая своим хвостом с белой каймой, глядя на колышущиеся стебли тростника.

Если бы мы с вами в этот момент стояли на берегу ручья, мы бы подумали, что в тростнике шуршит крыса или мышь, потому что гномов невозможно было разглядеть – лишь тростник подрагивал над их головами. Наконец, тростник поредел, а затем и вовсе сменился зарослями крепкого щавеля с плотными мясистыми стеблями, широко раскинувшимися во все стороны. Это было отличное укрытие, но ни одно укрытие не могло спасти гнома или зайца от горностая, взявшего их след, поэтому гномы поспешили дальше.

Щавель начал редеть, гномы вновь вышли на открытое пространство и оказались перед широкой отмелью, на поверхности которой рябила вода; за отмелью была глубокая заводь. Гномы перешли ручей по отмели и вернулись на берег, по которому шли с самого начала, надеясь, что Горностай потеряет их запах и прекратит преследование. Теперь они были вконец измучены и должны были где-нибудь укрыться, чтобы перевести дыхание. Над заводью росла ива, чей ствол низко склонился над водой, а тонкие ветви образовывали плотную завесу. На вершине дерева гномы разглядели гнездо камышницы; они подумали, что это было одно из нескольких «запасных» гнёзд, которые самец строит после того, как самка начинает высиживать яйца. Почти у каждой пары камышниц можно найти как минимум два гнезда.

Гномы были бы и рады идти дальше, но оба совершенно обессилели, а других укрытий, кроме этого гнезда, поблизости не наблюдалось. Они поползли по свисавшему над ручьём стволу, протискиваясь между ивовых ветвей, добрались до гнезда и тут же рухнули в него один за другим.

Гнездо, в котором лежали три красивых яйца (холодные, потому что камышница ещё не начала их высиживать), оказалось крепким, но в нём было очень сыро. Гномы осторожно легли между яйцами, стараясь не повредить их, и со страхом поглядывали на берега ручья.

Под ними струилась и шипела коричневая вода, откуда-то из глубины поднимались пузырьки, а на сáмом дне гномы разглядели множество маленьких серебристых гольянов – целую стаю гольянов, которая двигалась в толще воды подобно облаку.

– Он у нас на хвосте? – прошептал Меум, едва переведя дыхание. – Никого не вижу.

Тысячелист не ответил. Он тяжело дышал, а сердце его колотилось так быстро, что он почти не обращал внимания на происходившее вокруг.

Из гнезда гномы видели ту корягу, по которой они пересекли ручей в первый раз, перейдя на другой берег; всё остальное скрывалось за излучиной и крутым песчаным берегом. Вокруг никого не было видно, кроме старого грача, летавшего над лугом. Он спланировал вдоль берега и приземлился на гальку у отмели, где, быстро оглядевшись по сторонам, начал искать моллюсков. Грачи и вороны любят лакомиться пресноводными мидиями.

Птица проковыляла по мелководью и двинулась дальше, вдоль края тростниковых зарослей, переворачивая старые пустые ракушки, встречавшиеся на пути.

Огромная капля дождя с громким бульканьем плюхнулась в заводь, за ней ещё одна, и ещё. Капли дождя забарабанили по листьям, словно дробинки, а те, что падали в воду, поднимали маленькие фонтанчики брызг. Шли минуты, гномы понемногу успокоились и уже было решили, что опасность миновала. Дождь усилился, и гномы начали дрожать от холода.

Старый грач нашёл, наконец, моллюска у зарослей тростника и улетел куда-то за луг со своей добычей. Ниже по течению в поле зрения гномов не просматривалось никаких признаков жизни.

– Думаю, он сдался, – прошептал Меум. – Дальше ивы не пошёл.

Тысячелист, зная повадки горностаев, не был в этом уверен. Всё зависело от того, насколько этот Горностай был голоден.

Пока гномы сидели в гнезде, положив подбородки на его край, они думали о том, каким прекрасным ужином могли бы стать лежавшие рядом яйца. Из глубин заводи поднялся на поверхность большой чёрный жук-плавунец и вытянулся на воде, раскинув в стороны свои лапки-вёсла. А рядом с гнездом на поверхности воды копошилась целая орава мелких серебристых жучков; они двигались, поблёскивая, словно малюсенькие гоночные автомобили.

И тут гномы увидели Горностая. Он шёл вдоль берега, обнюхивая землю, как собака-ищейка. Пройдя по коряге до самого конца, он остановился, потому что расстояние до другого берега было слишком большим для него, и не отважился прыгнуть. В других обстоятельствах гномы с интересом понаблюдали бы за этим маленьким охотником, но сейчас они сами были добычей, и поэтому дрожали теперь не только от холода, но и от страха. Горностай вернулся по коряге обратно на берег и пошёл дальше. В этот момент гномы поняли, что совершили ошибку – не нужно было снова пересекать ручей. Если бы они остались в зарослях тростника, то могли бы сейчас чувствовать себя в безопасности. Было видно, что Горностай потерял след. Он шёл медленно и часто останавливался, показывая свою желтовато-белую грудку, когда приседал и выпрямлялся в траве. Когда он бежал, его тело изгибалось дугой, а хвост с чёрной кисточкой на конце поднимался вверх. Он подходил всё ближе и ближе, и бедные маленькие гномы всё глубже вжимались в гнездо.

Теперь Горностай был в тридцати шагах от их дерева, и через мгновение оказался на отмели, по которой гномы вернулись на этот берег. Должно быть, он снова учуял их запах, потому что побежал рысцой, низко склонив морду к земле.

Оба гнома молчали, но решительно схватились за рукоятки ножей, покоившихся в кожаных ножнах, – было видно, что они не собирались просто так расставаться с жизнью.

Горностай добрался до ивы; гномы, внимательно наблюдавшие за ним, видели теперь каждый волосок на его злобной острой мордочке и желтоватой грудке, своим цветом напоминающей примулы. Они видели его усы, похожие на длинные иглы, и постоянно двигающийся нос. Горностай встал на задние лапы, поставив передние на наклонившийся ствол ивы, и в следующее мгновение уже смотрел в их сторону злобными маленькими глазками-пуговками. Затем он стал пробираться вперёд по стволу дерева, ловко огибая ветви.

Меум и Тысячелист подождали, пока Горностай доберётся до гнезда, и только потом начали действовать. Возможно, на какое-то время беспощадный маленький хищник заворожил их. Если бы они были зайцами, то просто сели бы и стали пищать. Но гномы ведут себя иначе. Когда Горностай подошёл к гнезду на расстояние прыжка, Меум и Тысячелист, словно молодые камышницы, перемахнули через край гнезда с противоположных сторон и прыгнули в ручей, прихватив свои котомки.

Горностай в ярости заверещал, усы цвета слоновой кости на его морде зашевелились. В полуметре справа и внизу, на поверхности воды, показалась голова бедного Тысячелиста, а слева – голова Меума; оба гнома проворно плыли по течению не хуже лягушек.

Горностай уже было собирался броситься в воду за гномами, ведь эти зверьки хорошо плавают. Но тут он заметил, что в гнезде лежат три аппетитных яйца. В мгновение ока он позабыл о гномах, ведь перед ним было гораздо более изысканное лакомство – яйца!

Горностаи обожают хорошие свежие яйца; каждый год тысячи птиц теряют свои драгоценные выводки из-за этих маленьких коричневых разбойников. Горностай забирается в терновник, чтобы добраться до гнезда чёрного или обыкновенного дрозда, зяблика или славки-черноголовки, и иногда его добычей становятся не только яйца, но и птенцы.

За пару секунд Горностай расколол яйца камышницы, жадно высосал содержимое, а потом свернулся в гнезде калачиком и крепко уснул, словно сытая собака.

Тем временем оба гнома, думая, что за ними по-прежнему гонятся, уплыли далеко вниз по течению, пока не добрались до той самой ивы, под корнями которой провели предыдущую ночь. Там они выбрались на берег и начали отряхивать с себя воду, словно вымокшие пташки.

Горностай так и не появился, поэтому гномы собрали рыболовные снасти, брошенные во время бегства. В лощине под деревом стоял неприятный запах, поэтому задерживаться здесь они не стали. Дождь по-прежнему лил как из ведра, но гномы всё равно отправились в путь. Но на этот раз они не пошли вдоль ручья, чтобы опять не наткнуться на Горностая, а решили двинуться в обход. Оставив Причудь слева, они зашагали через поля; идти по высокой сырой траве было нелегко, и гномы очень быстро вымокли до пояса. Впрочем, это уже не имело никакого значения, потому что они только что искупались в ручье, а полностью просушить одежду после этого купания так и не смогли.

Гномы вновь вышли к берегу Причуди в нескольких сотнях метров выше гнезда камышницы и быстро шагали всю ночь, пройдя добрую милю, не меньше. Через некоторое время дождь прекратился и ветер стих. В ночном небе зажглись звёзды, а шум ветра сменился тишиной. Двигаясь, гномы вскоре согрелись, и одежда на них высохла, а к рассвету место их злополучной встречи с Горностаем осталось далеко позади. Но гномы не могли удержаться и то и дело оглядывались назад; в полутьме легко было нафантазировать себе что-нибудь ужасное, и пару раз гномам казалось, что они видели в траве зловещую коричневую фигуру Горностая, идущего за ними по пятам.

Когда с рассветными лучами солнца видимость начала улучшаться, гномы обнаружили, что оказались совсем в другой местности. Со всех сторон их окружали низкие заливные луга, а Причудь текла гораздо живее, тут и там встречались небольшие перекаты, с весёлым журчанием обтекавшие обломки веток и сучьев, оставшиеся здесь с половодья. На берегах ручья росли тёмные деревья, и вскоре гномы поняли, что входят в узкую долину. Всюду встречались попрыгýши; они прорыли свои норы в откосах и склонах, и земля везде была усыпана рыжей глиной.

Идти было тяжело, потому что берега ручья заросли густыми кустами ежевики и остролиста, а сразу за ними, чуть дальше от берега, уже высились белые берёзы, хвойные деревья и молодые дубы – это был настоящий лес. Вскоре гномы подошли к забору, который преградил им путь; он был сделан из мелкой сетки, чтобы не могли пролезть попрыгýши. К одному из деревьев на самом видном месте была прибита табличка, на которой яркими чёрными буквами было написано:

Посторонним вход воспрещён

Нарушители будут наказаны

За забором начинался дремучий лес из елей и сосен, показавшийся гномам очень мрачным и даже каким-то зловещим, а Причудь здесь спускалась вниз по пологому склону каскадом небольших водопадов.

– Как думаешь, может, это и есть Вороний лес? – шепнул Тысячелист Меуму.

– Выглядит очень похоже, на мой взгляд, – ответил Меум. – Думаю, нам надо подыскать место для ночлега.

Прохода в сетке гномы не нашли, и им оставалось только пройти по ручью, который протекал под ней. В этом месте русло Причуди было завалено жухлой травой и прочим растительным мусором, который во время половодий оседал на проволочной сетке. Гномы быстро нашли маленькую дырку в заборе рядом с берегом и пролезли в неё. Теперь не оставалось никаких сомнений: это был Вороний лес, и сердца обоих гномов бешено застучали.

Их окружали заросли красного кизила, калины и бирючины, а тёмные лапы елей над их головами почти скрывали угасавший закат. На берегу ручья разрослась гигантская сосна. Она изрыла своими корнями бóльшую часть берега; земля обнажила эти корни, и в полутьме они казались конечностями какого-то давно умершего чудовища.

Пробравшись через густые заросли папоротника и крапивы, гномы заползли под корни сосны и оказались прямо под стволом дерева; здесь они обнаружили уютную нору, где можно было укрыться и отдохнуть. Гномы быстро уснули под журчание Причуди, эхом повторявшееся в тёмных колоннадах деревьев; музыка ручья стала для них убаюкивающей колыбельной, такой родной и знакомой, ведь эту музыку они долгие годы слышали и днём, и ночью. Даже в этом чужом и мрачном месте журчание ручья казалось гномам таким же сладким, как дома; очень скоро яркие впечатления прошедшей ночи погасли, и гномы погрузились в глубокий безмятежный сон без сновидений.

Тучи рассеялись, солнце поднималось по небосклону всё выше и выше, и вскоре солнечные лучики прорéзали густую листву огромной сосны, озаряя красноватым светом её шершавую кору. Насекомые, согревшись и набравшись сил, занялись своими делами; два жука-рогохвоста, усевшись на стволе дерева, чистили свои усики, а по соседству совершала утренний туалет красивая и блестящая зелёная муха, сиявшая не хуже зимородка. Никто даже не догадывался, что внизу, под корнями сосны спали два маленьких гнома; их не заметила даже зоркая лесная мышь, сновавшая возле корней.

Глава 7

Вороний лес

До самого пробуждения гномов никто не тревожил, и они безмятежно спали в своём тайном убежище под защитой папоротников, крапивы и корней могучего дерева. Проснулись они поздно и к своему удивлению обнаружили, что было уже далеко за полдень. Солнце стояло высоко; его лучи, пробивавшиеся сквозь крону сосны, местами падали на окружавшие дерево заросли крапивы, и здесь освещение становилось зеленоватым, как бывает под водой, – любопытное зрелище.

Так как гномы легли спать на рассвете, у них ещё не было возможности как следует осмотреться, да и к тому же они смертельно устали. Но теперь они могли оценить ужасный Вороний лес, о котором так много слышали от зверей и птиц. Это место вовсе не выглядело зловещим – к такому выводу пришли оба гнома, сидя рядышком на корне сосны, болтая ногами и с любопытством озираясь по сторонам.

Ветви деревьев нависали над ними зелёным сводом, а по обоим берегам Причуди, куда ни глянь, росли деревья, – они были везде, и не было им конца и края. Было что-то волнующее, таинственное и притягательное в мрачных тенях, прятавшихся между деревьями, и в пятнах света на широких листьях папоротника; после дождя повсюду стоял чудесный запах свежести.

– Мне кажется, это место не такое уж и плохое, – сказал Меум с заметным облегчением.

– Мне тоже. На самом деле это замечательный лес. В жизни не видел столько деревьев.

Дело в том, что Меум и Тысячелист никогда прежде не бывали в настоящих лесах; они наведывались только в небольшую рощицу, расположенную рядом с Дубовой заводью. Гномы с интересом смотрели по сторонам, с удовольствием вдыхали сладковатый аромат листвы и папоротников, наблюдали за игрой солнечного света в кронах деревьев, и с каждой минутой лес нравился им всё больше и больше.

– Мы должны хорошенько изучить эти места, – сказал наконец Меум. – Надо подружиться с попрыгýшами (гномы называли попрыгýшами всех зайцев), лесными свинками (так гномы называли ежей), птицами и папоротниковыми медведями (то есть барсуками), и выяснить, не встречался ли им в Вороньем лесу ещё какой-нибудь гном. Будь уверен, – добавил он, – если Морошик действительно побывал здесь, даже если это было давно, звери и птицы наверняка запомнили его и рассказали о гноме своим родственникам и соседям. И ещё, само собой разумеется, здесь должны обитать какие-нибудь родственники Бена, очень старые родственники, – все филины старые, даже не знаю, почему. Я встречал только молоденьких совят и очень старых филинов. Странно, правда?

– Точно! Никогда не думал об этом, – ответил Тысячелист и медленно втянул носом воздух. – Как чудесно пахнет лес! Знаешь, Меум, я начинаю получать удовольствие от этого путешествия – впервые с тех пор, как мы отправились в путь! Почему-то мне кажется, что всё будет хорошо. Ведь ты не станешь отрицать, что нам страшно не везло то в одном, то в другом? Мы потеряли «Стрекозу», потом нас выследил Горностай. Думаю, что теперь всё наладится, ведь заслужили же мы толику удачи.

Они долго сидели на корнях сосны, болтая о том о сём, пока голод не напомнил им о завтраке.

– Ох, – вздохнул Тысячелист, – меня с ума сводит одна мысль о той аппетитной еде, которая сгинула вместе со «Стрекозой»; нелегко будет жить на подножном корму. Рыба мне уже приелась.

– Ну так давай сделаем рагу из метёлок крапивы и поищем земляные каштаны. Я уверен, что тут они водятся – место для них подходящее.

Гномы слезли с корней и поднялись вверх по крутому прибрежному склону.

– Давай не будем уходить слишком далеко от Причуди, – прошептал Тысячелист, немного робея.

Что-то подсказывало ему, что в лесу нужно разговаривать шёпотом.

– Во имя доброго бога Пана[12], тебе ничего не кажется странным? – воскликнул Тысячелист, внезапно хватая Меума за руку.

– Нет, а что?

– Здесь не поют птицы!

Пока гномы находились возле Причуди, они не заметили отсутствия птиц и птичьего пения из-за громкой музыки ручья; теперь же их окутала полная тишина. Снизу, издалека, сквозь деревья до них доносился тоненький голосок Причуди, но не было слышно ни единой птицы – ни тебе голубиного воркования с верхушек деревьев, ни трели чёрного дрозда из подлеска. Никогда ещё гномы не оказывались в таком безмолвном месте.

Почему здесь не пели птицы? Может, что-то спугнуло их? По спинам гномов пробежали мурашки; Тысячелист посмотрел на Меума и хотел было свистнуть, но что-то заставило его сдержаться. Казалось, что даже говорить здесь неприлично, ибо любой звук нарушил бы покой лесной чащи.

Гномам не занимать смелости и настойчивости, поэтому, хотя обоим путешественникам стало страшно, никто из них и не думал повернуть назад. Напротив, они сделали то, что в этом случае представлялось самым разумным, – отправились на поиски какого-нибудь дружелюбного зверька, который мог что-нибудь знать о Морошике.

Пробираясь по крутому берегу ручья, они набрели на заячью нору и с облегчением вздохнули, увидев, что возле неё сидела и грелась на солнышке старая толстая зайчиха.

– А вот и госпожа Попрыгýша! Пойдём поговорим с ней, – предложил Тысячелист.

Рядом с госпожой Попрыгýшей резвились пятеро маленьких попрыгýш: они затеяли весёлую игру на песчаном берегу ручья. Гномы осторожно вышли из-за дерева, но старая зайчиха их не заметила, потому что сидела, прикрыв глаза. Меум подошёл поближе.

Малыши мгновенно юркнули в нору и выглядывали оттуда, словно маленькие вопросительные знаки. Госпожа Попрыгýша так испугалась, что отпрянула назад с округлившимися от страха глазами. Но, разглядев гномов, она быстро пришла в себя и успокоилась.

– Ой, мамочки! Как же вы меня напугали, – сказала она. – А я уж подумала, что это великан Громобой идёт сюда по берегу.

Гномы обменялись многозначительными взглядами: значит, все эти истории о великане – действительно правда! Они пожелали зайчихе доброго дня, и, будучи вежливым народцем, сделали пару комплиментов её зайчатам. Как и любой другой матери, старой зайчихе это было весьма приятно, и какое-то время гномам пришлось выслушивать её рассказ обо всех домашних хлопотах, жалобы на сырость и плохую погоду, от которой она так устала, и на ужасную кору, которой им пришлось питаться зимой (зайцы едят очень много коры в холода – это помогает им накапливать жир).

– А Горностай, госпожа Попрыгýша? Надеюсь, он к вам не наведывался? – поинтересовался Тысячелист.

– Горностай, говорите? Ха! – мамаша Попрыгýша сложила передние лапки на животе и уселась поудобнее. – Горностай, я верно расслышала? Нет, в этом лесу он никогда не появляется – даже не осмеливается к нему подойти!

– Неужели? – произнёс Меум, заинтересовавшись таким ответом. – Какое замечательное место вы выбрали для своей семьи!

– Вот уже много лет и духу его тут не было. Великан Громобой об этом позаботился.

Гномы впервые услышали доброе слово, сказанное об этом чудовище; видимо, он мог оказаться не таким уж и плохим. Меум высказал это вслух.

Старая зайчиха была поражена его замечанием.

– Неплохой? Неплохой? Я верно расслышала? Да вы в своём уме? Он убьёт любого, за исключением этих испорченных и чванливых существ, которых он держит при себе и так ревностно охраняет, этих глупых курицеголовых птиц с длинными перьями в хвостах, каждое из которых размером с них самих, этих азиатишек с белыми кольцами на шее и шпорами на ногах!

Гномам было невдомёк, о ком говорит госпожа Попрыгýша, но они не хотели показаться невеждами.

– Вы думаете, он бы и нас убил? – негромко спросил Тысячелист.

– Вас? Убил бы вас? Ну разумеется!

– Ну нет уж, пускай сначала поймает, – храбро сказал Меум.

Госпожа Попрыгýша покачала головой.

– Ох, глупые вы гномы, вам ещё о многом следует узнать, о многом… Я вижу, вы никогда не бывали в Вороньем лесу, и сами вы не из этих мест. Великану Громобою вовсе не нужно вас ловить; он может убить вас, даже если будет стоять далеко, как вон та сосна.

Зайчиха указала на одно из деревьев, которое росло на берегу ручья весьма далеко от норы.

– Она просто хочет нас напугать, – шепнул Меум на ухо Тысячелисту, – не обращай внимания. Спроси, не попадался ли ей на глаза Морошик.

– Приходилось ли вам слышать об одном нашем сородиче, который когда-то, давным-давно, ушёл вверх по ручью? – обратился Тысячелист к зайчихе. – Или, может быть, прежде вы сами встречали гнома в Вороньем лесу?

Некоторое время старая зайчиха молчала, и гномы уже было решили, что она не расслышала их вопрос.

– Нет, я никогда не видела гномов в Вороньем лесу, но вот сказочки об одном из них я слышала.

– Сказочки? – хором воскликнули Меум и Тысячелист. – Сказочки? Пожалуйста, расскажите и нам!

– Что ж, – начала госпожа Попрыгýша, – в прошлом году я слышала…

И вдруг она дважды топнула лапой: топ-топ!

Гномы знали, что это значило; знали и зайчата. В мгновение ока гномы нырнули в нору вслед за зайчихой, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, в чём дело.

Они сломя голову бежали по узкому тоннелю: впереди – мамаша Попрыгýша, за ней – зайчата, а Меум и Тысячелист замыкали колонну. Зайчата толкались и пихались, один из них споткнулся и кувырнулся вперёд через голову, а другой невзначай поставил Тысячелисту подножку – гном полетел носом вперёд и растянулся на мягком песчаном полу норы. Такой суматохи и паники вы ещё никогда не видели.

Нора шла под уклон, немного расширяясь, потом поворачивала направо, плавно уходила вверх и, наконец, заканчивалась довольно просторной подземной пещерой.

Здесь было душно, и гномы подумали, что не мешало бы сделать тут какую-нибудь отдушину или даже окошечко, ведь всё время сидеть в полной темноте не слишком весело.

Сначала все молчали, и в пещере было слышно лишь тяжёлое дыхание гномов.

– Что это за… – начал Меум.

– Ш-ш-ш! – зашипела на него зайчиха. – Ни слова! Слушай!

Оба гнома стали внимательно прислушиваться, как и малыши-попрыгýши, которые были очень напуганы.

Они почувствовали, как дрожит земля – она сотрясалась под мощными ударами какого-то молота или тарана: Бум! Бум! Бум! Удары молота раздавались всё ближе и ближе; в какой-то момент они послышались прямо над пещерой, а потом стали удаляться и затихли. Через некоторое время вдалеке, где-то в лесной чаще, раздался приглушенный взрыв.

– Да это же великан Громобой, провалиться нам на этом месте! – воскликнули разом оба гнома. – Какой же он, наверное, огромный!

– Верно, гномы, – ответила старая зайчиха, – это он, собственной персоной; он не заглядывал сюда уже несколько недель. Интересно, кого из лесного народа убил он на этот раз. Быть может, Белку или Сойку. Впрочем, Сойка – хитрая птица, – хихикнула зайчиха, – уж она поводит его за нос, даже не сомневайтесь. Она поедает яйца этих нахальных азиатишек и шутит злые шутки с их наседками. Вам стоит поостеречься, если встретите кого-нибудь из этих азиатских птиц! Если вы не поладите с ними, они пойдут к великану Громобою и донесут, что видели вас в лесу, и тогда он придёт за вами со своей грохочущей дубиной. Ненавижу этих самодовольных куриц!

– Да уж, – сказал Меум немного погодя, – странная у вас жизнь в здешних лесах! Вот у нас, в Дубовой заводи, там, откуда мы пришли, все звери и птицы живут дружно, ни единого дурного слова ни от кого не услышишь.

Госпожа Попрыгýша фыркнула.

– Ну-ну… Я никогда не была за забором; немногие из здешних жителей наведывались туда. Меня не очень-то волнует, как живут в других краях; должно быть, ваш ручей – то ещё местечко… Вы говорите, там почти нет деревьев? Мне бы там не понравилось.

– А что находится выше по ручью? – спросил Меум, – Там, за лесом?

– Не знаю и знать не желаю, – довольно грубо ответила зайчиха. – Эта нора вполне подходит для меня и моих детишек. Всё, чего я хочу, – это чтобы меня оставили в покое, и никаких белых горностаев!

– Белых горностаев? – переспросили гномы, – Белых? О чём это вы? Вы же сказали, что у вас в лесу горностаи не появляются?

– Горностаи-то не появляются, да есть здесь другая тварь, ещё почище горностая. Она в услужении у великана Громобоя, за еду и кров приходит и губит нашего брата. Но пока всё в порядке, до следующей осени она здесь не появится. А уж тогда начнётся веселье. (Зайчиха имела в виду домашнего хорька).

– Ну и дела! – вновь воскликнули гномы. – Вот уж действительно странный лесок!

А потом они вспомнили о цели своего путешествия. Гномы совсем позабыли о ней с появлением великана.

– Вы сказали нам, госпожа Попрыгýша, что слышали сказки об одном гноме, – напомнил зайчихе Меум.

– Ах да, точно, как раз тогда, когда здесь появилось это жуткое чудовище. Учтите, это было давно, но, помнится, родители рассказывали мне о гноме, который направлялся в верховья Причуди и какое-то время жил в нашем лесу. Он со многими здешними зверями подружился, да, и оставил о себе добрую память. Не могу сказать, убил ли его великан Громобой или нет, но об этом гноме ходят разные легенды. Он всем говорил, что ищет Исток Причуди, а уж зачем ему это понадобилось, ума не приложу! А теперь, гномы, если вы не возражаете, я вздремну.

– А мы позавтракаем, – ответил Меум. – Пойдём, Тысячелист, я ужасно голоден. Прежде всего нам надо раздобыть еды.

– Жаль, что я ничего не могу вам предложить, – извиняясь, сказала зайчиха. – Я никогда не держу еду в доме, она слишком сильно пахнет. Да и к чему, если она растёт прямо у порога? Вы найдёте отличную молодую травку выше по ручью, и в этом сезоне я очень рекомендую вам попробовать кору ясеня – вкуснотища!

– Кора! Трава! – хмыкнул Меум, когда гномы вышли из норы на свежий воздух. – Да за кого она нас принимает? За попрыгýш или коров? Кора… Трава… Надо же! Подумать только! – сопел он возмущённо.

– Мне тоже не очень-то понравилась эта мамаша Попрыгýша, – признался Тысячелист, – уж больно много она фыркает и слишком высокомерно держится. И, мне кажется, слишком уж высокого она мнения об этом треклятом старом лесе. А по мне, так все местные животные – те ещё тупицы. Ох, верните же меня в мою Дубовую заводь!

– Но этот великан – разве он не ужасен? Этот звук, точнее говоря, – продолжил Тысячелист через некоторое время. – Ты когда-нибудь слышал что-нибудь страшнее этих грохочущих шагов? Какой же он должен быть громадиной! А эта его грохочущая дубина! Ты когда-нибудь слышал такой странный звук? Будто гром прогремел!

Гномы пару минут постояли у входа в нору, прислушиваясь. Меум толкнул Тысячелиста в бок и указал на песок, раскиданный возле норы, – лишь указал пальцем, не говоря ни слова.

Тысячелист увидел на песке и глине следы огромных ботинок, подбитых гвоздями. Пройдя по этому следу, гномы наткнулись на фиолетовый картонный цилиндр – это была гильза от ружейного патрона. Гномы никогда не видели ничего подобного, и запах пороха, исходивший от цилиндра, был им незнаком. Медный наконечник цилиндра мог бы пригодиться – гномы обожают разные вещицы из блестящего металла. Они отрéзали картон, и Тысячелист засунул металлический наконечник в котомку.

Они уже собирались возвращаться к сосне, под которой отдыхали утром, когда на голову Меума упала небольшая палочка. Гном вскрикнул от неожиданности и отскочил в сторону.

– Батюшки! Это что ещё такое?

Гномы подняли головы и увидели серую белку, сидевшую на развилке ствола сосны, который в этом месте разветвлялся надвое. Распушив хвост, наглый зверёк дразнил гномов и бросал им на головы сухие веточки.

– Какая невоспитанная белка! – воскликнул Тысячелист, – Действительно, здесь всем животным нужно поучиться хорошим манерам.

– Здорóво, гномы! Что, золотишко ищете? Я ещё никогда не видела гномов! Какие же вы смешные и маленькие!

Меум неодобрительно покачал головой.

– Зачем ты кидаешься чем попало? Что за манеры! Эти серые чужеземные белки не отличаются вежливостью, в этом их главная беда, – обратился он к Тысячелисту. – Наши рыжие белки никогда бы так себя не повели.

– Эй, Белка, – крикнул зверьку Меум, – спускайся к нам, мы хотим с тобой познакомиться! Давай дружить!

Казалось, Белке стало немного стыдно за своё поведение, и она начала проворно спускаться вниз по стволу сосны вниз головой. Мягко приземлившись на ковёр из сосновых иголок, Белка весьма бесцеремонно оглядела гномов с головы до пят.

– Что за странные маленькие человечки, пропади я пропадом!

Белка захохотала и повалилась на иголки, корчась от смеха. Не обращая внимания на такую развязность, гномы старались вести себя вежливо, хотя лица обоих побагровели: никто не любит, когда над ним смеются. Однако не надо забывать, что гномы были гораздо старше Белки, и были истинными англичанами – да чтó там, они были самыми исконными, самыми коренными англичанами во всей Англии. А серая белка была чужеземной зверушкой, чьи предки приехали сюда совсем недавно. Серых белок привезли в Англию из Северной Америки, обитатели которой известны своей фамильярностью и бесцеремонностью; и всё же, несмотря на досадный эпизод с швырянием веток, по натуре своей Белка была славным и добродушным зверьком.

Гномы рассказали Белке о своих приключениях, и когда она дослушала их историю до самого конца, вплоть до встречи с госпожой Попрыгýшей и обнаружения следов великана, то сделала очень разумное предложение.

– Ну, гномы, мне кажется, после всего, что вы пережили, вам нужно только одно – хороший завтрак… Или уже время ужина? Сейчас вам лучше всего подняться в моё гнездо на вершине вон той сосны и как следует подкрепиться. Там вас не заметят великаны, а вы сами сможете осмотреть лес с высоты птичьего полёта. И вообще, из моего гнезда открывается самый лучший вид на этот лес, – с гордостью добавила Белка.

Гномы рассыпались в благодарностях, но не вполне поняли, как именно они попадут на вершину дерева, ведь, чтобы забраться туда, им потребовалась бы уйма времени. Но Белка тут же развеяла все их сомнения.

– Забирайтесь ко мне на спину, крепко обхватите меня за шею руками, и мы окажемся наверху так быстро, что вы и моргнуть не успеете!

Сначала Белка отвезла в гнездо Меума, а потом вернулась за Тысячелистом, и через минуту все трое уже были в безопасности и уютно устроились в гнезде из веточек на верхушке дерева. Гнездо оказалось довольно просторным; его дно было выстелено мягкими листьями, и никаких тебе сквозняков. Белка попросила гномов чувствовать себя как дома, а сама отправилась в тайник за припасами.

– Надеюсь, гномы, вы любите орехи, – сказала она, – потому что у подножия дерева я спрятала самые отборные. Какие вам по вкусу? Земляной каштан, лесной орех, грецкий или буковый – выбирайте! Или принести вам всего понемногу?

Надо заметить, что гномы страсть как любят орехи, ведь именно ими маленький народец в основном и питается осенью.

– Звучит очень заманчиво, – вежливо ответил Тысячелист. – Мы с удовольствием отведаем любых орехов, которые ты нам предложишь.

– Очень хорошо. До скорого, гномы, я ненадолго, – сказала Белка и поскакала вниз.

– Какая милая зверушка, – заметил Тысячелист, когда хозяйка гнезда удалилась. – При близком знакомстве она производит куда более благоприятное впечатление, не то что мамаша Попрыгýша.

Во время отсутствия Белки у гномов была возможность полюбоваться открывавшимся с дерева видом.

Без сомнения, Белка выбрала очень хорошее место. По одну сторону перед гномами до самого горизонта простирались верхушки сосен и дубов. Одни деревья были выше гнезда, другие – ниже, потому что сосна росла на склоне холма. За деревьями можно было разглядеть Причудь, мерцавшую в лунном свете, хотя здесь её не было слышно. По другую сторону лежала долина с зелёными полями и перелесками. Над скоплением тёмных сосен поднималась маленькая голубая струйка дыма.

Тысячелист указал на неё Меуму.

– Должно быть, там стоит дом, – сказал он озадаченно. – Странное местечко для жилья – в сáмой чащобе! Надо спросить у Белки, чьё это жилище… Ох, поскорее бы она вернулась – я так проголодался!

– И я тоже, – откликнулся Меум, поглаживая свой живот. – Думаю, она должна вернуться совсем скоро…

Но ждать пришлось ещё очень долго; гномы наблюдали, как красное солнце опускалось к далёкими холмам и через некоторое время исчезло за ними. За лесом на западе небо стало бирюзовым и покрылось прожилками золотистых облаков. Оно постепенно темнело, а Белки всё ещё не было видно. Меум выглядывал из гнезда, всматриваясь вниз, и пытался что-нибудь разглядеть посреди леса, лежавшего у их ног. Земля казалась отсюда такой далёкой, что у гнома закружилась голова. Наконец, они почувствовали, что ветви дерева слегка подрагивают, и через мгновение появилась Белка. Вид у неё был смущённый и виноватый.

– Ну… Э-э-э… В общем, мне ужасно жаль, но мой запас орехов, кажется, весь вышел – я нигде не могу их найти.

– Ох уж эти белки, – вздохнул Меум. – Всегда вы так: собираете орехи, прячете их, а потом забываете, куда их положили. Рыжие белки точно такие же!

– Может быть, один из вас спустится со мной и поможет мне их найти? Я понимаю, уже смеркается, – предложила Белка после неловкой паузы.

Конечно, Меум спустился вниз на спине Белки, и уже через пять минут они вернулись с орехами, взяв с собой столько, сколько могли унести. Меум быстро их учуял и нашёл по запаху, хотя орехи были зарыты совсем под другим деревом довольно далеко от того места, где, как казалось Белке, она их припрятала.

Вся компания отлично поужинала, а когда всё было съедено, гномы и Белка удобно устроились в гнезде и беседовали до глубокой ночи. На тёмном небе одна за другой стали появляться звёзды, потом взошла луна (которая теперь прибывала) и озарила верхушки деревьев необычным серебристо-зеленоватым светом.

Белка без умолку болтала обо всём подряд, главным образом об американских лесах, откуда были родом её предки, о странных существах, прозванных бурундуками, рисовыми птицами и желтоногими улитами, о заморских маленьких человечках, похожих на гномов, о которых сами гномы никогда не слыхали. Белка рассказывала обо всём так, будто сама бывала в тех местах, хотя, конечно, на самом деле большинство этих историй слышала в пересказе – они передавались из уст в уста и из поколения в поколение. Потом она рассказала гномам о Вороньем лесе, о жестоком великане Громобое и о тех бедах и зле, что он причинил лесным жителям, ненавидевшим его. Но о Морошике Белка ничего не знала и тут ничем помочь гномам не могла. И всё же гномы были очень рады новому знакомству; они отлично отдохнули и чувствовали себя гораздо лучше. Они решили провести ночь в гнезде, а на следующее утро приступить к осмотру леса.

Дымок, который они заметили над деревьями, очевидно, исходил от зáмка великана Громобоя. Это был не очень большой замок; как уверяла Белка, он не шёл ни в какое сравнение с другим замком, стоявшим за лесом, который был невероятно огромным. Белка там никогда не бывала и даже не знала, жил ли там ещё один великан (в этом она сомневалась). Насколько ей было известно, великан в этих краях только один – великан Громобой, и его одного хватало обитателям леса с избытком.

Как ни пытались Меум и Тысячелист бороться со сном, он всё же стал одолевать их, и оба гнома задремали под убаюкивающий шелест ветра в кронах деревьев. Это был чудесный шум, похожий на шум больших волн, разбивающихся о берег жарким летом, успокаивающий и навевающий дрёму. Витавший в воздухе запах хвои погружал гномов в сон ещё глубже.

Неудивительно, что вскоре они уже крепко спали в своей колыбели на верхушке сосны. И кто бы ни рыскал внизу при свете луны – даже если это был ужасный великан с грохочущей как гром дубиной, убивающей за полмили, – никто не мог добраться до гномов, пока они спали в этом уютном гнёздышке. Вороний лес, великан Громобой, Горностай, попрыгýши, Белка, Морошик, Дубовая заводь – всё это было забыто до утра.

Глава 8

Великан Громобой

На следующий день гномы встали рано. Солнце ярко освещало беличье гнездо, на каждой веточке и на каждом листочке сверкали капли росы. Белка уже проснулась и куда-то ускакала – её нигде не было видно. Из-за этого гномам пришлось самостоятельно спускаться из гнезда на землю – опасное дело, которое отняло у них уйму времени. Когда они, наконец, оказались на земле у подножия дерева и нырнули в заросли папоротника, вся их одежда была измазана грязью и покрыта пылью. По соснам легко карабкаться, но о них так же легко можно испачкаться, в чём многие из вас могли убедиться на собственном опыте.

Так как в лесу можно было найти множество укрытий, гномы решили потратить несколько дней на его изучение, а заодно и завести друзей среди здешних животных.

– Знаешь, – сказал Меум Тысячелисту, когда они шагали под раскидистыми листьями папоротника, – а мне нравится Вороний лес. Это вовсе не такое ужасное место, каким многие его считают. Если держаться подальше от великана Громобоя, то всё будет в порядке.

– Мне он тоже нравится, – радостно ответил Тысячелист, – особенно в такое прекрасное летнее утро, но я всё же хотел бы, чтобы здесь пели птицы.

Они остановились и прислушались, но слышали лишь голос Причуди, журчавшей о чём-то своём под крутым берегом.

– Интересно, что сейчас поделывает бедный старый Вьюнок? – произнёс Меум, когда гномы продолжили свой путь. – Наверное, рыбачит или возится со своим кораклом. А может быть, спит. Хотел бы я, чтобы он был здесь, с нами!

– И я тоже, – искренне согласился Тысячелист. – Тогда бы всё было как надо. Но мы сможем рассказать ему о наших необыкновенных приключениях, когда вернёмся домой.

Они шли теперь по узенькой заросшей тропинке, едва заметной между зарослями высокого папоротника. Папоротники ещё не достигли своего полного роста, потому что их кончики по-прежнему были свиты в спиральки и напоминали маленькие пастушеские посохи. Заросли папоротника казались сказочной зелёной аллеей, а тропинка, по которой шли гномы, была проложена здешними животными. Она петляла, уходила в кусты ежевики, огибала пеньки, ныряла под упавшие ветки, исчезала в густом терновнике, снова появлялась и бежала дальше через заросли дикой жимолости. Мы с вами никогда не смогли бы пройти по такой тропе. Повсюду рос высокий зелёный мох, а на некоторых больших и гладких стволах бука мшистое покрытие поднималось по коре высоко вверх.

Гномы шагали, дыша полной грудью – оба чувствовали себя счастливыми и довольными. Внезапно на повороте тропы они столкнулись нос к носу с прекрасной птицей, одним из самых великолепных созданий из всех, когда-либо встречавшихся гномам. По великолепию оперения она могла сравниться с Королём рыбаков: голова птицы, на которой плясали солнечные блики, словно на чешуе, была изумрудно-зелёной, а грудка имела цвет красной меди. Хвост у птицы был не обыкновенный, а остроконечный и длинный – такой же длины, как и сама птица, – и оказался покрытым мелкой сеточкой тёмно-синего цвета. С обеих сторон головы свисали вниз алые щёчки, а на макушке топорщились два «ушка» с зелёными и голубыми перьями. Этот наряд дополняли острые шпоры на каждой ноге.

Гномы замерли в восхищении. Они и представить себе не могли, что в этих краях жили такие великолепные существа. А птица уставилась на них с таким надменным видом, словно перед ней были какие-то жучки.

Гномы пожелали птице доброго утра, и сделали это с изысканной вежливостью, но ответом им был лишь холодный и презрительный взгляд. Фазан (а это был именно он) осмотрел их с головы до ног. Любому будет неприятно, когда его так измеряют взглядом, но гномы не смутились, хотя в глубине души каждый почувствовал, как в нём потихоньку закипает гнев.

Наконец фазан заговорил.

– Позвольте спросить: что это вы двое делаете в моём лесу? Кто разрешил вам войти сюда? Разве вы не знаете, что это частная собственность?

– Частная собственность? – переспросили гномы. – Частная собственность… В природе нет никакой частной собственности! Леса и поля принадлежат земле, как и все мы. О чём вы говорите?

Фазан решительно двинулся на гномов, надувая щёчки, словно рассерженная индейка.

– Нет, я не потерплю такой наглости от этих субъектов! Это частная собственность, и вы вторглись в её пределы! Убирайтесь, вы оба, и чтобы я вас здесь больше не видел!

Расправив свои роскошные перья, фазан издал протяжный крик: «Ко! Ко! Ко! Ко! Ко!», и он эхом отозвался в лесу, оглушив гномов.

– Какой грубиян, – тихо сказал Меум Тысячелисту.

– Он такой самодовольный, – ответил Тысячелист, – и он назвал нас субъектами.

– Я жду, – произнёс фазан ледяным тоном, глядя куда-то вдаль поверх голов гномов.

– Эй ты, самодовольный грубиян, стой и жди, сколько хочешь! Мы никуда не уйдём из этого леса только потому, что ты или кто-то другой этого требует! – сердито ответил Меум.

– Тогда вы будете наказаны, – отчеканил фазан. – Так гласят объявления, развешанные повсюду на границах леса, и поделом вам. Итак, ухóдите вы или нет?

– Определённо НЕТ! – с запалом воскликнули гномы. – И мы советуем тебе оставить нас в покое и больше к нам не лезть. Мы будем ходить где нам заблагорассудится и делать всё, что захотим, потому что мы старше тебя, и ты всего лишь иностранец[13], а если короче, то просто чужак!

Теперь, когда фазан понял, что его слова не произвели никакого впечатления на гномов, как и его величественный вид и манеры, он был сконфужен и выглядел совсем глупо.

– Что ж, вас предупредили, – сказал он, высоко подняв голову и удаляясь со всем достоинством, которое мог изобразить. – Об этом инциденте узнает великан Громобой. Он придёт и застрелит вас, а потом повесит ваши тушки рядом с убитыми ястребами, совами и горностаями – там вам и место. Нам в этом лесу вредители не нужны, а вы и есть вредители!

Гномы – очень добродушные существа, и они редко выходят из себя, но последние слова фазана страшно взбесили Меума, который, однако, был благоразумен и держал себя в руках.

– Эй ты, невежа! – крикнул он вслед удаляющемуся фазану. – Мы ещё увидимся, и я припомню тебе это оскорбление! Наслаждайся пока солнцем и папоротниками! До скорой встречи!

С этими словами гномы оправились в противоположную сторону, к Причуди. Её дружелюбное журчание подействовало на них умиротворяюще, как в старые добрые времена, хотя в этих местах характер ручья сильно изменился. Его русло заметно сузилось, ручей измельчал, а в заводях на поворотах и излучинах не росли ни лютики, ни лилии.

– Меум! Меум! Посмотри, что я нашёл, скорее! – Тысячелист наклонился и подобрал какой-то предмет, лежавший у воды среди старых листьев. Это был заржавевший карманный нож с двумя лезвиями.

– Не узнаёшь? – спросил Тысячелист, сильно волнуясь. – Это же нож Морошика! Неужели ты не помнишь? Тот самый ножик, который он нашёл на Ивовом лугу и которым так гордился!

Меум взял нож и внимательно его осмотрел. Лезвия так сильно заржавели, что их нельзя было достать, но, без сомнения, это был нож Морошика. Сложно было определить, как долго он пролежал здесь; судя по его состоянию – много месяцев.

Какая удача! Похоже, что они наконец-то напали на след. Теперь гномы знали наверняка: Морошик побывал здесь. Возможно, нож выпал из его кармана, когда он перепрыгивал через корягу неподалёку. Но эта находка была очень важна для гномов не только потому, что наводила их на след Морошика; настоящий стальной нож – в походе вещь незаменимая, и их кремнёвые ножи не шли с ним ни в какое сравнение.

* * *

– Должно быть, Морошик страшно торопился, раз обронил нож, – заметил Меум позже этим вечером.

Они сидели в беличьем гнезде на вершине сосны; Белка любезно разрешила им погостить в её гнезде, пока гномы оставались в здешнем лесу, и снова отвезла их туда: по правде говоря, Белка очень радовалась компании гномов, ведь она была последней белкой в Вороньем лесу – все её родичи давным-давно погибли от рук великана Громобоя.

– Да, верно, Меум. Возможно, за ним была погоня. Вероятно, великан Громобой. И как неудобно, должно быть, остаться без этого ножа; Морошик ценил его превыше всего остального.

Тысячелист соскрёб ржавчину с лезвий, и теперь они легко открывались со звонким щелчком и были как новенькие.

– Завтра нужно осмотреть берега ручья; такая хорошая погода долго не продержится, если хочешь знать моё мнение.

Меум выглянул из гнезда.

– Сегодня очень тихо – ни ветерка.

– Да, – отозвалась Белка из угла, где она охотилась на воображаемых блох, – эта прекрасная погода скоро закончится; я чую дождь.

Небо над долиной было чернильно-чёрным, его затянули огромные тучи красноватого цвета, – казалось, будто в воздухе рассыпали кирпичную пыль. В гнезде было жарко, и гномы были рады, что сидели у выхода и могли наблюдать за лесом внизу и любоваться тёмными кронами сосен, вырисовывающимися на фоне заката. Вдалеке что-то грохнуло и зарокотало, словно дикий зверь. Белёсая зарница прорезала горизонт и исчезла. Затем она блеснула вновь. Ни единое дуновение ветра не потревожило ветви деревьев; журчание Причуди было звонким и отчётливым. Где-то далеко ýхали совы. Затем грохот повторился, на этот раз громче.

– Ко! Ко! Ко! Ко! Ко! – разорвал тишину звонкий крик фазана.

Из глубины гнезда раздался голос Белки:

– А вот и наш азиат… Он до смерти боится грома. Небось, хорошо помнит октябрьские грозы, когда гром грохотал так, что можно было оглохнуть!

– Да, – усмехнулся Меум, – мы повстречали его в лесу этим утром, и он пытался выставить нас, – нас, тех, кто жил здесь, в Англии, в те времена, когда о фазанах никто и слыхом не слыхивал!

– Да, он такой, – сказала Белка. – Он думает, что лес принадлежит ему. В любом случае, он не дикая птица, а одомашненная, как курица. Видели бы вы фазанов в их вольерах! Изнеженные испорченные существа!

Гнездо осветила яркая вспышка. В это мгновение гномы успели разглядеть отблески в глазах друг друга и серые очертания Белки, съёжившейся в углу. Все молчали; как и люди в такие моменты, гномы и Белка замерли в благоговейном страхе перед мощью и величием грохочущих небес. От следующего удара, казалось, задрожал весь лес, и даже гномы пригнулись пониже. Последовала ещё одна вспышка, на мгновение осветившая лесистый склон и далёкие холмы. А затем тишину нарушил стук дождя. Внезапно порывы ветра запели в сосновых ветках, и затем с шипением стихли. Дождь начал барабанить сильнее. Вскоре он уже лил вовсю, и капли, задевавшие ветки, разбрызгивали во все стороны мелкую морось. Гнездо раскачивалось вместе с верхушкой дерева, сосны стонали и шумели под резкими порывами сильного ветра. Как же радовались гномы, что в такую непогоду им посчастливилось укрыться в уютном беличьем гнезде!

– Хорошо, что мы не оказались там, внизу, – заметил Тысячелист. – Не хотел бы я плыть сейчас по Причуди. Интересно, что поделывает старый добрый Вьюнок?

– Могу легко догадаться, – рассмеялся Меум. – Устроился в пещере под дубом и запер дверь покрепче.

– И разжёг костёр, – добавил Тысячелист.

– А старый Бен и его семья сидят в дупле, – продолжил Меум, на которого внезапно накатила тоска по дому.

– А Морошик? Интересно, что он сейчас делает? – Меум выглянул наружу.

Возможно, где-то там, далеко, в верховьях Причуди, за тёмным лесом, в неизведанном и таинственном краю жил их давно пропавший друг. Почему-то гномы поёжились. Страшно было даже подумать о том, чтобы в такую ночь высунуть нос наружу. Но тайна всегда захватывает воображение. Найдут ли они когда-нибудь Морошика?

Молнии вспыхивали одна за другой. Небесная артиллерия громыхала и грохотала; обитатели леса сидели в своих норах и дрожали от страха, пока вокруг бушевали дождь, ветер и гром.

Белка рассказывала гномам разные истории о бурях, случавшихся здесь в прошлом, и старые легенды, связанные с её родиной по другую сторону океана. Через некоторое время гроза, продолжая громыхать, ушла дальше, за холмы, и всё стихло; в тёмном лесу слышался только шум дождя. Ах! Какие сладкие ароматы поднимались теперь в темноте ночи – ароматы земли, ещё совсем недавно томившейся жаждой и, наконец, утолившей её, аромат влажной листвы, над которой поднимался пар!

Всё следующее утро в Вороньем лесу было очень влажно, но, позавтракав отборными орехами из беличьих запасов, гномы всё равно решили продолжить обход леса. С согласия хозяйки они решили сделать Дом на вершине (так они теперь называли гнездо Белки) своим опорным пунктом – до тех пор, пока окончательно не убедятся, что Морошика нет ни в лесу, ни в его окрестностях.

После бури лес выглядел довольно помятым, ведь ночной ливень был очень сильным. Он смыл с деревьев и кустов всю шелуху от почек и разметал её по земле. Когда гномы вышли на берег Причуди, они обнаружили, что от паводка цвет воды в ручье изменился, и вниз по течению плыли бесчисленные веточки и листья.

Меум забросил удочку и поймал нескольких жирных гольянов; рыба должна была приятно разнообразить их вегетарианский рацион. Он сложил их в котомку, и гномы двинулись дальше вверх по ручью.

Буки и дубы встречались всё реже, и вскоре гномы оказались в бескрайнем хвойном лесу. Стройные лиственницы в своём новом зелёном убранстве (их молодая хвоя окрашена в один из самых красивых оттенков зелёного цвета в природе) были похожи на волшебные фонари, а высокие пихты почти полностью заслоняли небо.

Из густых ветвей орешника, ствол которого наполовину вдавался в воды ручья, донёсся резкий трескучий крик, и гномы остановились как вкопанные. В следующее мгновение на одной из веток показалась нахального вида птичка с высокой грудкой и синими крылышками. Это была голубая сойка – отчаянная плутовка с красивыми весёлыми глазками лазурного цвета, искрившимися озорством.

– Привет тебе, Сойка!

– Привет, гномы!

– Тебя-то мы и искали, – сказал Тысячелист. – Мы хотели попросить тебя о помощи.

– Что ж, я всегда рада помочь. Кажется, Вороний лес стал пользоваться популярностью у маленького народца. Но вы играете с огнём, так и знайте; это не самое безопасное место для гномов.

– Мы не здешние, – объяснил Меум, – мы просто путешествуем, и остановились здесь ненадолго, чтобы осмотреть окрестности. Видишь ли, мы ищем Морошика.

– Морошика? – переспросила Сойка, склонив голову набок и чистя свой клюв.

– Да, это наш друг. Он бродил где-то в этих краях; мы знаем это наверняка, и вчера обнаружили его нож ниже по ручью. Не видела ли ты ещё какого-нибудь гнома в этих местах?

– Да, видела, – ответила Сойка таким тоном, словно гномы в этом лесу были совершенно обычным явлением. – Вот только вчера.

– Что-о-о? – хором воскликнули гномы. – Ты видела ещё одного гнома ВЧЕРА?

– Ну да. Давненько я не видала такого забавного зрелища. Он восседал на спине выдры, которая плыла вверх по течению!

Гномы не могли сдержать радости.

– Расскажи, расскажи нам, куда они направились? Когда именно ты видела их вчера?

– Ну, они просто шли вверх по течению, вчера днём.

Было видно, что Сойка не придавала этому особого значения.

– Пойдём же, – воскликнул Тысячелист. – Мы должны отправиться за ними; наверное, сейчас они уже ушли вперёд на несколько миль.

Не теряя времени и мимоходом поблагодарив Сойку за помощь, гномы зашагали вдоль ручья вверх по течению так быстро, как только могли, спотыкаясь о коряги, продираясь сквозь кусты ежевики и заросли папоротника. Лес становился все темнее и гуще, и через некоторое время их уже окружал зелёный сумрак, а затем, на повороте ручья, Тысячелист вдруг положил ладонь на плечо Меума и заставил его пригнуться и спрятаться в папоротнике.

– Смотри! Дым!

Выше по течению над зарослями орешника поднималась тоненькая струйка голубого дымка.

– Кто-то разжёг костёр, – прошептал Тысячелист.

Меум принюхался.

– Кто-то готовит рыбу!

– Это Морошик, я уверен! – произнёс Меум взволнованным голосом. – Подумать только! Разводить огонь в Вороньем лесу!

Они подползли поближе через папоротник и лещину, и в следующее мгновение перед их взорами предстало удивительное зрелище.

За крупным камнем, лежащим рядом с водой, под ветвями орешника и раскидистыми листьями папоротника сидел гном. Он сидел к ним спиной и что-то жарил над небольшим костерком. На гальке чуть поодаль сидела Выдра и закусывала окунем.

– Морошик! Эгегей! – закричали гномы, но их голоса заглушал шум ручья. Во всяком случае, ни гном, ни Выдра не оглянулись.

Меум и Тысячелист выскочили на галечный берег, и в этот момент гном, сидевший у костра, обернулся. Это был Вьюнок!

– Вьюнок!

– Меум! Тысячелист!

– Как же ты тут оказался?

Вьюнок указал на Выдру, которая, покончив с окунем, чистила усы.

– Я не выношу одиночества, – взволнованно произнёс Вьюнок, – и поэтому решил присоединиться к вам. Не так уж весело было торчать в Дубовой заводи, и я подумал, что путешествие пойдёт мне на пользу.

Гномы были так рады, что крепко обнялись.

– Мы ни за что бы не подумали, что ты можешь отправиться вслед за нами, – наконец произнёс Меум, задыхаясь от радости. – Мы часто о тебе вспоминали, думали, как ты там без нас поживаешь. Но расскажи, во имя великого бога Пана, как ты добрался сюда?

– Что ж, после того, как вы ушли, я отправился за вами, но из-за ноги двигался я не слишком быстро. Сэр Цапля подбросил меня до мельницы, и там я нашёл вашу лодку. Я подумал, что вы оба утонули, но, не найдя этому никакого подтверждения, решил, что вы всё же решили идти дальше вверх по ручью. Я уже собирался возвращаться обратно, когда появилась – кто бы вы думали? – Выдра. А всё остальное было проще простого. Выдра сказала: «Доверься мне. Мы найдём остальных, даже если нам придётся плыть до сáмого Истока Причуди». И она не шутила. Вот что значит настоящий друг. А что приключилось с вами?

Меум и Тысячелист рассказали Вьюнку о своих приключениях, начиная с того самого момента, как сломалось весло «Стрекозы», подробно поведали о встрече с Горностаем и завершили рассказ тем, как подружились с Белкой и нашли нож Морошика.

– Хотя, конечно, лодку очень жалко, – грустно заметил Тысячелист. – Она сгинула со всеми нашими пожитками; мы остались с тем, что оказалось под рукой.

– Лодка в порядке, – возразил Вьюнок с самодовольной улыбкой. – Когда появилась Выдра, мы вытащили лодку на берег и обнаружили, что пробоин в ней нет. Более того, почти вся провизия была на борту.

– Что-о-о? – хором воскликнули Тысячелист и Меум. – Тебе удалось её спасти?

– О да… То есть это сделала Выдра, а я поднялся на лодке вверх по ручью – Выдра любезно взяла меня на буксир. Мы отлично прокатились и оставили лодку под папоротниками прямо за забором. Разумеется, тащить лодку вверх по водопадам мы не стали.

Это были отличные новости. Меум и Тысячелист приплясывали от радости и шумно благодарили Выдру, а Вьюнок то и дело переворачивал рыбу на сковороде (это была крышка от банки из-под какао, которую он нашёл по дороге).

– Ух ты! Как аппетитно пахнет рыба! Прямо как в старые добрые времена, – радостно сказал Тысячелист, потирая руки.

Шкворчавшая на огне рыбка и в самом деле превосходно пахла; Меум залез в свою котомку и вытащил других рыбёшек, которых наловил этим утром.

Голубой дымок от огня уплывал в кусты, а гномы сидели вокруг костра и смотрели, как маленькие рыбки скачут на сковородке, словно сверчки в ночи.

– Знаете, – сказал Меум с набитым ртом, – разжигать костёр в Вороньем лесу очень рискованно. Мы однажды слышали шаги великана. Это было ужасно – он, должно быть, просто огромный!

– Ха, – ответил Вьюнок, – мы не можем всё время бояться и дрожать из-за этого великана Громобоя. Я его тоже слышал. Оказавшись в лесу, я стал беседовать с попрыгýшами, которые живут возле Причуди, и вдруг они все убежали. Я выглянул из-за дерева, но ничего не смог разглядеть, потому что было слишком темно, но услышал, как поблизости шёл кто-то очень большой. Похоже, что все звери в панике разбежались, потому что никого не было видно; думаю, все они забились в норы. Должен признаться, что и я был немного напуган. Через некоторое время всё стихло, все повылазили из своих нор, и мы продолжили беседу как ни в чём не бывало. Великан Громобой меня не пугает. Я собираюсь наслаждаться жизнью. У меня уже очень давно не было отпуска. Даже если мы не найдём Морошика, это путешествие всё равно пойдёт нам на пользу. Как ты думаешь, Выдра?

Ответа не последовало. Выдра ушла неслышно, словно тень.

– Не беспокойтесь, – сказал Вьюнок, – она где-то неподалёку; она всегда так делает – исчезает, не сказав ни слова. Она вернётся. Думаю, она отправилась вверх по ручью на рыбалку. Она говорит, что рыба здесь лучше. Помельче, конечно, но более вкусная.

Ветви папоротника на берегу зашевелились, и из зарослей показалась мордочка с алыми щёчками.

– Ко! Ко! Ко! Ко! Ко!

Услышав этот резкий отрывистый звук, гномы разбежались в разные стороны. Вьюнок и Меум шмыгнули в папоротник, а Тысячелист нырнул под орешник.

– Пикники в Вороньем лесу запрещены! – завопил фазан, вне себя от гнева. – Говорю вам, я не потерплю здесь нарушений! Ко! Ко! Ко! Ко! Ко!

– Проклятая птица! Она всем растрезвонит, что мы здесь, – прорычал Меум. – Замолчи, ты, несносная тварь!

– Замолчи, говорите, замолчи? Это вы у меня скоро замолчите! Если я позову хозяина, он быстро заставить вас замолчать! Ко! Ко! Ко! Ко! Ко! – вновь заверещал фазан писклявым голосом.

– Похоже на старый клаксон, – прошипел Тысячелист. – Никогда не слышал таких мерзких звуков!

– Гасите огонь, – сказал мудрый Вьюнок, – если великан и в самом деле где-то неподалёку, он учует дым, даже если его не увидит.

Тем временем фазан-соглядатай вспорхнул над папоротником и, словно ракета, метнулся в чащу леса, продолжая верещать.

– Какая неприятная и шумная птица! – сказал Вьюнок.

Он поковылял к костру и разворошил уголья ногой, затоптав искорки. И тут покой леса внезапно был нарушен.

БАБАХ! На мгновение повисла тишина, и в этот момент даже Вьюнок потерял присущее ему хладнокровие и замер на месте, не в силах пошевелиться, словно окаменев. И тут вновь раздалось громоподобное «БАБАХ», уже ближе. Гномы пришли в ужас и застыли, но уже через мгновение спрятались в кустах, а от костра осталась лишь одна красная искорка, догоравшая среди камней.

Гномы притаились в зарослях папоротника у кромки воды.

– Я и не знал, что великан Громобой был так б-б-близко, – заикаясь, прошептал Тысячелист Вьюнку на ухо.

– Ш-ш-ш, – прошипел Вьюнок, – слушай!

В лесу хрустнула палка.

– Боже, он идёт сюда, он нас увидит! – застонал Тысячелист.

– Тебя услышат, если будешь так шуметь! – прикрикнул на него Вьюнок. – Замолчи, кому говорю!

Они лежали под широкими листьями и дрожали. Великан приближался. Слышно было, как совсем рядом кто-то сопит и принюхивается, а потом раздался громкий грубый голос:

– Ищи её, Джек, ищи!

Послышался плеск воды и хруст веток.

– Боже! У него собака! – застонал Тысячелист. – У него собака!

– Замолчи и лежи тихо!

По поверхности ручья проплыла цепочка пузырей. На мгновение гномы увидели мордочку Выдры. Выдра очень изменилась: она уже не была той лоснящейся, дружелюбной зверушкой, довольной собой и жизнью, которая всего несколько минут назад ела рыбу на камнях рядом с гномами. Выдра плыла с трудом, а по воде за ней растекалось тёмное облако.

– О боже, Выдру подстрелили! – простонал Тысячелист. – Бедная Выдра!

И гном заплакал.

– И тебя тоже застрелят через минуту, если ты не будешь сидеть тихо! – прорычал Вьюнок. – Ты что, хочешь, чтобы нас всех убили?

Тысячелист увидел в глазах Вьюнка слёзы. Их сердца бешено колотились. Треск веток раздавался всё ближе и ближе.

Внезапно в кустах показался большой чёрный ретривер. Через мгновение его слюнявая морда высунулась из побегов зелёного папоротника всего в шаге от гномов. Пёс смотрел на гномов широко раскрытыми глазами. На мгновение он растерялся. Шерсть на его холке встала дыбом, пёс медленно оскалил пасть, обнажив белые клыки. А потом бросился на гномов, словно бык на красную тряпку.

Плюх! Плюх! Плюх! Раздались три негромких всплеска, и гномы исчезли в тёмных водах Причуди.

– Ищи её, Джек! Хороший пёс… Ищи!

Огромное волосатое существо в вельветовых брюках с ружьём под мышкой пробиралось через заросли орешника, озираясь по сторонам. Его рот был приоткрыт, а широко раскрытые глаза налились кровью.

– Ищи её! Хороший пёс!

Но этот гигант увидел лишь лёгкую рябь на поверхности воды, да три тёмные фигурки, напоминавшие лягушек, которые двигались вдоль противоположного берега.

– Водяные крысы, – фыркнул он. – А где же, чёрт возьми, эта выдра? Ищи, Джек! Хороший пёс! Ищи!

И тут великан Громобой остановился, весьма озадаченный новой находкой. Внизу, на галечном берегу, рядом с зарослями орешника, были явственно видны остатки крошечного костерка, в котором догорал последний уголёк. Рядом лежали головы как минимум дюжины гольянов и несколько обглоданных косточек. Великан нагнулся и внимательно осмотрел камни и мягкий песок.

– Что за ерунда? – пробормотал он. – Что это за…

Он был в полном замешательстве. Целых пятьдесят лет он работал смотрителем в Вороньем лесу и отлично знал следы каждого дикого зверя и каждой птицы. Никогда прежде он не видел ничего подобного. Из-за этой невероятной находки он совершенно забыл о выдре. Крошечный костёр, малюсенькие следы на песке, похожие на отпечатки человеческих ног…

– Джек! Джек, ко мне, хоро-о-оший пёс!

Ретривер повернул назад и подбежал к хозяину.

– Здесь, Джек! Ищи!

Обнюхав костерок, чёрный пёс повернулся к ручью, сделал стойку и залаял, и человек увидел, что шерсть на спине пса поднялась дыбом.

Великан Громобой успокоил собаку и поднялся по прибрежному склону. Он залёг в папоротнике и приказал собаке сидеть тихо. Битый час он лежал и наблюдал за ручьём и его берегами, но так ничего и не разглядел, кроме ряби на воде да покачивающихся на ветру зелёных листьев орешника.

Глава 9

Страшная поляна

Радостное воссоединение состоялось в ту ночь в беличьем гнезде, хотя оно и было омрачено смертью бедной Выдры. Добродушная хозяйка, казалось, была рада всем гостям, сколько бы их ни поместилось в Доме на вершине, и отвезла гномов в гнездо одного за другим, уделив особое внимание Вьюнку. Гномы сняли мокрую одежду и развесили её на сосновых ветках для просушки, а сами зарылись в сухие листья и травяную выстилку гнезда рядышком с Белкой.

Вскоре они согрелись, словно полежали возле печки. По правде говоря, Белка наслаждалась такой непривычно большой компанией, потому что устала от жизни в одиночестве. Гномам было о чём поговорить и что обсудить, и Белка внесла много полезных предложений.

Вьюнок согласился с предложением сделать Дом на вершине их штаб-квартирой на ближайшие пару дней, пока они тщательно не изучат Вороний лес. Если они не найдут Морошика здесь, то двинутся вверх по Причуди к истоку ручья. Если Морошика не окажется и там, они прекратят поиски и вернутся в Дубовую заводь. Гномы вели разговоры до поздней ночи и услышали от Белки множество историй о злодеяниях великана Громобоя и о жизни лесного народа.

– Вам нужно встретиться с Лесной свинкой (ежом), – сказала Белка. – Эта зверушка шастает по Вороньему лесу по ночам; кто знает, может быть, она встречала Морошика или хотя бы что-то о нём слышала. А ещё здесь живут белые совы – они наверняка смогут вам помочь, и мы обязательно должны их повидать. Их гнездо находится в дупле букового дерева на другом краю леса; сколько я себя помню, они всегда обитали там, невзирая на великана Громобоя. Как-нибудь мы и к ним заглянем.

* * *

Первое, что сделали гномы на следующее утро – спустились вдоль Причуди к границе леса и забрали из лодки некоторые свои пожитки. Тысячелист и Меум были вне себя от радости, когда вновь увидели «Стрекозу», ведь они потратили столько сил на её постройку. Лодка была так хитро припрятана в папоротнике, что даже самый острый глаз не смог бы её углядеть. Они забрали почти все съестные припасы, в том числе немного жерýхи, которую Вьюнок набрал по пути сюда. Белка очень помогла гномам: она несколько раз поднималась на верхушку сосны, доставив туда всё, что принесли гномы, – Дом на вершине оказался невероятно вместительным. Спальные мешки из кротового меха и смена одежды пришлись весьма кстати, потому что последние несколько дней гномы жили без привычных удобств.

Белка посоветовала отложить встречи с Лесной свинкой и белыми совами до наступления темноты, ведь днём эти животные спят, и беспокоить их было бы невежливо; кроме того, в светлое время суток они обычно слишком сонные, плохо соображают и не смогут толком поговорить.

Когда все дела были сделаны, Белка отправилась порезвиться в лесу, а гномы, у которых на было никаких планов до самого вечера, пошли осматривать окрестности.

Сразу после полудня, когда они бродили среди корней поваленной сосны, выкапывая конские каштаны, Меум сделал открытие.

В зарослях зелёной крапивы неподалёку он заметил какое-то округлое коричневое существо, испещрённое тёмными пятнышками. Сначала Меум растерялся, но потом пригляделся и увидел, что это была самка фазана. Она сидела в гнезде и крепко спала! Гном на цыпочках вернулся к остальным и рассказал о своём открытии.

– Фазанье гнездо! – воскликнул Тысячелист. – Вот это находка!

Трое гномов прокрались сквозь крапиву, чтобы взглянуть на спящую птицу. Тысячелист задумчиво почесал затылок, и вдруг его беззубый рот расплылся в улыбке.

– Мы можем поквитаться с этим соглядатаем-фазаном, – прошептал он. – Давайте утащим яйца из гнезда. Это будет угощение на славу! Вы стойте на стороже на случай появления великана Громобоя и самогó фазана, а остальное предоставьте мне!

Тысячелист подобрался вплотную к ничего не подозревавшей птице и тихонько, как мышка, вытащил из гнезда первое яйцо, а за ним и второе, даже не разбудив птицу. Она лишь уселась поглубже в гнезде и приоткрыла один глаз. Доставая из гнезда большие зеленоватые яйца одно за другим, гном передавал их Меуму и Вьюнку, которые поджидали рядом. Тысячелист проделал всё это так ловко, что наседка ничего не заподозрила. Вскоре в папоротнике лежали семь яиц, и теперь гномы перетащили их к подножию сосны.

– Сегодня у нас будет настоящий пир! – посмеивался Вьюнок. – Эти птицы сойдут с ума, когда обнаружат, что яйца пропали!

Когда наседка проснулась, то увидела рядом с гнездом своего супруга.

– Мне снился странный сон, – сказал она. – Будто птенцы вылупились, и я почувствовала, как наши детки выбираются наружу между моими лапами.

Тщеславный фазан с важным видом расхаживал вокруг гнезда. Он необыкновенно гордился своей женой и гнездом.

– Боюсь, дорогая, они вылупятся ещё не скоро; ты ещё не все яйца отложила.

Внезапно наседка завопила.

– Они пропали! Пропали!

– Кто пропал?

– Мои яйца, глупец! Кто-то их украл!

– Чушь!

– Сам взгляни!

Наседка встала и с ужасом оглядела пустое гнездо.

– Ни одного яичка! Должно быть, их украли, пока я спала!

Фазан подскочил к жене, и вместе они ещё раз осмотрели пустое гнездо.

– Я знаю, кто это сделал! – завизжал фазан в гневе. – Это те гномы! Я знаю, это они! Об этом должен узнать великан Громобой! Ко! Ко! Ко! Ко! Ко! – и он умчался в глубь леса, а за ним улетела и его заплаканная жена.

* * *

В тот вечер, когда солнце село, а почти полная луна уже поднималась над тёмными деревьями, после великолепной трапезы со свежими фазаньими яйцами гномы и Белка отправились на поиски Лесной свинки. Они встретили её на берегу Причуди, где Лесная свинка рылась в земле.

– Позволь представить Вьюнка, Меума и Тысячелиста, – сказала Белка, – моих друзей, которые остановились пожить у меня.

Ёж моргнул. У него была престранная маленькая мордочка, похожая на морду крошечной свинки, с длинным тоненьким пятачком и малюсенькими глазками, которые тем не менее были очень зоркими и почти ничего не упускали.

Все три гнома вежливо поклонились, при этом Тысячелист и Меум сняли свои кожаные колпаки.

– Мы подумали, что вы могли бы нам помочь, – сказал Меум. – Мы ищем ещё одного гнома, нашего друга, Морошика, который отправился в верховья Причуди некоторое время назад и не вернулся.

Лесная свинка фыркнула.

– Ах да, сейчас, когда вы об этом заговорили, кажется, я припоминаю, как матушка рассказывала мне об одном гноме, которого она встретила у Лесного озера.

– Должно быть, это он, – заволновались гномы. – Наверняка это был Морошик. Других гномов в этих краях нет.

– Дайте-ка подумать, – сказала Лесная свинка и надолго погрузилась в свои мысли. – Да, теперь я припоминаю. Этот гном рассказал моей матушке, что ищет Исток Причуди, и спросил, была ли она в верховьях ручья. Когда она ответила, что не была там, гном ушёл вверх по Причуди. Вот и всё, что мне известно.

– А где находится это Лесное озеро? – спросил Меум, поворачиваясь к Белке.

– О, это прямо в середине леса. Недалеко от замка великана Громобоя.

– Давайте сходим туда, – предложил Вьюнок. – Может, найдём какие-нибудь следы Морошика.

Белку клонило ко сну – она не любила гулять по лесу по ночам, поэтому, извинившись, Белка вернулась в Дом на вершине, а гномы отправились к Лесному озеру.

Это была замечательная ночь, безветренная и звёздная; лес был освещён лунным светом, и в этом свете деревья отбрасывали на землю причудливые тени.

Следуя указаниям Лесной свинки, гномы взобрались на берег ручья и, оставив ручей за спиной, пошли в прямо противоположном направлении, углубляясь в лесную чащу. В сумраке мерцали собачьи розы, а жимолость наполняла воздух дивным ароматом. Повсюду стояли высокие неподвижные сосны, и пару раз гномы замечали на нижних ветвях очертания самок фазана с длинными свисающими вниз хвостами. Затем хвойный лес стал редеть, и между сосен появились ясени с высокими стройными стволами, позеленевшими от мха. Здесь было гораздо светлее, ведь ветки у ясеней были тоньше, и их кроны пропускали больше лунного света. Иногда гномам попадались на глаза вязанки чёрных прутьев – голубиные гнёзда – с торчащими из них хвостами, а порой они видели в гнёздах и самих голубок. Через некоторое время гномы вышли на протоптанную дорожку, петлявшую среди кустов эвкалипта и остролиста. Меум нагнулся и внимательно осмотрел тропинку. На мягкой земле отпечатались следы больших подбитых гвоздями ботинок – много следов!

– Тут ходит великан Громобой, – прошептал Меум. (Гномы всегда говорили вполголоса или шёпотом – почему-то в лесу это выглядело вполне естественно.) – Возможно, эта тропа ведёт к его дому.

Пару раз гномы натыкались на выцветшую патронную гильзу, и в каждом случае они аккуратно отрезáли медный наконечник и забирали его с собой.

Наконец, вдали они услышали тихое журчание. Это шумела вода!

Внезапно они вышли к большому пруду, который обитатели леса и называли Лесным озером. Место было чудесное; пруд окружали густые кусты рододендрона, а в его неподвижных водах, словно в тёмном зеркале, отражалась луна. Тут плавали водяные крысы, а у дальнего берега – две дикие утки. Неподалёку, у запруды, журчала вода – здесь был устроен слив, и избытки воды вытекали из пруда, проходя сквозь железную сетку, заросшую мхом. Вьюнок сделал открытие:

– Должно быть, это Причудь, – прошептал он.

И он был прав. Ручей втекал в пруд у дальнего берега, а затем, пройдя через водослив, каскадом звенящих водопадов спускался по склону.

Земля по берегам пруда была мягкой и топкой; её устилали почерневшие гниющие листья. В центре водоёма из воды то и дело выпрыгивала крупная рыба, оставляя на поверхности пруда расходящиеся подрагивающие круги, ломавшие отражение луны.

Такие места нравились гномам больше всего. Они обошли пруд, потревожив водоплавающих птиц. Утки поднялись в воздух с громким кваканьем и скрылись за деревьями.

– Морошику понравилось бы здесь, – прошептал Вьюнок. – Он всегда любил пруды, любил возиться в воде (на самом деле все гномы любят возиться в воде, что вообще-то вполне понятно).

Но никаких следов Морошика они тут не нашли и решили пойти по тропе, уходившей от пруда в чащу леса. Через некоторое время шум водопада за их спинами стих, и вокруг воцарилась тишина.

На смену ясеням пришли дубы, ещё совсем молоденькие деревья, а между ними повсюду росли козьи ивы. Потом за деревьями показалась прогалина, и гномы вышли на поляну. В свете луны перед их взорами предстало ужасное зрелище. К двум дубам была прибита длинная жердь, сделанная из ствола молодого ясеня, и на этой перекладине висел длинный ряд каких-то лохмотьев. Вернее, гномам показалось, что это было старое тряпьё, и они, отбрасывая на поляну чёрные тени в лунном свете, подкрались поближе, чтобы получше всё разглядеть.

– Тьфу! Какая жуть! – выдохнул Вьюнок, закрывая лицо руками. – Какая отвратительная мерзость!

Так оно и было. То, что издали казалось лохмотьями, на самом деле было тушками убитых зверей и птиц, которых подвесили к перекладине. Некоторые были мертвы уже давно, и от них остались лишь кости с редкими клочками шерсти или парой перьев. Здесь были совы, ястребы, горностаи и хорьки, и даже такие безобидные пичужки, как чёрные и обыкновенные дрозды. Немудрено, что в Вороньем лесу оказалось так мало птиц. На дальнем конце перекладины висела длинная тёмная тушка – последнее пополнение этой ужасной коллекции.

Когда гномы разглядели её, то не могли сдержать слёз и разрыдались. Это были останки бедной Выдры. Вьюнок горевал больше остальных, ведь это ради него Выдра приплыла в Вороний лес. Тут были и лесные свинки – их жалкие колючие шубки шелестели в порывах ветра, а также два папоротниковых медведя (барсука). По правую сторону на перекладине висела красивая сорока. Должно быть, она погибла недавно, потому что ещё не лишилась своего прекрасного оперения, которое переливалось красками даже в лунном свете.

Вьюнок стал внимательно осматривать высокую траву под перекладиной. Меум и Тысячелист с недоумением и страхом наблюдали за тем, как Меум то тут, то там подбирал косточку или перо и внимательно их осматривал. А потом до них дошло, чтó именно он делает. Он искал останки бедного Морошика! Гномы пришли ему на помощь, не осмеливаясь взглянуть вверх. Но им ничего не удалось обнаружить, кроме костей птиц, ворон и белок.

– С меня хватит, – внезапно заявил Меум. – Пойдёмте отсюда, меня тошнит.

Оглядев напоследок виселицу (гномы – очень дотошный народец), они покинули поляну и вернулись по своим же следам к Лесному озеру. Над водосливом шла другая тропинка, которую гномы до этого не заметили, и по ней-то они и пошли на сей раз. Окружающие деревья отбрасывали на дорогу чёрные поперечные тени; гномы то и дело находили на тропинке следы пребывания великана Громобоя: выброшенный окурок, ещё одна гильза от патрона, пустой спичечный коробок.

Вдруг в густых кустах впереди раздался душераздирающий визг. Так визжат животные в минуты предсмертной агонии – какой-то зверь попал в беду, он задыхался и кричал от боли. Держась в тени кустов, гномы пошли на крик. Они обнаружили попрыгýшу, попавшего в силки; его шею крепко обхватывала петля, он отчаянно пытался вырываться и тем самым душил сам себя – петля затягивалась на его шее всё крепче и крепче с каждым рывком. Через несколько мгновений гномы освободили его, ослабив верёвку, которую Вьюнок затем снял с дерева, смотал и положил в карман. Бедный заяц был ужасно напуган и некоторое время лежал неподвижно, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Когда он смог заговорить, то задыхаясь, поблагодарил гномов.

– Этот великан – настоящий зверь, – воскликнул Тысячелист.

Вьюнок помрачнел. Лицо у него было не таким красным, как обычно, и говорил он сквозь зубы.

– Мы должны отомстить великану Громобою. Отомстить за Выдру… За всё. Не знаю, как, но мы это сделаем, и сделаем до возвращения в Дубовую заводь. Я в долгу перед Выдрой и её семьёй, мы в долгу перед лесным народом. Сюда должны вернуться птицы, они должны жить здесь без страха, и деревья должны вновь слышать их утренние песни.

– Пожалуйста, уходите из Вороньего леса, – всхлипывая, сказал заяц, когда пришёл в себя. – Великан просто убьёт вас, как и остальных, а потом повесит на своей виселице. Что мы можем поделать? Мы такие маленькие и слабые – пожалуйста, уходите!

Вьюнок молчал, и некоторое время Меум и Тысячелист не могли добиться от него ни единого слова.

– То, что ты сказал, конечно, верно, – заметил Меум, – но мы пришли сюда, чтобы найти Морошика. Думаю, что этот попрыгýша совершенно прав: мы мало что можем сделать. Знаешь ли, я бы сказал, что сначала нам надо найти Морошика, а затем, если хочешь, мы попытаемся что-нибудь сделать и здесь.

– Хорошо сказано, – согласился Тысячелист, – и я тоже так думаю. Мы маленькие и слабые, а великан Громобой большой и сильный. Шансы не в нашу пользу!

Но Вьюнок по-прежнему ничего не отвечал. В молчании они устало зашагали обратно мимо Лесного озера и увидели, как на сером небе забрезжила заря. Они встретили Лесную свинку, возвращавшуюся в своё дневное укрытие под папоротниками. Гномы рассказали ей о своих ночных приключениях.

– Уф, – фыркнула она. – Уф, уф! Немудрено, что вы увидели такое в Вороньем лесу. Но я рада, что вы не нашли Морошика на той поляне; я думала, что ваш друг вполне мог бы там оказаться, но не хотела говорить вам об этом. Послушайтесь совета старой лесной свинки, гномы, – уходите отсюда и отправляйтесь в верховья Причуди. Я думаю, что все эти ваши шалости к добру не приведут. Если вы и дальше будете таскать фазаньи яйца (хотя в этом я вас не виню – я и сама частенько это делаю), выпускать зайцев из силков, разводить костры и вообще вмешиваться в здешнюю жизнь, то в конце концов всерьёз разозлите великана Громобоя. Не стоит лезть в осиное гнездо – вас ужалят, вот и всё.

Сказав это, лесная свинка засеменила прочь, чем-то напоминая большую лесную блоху на розовых ножках, и скрылась в зарослях папоротника.

Когда гномы вернулись к Дому на вершине, было уже совсем светло, и Белка только-только проснулась. Она отвезла их в гнездо и уложила спать, словно заботливая мать, а затем отправилась в лес раздобыть что-нибудь на завтрак.

Гномы долго не могли уснуть, и поэтому лежали и разговаривали.

– Мы должны попытаться что-нибудь сделать, – настаивал на своём Вьюнок. – Вот если бы мы были такими же большими, как этот великан… А что если нам собрать весь лесной народ и поговорить с ними?

– Как же мы это сделаем? – спросил практичный Тысячелист. – Как мы известим всех обитателей леса?

– Сегодня канун летнего солнцестояния, – немного подумав, ответил Вьюнок. – В старые добрые времена эта ночь была великим праздником у нашего народа, почти таким же важным, как Хеллоуин; в такие ночи даже люди не выходили из дома, побаиваясь нас. Если бы только мы могли собраться сегодня все вместе! Должен же быть какой-то способ. Может, ты что-нибудь придумаешь, Меум?

С сожалением должен сказать вам, что единственным ответом Вьюнку был храп его собратьев!

Глава 10

Сход лесного народа

Тем вечером, с наступлением сумерек, гномы вернулись к обсуждению своих планов. Меум и Тысячелист настаивали на том, чтобы продолжить поиски Морошика. Но Вьюнок решил во чтобы то ни стало устроить сход лесного народа, и Меум с Тысячелистом никак не могли его переубедить. Вьюнок всегда отличался упрямством, и теперь у него появилась новая навязчивая идея.

Гномы приготовили плотный ужин из буковых лепёшек, сушёных грибов (по два грибка на каждого), копчёного окуня (приготовлен по новому рецепту Вьюнка, изобретённому в результате удачного кулинарного эксперимента во время путешествия по Причуди) и пригоршни орехов, которые принесла Белка.

Закончив ужин, Меум и Тысячелист находились в благодушном настроении; к тому же, был канун дня летнего солнцестояния, а у маленького народца ссоры в такую ночь считались ужасно неприличным делом – такими же неприличными считаются у нас ссоры между детьми в канун Рождества. Они потакали Вьюнку, соглашаясь со всем, что он говорил.

Но как они созовут лесной народ? В этом был весь вопрос. Белка была готова обойти всех своих друзей, но это заняло бы слишком много времени.

– Дайте мне неделю, – сказал она, – и я извещу их всех.

Но Вьюнок настаивал на том, чтобы собрать лесной народ именно в эту ночь. По правде говоря, смерть Выдры тяжёлым камнем висела у него на душе, и он хотел за неё отомстить. Пока гномы спорили, зашло солнце. Вышли на охоту жабоподобные козодои; высматривая добычу, они шарахались от теней папоротников и шумно махали крыльями, которые в движении были похожи на вращающиеся колёса. Уходили драгоценные минуты. А затем Вьюнок медленно поднялся и прикрепил свою ногу.

– Куда ты собрался? – спросили его гномы и Белка.

– Хочу побыть один, – ответил Вьюнок. – Не ходите за мной. Я пройдусь по лесу.

Белка отвезла его к подножию сосны.

Меум и Тысячелист встревожились. Это было совсем не похоже на Вьюнка. Спустившись на землю чуть погодя, они смотрели, как маленькая ковыляющая фигурка исчезла в кустах папоротника, увидели, как закачались и вновь замерли его листья, и услышали, как затихает вдали лёгкий шорох шагов.

Взошла луна (теперь уже полная), и миллионы белых мотыльков порхали среди жимолости и в папоротниковой чаще. Вдалеке ухнула сова – торжественный и одновременно жуткий звук.

Что такое канун дня летнего солнцестояния в лесу? Это сказочное время! Попробуйте представить себе лес таким, каким вижу его я. Тёмные угрюмые деревья, неподвижные и печальные; миллионы изысканных ароматов листьев, травы и папоротников; приторно-сладкий запах жимолости и едва заметное благоухание душистой хвои. А под Домом на вершине стоят два гнома и Белка – они ждут, прислушиваются, и их беспокойство растёт с каждой минутой.

Мы не последуем за Вьюнком и не будем за ним подсматривать; останемся под сосной с Меумом, Тысячелистом и Белкой.

Им пришлось ждать довольно долго, и лишь когда до полуночи оставался всего один час, в папоротнике вновь послышался шелест, они увидели прихрамывающего Вьюнка в плаще из кожи летучей мыши. Лицо Вьюнка словно преобразилось; казалось, будто тяжкий груз упал с его плеч, и это озадачило его друзей. Это был новый Вьюнок, и ожидавшие его гномы немного растерялись.

Никто не решался заговорить первым; все стояли в полной тишине.

– Давайте присядем здесь, у сосны, – шёпотом произнёс, наконец, Вьюнок, – и немного помолчим.

Меум и Тысячелист подчинились и сели, положив подбородки на колени. Они заметили, что Вьюнок дрожит и постоянно поглаживает бороду – он делал это каждый раз, когда волновался; в воздухе словно повисло какое-то напряжение. Притихли даже ночные звери и птицы; не слышно было ни уханья совы, ни треска козодоев. Даже крошечные пляшущие мотыльки перестали виться среди папоротника и кустов – или гномам это только показалось? Никогда ещё они не слышали такой глубокой и пронзительной тишины. Время словно остановилось, и лишь тени деревьев медленно перемещались по мере того, как большая яркая луна поднималась в небесах.

И тут где-то очень далеко в лесной чаще раздались какие-то звуки! Едва различимые поначалу, они усиливались с каждой секундой. Что это было? Песня какого-то насекомого в папоротнике или шум ветра в вершинах деревьев? Очень скоро гномы поняли, что это была мелодия свирели – без сомнения, самая прекрасная музыка на свете. Эта волшебная музыка была какой-то неземной, но в ней слышались и пение птиц, и шёпот ветра в тростнике и луговых травах, и стрекотание насекомых в жаркий полдень, и стоны деревьев в грозу, и журчание крохотных ручейков, и плеск широких рек, и рёв бескрайних океанов.

Повинуясь внезапному порыву, гномы встали; Белка присела на задние лапы, словно маленький серый зайчонок, сложив передние лапки на светлом брюшке. И все они тут же пошли на зов свирели, прямо через заросли папоротника и кусты ежевики, не глядя, куда ставят ноги и лапы, словно слепцы или бездушные машины. Казалось, весь лес пришёл в движение; если бы деревья могли ходить, то и они присоединились бы к этому всеобщему шествию, но они только шелестели листвой, словно пытались передвинуть свои глубоко укоренившиеся стволы, хотя ветра совсем не было. Повсюду слышался тихий ровный топот.

Гномы поняли, что это идёт лесной народ: лесные свинки, попрыгýши, папоротниковые медведи, лесные собаки, малютки-мыши, белки, хорьки, летучие мыши, змеи – да, даже змеи! – лягушки и дикие косули, все лесные птицы, и дневные, и ночные, сойки и сороки, которые должны спать в это время, ястребы и мелкие пташки: лесные коньки и пищухи, корольки и трясогузки, хотя – увы! – здесь обитало слишком мало мелких птиц, потому что, как вы знаете, певчие птицы редко встречались в лесу великана Громобоя.

Все они шли к той самой поляне, где стояла виселица. За десять минут до полуночи все были в сборе. Меум, Тысячелист и Вьюнок вновь оказались на краю поляны. Виселица по-прежнему возвышалась там, поблёскивая в свете луны. Но рядом стояло удивительное существо с раздвоенными копытами, окружённое светлым облачком мерцающих в темноте светлячков. Гномы знали, ктó это был, знал и весь лесной народ, собравшийся на поляне. Теперь не было вражды между зверями и птицами: рядом стояли хорёк и хомяк, сова и полевая мышь, ястреб и синичка, гном и лисица – все обитатели леса, которых не успел убить великан Громобой, были здесь. Свет луны отражался во многих сотнях глаз. Топот шагов не утихал – подходили опоздавшие. В воздухе хлопали тёмные крылья – это летучие мыши торопливо рассаживались на дубах, стоявших на краю поляны; со всех сторон раздавалось слабое потрескивание веток. Но этот шум понемногу затихал и, наконец, совсем прекратился – звучала лишь нежная мелодия свирели, завораживающая зверей и птиц. Наконец, стихла и она; Пан медленно опустил свирель и положил её на траву.

Теперь воцарилась полная тишина, не было слышно даже шелеста листьев. Наступила полночь в канун летнего солнцестояния! Вся природа затихла и приготовилась слушать: деревья и травы, насекомые, звери и птицы. И тогда Пан заговорил, и голос его был нежен, как журчание Причуди или шелест летнего прибоя на берегу моря.

– Лесной народ, один из вас призвал меня. Я явился на зов! Чего хотите вы от меня, о лесной народ?

Все замерли в полном молчании. Затем на поляну, освещённую лунным светом, вышел Вьюнок. Он склонил голову и поклонился. Звери смотрели на него, но никто не вымолвил ни слова. Вьюнок, прихрамывая, прошёл по росистой траве и остановился перед Паном, богом диких животных и всей дикой природы. Гном заговорил, громко и отчётливо, чтобы каждый его слышал.

– О всемогущий Пан, мы думали, ты покинул эти края, ведь мы так долго взывали к тебе, и не было нам ответа. Много раз прилетали ласточки с тех пор, когда мы последний раз видели тебя; даже я, старейший из живущих в этих лесах и полях, думал, что ты ушёл с Другими. Я молил тебя, чтобы ты пришёл к нам в эту ночь накануне дня солнцестояния…

Вьюнок запнулся; его переполнял благоговейный трепет перед могущественным лесным богом.

– Продолжай, Вьюнок, – ласково промолвил Пан (как видите, он знал имя гнома). – Чего ты хочешь? Я ещё раз пришёл ко всем вам… Ещё раз…

Пан помедлил, и в наступившей тишине не пошевелилась ни одна лапа, не зашелестело ни одно крыло.

– А потом я действительно уйду, пока не наступит день, когда мы все вернёмся, – да, все, и гномы, и самые дикие, всеми забытые существа, – в страну, где мы жили прежде.

– Мы хотим одного, о добрый бог Пан, – ответил Вьюнок, – чтобы великан Громобой умер.

Некоторое время Пан молчал и вглядывался в сотни маленьких глаз, мерцающих в темноте и сливающихся в одну непрерывную цепочку света вокруг него.

– Ты просишь меня о страшной каре, – произнёс он наконец, – об очень страшной каре – о смерти великана Громобоя. Я вижу, – и Пан медленно повернулся и посмотрел на виселицу, стоявшую позади него, – почему ты желаешь ему смерти. Я знаю всё. Знаю, как он обращается с лесным народом. Но это должно быть вашим общим и единогласным решением – да, общим и единогласным, и я хочу услышать этот приговор из уст каждого из вас. И я спрашиваю вас теперь, в этот торжественный час: заслуживает ли великан Громобой смерти?

Странный ропот прокатился по поляне и стих, словно сошлись и погасили друг друга две невидимые волны:

– Да! Да!

И вновь наступила тишина.

Тогда Пан заговорил снова.

– Среди вас есть те, кто не ответил «Да». Пусть выйдут вперёд!

Из тёмных заволновавшихся рядов зверей и птиц вышли почти пять сотен фазанов. Они выступили вперёд не с высоко поднятыми головами, как обычно, но, напротив, низко склонили их. Робко, словно крадучись, подошли фазаны к доброму богу Пану и полукругом выстроились перед ним. Гневный ропот поднялся среди остальных животных, но Пан поднял руку, призывая к тишине.

– Пусть говорит их представитель, – сказал он.

Вперёд вышел тот самый фазан, с которым гномы поругались во время первого обхода леса и из чьего гнезда они потом утащили яйца. Он сильно изменился и уже не выглядел самодовольным и заносчивым.

– О всемогущий бог Пан, если великан Громобой, наш хозяин, умрёт, тогда сгинем и мы. Он кормит нас и заботится о нас. Лесной народ крадёт наши яйца. Великан Громобой вырастил для нас этот лес. Если великан Громобой умрёт, мы погибнем от голода.

Другие животные опять зароптали, и опять Пан жестом восстановил тишину.

– Лес рос здесь ещё до того, как человек начал ходить по земле, – произнёс он, – хотя теперь он может приручать деревья и подчинять их своей воле, как он подчинил своей воле и вас, о фазаны.

И фазаны повернулись и уползли прочь. Другие животные без единого слова расступились, чтобы пропустить их; тысячи глаз смотрели на них с деревьев, из травы и зарослей папоротника.

Когда фазаны ушли, Пан снова заговорил.

– Ваше желание исполнится. Великан Громобой больше не появится в Вороньем лесу. Почтенный гном, подойди ко мне.

Вьюнок приблизился, по-прежнему не поднимая глаз, и остановился у копыт Пана – если бы не нога, гном смиренно преклонил бы колени. Пан протянул руку к дубу, сорвал шесть листочков и передал их Вьюнку.

– Возьми эти листья, почтенный Вьюнок. Они навсегда избавят вас от великана Громобоя.

Дрожа, Вьюнок взял листья.

– Завтра в полдень отправляйся к Лесному озеру, и ты поймёшь, что должен сделать, и увидишь то, что должен увидеть.

– Как же такая хрупкая вещь, как лист, избавит нас от великана? – шепнул Меум на ухо Тысячелисту. – Ведь нынче в Англии чудеса уже не случаются!

– Ничего не бойся и верь мне, – продолжал Пан, поднимая свою свирель, – и смерть твоих друзей будет отомщена.

С этими словами он встал во весь рост, приложил свирель к губам, и его фигура стала медленно растворяться в воздухе. Над лесом поплыла завораживающая музыка, то громкая, то тихая, но постепенно она слабела и, наконец, совсем прекратилась, – в тот самый момент, когда растаяли последние очертания Пана.

Где-то вдалеке на ферме закукарекал петух, и небо на востоке посветлело, давая понять, что солнце уже близко. А когда солнце взошло, поляна была уже пуста: звери и птицы исчезли, словно иней, тающий в лучах утреннего солнца, стих топот лап и шелест крыльев, а на траве появились блестящие капли росы.

* * *

Утром у великана Громобоя пропал аппетит, он отказался от завтрака, и его жена была очень обеспокоена. Всю ночь он ворочался с боку на бок, стонал и что-то бормотал во сне. Жена хотела, чтобы он остался в постели.

– У тебя грипп, я в этом уверена. Лежи спокойно, я пошлю за доктором.

Но великан Громобой и слышать об этом не хотел.

– Нет, свежий воздух пойдёт мне на пользу; мне надо пройтись до вольеров. Я должен выйти на свежий воздух. Наверное, эта жара вымотала меня.

Он взял ружьё, стоявшее в углу, свистом подозвал к себе Джека и вышел. Стояло прекрасное утро. Вскоре маленький фахверковый домик, утопавший в зелени, скрылся за поворотом. Великан шагал дальше, рядом бежала собака. В двух сотнях метров от дома, на поляне, стояли в несколько рядов вольеры для фазанов. Между вольерами на некотором расстоянии друг от друга в землю были вкопаны жерди, на которых висели тушки ворон, соек и сорок, которые воровали его драгоценных птенцов. Выйдя на поляну, великан остановился как вкопанный. Что-то здесь было не так. Куда же подевались все фазаны? Обычно они сразу подбегали к нему, ожидая кормёжки, как курицы, но теперь их нигде не было видно. Великан обошёл вольеры один за другим, но все они были пусты! Он осмотрел все деревья и кусты в окрýге – никого! Неужели это не сон? Должно быть, он действительно заболел – в его висках стучала кровь.

Ему нужно немного отдохнуть под деревьями, что растут рядом с прудом. Там было прохладно. Он немного вздремнёт, а когда проснётся, всё опять встанет на свои места. Это грипп сыграл с ним злую шутку. Великан вернулся к дому, обогнул его, не обращая внимания на обеспокоенную жену, и пошёл дальше по тропинке, расчерченной полосками солнечного света и тенями.

А вот и прохладные воды пруда, вот безмятежный уголок под деревьями! Изредка к поверхности воды поднималась форель, тревожа ровную гладь пруда; вот где можно отдохнуть и поспать! Великан прилёг под сосной на траву и листья папоротника, положив рядом заряженное ружьё. Он немного вздремнёт, совсем чуть-чуть, а потом проснётся. Всё будет хорошо, его зрение прояснится… Всё будет хорошо. Он закрыл глаза, а пёс уселся рядом, навострив уши и оставаясь настороже.

Пёс видел, что его хозяин лежит тихо и неподвижно; казалось, он даже не дышал. Над прудом пролетела стрекоза и взмыла вверх, к солнцу, но быстро вернулась и направилась обратно к пруду. Пёс услышал щелчок – стрекоза поймала какое-то мелкое насекомое. Над цветами жужжали пчёлы; под ветвями сосны, в прохладной тени, метались мухи. В воздухе то и дело мелькали крохотные жёлтые молнии – мелькали так быстро, что казалось, будто они чертили тонкие линии на фоне козьих ив и папоротника. Это были осы; они гнездились на берегу ручья ниже Лесного озера. Вскоре пса тоже стало клонить в сон. Он вновь посмотрел на хозяина, опустил морду, принюхиваясь к папоротнику, а потом немного покрутился, устраивая себе удобную лежанку. Затем с глубоким вздохом пёс закрыл глаза и тоже крепко уснул.

Прохладные тени, перерезáвшие лесную тропу, двигались вместе с поднимавшимся солнцем. Появились милые коричневато-золотистые рябчики, недавно вылупившиеся из яиц; немного покружив над кустами, они полетели дальше. К пруду прилетела бабочка-ленточник, большая и грациозная, с каймой на крыльях. Человек и пёс спали; солнце пригревало всё сильнее, и над влажными папоротниками поднимался водяной пар. В воздухе стоял гул насекомых, эта летняя песня лесов.

Затем кусты папоротника зашелестели, и оттуда высунулась голова, крошечная голова с бородой под капюшоном из кожи летучей мыши, на котором торчком стояли уши. Это был Вьюнок.

Перед ним, вытянувшись во всю длину своего огромного волосатого тела и источая запах пота, лежал великан Громобой и крепко спал! Этот великан убил Выдру – никогда не унывавшую Выдру, которая так любила резвиться в воде и отдыхать на галечных берегах Причуди.

Бока спящего пса плавно поднимались и опускались, задние лапы подёргивались от беспокойных сновидений; пёс скулил во сне, а под его полуприкрытыми веками виднелись белки глаз.

* * *

Вьюнок пробрался сквозь папоротник туда, где на примятых ветвях лежало тяжёлое ружьё. По стальному стволу ползла божья коровка. Она доползла до края ствола и остановилась в нерешительности. Потом сквозь заросли папоротника с громким жужжанием пролетел шмель. Он отыскал головку фиолетового василька и присел на неё, наклонив цветок так, что он коснулся дульного среза ствола. Вьюнок хорошо разглядел, как сильно было истёрто и замусолено деревянное цевье[14] в том месте, где великан потной ладонью и пальцами сжимал ружьё при стрельбе.

Гном засунул руку в карман и вытащил листья – шесть дубовых листочков, которые дал ему Пан, – и тихонько подошёл к дулу ружья.

* * *

С дерева упал маленький сосновый прутик. Он щёлкнул великана по носу, и тот сел, потягиваясь.

Да, теперь он чувствовал себя лучше – прошла эта ужасная апатия. Ничто не может сравниться со сном на свежем воздухе. Пёс по-прежнему спал. А что же разбудило его? Великан почесал нос и огляделся. Нет, так не годится… А если хозяин увидит его спящим среди бела дня? Тогда его уволят!

А что же такое ему снилось? Какие-то пустые фазаньи вольеры… Великан криво улыбнулся. Какие же глупости могут иногда привидеться во сне!

Бум! Упал ещё один прутик. Великан поднял голову и посмотрел на тёмные ветви, нависавшие над ним. Белка, что ли? Похоже на то. Великан поднялся на ноги и стал внимательно разглядывать одну ветку за другой своими зоркими глазами. И тут он увидел Вьюнка, сидевшего на одной из ветвей в десятке метров над ним. Пёс тоже проснулся, и его шерсть встала дыбом – он смотрел туда же, вверх, на дерево, не отводя глаз.

Великан Громобой застонал и протёр глаза. Боже, ему по-прежнему мерещатся всякие глупости! Он вновь посмотрел вверх. Да… Да… Так и есть – на ветке сосны сидел крошечный человечек в капюшончике и плаще из кожи летучей мыши, а рядом с ним – серая белка.

Но этого просто не может быть! В конце концов, надо же быть реалистом… Белка – да, но второе существо… Гномы – выдумка, они бывают только в сказках… Это невозможно! Должно быть, это просто новый вид летучих мышей! Но пока великан всматривался и размышлял, маленький гном-грубиян наклонился вперёд и плюнул! Малюсенький белый плевок полетел вниз и попал великану прямо в глаз. Великан Громобой разразился проклятиями.

Великан вскинул ружьё. Палец с потрескавшейся кожей и чёрным ногтем лёг на курок. Это был гном! Что ж, сейчас он сможет разглядеть этого гнома поближе! Ни Вьюнок, ни Белка не сдвинулись с места, а на крошечном лице гнома появилась ухмылка – гном смеялся над ним!

Большим пальцем правой руки великан Громобой перебросил вперёд кнопку предохранителя на верхней поверхности шейки приклада, прикрыв крошечную надпись «Безопасно». Он нажал на курок, и… Ружьё с оглушительным грохотом взорвалось прямо у него в руках.

* * *

– Всё было просто, – сказал Вьюнок восхищённым зверям и птицам, собравшимся вокруг него под сосной, на которой находился Дом на вершине. – Я засунул листья в каждый из двух стволов, а потом мы с Белкой забрались на дерево. Великан крепко спал, и мы стали кидать в него сухие веточки, чтобы разбудить. Он встал и направил на нас свою грохочущую дубину. Я знал, что со мной Пан, и даже не испугался, когда увидел, что на меня смотрят два чёрных жéрла, – я был уверен, что из-за листьев в стволах дубина взорвётся. Когда он выстрелил, раздался страшный грохот[15], и великан упал навзничь в кусты папоротника. Думаю, после такого потрясения он больше не появится в лесу. Я рад, что вернулся… Но послушайте-ка!

И все услышали пение птиц – чёрных и обыкновенных дроздов, пеночек, крапивника, славок-черноголовок, белых славок, синиц, зябликов, зеленушек и восхитительные трели соловьёв. Наконец-то в Вороний лес вернулись птицы!

Глава 11

Праздник

Слава о Вьюнке, победившем великана, быстро разнеслась по всей округе; его провозгласили Героем, спасителем Вороньего леса. Было объявлено перемирие, и гномы устроили великий праздник у водопадов Причуди, возле большого дуба, неподалёку от Дома на вершине, пригласив туда своих друзей и весь лесной народ. Весь следующий день на берегу Причуди царило предпраздничное оживление, в зарослях папоротника ни на минуту не утихали восторженные голоса, слышался шелест дубовых листьев и хлопанье крыльев. Птицы, которые были главными разносчиками новостей, оповестили о готовящемся празднике весь лесной народ.

Лесная свинка копалась в земле у ручья в поисках червяков и вдруг увидела Зяблика, который сидел на веточке орешника и громко чирикал.

– Ты идёшь на праздник? – спросил Зяблик Лесную свинку. – У водопадов, сегодня вечером. Там будут почти все: Вьюнок – Победитель Великана и два его друга, Белка и все остальные. Мы чудесно проведём время; приноси с собой еду!

Лесная свинка предпочла бы провести вечер в тишине и одиночестве, потому что была маленькой и застенчивой колючей зверушкой, но все же пообещала прийти. Папоротникового медведя, крепко спавшего в своей глубокой неприступной норе, разбудила лесная мышь, пощекотав ему усы.

– Что? Ух! Ох! – раздражённо воскликнул он, чихая и откашливаясь.

– Пир для зверей и птиц у водопадов Причуди, приглашён весь лесной народ, сегодня вечером! И приноси с собой еду, – пискнула мышь и исчезла.

Папоротниковый медведь растолкал носом своих храпевших родственников.

– Сегодня вечером пир для зверей и птиц у водопадов Причуди, приглашён весь лесной народ, – пробормотал он и снова уснул.

Эта весть передавалась из уст в уста, от птицы к птице, от зверя к зверю: «У водопадов Причуди сегодня вечером, приноси с собой еду!»

Как только солнце исчезло за горизонтом, на берегу Причуди стали появляться звери и птицы. Они с удивлением глядели на большой костёр, пламя которого вздымалось высоко в небо. Казалось, что даже деревья сдвинулись теснее и склонили верхушки, чтобы присоединиться к общему веселью. Здесь собрались птицы всех мастей; окрестные кусты и папоротники сгибались под их весом. Но было заметно, что лис, горностаев и фазанов не пригласили.

Лесная свинка принесла клубок червей в комке мха (и другую еду, которая не очень приятно пахла); робкие маленькие косули с округлившимися от удивления глазами топтались в отдалении – они были слишком застенчивыми, чтобы выйти на освещённую костром поляну.

Стаи летучих мышей гроздьями висели вниз головой на ветвях дуба или носились вокруг костра с громким писком, мешая остальным, – они впервые видели огонь и пришли в полный восторг. Гномы весь день рыбачили на Лесном озере и вернулись с богатым уловом: гольяны, окуньки и даже три огромные форели – хватить должно было на всех.

Белка совершенно случайно нашла невероятно большой склад орехов под одним из деревьев, а Папоротниковый медведь довольно бестактно принёс свежее мясо, но все притворились, что ничего не заметили. Он также принёс птицу, очень похожую на ощипанного фазана, но заявил, что это индейка.

В качестве напитка подавали только воду из Причуди; если бы гномы были поближе к дому, то угостили бы гостей редкими, хорошо выдержанными винами, например, бузинным или крапивным, но до Дубовой заводи было слишком далеко.

Вьюнок имел полное право важничать и задирать нос, но он вёл себя скромно и не хвалился тем, что сделал.

Насытившись, все расселись вокруг пылающего костра и зачарованно смотрели, как маленькие блестящие искорки поднимаются вверх и танцуют среди дубовых ветвей, словно крошечные лесные эльфы. Каждый раз, когда огонь загорался ярче, бархатное иссиня-чёрное небо, казалось, становилось ещё темнее, а тем временем Причудь продолжала напевать свою весёлую песенку.

Звери и птицы стали по очереди рассказывать разные истории. Даже застенчивые косули подошли поближе к огню и навострили свои большие уши. С сожалением должен сказать, что некоторые летучие мыши, слишком плотно поужинав насекомыми и надышавшись дымом от костра, падали с ветвей дуба прямо в огонь, но их удалось спасти. Лесная свинка объелась червями, и её отвратительно стошнило. Мне стыдно признаться в этом, но и гномы тоже съели слишком много, и когда госпожа Попрыгýша рассказывала длинную и скучную историю о том, почему у попрыгýш появились белые пушистые хвостики, пояс Меума с громким щелчком расстегнулся, и пуговицы на кожаной курточке полопались!

Так как у животных почти нет чувства юмора, никто не засмеялся и даже не обратил на это внимания, но Вьюнок и Тысячелист затряслись от смеха. Через некоторое время огонь поутих, и языки пламени перестали плясать и прыгать. Теперь, в свете спокойного алого пламени, звери и птицы словно порозовели. Было уже поздно, и дневные птицы почувствовали страшную сонливость. Они изо всех сил боролись со сном, но всё же одна за другой опускали головы и сворачивались в пушистые комочки.

Конечно, совы и козодои были в прекрасном настроении и покорили всех легендами о бáнши[16] и бýгименах[17]. Белая сова рассказала жуткую историю о привидениях, да так, что все животные начали оглядываться на странные тёмные тени под деревьями, потому что некоторые никак не могли поверить, что великан Громобой больше не причинит им вреда.

Малыши-попрыгýши (которые в это время обычно уже спали в своих норках) веселились вовсю, шмыгая между лап лесного народа и постоянно дёргая Папоротникового медведя за усы. Немудрено, что этот хитрый джентльмен выглядел очень глупо и чувствовал себя неловко.

Белка превзошла саму себя. Она рассказывала истории о дикой природе Америки и о бескрайних сосновых лесах севера; даже непоседливые малыши-попрыгýши притихли и внимательно слушали её рассказы.

Когда Белка закончила, Тысячелист коснулся руки Вьюнка.

– Сейчас, когда весь лесной народ в сборе, почему бы не поведать ему о наших поисках? – прошептал он. – Они могут знать что-нибудь о Морошике.

Вьюнок кивнул. Он прицепил свою костяную ногу и встал. Все почтительно замолчали. Вьюнок рассказал о путешествии вверх по Причуди, о том, как гномы вообще оказались в Вороньем лесу, и о том, как он убил великана. А затем он спросил у собравшихся, не слышали ли они о Морошике.

– Это цель нашего путешествия, – сказал Вьюнок. – День солнцестояния позади, время идёт. Скоро деревья начнут желтеть, их силы уйдут вглубь земли, где дремлет вся жизнь. Мы должны найти Морошика до прихода зимы, а потом вернуться в Дубовую заводь, и вы нас больше не увидите. Если кто-нибудь из вас что-то слышал о нашем друге или видел его, скажите нам.

И гном сел.

Тогда с дуба гному ответила Белая сова.

– Я помню его, гномы. Я помню вашего пропавшего друга. Он был одет, как и вы, в одежду из кожи и два года назад шёл вверх по Причуди, желая найти её исток. Он два дня провёл в Вороньем лесу, а затем направился к большому озеру, что за лесом. Я никогда больше не видела его с тех пор, как он ушёл из леса. Я не знаю, нашёл ли он Исток Причуди или нет.

– Далеко ли отсюда до Истока Причуди? – спросил Вьюнок.

– Не могу сказать, – ответила Белая сова. – Там я никогда не была, и никто из лесного народа там не бывал, но я слышала, что исток находится очень далеко. Вы ни за что не доберётесь туда пешком.

– Мы должны взять лодку! – с энтузиазмом воскликнул Меум. – Пойдём дальше на лодке!

– За лесом на ручье больше нет водопадов, – сказала сова, – по крайней мере, я так думаю. Но там Причудь сильно сужается и мельчает.

– Ничего, – ответил Меум, – «Стрекоза» хорошо пройдёт по мелководью. И нас теперь трое, так что мы будем двигаться быстро. Отправимся завтра!

Вьюнок снова встал.

– Что ж, лесной народ, пора прощаться. Завтра мы отправимся вверх по Причуди. Возможно, мы ещё увидимся на обратном пути, когда листья поменяют цвет. Я рад, что мне удалось вам услужить, но за всё это вам нужно благодарить нашего великого бога Пана.

Костёр теперь превратился в груду белого пепла и вспыхивающих угольков, которые ворошил лёгкий прохладный ветерок, а над ними нависали огромные иссиня-чёрные деревья. Ночной ветер зашумел в верхушках деревьев, словно затянув колыбельную. Тёмные сосны слегка зашевелились, их лохматые ветви пришли в движение и плавно покачивались, листва дубов шелестела, и в этом шуме рождалась музыка, рождалась песня леса, – убаюкивающая, завораживающая и сказочно красивая. Вот какой была эта песня:

Колыбельная Вороньего леса

Спите, спите, засыпайте,

Отдыхайте, малыши!

Забудьте сегодня о гнёздах и норках,

Вы в безопасности в этой глуши.

Никто вам вреда причинить не посмеет,

Пана свирель убаюкает вас.

Дыхание ночи всё холоднее,

Но звёзды на небе погаснут сейчас.

Спите, спите, засыпайте,

Отдыхайте, малыши!

Утомлённые звери и птицы один за другим погружались в сон там, где сидели: зайцы клевали носами, птицы нахохлились и поплотнее свернулись в комочки, мыши устроились на ночлег в длинной шерсти Папоротникового медведя – так было теплее. Бодрствовала только Белая сова – она несла ночную стражу. Сова поглядывала с дуба на зверей и птиц и изредка улыбалась – уж очень трогательно выглядели все эти обитатели леса, доверившиеся ей и друг другу этой ночью и беспечно спавшие теперь у подножия дерева. Сова приосанилась и озиралась по сторонам, вращая своими огромными глазами, похожая на белого гоблина.

Вьюнок лежал на спине, с обеих сторон к нему прижались малютки-ежата, в карманы Тысячелиста набились землеройки, а в бороде Меума устроили тёплое гнёздышко три крохотные сони.

Все спали до рассвета, а когда на землю упали первые лучи солнца, от пира и праздника не осталось и следа, кроме холодной серой золы, которую ветер разметал по берегам Причуди.

* * *

Утром гномы с Белкой спустились к забору, ограждавшему лес. «Стрекоза» была на прежнем месте, в укрытии под папоротниками; Меум и Тысячелист внимательно осмотрели лодку и неисправное весло. Они убедились в том, что лопасти весла сломались от чрезмерной нагрузки, а проволочная рукоятка привода весла сильно погнулась. Тем не менее, всё это можно было починить, но тут Меума осенила новая идея.

– Давайте поставим мачту с парусом! Мы можем поймать попутный ветер, и это нам очень поможет.

– А это мысль! – с восхищением воскликнул Тысячелист. – И почему нам до сих пор не пришло это в голову?

И гномы отправились на поиски подходящей жерди, из которой можно было бы сделать мачту. Вскоре Белка нашла крепкую и ровную сосновую ветку. Ножом Морошика гномы проделали в палубе отверстие и вставили в него ветку, смочив её после этого водой в месте стыка, чтобы древесина разбухла и крепче держалась в отверстии. Потом они начали подыскивать парус.

– Нет ничего лучше щавелевого листа, – сказал Тысячелист.

– Нет, нам нужно что-нибудь попрочнее… Придумал! – воскликнул Вьюнок, который теперь так гордился лодкой, будто сам её построил. – Давайте возьмём один из наших спальных мешков.

– То, что надо, – одобрил Меум, – то, что надо!

Гномы обвязали верхушку мачты скрученной из травы верёвкой крест-накрест, потом проделали две дырочки в углах развёрнутого спального мешка, продели в них прут и крепко привязали этот прут к верёвке, закреплённой на верхушке мачты, другой верёвкой. Меума беспокоило то, что парус сложно будет убрать в случае опасности, но Тысячелист заметил, что для этого можно будет просто перерéзать верёвку.

Позвав на помощь Белку, они все вместе потащили лодку по берегу ручья вверх по течению, потому что ни за что не смогли бы пройти на ней через каскад водопадов. Лодка была очень тяжёлой, и им часто приходилось делать передышки, но в конце концов они обошли водопады и столкнули лодку в воды Лесного озера под кустами орешника. Отойдя от берега на вёслах, гномы вышли на открытую гладь пруда, и в этот момент с запада подул лёгкий попутный ветерок, наполнивший парус. К радости гномов лодка сразу же устремилась к центру пруда. Да, идти под парусом было гораздо легче и веселее – им не приходилось постоянно вращать рукоятки вёсел, обливаясь пóтом, достаточно было лишь изредка подруливать вёслами. Гномы опробовали парус, немного погоняв лодку недалеко от берега, а потом привязали её к свисающей ветке орешника.

– Великолепно! – ликовал Меум, потирая руки. – Никогда бы не подумал, что плавание под парусом может быть таким приятным занятием.

Вскоре к отправлению всё было готово, и пришло время прощаться.

– Хотела бы я отправиться с вами, – сказала Белка с тоской в голосе, – но если я заберусь в лодку, то потоплю её. Как бы я хотела быть поменьше!

– Не расстраивайся, Белка. Ты нам очень помогла, и мы у тебя в большом долгу. Не знаю, что бы у нас вообще получилось без твоей помощи. Ты приютила нас в Доме на вершине и вообще… Мы скоро вернёмся, Белка, – надеюсь, вместе с Морошиком. И тогда ты должна будешь отправиться с нами вниз по ручью и погостить у нас в Дубовой заводи.

– И обязательно найди себе мужа! – крикнул Вьюнок, забираясь в лодку. – Теперь, когда с великаном покончено, нет никаких причин продолжать жить в одиночестве! Передавай привет попрыгýшам, лесным свинкам и всем остальным! До свидания! До свидания!

Белка оттолкнула лодку, и «Стрекоза» медленно развернулась носом в ту сторону Лесного озера, где в него впадала Причудь.

Гномы то и дело оглядывались назад, пока могли разглядеть серые очертания Белки, сидевшей на берегу и махавшей им вслед. Сначала они отчётливо различали детали её мордочки, стоявшие торчком ушки и блестящие глазки, но вскоре фигурка Белки превратилась в сплошное серое пятно, едва заметное на фоне деревьев.

Ветер стал свежее, и пока Вьюнок управлялся с парусом и вёслами (которые починил Меум), его товарищи навели на палубе некое подобие порядка. Вскоре гномы научились ловко править лодкой, хотя поначалу Вьюнку постоянно приходилось кричать «Лево руля!», «Право руля!», «Лево на борт!»[18] и тому подобное.

«Стрекоза» на удивление легко шла вперёд. Вскоре они оказались на середине пруда. За бортом раздавался плеск, и лодка, слегка покачиваясь взад-вперёд под порывами ветра, лихо разрезáла воды пруда как настоящий парусник; есть учесть, что первоначально лодка не была предназначена для хождения под парусом, она шла очень и очень хорошо.

Вьюнок сидел на корме и покуривал трубку, наслаждаясь плаванием.

– И почему мы раньше не построили парусную лодку, ума не приложу, – сказал он (их обтянутые лягушачьей кожей рыбачьи лодки не шли ни в какое сравнение со «Стрекозой»). – Хождение под парусом – самое прекрасное занятие из всех! Лево на борт! – закричал он, когда «Стрекоза» слишком сильно развернулась вправо.

– Да хорошо, хо-ро-шо! – с раздражением откликнулся Меум. – Я знаю, что делаю. (На самом деле он не очень хорошо представлял себе, что делает; он был далеко не такой хороший кормчий, как Вьюнок.) – Скажи Тысячелисту, пусть продолжает прибираться на палубе!

Тысячелист аккуратно уложил все вещи – спальные мешки в одном углу, припасы в другом; рыболовные снасти закрепил на мачте. Вскоре всё было в полном порядке, и гномы присели, чтобы передохнуть.

Лесное озеро было размером в несколько сотен метров в длину – ровная водная гладь, по берегам окружённая деревьями. Завидев лодку, камышницы стремительно уплывали в разные стороны, изо всех сил бултыхая лапками и оставляя за собой серебристый шлейф брызг; на мачту уселась голубая стрекоза. Через некоторое время ветер поутих, и ход лодки замедлился, а когда гномы повернули за мыс, стена деревьев прикрыла их от ветра, и они попали в штиль.

Тысячелист и Меум сели на вёсла, Вьюнок встал к рулю, и «Стрекоза» медленно, но верно двинулась к выходу из пруда. «Плюх! Плюх!» – пели вёсла, а по обе стороны от лодки расходились блестящие складки волн.

– Полегче! – крикнул Вьюнок, вглядываясь вперёд, – Мы входим в узкую протоку.

Берега сошлись очень близко, над прудом нависли деревья, полоща ветви в воде, и вскоре гномы вновь оказались в Причуди. Течение здесь оказалось медленным, потому что Лесное озеро запруживало ручей, и идти на вёслах было легко. Вьюнок опустил руку в воду, наслаждаясь её прохладой.

– Я рад, что к вам присоединился, – сказал он мечтательно, – без меня, ребята, вы ни за что бы не справились.

– Да, – согласился Меум. – А помнишь, как ты рассердился, когда мы сказали, что собираемся отправиться вверх по Причуди? Мы и представить себе не могли, что ты пойдёшь следом за нами.

– Если бы не я, мы бы не проплыли по Лесному озеру, – продолжал Вьюнок, и в этом была доля правды. – Если бы тут бродил великан Громобой, мы бы не осмелились здесь показаться.

Причудь теперь текла в длинном тоннеле из деревьев; на этом участке её вполне можно было бы принять за какую-нибудь африканскую реку. Вода здесь была глубокой, чёрной и почти неподвижной. Из воды повсюду торчали белёсые гнилые коряги, похожие на крокодилов, показавшихся на поверхности воды, и гномам приходилось вести «Стрекозу» очень осторожно. Длинные ветви папоротников опускались к самой воде, изящно склонившись над своими отражениями. Они были более нежными, а их листья – тоньше нарезанными по сравнению с раскидистым папоротником-орляком, что ещё более усиливало впечатление путешествия по африканской реке.

Для движения вперёд не приходилось прилагать больших усилий, так как течение Причуди по-прежнему гасилось запрудой. Вьюнок лежал на спине, мечтательно глядя на зелёные своды и наблюдая за гусеницами, раскачивающимися на невидимых нитях под зелёной листвой. Затем ручей резко свернул вправо, и в конце тоннеля гномы увидели мост с красивой каменной кладкой.

– Не нравится мне это, – воскликнул Меум, бросив вёсла и заслоняя глаза от света ладонями. – Мне кажется, тут пахнет великанами.

Должно быть, мост был очень старым, потому что камни потемнели и заросли мхом, а в ограждении не хватало пары столбиков-балясин. Гномы гребли осторожно, лишь время от времени налегая на вёсла. Лодка двигалась очень медленно. Вокруг пели пеночки; песня их была похожа на музыкальный водопад, маленький и нежно журчащий. Пеночка-кузнечик (по виду очень похожая на пеночку-веснянку) прыгала в густой листве и всё время повторяла одну и ту же монотонную песенку: «Чиф-чаф! Чиф-чаф! Чиф-чаф! Чиф-чаф! Уить-уить-уить-уить!»

Мост приближался. Над пролётом моста гномы увидели каменную табличку с высеченной монограммой SC и цифрами 1732 под ней, выведенными затейливым шрифтом. Водяные крысы, непривычные к лодкам, при приближении «Стрекозы» ныряли в воду с торфяного берега и уплывали, не желая вступать в разговор с гномами. Они напоминали дикарей, разбегавшихся при появлении белого человека.

– Глупые животные, – сказал Вьюнок. – Почему они не хотят познакомиться с нами?

– Думаю, это из-за лодки, – прошептал Меум. – они никогда не видели ничего подобного.

Наконец, лодка вошла под каменный свод моста, и Меум провёл «Стрекозу» под ним, слегка задев бортом за камни. На дальней стороне пролёта по кладке моста длинными гирляндами спускался плющ, и среди его мохнатых стеблей-канатов гномы заметили гнездо трясогузки. В нём сидели едва оперившиеся птенцы, которые время от времени выглядывали из гнезда и смотрели по сторонам круглыми испуганными глазами.

В воздухе роились подёнки; тысячами плясали они над травой; некоторые, сцепившись, падали вниз, в луговые цветы. Другие падали в воду и их уносило прочь; они отчаянно вертелись на поверхности ручья, а затем этих бедолаг глотала караулившая добычу рыба. Время от времени насекомые разом прекращали свои танцы, и тогда в воздухе не было видно ни одной подёнки. Возможно, они отдыхали, но уже через несколько мгновений вновь начинали плясать над берегами ручья.

– Причалим здесь ненадолго, – прошептал Меум. – Мне не нравится это место, но госпожа Трясогузка может сообщить нам какие-нибудь новости.

Гномы попытались побеседовать с только что оперившимися птенцами, но те либо были очень напуганы, либо слишком застенчивы, чтобы поговорить с гномами. Они укрылись в гнезде, а один из птенцов так разволновался, что испустил в воду маленькую белую капельку.

– Оставим их в покое, – сказал Вьюнок, – они нас боятся; подождём, когда вернётся их мать.

Под пролётом моста было темно, и здесь гномы чувствовали себя в полной безопасности, укрытые от чужих глаз. Они наблюдали за тем, как на каменной кладке моста танцуют отражающиеся от воды отблески солнечного света, как скользят по воде серебристые водные жуки. Вокруг пели птицы, а пеночка-кузнечик снова и снова выводила свой монотонный припев.

Глава 12

Шторм

Водная рябь под мостом напоминала рыбью чешую оливкового цвета. Рябь пробегала вдоль старой каменной кладки, отчего камни местами поблёскивали. Воды ручья омывали эти камни долгие годы, и в конечном итоге они потемнели и позеленели от мха. То тут, то там в расщелинах между камнями росли сколопендровики; по одному из них ползла улитка с чёрно-жёлтой раковиной на спине.

Выше по течению небо казалось светлее, потому что деревьев там было не так много; прямо возле моста рос конский каштан; его ветви с красивыми листьями, похожими на растопыренные пальцы, нависали над водой. Увядшие свечи соцветий уже давно лишились цветов и высохли, а ведь ещё недавно это дерево всё было усеяно цветами. В октябре хорошо будет собирать здесь каштаны, эти отполированные до блеска красные шарики, похожие на драгоценные камни в светлом обрамлении мягкой лопнувшей кожуры!

Гномы использовали твёрдую коричневую оболочку каштанов для изготовления чашечек курительных трубок и всякой всячины; именно из скорлупок каштанов Меум сделал для Вьюнка замечательный ящичек для хранения курительных принадлежностей. Он стоял в углу их пещеры и был предметом всеобщего восхищения. Но сезон сбора каштанов наступит ещё не скоро, и кто знает, что ещё может приключиться с ними в пути за это время – возможно, им вообще не суждено снова увидеть этот прекрасный ящичек, как и саму Дубовую заводь!

– Цивли, цивли! – раздалось где-то рядом.

Чуть выше по течению прямо над поверхностью воды промелькнула пёстрая трясогузка. Траектория её полёта напоминала американские горки – вверх-вниз, вверх-вниз, – а в клюве она несла множество сочных мушек-однодневок.

Птенцы услышали знакомые звуки, и из гнезда высунулись пять покачивающихся головок, раскрылись пять клювиков. Трясогузка накормила птенцов, разделив улов поровну. Каждый год она строила своё гнездо здесь, под мостом.

Крик трясогузки разбудил Вьюнка. Поначалу он не мог понять, где оказался, потому что ему снились какие-то великаны, лодки и рыба. Он протёр глаза и пару секунд лежал, глядя на каменную стену и собираясь с мыслями.

Ну конечно! Теперь он всё вспомнил: Лесное озеро, мост и гнездо трясогузки! Вьюнок приподнялся на локтях. Меум лежал на корме, свернувшись на спальных мешках, и похрапывал, издавая забавные свистящие звуки.

– Цивли, цивли!

Вьюнок встал, пошатываясь, потому что его нога сильно затекла.

– Госпожа Трясогузка! Здравствуйте, госпожа Трясогузка!

Мать семейства сидела на краю гнезда, повернувшись чёрно-белой спинкой к лодке; она не заметила ни «Стрекозу», ни её экипаж.

– Боже! Ну и напугали же вы меня! – сказала она, слегка подпрыгнув и уже собираясь упорхнуть. – Вот как! Это гномы!

Трясогузка узнала гномов, потому что присутствовала на большом сходе на лесной поляне, где собрались все обитатели Вороньего леса.

– Что же вы здесь делаете? – спросила она, оправившись от удивления.

– Мы направляемся вверх по ручью, чтобы найти нашего пропавшего друга. Не могли бы вы рассказать нам, что ждёт нас впереди? Сильное ли там течение, есть ли там водопады или стремнины?

– Нет, – ответила трясогузка, – насколько мне известно, водопадов там нет. Течение спокойное, вплоть до сáмого парка. А потом вы окажетесь у большого озера.

– Большое озеро? – переспросил Вьюнок. – Парк? О чём вы говорите?

– Как, разве вы не знаете? Клобберовский парк! Это очень красивое место. А напротив парка на озере есть Тополиный остров, там гнездятся цапли – по крайней мере, весной они там жили, – добавила трясогузка, – потому что лорд Клоббер поговаривал о том, чтобы убрать с острова все гнезда, так как цапли таскают его форель. Смотрите, поосторожнее там, на озере, на такой маленькой лодчонке, – предупредила она, – иногда там поднимаются очень высокие волны.

– Вот досада! – воскликнул Вьюнок. – А я-то думал, что выше Вороньего леса лишь дикие места. Мы не хотим, чтобы нас заметили, это крайне нежелательно.

Об особенностях Причуди за Клобберовским парком и озером трясогузка ничего не могла рассказать, и, после того как Вьюнок похвалил её выводок, она улетела, потому что птенцы опять проголодались и громко пищали, требуя еды.

Вьюнок разбудил товарищей и рассказал о том, что поведала ему трясогузка.

– Досадно, но ничего не поделаешь. Нас могут заметить, но придётся рискнуть. Я не в восторге от идеи плыть по озеру в темноте, но если мы будем ждать восхода луны, то отплывём лишь после полуночи. Самое лучшее, что мы можем сделать – это поужинать и отправиться в путь.

Наступил вечер. Клонящееся к закату солнце окрашивало золотом воды ручья, и это сияние воды ослепляло гномов. Подёнки исчезли. Пахло свежестью, а с густых ветвей каштанового дерева, растущего сразу за мостом, падали капли дождя, который прошёл здесь, пока гномы прятались под мостом.

– Я здорово проголодался, – сказал Вьюнок. – Не знаю, как вы, ребята, но я бы не отказался от жареного гольяна.

– Не кажется ли тебе, что разводить здесь костёр очень рискованно? – спросил осторожный Тысячелист. – Никогда не знаешь, кто может оказаться поблизости.

– Ха! Давайте рискнём!

На самом деле, с тех пор, как Вьюнок проучил великана Громобоя, он стал весьма самоуверенным и совсем не беспокоился о том, что кто-нибудь из людей может его увидеть. Ему надоело ходить крадучись, прятаться и жить, боясь попасться людям на глаза, – зачем волноваться, если их можно сразить маленьким дубовым листочком!

Гномы выбрались на берег за мостом, и Меум с Тысячелистом сразу отправились за дровами. Вьюнок занялся приготовлением ужина: он почистил рыбу и выложил её на сковороду. Сковороду эту сделали сами гномы, и сделали довольно искусно. Вы, конечно, помните, что гномы собирали все медные наконечники от патронных гильз, которые находили в Вороньем лесу. Так вот, из трёх или четырёх таких наконечников они выковали превосходные маленькие сковородочки. Конечно, на одной такой сковородке могли уместиться лишь несколько гольянов, но на ней можно было поджарить и более крупную рыбу, если порезать её кусочками. Раковины моллюсков плохо подходили для жарки (хотя и были более вместительными), потому что трескались на огне.

Через некоторое время Меум и Тысячелист вернулись с сухостоем, стеблями дикого болиголова, сухими листьями и травой, и совсем скоро в вечернем воздухе повис голубоватый дымок и аппетитный запах жарившейся рыбы.

Вьюнок был так голоден, что по его бороде струилась тонкая ниточка слюны. Тысячелист ушёл в ближайший лесок и вскоре вернулся с полным колпаком дикой земляники. Славный это был ужин!

Тем вечером всё представлялось гномам в розовом свете; от великана они избавились, небо прояснилось, снова с ними была их любимая «Стрекоза», и теперь оставалось лишь найти Морошика.

Гномы едят не ножом и вилкой, а старым добрым примитивным способом – руками. Берут рыбку за голову и хвост и по кусочку откусывают филе на спинке – точно так же ела рыбу и Выдра. Костей они не трогали; вообще говоря, это очень хороший способ есть рыбу – горяченькую, прямиком со сковороды. Если не верите, попробуйте сами!

– Ох… Теперь я чувствую себя гораздо лучше! – наконец произнёс Вьюнок, вытирая жирные пальцы о бороду и бросая в рот последнюю ягодку земляники. – Я готов двинуться дальше хоть сейчас. Давайте не будем дожидаться захода солнца – до него ещё несколько часов!

Меум встал и направился к лодке. Запрыгнув в неё, он начал возиться с травяной верёвкой, и в это время его взгляд, беспечно блуждавший по заросшему плющом каменному мосту, остановился на каких-то каракулях, нацарапанных на одном из камней, покрытом серым лишайником. Меум пригляделся и увидел вот это:

Для нас эти каракули не значат ровным счётом ничего, но на гномьем языке это означало: «Морошик, месяц кукушек».

Не подумайте, что гномы пишут так же, как и мы; у них есть собственные цифры и алфавит. Облако и веточка с ягодами были теми знаками, которыми Морошик изображал своё имя, а птичка с перевёрнутой галочкой перед клювом означала апрель (месяц кукушек).

– Вьюнок! Тысячелист!

Два других гнома мигом очутились рядом, потому что заметили, что Меум пристально разглядывает камень в кладке моста.

– Смотрите! Смотрите, что тут написано! Это Морошик! Это точно он написал!

Несмотря на то, что царапины были неглубокими, различить рисунок не составляло труда.

– Мы на верном пути, – с волнением в голосе сказал Меум. – Мы найдём его. Какая удача, что мы пристали к берегу именно здесь, у моста!

Они скакали по берегу, приплясывали и обнимали друг друга, а Вьюнок от восторга едва не свалился в воду. Но внезапно он замолк – его восторг вдруг как рукой сняло. Гном страшно побледнел, а его взгляд был прикован к каменной балюстраде моста.

Меум и Тысячелист почувствовали неладное и проследили направление взгляда Вьюнка. На мосту стоял маленький рыжеволосый мальчик. Поставив локти на перила и подперев ладонями подбородок, он во все глаза смотрел на гномов, а его веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке.

Вы легко можете догадаться, что произошло дальше. Плюх! Плюх! Плюх! – гномы прыгнули в воду и поплыли, словно три маленьких поплавка. Они заплыли под пролёт моста и схватились за камни. Не в силах вымолвить ни единого слова, все трое с ужасом смотрели друг на друга.

Наконец, к Вьюнку вернулся дар речи, но он смог издать лишь хриплый шёпот:

– Вот теперь мы пропали!

– Всё из-за тебя, – прошипел Меум. – Нам вообще не следовало разводить костёр!

К счастью, «Стрекоза» была хорошо спрятана в прибрежных кустах. Оставалось надеяться, что мальчик её не заметит. Не знаю, как долго гномы оставались под мостом. Для них время тянулось очень медленно. Однако, их костёр всё ещё тлел, а на углях лежала медная сковородка. Наконец, гномы почувствовали, как земля на берегу задрожала. Они увидели две крепкие ноги в ссадинах, без носков, обутые в грязные теннисные туфли. Мальчик наклонился к земле, разглядывая костёр. Он поднял маленькую медную сковородку и тут же её выронил, потому что она всё ещё была очень горячей. Сковородка покатилась вниз по берегу и упала в ручей. Гномам повезло, что столь важная улика, выдававшая их существование, исчезла.

Потом мальчик прошёл по берегу поближе к мосту и стал внимательно разглядывать поверхность воды под каменной аркой. Над водой торчали лишь головы гномов, и в тени моста мальчик не мог их увидеть; к тому же вокруг сгущались сумерки.

– Поскорее бы он ушёл, – прошептал Тысячелист, – у меня всё тело свело судорогой!

Гномы цеплялись пальцами за выступы и впадины в каменной кладке моста; пальцы ужасно болели, но хватку они не ослабляли. Вьюнок стучал зубами от холода.

– В п-п-последний р-р-раз я зажигаю ог-г-гонь д-д-днём, – произнёс он. – К-к-как я буду рад, к-к-когда мы уберёмся отсюда. Вот к чему п-п-приводит излишняя с-с-самоуверенность!

Как правило, мальчишки не отличаются большим упорством, и Робин Клоббер не был исключением. Поиски быстро ему наскучили, а потом кто-то окликнул его: «Робин, Робин!», и он убежал. Он не слишком удивился, увидев трёх маленьких человечков, готовивших на костре ужин у старого моста. Как-никак ему было всего семь лет, и он всё принимал как само собой разумеющееся. Старый мост всегда казался ему именно таким местом, где можно увидеть гномов, но его представление о маленьком народце основывалось на детских книжках, в которых гномы изображались в нелепых сюртучках, а эльфы – в нарядных блестящих платьицах и с прозрачными крылышками за спиной. Картинки в этих книжках, конечно, были очень красивыми, но изображённые на них персонажи не имели никакого сходства с настоящими гномами и эльфами.

* * *

Тем вечером, когда отец по обыкновению пришёл пожелать Робину спокойной ночи, мальчик было решил, что ничего не скажет взрослым о том, что видел у моста. Но когда папа поцеловал его и уже выходил из комнаты, мальчик передумал.

– Папа!

– Да, Робин.

– А у эльфов ведь нет крыльев, правда?

– У тех, которых я видел, крыльев не было, Робин.

– О, так ты тоже их видел, папа?

– Да, много раз. Но они существа взбалмошные, с причудами, Робин. Не связывайся с ними, когда вырастешь!

– Ого! А где же ты встречал эльфов, папа?

– Сейчас уже и не припомню – в разных местах, в основном за границей. А что, ты видел эльфа?

– Ну, я видел трёх маленьких гмомов; ведь гмомы – это тоже эльфы, правда? Там, у моста.

– Гмомов? – переспросил озадаченный отец.

– Да, гмомов.

– Наверное, ты хотел сказать «гномов», Робин? – отец мальчика едва мог сдержать смех.

– Нет, гмомов, – упрямо повторил Робин.

– Хорошо, гмомов. И что же они делали, позволь спросить?

– Готовили ужин на берегу ручья.

– О, должно быть, эти гмомы – весёлые ребята, уж получше моих эльфов. А что они готовили?

– Они жарили рыбу.

– Надеюсь, не мою форель, – серьёзно сказал отец. – Я совсем недавно запустил рыбу в озеро.

– Нет, рыба была слишком мелкой, точно не форель. Не знаю, что это за рыба. Когда маленькие гмомы увидели меня, они прыгнули в воду и уплыли под мост. Пап, не рассказывай Перкису, а то он может их застрелить.

– Перкис взял отпуск и уехал – уехал надолго, и я… Я не думаю, что он вернётся.

– Я очень рад, папа. Мне он не нравился.

– Робин, пора спать. Спокойной ночи и сладких снов!

– Спокойной ночи, – ответил Робин и крепко уснул.

Как и все взрослые, отец Робина не поверил, что его сын видел «гмомов», и, учитывая все обстоятельства, это было к лучшему; к тому же, отец был рад возможности поделиться с сыном новостью о том, что смотритель их леса – теперь уже бывший смотритель – уехал.

* * *

Когда вокруг всё стихло, гномы выбрались из-под моста и сняли одежду. К счастью, в лодке у них была сухая смена белья.

– Живее, отправляемся! – сказал Меум. – Чем скорее мы уберёмся отсюда, тем лучше. Кстати говоря, мы потеряли отличнейшую сковородку. Я за ней нырять не собираюсь.

– Я тоже, – сказал Тысячелист. – Мне кажется, это должен делать Вьюнок, – это он во всём виноват. И в хорошенькую историю мы бы влипли, если бы мальчишка обнаружил лодку.

Тысячелист отвязал травяную верёвку, и гномы отчалили. Солнце скрылось, и всё предвещало непогоду. Небо затянули чёрные тучи, начал накрапывать дождь. Гномы развернули парус, и вскоре мост остался позади, за поворотом ручья. Лодка скользила мимо подстриженных газонов и аллей усадьбы Клобберов.

– А вот и озеро! – крикнул Меум со своего наблюдательного поста на носу лодки.

В серых сумерках гномы увидели впереди бескрайнюю водную гладь, казавшуюся настоящим морем.

Не стоит забывать, что гномы были очень маленькими, и всё, что их окружало, казалось им гораздо бóльшим, чем представлялось бы взрослому человеку. Это касается не только предметов и их размеров; день для гнома – словно для нас неделя; время тоже текло для них медленнее. Именно поэтому чем старше становишься, чем сильнее вырастаешь, тем быстрее, кажется, летит время, и именно поэтому старый дом, где прошло наше детство, покажется нам маленьким, если мы посетим его много лет спустя, когда вырастем. И хотя гномы отправились в путешествие всего два месяца назад, им казалось, что с тех пор прошло уже целых два года.

Когда лодка вышла в озеро, ветер усилился. Очень скоро земля скрылась из виду; в сумерках видны были лишь её размытые очертания, а потом исчезли и они.

В вёслах не было нужды; через некоторое время по настоянию Вьюнка гномы убрали их внутрь лодки, а два весла закрепили вертикально, привязав к ним нижние края паруса – так было надёжнее, да и «Стрекоза» пошла быстрее. Однако из-за волнения на озере лодка стала заметно раскачиваться.

Вьюнок первым почувствовал, как у него засосало под ложечкой.

– Боже, я так странно себя чувствую. Надеюсь, мы хорошо прожарили ту рыбку, – застонал он.

Меум и Тысячелист тоже ощутили нечто подобное.

Шлёп! Большая волна разбилась о борт «Стрекозы». Плюх! Ещё одна волна захлестнула нос лодки.

– Надо убрать парус! – закричал Меум.

Положение и в самом деле было серьёзным. Чем дальше они выходили на просторы озера, тем выше поднимались волны и тем хуже чувствовали себя гномы. У них началась морская болезнь, а это ужасный недуг.

Начался шторм, и теперь по озеру катились высокие серые валы с пенными гребнями, земли нигде не было видно, а «Стрекоза» стала черпать воду бортом. К сожалению, гномы чувствовали себя так ужасно, что не могли и пальцем пошевелить, чтобы убрать парус, а чем сильнее дул ветер, тем быстрее шла лодка, тем сильнее была качка и тем сильнее лодку заливало водой.

– Вычерпываем, вычерпываем! – кричал Вьюнок. – Скорее, иначе мы пойдём ко дну!

Он бросил своим товарищам пару наконечников от патронных гильз, которые оказались отличными черпаками. Несмотря на тошноту, гномы стали со всем усердием вычерпывать воду, которая уже вовсю плескалась на дне лодки, доходя гномам почти до колен. «Стрекозу» швыряло с волны на волну, и управлять лодкой не было никакой возможности. Как бы быстро ни вычерпывали гномы воду, она прибывала ещё быстрее, а штормовой ветер рвал парус.

Не знаю, что произошло бы с лодкой, если бы парус в конце концов не сорвало ветром. Верёвка, крепившая поперечный прут к мачте, лопнула, и парус вместе с прутом унесло за борт; лодка шла теперь «с сухой мачтой», как говорят бывалые моряки. Выбившись из сил, гномы сдались. Они легли на дно лодки, насквозь промокшие, а волны накрывали их одна за другой. Гномам было так плохо, что если бы они сейчас пошли ко дну, им было бы всё равно. «Стрекозу» носило по озеру в полной темноте под завывающий рёв ветра. Вдруг под килем раздался негромкий скрежет, и лодка внезапно застыла на месте – её вынесло на берег.

Первым очнулся Меум. Он понял, что качка прекратилась, подполз к борту лодки, и его сильно стошнило. После этого он почувствовал себя лучше. Порывы ночного ветра трепали листву тёмных деревьев над его головой, а «Стрекоза» неподвижно стояла на галечной отмели.

Меум перелез через борт, нащупал ослабшими руками швартовую верёвку и привязал «Стрекозу» к большому камню. В темноте было невозможно понять, где они находятся. Меум помог своим товарищам вылезти из лодки; они отползли по гальке подальше от кромки воды и рухнули на землю под какими-то кустами.

* * *

Рёв прибоя не смолкал всю ночь; дрожа от холода, гномы наблюдали за тем, как светлеет на востоке серое небо.

Взошло солнце, но ветер и не думал стихать, а волны на озере оставались такими же высокими. Вдали гномы увидели берег – там был большой парк, террасами спускавшийся к воде, с ухоженными пихтами, радовавшими глаз; кое-где на лужайках можно было разглядеть фазаньи перья. Все рыболовные снасти смыло в озеро во время шторма, как и съестные припасы, но спальные мешки остались в лодке (за исключением одного, который служил парусом), и гномы отнесли их на берег.

На большее расхворавшиеся гномы были не способны. Вдобавок ко всему грохот волн, разбивавшихся о камни, и вой ветра в деревьях по-прежнему донимали их. Но немного погодя небо прояснилось, и натиск бури ослаб. Тысячелист, который был моложе и выносливее двух других гномов, первым пришёл в себя и, собравшись с силами, вылез из кустов.

Вскоре он сделал удивительное открытие: их выбросило вовсе не на берег озера, как они сначала подумали. Гномы оказались на Тополином острове, и, чтобы выбраться отсюда, надо было пройти почти полмили по бушующему озеру. Если ветер и волны не улягутся, гномам придётся остаться здесь до вечера. Тысячелист вернулся к товарищам и снова лёг спать, что в сложившихся обстоятельствах было самым мудрым решением.

Глава 13

На необитаемом острове

Остров оказался совсем небольшим: гномы обошли его по берегу всего за полчаса. Повсюду росла плющевидная бýдра, стелющаяся по земле; травы почти не было. Густо разрослись кусты разного рода, главным образом кизил и красная ива; тут и там мелькали молодые побеги остролиста.

В центре острова возвышались пять высоких чёрных тополей; на верхних ветвях этих деревьев располагались гнёзда цапель – семь огромных сооружений из веток, и в поперечнике каждое из них было в три раза больше гнезда грачей. Цапли рано начинают обзаводиться потомством – они откладывают яйца в конце февраля или в марте, и в этом году молодняк уже покинул родительские гнёзда. Улетевшие птицы оставили после себя множество следов: повсюду был виден помёт, скорлупа (большие сине-зелёные скорлупки покрупнее утиных яиц), рыбные кости и сухая лягушачья кожа.

Острова, даже небольшие, необыкновенно притягательны и заманчивы для нас, людей, – с этим многие согласятся. Мы получаем какое-то первобытное удовлетворение от сознания того, что окружены водой. Если вы живёте на острове, дикие звери вам не страшны, ведь на остров осмелятся приплыть лишь очень немногие животные.

С северо-востока по-прежнему неистово дул ветер и гнал на галечные берега серые волны, которые разбивались о камни и превращались в белую пену. С подветренной стороны Тополиного острова в небе сновали ласточки; некоторые из них отдыхали на ветвях ивы. Насекомых легче ловить в более спокойном воздухе, поэтому ласточки охотились именно здесь.

Изящные маленькие птички искали защиты от ветра на ивовой ветке, которая касалась воды каждый раз, когда очередной порыв ветра всё же прорывался сквозь заросли ивняка. Птицы щебетали на своём наречии, непонятном гномам, – то был язык жарких африканских стран и бескрайних равнин Нила. Наверное, штормовая погода навевала им мысли о предстоящем путешествии в солнечную Южную Африку, где зимовало большинство из них. Именно это щебетание разбудило Вьюнка. Тело маленького гнома затекло и словно одеревенело после суровых испытаний прошедшей ночи, и какое-то время Вьюнок не мог пошевелиться. Он лежал, глядя сквозь заросли будры на серую рябь и волны на поверхности озера. С подветренной стороны острова вóды озера волновались не слишком сильно, но левее, на широком просторе, буря разыгралась не на шутку, и штормовой ветер безжалостно швырял водные буруны друг на друга. Три лысухи качались на волнах вверх-вниз словно поплавки; Вьюнок мог разглядеть их, лишь когда волна покрупнее поднимала их повыше – птички очень напоминали маленькие рыболовецкие лодочки-шмáки[19], вставшие на якорь.

Вьюнок разбудил Меума и Тысячелиста и предложил позавтракать. Гномы сокрушались о том, что потеряли все запасы провианта, которые покоились теперь где-то на дне озера, а также рыболовные лески и прочие снасти для рыбалки. К счастью, Вьюнок всегда носил в кармане запасную леску и крючок (самый настоящий рыболовный крючок из стали, который он когда-то давно нашёл во рту гольяна и которым очень дорожил); достав их, гном решил порыбачить. Покопавшись в зарослях будры, Вьюнок обнаружил, что земля осталась сухой и рассыпчатой, потому что листья укрыли её от дождя, прошедшего накануне, и все гномы принялись искать червей. Наконец, Вьюнок нашёл под камнем двух маленьких дождевых червячков. По какой-то причине черви любят забираться под камни, и их частенько можно найти именно там, если поиски в других местах ничего не дали.

Гном насадил наживку на крючок, пробрался к озеру сквозь заросли будры (довольно рискованная затея для хромого) и стал рыбачить. Но почему-то клевать рыба не спешила; должно быть, она затаилась на дне, испугавшись непогоды, а может, в озере просто не водился гольян. Сидя на берегу, Вьюнок услышал, что Тысячелист, отправившийся туда, где они оставили лодку, бежит обратно, продираясь сквозь кусты. По его спешке Вьюнок понял: что-то неладно.

– Её нет! – задыхаясь, крикнул Тысячелист, в изнеможении повалившись на землю. – Её нет, она пропала!

– Что пропало? – спросил Вьюнок раздражённо.

– Лодка! Её унесло в озеро, швартовая верёвка порвалась!

– Вот теперь мы попали в переплёт, – сказал Меум, выглядывая из-за дерева. – Нас выбросило на остров, и здесь мы и останемся. Все наши запасы пропали, и осталась всего одна леска и один крючок! Надо что-то придумать!

Меум был совершенно прав: они просто обязаны что-то придумать, но что именно?

– И рыба не клюёт, – мрачно отозвался Вьюнок, в очередной раз забрасывая крючок. – Не думаю, что здесь хоть что-нибудь водится.

Тысячелист, глядя на серые волны, накатывавшие на берег острова, издал громкий возглас.

– Да вот же она! Это «Стрекоза»!

– Да нет же! Это птица!

– Вовсе нет! Это наша лодка!

– Да, ты прав…

Вдалеке, лишь на пару мгновений выглянув из-за гребня волны, показалась злосчастная «Стрекоза», которую уносило всё дальше и дальше от берега. Как раз в тот момент, когда гномы увидели лодку, огромная волна повыше предыдущих захлестнула её, и корма «Стрекозы» стала погружаться в воду. Нос задрался вверх, и в следующее мгновение лодка исчезла в водах озера…

– Вот она и утонула, – сказал Меум. – Вот и погибла наша «Стрекоза» – плод многих недель труда, наша единственная надежда добраться до Дубовой заводи.

* * *

Вьюнок снова и снова закидывал леску, но малюсенький поплавок так ни разу и не дёрнулся – он лишь весело покачивался на волнах. В отчаянии Вьюнок вытянул леску и слез с ивы.

Утро действительно выдалось очень мрачным – казалось, всё обернулось против них. Ветер и не думал стихать, наоборот, набирал силу, а далёкий берег с парком исчез из виду за серой пеленой проливного дождя.

Гномы укрылись в ямке под одним из чёрных тополей и прижались друг к другу, чтобы согреться, свернувшись в комочки, словно корольки, застигнутые штормом.

– Мы не можем вечно оставаться здесь с пустыми животами, – сказал Тысячелист, – а сдаётся мне, что застряли мы тут надолго.

– Если бы лодка была привязана как надо, она бы никогда не оторвалась, – пробурчал Вьюнок, бросив сердитый взгляд на Меума.

– Нечего меня винить, – не остался тот в долгу, – нас изрядно помотало, и мы ни на что не были способны прошлой ночью; да и всё равно мы бы не смогли отплыть утром с таким-то ветром – никакая лодка не устояла бы.

– Жаль, что цапли улетели, – в конце концов сказал Вьюнок. – Если бы сэр Цапля был тут, он бы нас выручил. Ведь это он подбросил меня до Мшистой мельницы, и теперь я знаю, что весной он гнездится здесь, на Тополином острове – сэр Цапля сам мне сказал.

– Без толку жалеть, что его тут нет, – ответил Меум. – После того, как вылупится их молодняк, цапли улетают на реки и побережье. Они здесь не задерживаются.

Высоко над ними в ветвях чёрных тополей ревел ветер, словно пытаясь сорвать с деревьев листву. Гномы молчали; они просто сидели и прислушивались к шторму и нескончаемым ударам волн о прибрежные камни.

В стволе дерева над гномами находилось дупло дятла – довольно старое, потому что кора у его нижнего края почернела. Тысячелист, разглядывая дупло, заметил у его кромки какое-то движение. Это была дикая пчела, которая медленно ползла в дупло в поисках укрытия, – бедняжка, наверное, решила, что лето уже прошло.

– Этот шторм когда-нибудь закончится, – сказал Меум, печально глядя на бушующие волны. – Снова засияет солнце, ветер стихнет, озеро успокоится. Помощь придёт, так или иначе, помяните моё слово.

– В следующий раз проверь, надёжно ли пришвартована лодка, – огрызнулся Вьюнок.

И гномы стали спорить, сваливая вину за потерянную лодку друг на друга. По правде говоря, все они были раздражены потому, что их маленькие животы свело от голода, а ничто так не выводит из себя гнома (да и любого мужчину, если уж на то пошло), как пустой желудок.

Ближе к вечеру шторм выдохся, и из-за туч чудесным образом прорвались лучи солнца. Бедные гномы весь день ничего не ели и заснули голодными, свернувшись в своём укрытии под деревом.

Но как только выглянуло солнышко, как только заискрились в его лучах миллионы бриллиантовых капель воды на веточках и листочках, гномы вновь воспрянули духом.

Когда ветер стих, а под тёплыми лучами солнца над землёй (в том числе и над гномами) начал подниматься пар, из дупла дятла донёсся какой-то шум. Сначала появилась одна пчела, затем другая, и вскоре они бесконечной вереницей потянулись наружу и обратно. Первым это заметил Меум.

– Смотри, Вьюнок! Эй, Тысячелист! Улей диких пчёл! Мёд! Мёд! Мёд!

Ничего гномы не любят так, как мёд. Каждое лето они бродят по берегам ручья, высматривая ульи диких пчёл, которые опустошают не хуже папоротниковых медведей.

Меум тут же сообразил, чтó надо делать. Взобраться на дерево не составляло труда – веток было предостаточно. Он снял свою курточку и с ножом Морошика в зубах полез наверх.

Проковырять отверстие в коре и древесине толщиной в несколько сантиметров не так-то просто, но благодаря многолетнему опыту Меум делал это не хуже дятла. Он трудился, не покладая рук, а пчёлы, казалось, не обращали на него никакого внимания. Возможно, им было невдомёк, что Меум, сидя на ветке, пытается забраться в их улей через отверстие с другой стороны ствола дерева (рядом с дуплом не было никаких веток, и забраться в улей через дупло не представлялось возможным); к тому же, гном был таким маленьким, что пчёлы могли принять его за птицу.

Меум трудился, вниз летели щепки, а два его товарища стояли под деревом и с нетерпением поглядывали вверх.

– Вы так усердно трудитесь, гномы, – зазвенел тоненький голосок прямо над ухом Меума, и рядом с ним на ствол дерева присела застенчивая маленькая птичка, очень напоминающая мышку, с тоненьким, слегка изогнутым клювом, похожим на иголку, и странным жёстким хвостиком, которым она для устойчивости опиралась о ствол. Это была пищуха.

– Здравствуй, Пищуха, – сказал Меум, с неохотой отрываясь от работы, – прости, нет времени для разговоров, мы просто умираем от голода. Нас выбросило на этот остров, лодку унесло прочь, и мы лишились снастей для рыбалки, – объяснил он и продолжил долбить отверстие в стволе дерева.

Ж-ж-ж! Несколько рабочих пчёл, возвращавшихся в улей с пыльцой в корзиночках на задних ножках[20], зависли в воздухе рядом с Меумом и сердито жужжали. Они заметили какую-то постороннюю суету вокруг улья и заподозрили неладное. Охрана у входа в улей насторожилась, но Меума это не беспокоило, ведь гномы, как и барсуки, невосприимчивы к укусам пчёл.

Вокруг собиралось всё больше и больше пчёл; их жужжание становилось всё громче. Пищуха торопливо удалилась, когда две пчелы сели на её пёструю спинку. Меум продолжал работать, обливаясь пóтом, капли которого падали вниз; через некоторое время его сменил Тысячелист. В конце концов им удалось проковырять отверстие в стволе и добраться до сот с мёдом.

В улье началась суматоха. Вьюнок едва мог разглядеть Меума и Тысячелиста за облаком окруживших их пчёл – те вылетели наружу таким огромным роем, что, казалось, возле улья кружится смерч пылевой бури. Наконец, Меум просунул руку внутрь и отломил кусочек хрустящих, похожих на пергамент сот, наполненных драгоценным янтарным мёдом. Он завернул соты в лист щавеля, передал его Тысячелисту, и тот первым начал спускаться вниз. Меум казался совершенно чёрным – так плотно облепили его пчёлы. Они ползали по его голове и рукам, некоторые забрались за шиворот, несколько пчёл запутались в бороде, и все они жалили гнома не переставая, но Меум и в ус не дул!

– В этом тополе всегда был пчелиный улей, – сказала Пищуха Вьюнку.

Маленькая птичка выглянула из-за ствола, и Вьюнок подскочил от неожиданности. Он ничего не ответил, потому что был страшно голоден, а запах и вид мёда сводили его с ума. У гнома текли слюни словно у голодного щенка.

– Ох, Меум, поторопись! Я так проголодался! – закричал он.

– Уже иду! – раздалось в ответ с дерева.

Меум и Тысячелист спустились на землю. Тысячелист держал в зубах свёрнутый щавелевый лист с пчелиными сотами. Он весь вымазался сладким мёдом, который стекал на его одежду, но гном был слишком голоден, чтобы обращать на это внимание.

Пока разъярённые пчёлы гудели возле дупла над головами гномов, те ели мёд в зарослях будры у подножья дерева. Они перепачкались мёдом с ног до головы: мёд склеил их бороды, стекал с лица на одежду, но каким же вкусным он оказался! Это был настоящий пир! Все прошлые неприятности уже не казались гномам такими серьёзными, как накануне. Бедные пчёлы!

* * *

Мёд был съеден очень быстро, и когда на листе щавеля оставался лишь маленький кусочек сот, на сладкое слетелись осы и стали досаждать гномам. Осы садились на бороды гномов, желая полакомиться остатками мёда, и гномам приходилось отгонять их, постоянно отмахиваясь прутиками.

Закончив трапезу и смыв с себя липкий мёд, гномы задумались о строительстве хижины. После долгих размышлений и споров было решено построить жилище на дереве. Тысячелист сказал: «Давайте построим хижину на дереве; мы не знаем, какие звери водятся на этом острове, да и жить на дереве куда интереснее, чем на земле», и это было очень разумное замечание.

Работа закипела. Сначала гномы собирали ветки, мох и листья и складывали всё это у подножия похожей на веретено сосны, единственного хвойного дерева на всём острове. Гномы выбрали именно её, потому что на это дерево можно легко взобраться – на его стволе было много веток.

Гномы – очень наблюдательные существа, и, само собой, они кое-чему научились у Белки, которая построила своё гнездо на верхушке сосны в Вороньем лесу. Хромой Вьюнок мог только собирать строительный материал, поэтому выполнение всех монтажных работ взяли на себя Тысячелист и Меум.

На высоте около двух метров от ствола сосны отходило несколько ответвлений, образуя естественные опоры для фундамента, и хижина (или, скорее, гнездо, потому что по завершении жилище выглядело как большое гнездо королька с входом сбоку) вскоре начала обретать очертания.

Для Вьюнка сделали лестницу, чтобы он мог подниматься в гнездо без посторонней помощи, хотя, конечно, Вьюнок не способен был карабкаться наверх так же быстро и легко, как остальные. К наступлению темноты дом был готов, но гномы совершенно выбились из сил, потому что работа оказалась не из лёгких. Устроившись в гнезде, гномы вспоминали о том, как в старые добрые времена жили в Вороньем лесу в гнезде Белки. Они сожалели, что теперь Белки не было рядом, ведь с таким другом жизнь стала бы гораздо веселее!

Из хижины открывался вид на серое озеро; внизу расстилалась тёмная-претёмная водная гладь, ведь даже у берегов острова было очень глубоко. Гномам были видны и камушки на берегу, и заросли плюща в глубине острова. Как и в гнезде Белки в Вороньем лесу, шум ветра в ветвях сосны казался прекрасной убаюкивающей песней.

И если бы только на острове было достаточно еды, гномы даже наслаждались бы пребыванием здесь, ведь в жизни найдётся мало столь же интересных занятий, как постройка хижин, будь они на дереве или на земле.

Гномы смирились с тем, что, по всей видимости, им придётся провести на острове некоторое время, если только они не встретят какого-нибудь доброго друга, который поможет им выбраться отсюда. Но так как цапли уже улетели в другие края до следующего года, рассчитывать на это не приходилось.

На следующий день Вьюнок, осматривая южный берег острова, сделал открытие. На мелководье он обнаружил небольшую колонию пресноводных мидий с огромными раковинами, которые гном едва мог поднять. С этими радостными известиями он поспешил к своим товарищам, которые тем временем добавляли последние штрихи к убранству дома на дереве.

– Еда! Еда! – закричал Вьюнок. – Сколько душе угодно!

Тысячелист и Меум принялись таскать моллюсков к сосне, и очень скоро здесь возвышалась целая гора раковин. Эта находка и в самом деле была большой удачей, поскольку все попытки Вьюнка наловить рыбы в озере закончились безрезультатно.

Когда стало смеркаться, Меум развёл огонь (с некоторым трудом, так как дрова отсырели), и вскоре у подножия сосны разгорелось яркое пламя. Меум вытащил нож и начал вскрывать раковины мидий.

– Вы когда-нибудь пробовали такую вкуснотищу? – спросил Вьюнок с набитым ртом. – Думается мне, эти мидии будут получше, чем в Причуди. Жаль, что Тополиный остров так далеко от дома.

(Все колонии мидий в окрестностях Дубовой заводи давно исчезли, и гномы соскучились по такому деликатесу.)

Тысячелист причмокнул губами, хватая со сковородки очередной лакомый кусочек, и произнёс:

– Думаю, небольшая задержка здесь пойдёт нам на пользу, ведь мы постоянно были в пути, с тех самых пор, как покинули дом, или занимались освобождением лесов от великанов и делали Пан знает что ещё.

Поужинав, гномы снова пришли в хорошее настроение и приободрились. Они улеглись вокруг шепчущихся между собой красных угольков. Именно это время у догорающего костра гномы любили больше всего. О многом разговаривали они в такие минуты.

– Любопытно, что на огонь можно смотреть бесконечно, – задумчиво произнёс Вьюнок, выпуская облачко табачного дыма и наблюдая за свечением в самой середине пламени. – Домовые говорили мне, что людям тоже нравится смотреть на огонь. В старом крестьянском доме, стоявшем на том месте, где сейчас стоит ферма Счастливчикса, жил один домовой. Так вот, он рассказывал, что люди, как и мы, любят посидеть у огня, глядя на горящие поленья. Оно и понятно, ведь огонь – это последний кусочек дикой природы, оставшийся в их домах; всё остальное у них сплошь искусственное, а вот огонь заставляет людей вспомнить о тех днях, когда они жили, как мы, на природе, и укрывались от непогоды в пещерах да под деревьями.

Гномы всё беседовали и беседовали и в конце концов (что вполне естественно) принялись обсуждать дальнейшие планы.

– Да, очень интересно жить в доме на дереве на необитаемом острове, – начал Меум, – но мы не можем вечно тут оставаться. Нам нужно построить новую лодку. До берега вплавь мы не доберёмся – слишком далеко, и здесь нет никого, кто мог бы нам помочь. Это и в самом деле необитаемый остров, если не принимать во внимание некоторых птиц, которые не вызволят нас отсюда.

– Верно, – ответил Вьюнок, облизываясь, – нам нужно что-то предпринять. У меня появилась одна идея. Благодаря нашим добрым друзьям-цаплям вокруг валяется лягушачья кожа. Мы можем быстро соорудить коракл – рыбацкую лодочку, обтянутый кожей каркас из ивовых прутьев, наподобие тех, которые были у нас дома. А потом мы выберем день, когда море будет совсем спокойным (озеро казалось гномам огромным, поэтому они называли его морем), и доберёмся до берега. Конечно, вторую «Стрекозу» нам не построить – здесь нет подходящей древесины, да и работа заняла бы слишком много времени, потому что инструментов у нас тоже нет.

– Предположим, мы добрались до берега, – сказал Тысячелист. – Что дальше? Поплывём на нашем коракле вверх по Причуди?

– Нет… – с минуту Вьюнок размышлял. – Нам придётся отправиться в обратный путь, домой. Обратный путь не займёт много времени, ведь нас будет нести течение. Меум, давай-ка взглянем на карту.

Меум снял свой жилет и, развесив его на листьях плюща, стал внимательно рассматривать карту. Карта получилась отличной: Дубовая заводь, Мшистая мельница, пороги и водопады, Вороний лес и Лесное озеро – всё было как на ладони.

– Дубовая заводь примерно в четырёх днях пути отсюда, – сказал, наконец, Вьюнок. – Дорога домой будет несложной; вероятно, на коракле мы даже сможем пройти пороги. И глазом моргнуть не успеем, как окажемся дома.

На дальнем конце острова ухнула сова, и в тишине гномы услышали тихий всплеск воды где-то у южного берега.

– Вот если бы сюда прилетела Белая сова… – задумчиво произнёс Тысячелист. – Она смогла бы нам помочь.

Тысячелист объелся мидиями, пригрелся, сидя у костра, и его клонило в сон. Где-то далеко на берегу озера тявкнула лиса. Гномы вздрогнули: для них лай лисицы был чем-то вроде волчьего воя для человека. За время своего путешествия по Причуди они несколько раз слышали вдали лисий вой, и каждый раз душа у них уходила в пятки.

– Хорошо, что мы на острове, – сказал Меум; он делал последние штрихи, нанося на карту остров и их хижину на дереве. – Я не в восторге от здешних краёв; тут воняет лесными собаками.

Костёр медленно догорал; гномы молчали. Лёжа на спине, они грели ноги и наблюдали за тем, как в вышине мерцали звёзды, а на фоне тёмного бархатного неба вырисовывались кроны чёрных тополей.

– Жаль, что мы так и не нашли Исток Причуди и Морошика, – пробормотал Меум. Он опять надел свой жилет и теперь всматривался в тёмные воды озера. – Эта надпись на мосту – она так обнадёжила нас.

– Может, это и к лучшему, – ответил Вьюнок. – Хоть мы и не нашли Морошика, всё равно это путешествие стоило совершить.

Вдалеке у воды закричала какая-то птица; ветер мягко шуршал в сосновых ветках и зажигал искорки в гаснущих угольках костра. Со всех сторон доносились какие-то приглушённые звуки, слабое шуршание и хруст – обычный ночной шум дикой природы.

Что ждёт впереди трёх маленьких гномов? Кто знает, какие ещё приключения, какие радости и печали готовит им будущее?

Глава 14

Акула

Приступив к постройке коракла из лягушачьей кожи, гномы столкнулись с одной проблемой – найти на острове подходящий материал для каркаса было очень сложно. Для каркаса нужны были гибкие и упругие ветки, а ив на острове оказалось не так много. Тем не менее, через пару дней каркас был готов, и контуры будущей лодки начали вырисовываться.

Сначала гномы хотели установить на новой лодке такой же гребной механизм, какой был на «Стрекозе», но после нескольких испытаний эту идею пришлось оставить. Каркасная лодка была не слишком прочной, чтобы выдержать такую нагрузку, поэтому гномы решили ограничиться парусом и обычными вёслами.

Много времени заняла очистка и обработка лягушачьей кожи, которую нужно было сделать достаточно мягкой и эластичной, чтобы обтягивать ею каркас лодки. Для этого кожу вымочили в воде и как следует пропарили над огнём. Гномы трудились не покладая рук, потому что время работало против них. Помимо мидий и мёда (который быстро закончился) на острове больше нечего было есть, и, несмотря на неустанные попытки Вьюнка наловить рыбы последним оставшимся крючком и леской, ни одна из них так и не увенчалась успехом.

Это показалось гномам очень странным. В озере должна была водиться рыба, а Вьюнок был опытным рыбаком, и ему даже попались на глаза несколько косяков плотвы, но эти рыбёшки были такими пугливыми, что даже не смотрели на наживку. Но однажды вечером, через десять дней после того, как гномы очутились на острове, Вьюнок внезапно обнаружил причину всех этих неудач.

Как обычно, он рыбачил на своём любимом месте (сидя на ветке, нависавшей над водой), когда вдруг заметил внизу, в прозрачной глубине, огромную тень, медленно поднимающуюся под корягой. Потребовалась всего пара секунд, чтобы гном понял, что это такое: чудовищно большая рыба около метра длиной, полосатая, словно скумбрия, и с хищной пастью, похожей на лопату. Её злобные глазки зыркали по сторонам, полосатые плавники едва шевелились, а бледные жабры слегка раздувались. Рыбина поднималась из тёмных глубин озера словно дирижабль и зависла примерно в тридцати сантиметрах от поверхности воды.

Это была чудовищно огромная щука, акула пресноводных водоёмов! Вьюнок пришёл в такой ужас, что не мог пошевелиться; он просто сидел, словно приклеенный к коряге. Вьюнок хорошо видел, как красный червяк, насаженный на крючок, отчаянно извивался, но не решался его вытащить.

Затем раздалось громкое бульканье, и удочку вырвало у гнома из рук. Всё полетело в воду – крючок, леска, удилище, а сам Вьюнок свалился с ветки назад и, по счастью, приземлился у самой кромки воды, среди будры.

Он собрал все свои силы и поспешил, насколько позволяла его искусственная нога, к своим товарищам.

Он застал их склонившимися над кораклом.

– О, боже мой! Я так перепугался! – едва переводя дыхание, выпалил Вьюнок, рухнув на землю среди ивовых прутьев и кусков кожи.

– Что случилось, Вьюнок?

Но бедный Вьюнок лишь хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться. Меум вскочил на ноги, вытащил нож и начал вглядываться в тени под деревьями.

– Что такое, Вьюнок? Лесная собака?

– Нет… Акула, огромная акула, такая большая, словно… словно… – Вьюнок никак не мог подобрать подходящее слово для сравнения.

Он широко раскинул руки, чтобы показать длину щуки, но этого было недостаточно; он оглянулся вокруг, но вокруг не было ничего столь же большого.

Наконец Вьюнок выдохнул:

– Это была самая крупная рыба, которую я когда-либо видел; она могла бы проглотить нас всех целиком, и «Стрекозу» в придачу, и всё равно в её желудке осталось бы место!

Гномы содрогнулись от ужаса.

– Вот почему мы не можем ничего здесь поймать; вот почему даже камышницы тут не показываются. Это из-за акулы, в ней всё дело!

– Но это не всё, – продолжил Вьюнок, чуть не плача, – рыбина утащила мою удочку вместе с леской и крючком – всё разом! Мы уже по горло сыты мидиями, а мёд закончился. Если мы не выберемся с этого острова в ближайшее время, то умрём с голоду!

Меум взглянул на коракл. Лодка была почти готова, оставалось лишь высушить его на солнце и добавить ещё одну ивовую распорку. Мачту уже подогнали по размеру, и скоро она тоже будет готова. Одно было очевидно: если им удастся подобру-поздорову выбраться с Тополиного острова, то придётся сразу возвращаться домой. Продолжать путешествие без припасов и рыболовных снастей (а на их изготовление требуется время) было бы очень рискованно. К тому же, новая лодка не станет такой же ходкой, как «Стрекоза», поэтому нечего было и думать о том, чтобы идти вверх по течению Причуди с таким маленьким парусом.

Нет, делать нечего: выбравшись с острова, гномам придётся возвращаться домой, доверившись течению ручья, который принесёт их к Дубовой заводи. Итоги путешествия были горькими и неутешительными, но именно так обстояли дела. Они должны признать своё поражение и с достоинством принять его. К тому же, так или иначе путешествие оказалось интересным, – одни только приключения в Вороньем лесу стоили того, чтобы пуститься в путь и пережить столько невзгод и лишений.

* * *

Утром третьего дня Меум объявил, что коракл готов. Дул лёгкий западный бриз, а на небе не было ни облачка. Гномам было не жалко покидать остров. Рацион, состоящий из одних мидий, был не слишком питательным, и им очень хотелось поскорее разнообразить его. Сразу же после восхода солнца они вытащили лодку на берег и спустили её на воду. Коракл хорошо держался на воде, хотя забираться в лодку приходилось очень осторожно, так как её легко можно было опрокинуть. Возле берега был штиль, и поэтому гномам пришлось некоторое время идти на вёслах.

Гномы оглянулись на остров, который, как они надеялись, оставляют навсегда. Остров постепенно удалялся; гномы ещё могли различить то дерево, где они обнаружили улей диких пчёл, и следы своего кострища среди камней, но никто из них не испытывал при этом никакого сожаления. Ещё видна была высокая сосна, в ветвях которой они построили себе хижину, но расставаться с ней было совсем не жаль.

Мимо пролетела по небу стая уток, вытянувшаяся в длинную цепочку. Гномы впервые увидели уток с тех пор, как оказались на острове. Повсюду они замечали признаки наступающей осени и слышали звуки осени. Лениво каркали грачи, поднимаясь в небо огромной спиралью, всё выше и выше, – по обычаю, водившемуся у них в хорошую осеннюю погоду. Над землёй стоял туман, но когда солнце поднялось повыше, он понемногу начал рассеиваться, и это предвещало чудесную погоду.

Коракл шёл хорошо; Меум и Тысячелист гордились своим творением. И правда, маленькое судёнышко было прекрасно сконструировано, совсем не пропускало воду и великолепно шло по волнам. Так как в лодке не было сидений, гномам пришлось сесть прямо на дно, рядком. Теперь, пожалуй, можно было сказать, что их приключение на необитаемом острове подошло к концу, и Вьюнок заметил, что рад возвращению домой. Отойдя от острова, гномы почувствовали ветерок, и Меум живо поднял парус из листа щавеля.

Они были уже метрах в сорока от острова, когда Вьюнка, правившего лодкой, бросило в жар, а его глаза округлились. Три головы разом повернулись в одну сторону, три пары глаз едва не вылезли из орбит, две бороды встали дыбом.

– Акула!

– Где? Где?

– За нами! Она плывёт за нами! Мы пропали!

Всмотревшись в прозрачные волны, остающиеся за кормой лодки, гномы увидели призрачные очертания гигантской щуки. Она без труда следовала за ними – казалось, даже не шевелила плавниками, а просто скользила в толще воды словно подводная лодка.

– Не трогайте вёсла, – прошептал испуганный Вьюнок, – если мы поймаем ветер, то попробуем оторваться.

Но через пару мгновений гномам стало казаться, что щука настроена очень серьёзно. Она подходила всё ближе, и гномы уже видели её зловещую зелёную голову, формой напоминающую огромный башмак, на верхней поверхности которого располагались два маленьких отверстия, – наверное, это были её ноздри.

А потом произошло самое ужасное!

Ветер, который дул довольно живо, внезапно стих, и коракл, медленно покрутившись, почти замер на месте – они попали в штиль!

Меум и Тысячелист схватили вёсла. Они не успели отойти далеко от острова, а до большой земли было ещё очень далеко – за туманом её почти не было видно. Вьюнка передёрнуло, когда он подумал о глубокой воде под ними и о том, что лишь тоненький слой кожи отделяет их от тёмной пучины моря и зубов прожорливой рыбы!

«Плюх! Плюх!» – заработали вёсла, и коракл начал двигаться обратно к острову, который, как искренне надеялись гномы, они оставили навсегда. Но лучше голодать, чем быть заживо съеденными акулой! До берега оставалось ещё немалое расстояние, и Тысячелист запаниковал и начал «ловить леща» – поднимая весло после гребка, он постоянно цеплял лопастью весла за поверхность воды.

Коракл закачался на воде словно пробка, но мало-помалу приближался к острову. До берега оставалось метров тридцать… Двадцать пять… Двадцать… Тополиный остров становился всё ближе и ближе; гномы уже видели обнадёживающую твердь камней, заросли будры и густые кусты на берегу.

Тем временем щука, которая не отставала от лодки, увидела, что её добыча ускользает. Рыба не знала, что это за штуковина плывёт над ней, но двигалась эта штуковина быстро и сильно смахивала на округлое тело утки, а щука была очень голодна. Взмахнув своим широким хвостом, огромная рыбина рванулась вперёд, так что за её движениями едва можно было уследить, и в следующее мгновение коракл, Вьюнок, Тысячелист и Меум исчезли в бурлящей воде!

* * *

По счастливой случайности (а возможно, благодаря тому, что о них позаботился Пан) всем троим гномам удалось выскочить из лодки, когда на неё напала щука. Ещё бóльшей удачей было то, что мачта лодки встала поперёк пасти кровожадной рыбы, и та не могла пошевелить челюстями, усеянными острыми как иглы зубами. Щука была бы рада проглотить троих гномов, но не могла; выпучив свирепые глаза, она билась и металась, словно огромный кит, вспенивала воду полосатым хвостом и в бессильной ярости взметала фонтаны брызг во все стороны.

Меум тем временем схватил Вьюнка за шиворот и вытащил его на берег, а Тысячелист уже выбрался на сушу невредимым, так что гномы относительно легко отделались, хотя были на волосок от гибели.

Вода неподалёку от берега продолжала крутиться в водоворотах и бурлить, потому что чудовищная рыбина безуспешно пыталась избавиться от распорки, которая не давала захлопнуться её ненасытным челюстям.

Но гномы не стали смотреть, чем кончится для щуки это происшествие. Они поспешили укрыться в зарослях будры и через несколько мгновений вновь оказались на месте своего старого лагеря.

* * *

– Что ж, – весьма мрачно сказал Вьюнок после того, как гномы развели костёр и обсушились, – вот мы и вернулись на этот гадкий необитаемый остров; мы застрянем здесь надолго, если хотите знать моё мнение. Единственное, что у нас осталось – это спальные мешки (они всплыли, когда коракл перевернулся), и у нас больше нет лески для рыбалки, а если бы и была, толку от неё немного. У нас нет лодки, нет мёда, из еды здесь остались только мидии, а меня уже мутит от одного их вида. Если мы продолжим питаться ими, у нас начнётся цинга; моряки часто болеют цингой. Никогда ещё я не видел такого пустынного, такого гадкого необитаемого острова! И если сэр Цапля или кто-нибудь подобный ему не появится здесь в ближайшие дни, можно считать, что мы основательно влипли.

И Вьюнок в сердцах пнул камень здоровой ногой.

– А я думаю, мы должны радоваться тому, что не оказались в желудке акулы, – заметил Меум с облегчением в голосе.

– Хорошо сказано, – отозвался Тысячелист, – мы должны быть благодарны судьбе за все эти небольшие милости. Удача снова улыбнётся нам, попомните моё слово.

Но в глубине души Тысячелист не слишком в это верил.

– Мы останемся здесь до первых заморозков, если хотите знать моё мнение, – глухо проговорил Вьюнок, – а потом умрём от холода.

– Но ведь озеро может замёрзнуть, – радостно заметил Меум, – и тогда мы сможем дойти до большой земли пешком.

– Да, и потом топать пешком до Дубовой заводи, – насмешливо ответил Вьюнок, – без еды, без тёплой одежды, – нам даже ночевать будет негде, разве что в снегу, – очень разумное предложение!

Очевидно было, что с Вьюнком, пока он находился в таком настроении, лучше не спорить, поэтому его товарищи мудро промолчали.

Всё, что им оставалось, – это ждать и надеяться на счастливый случай или на то, что кто-нибудь из их друзей донесёт весть об бедственном положении гномов до выдр или до других обитателей ручья. Гномы знали, что звери и птицы, живущие по берегам ручья, свернут горы ради того, чтобы их спасти, лишь бы кто-нибудь сообщил им о случившемся.

На следующий день гномы тщательно осмотрели остров в поисках каких-нибудь скрытых источников пищи. Окажись они здесь пораньше, гномы смогли бы найти птичьи яйца, но почти весь пернатый народ – даже пищухи – уже улетел, оставив после себя лишь пустые гнезда.

Несколько молодых ласточек по-прежнему кружились над ивой, но они были так заняты подготовкой к предстоящему перелёту на юг, что даже не соизволили обратить на гномов внимание.

По правде говоря, положение и в самом деле выглядело угрожающим. Рацион из одних мидий подорвал здоровье гномов, а Вьюнок так ослаб, что едва мог передвигаться. Он целыми днями лежал в хижине, закутавшись в спальный мешок. На всём острове нельзя было сыскать ни одной ягодки. Тысячелист, осматривая южную окраину острова, нашёл несколько незрелых орехов, которые тут же были съедены.

* * *

Замечательная осенняя погода, казалось, старалась искупить все свалившиеся на гномов неприятности; солнечный свет изменился, он стал более мягким и серебристым, в отличие от золотистого света летнего солнца. Каким-то чудесным образом на каждом листике и кусте появилась паутина, похожая на серебряные гамаки, которые развесили, чтобы собирать утреннюю росу; из неё были сплетены причудливые узоры, которые длинными шелковистыми канатиками крепились к веточкам и листикам. Кроны высоких тополей засверкали жёлтыми пятнами, а с дальнего берега озера доносилось стрекотание жаток и сноповязалок[21], работающих в полях. Гномы могли разглядеть маленькие фигурки людей – они собирали снопы в аккуратные копны, подготавливая их к погрузке на телеги и вывозу на гумно[22].

На острове целую неделю жила бестолковая зарянка с оранжевой грудкой. Гномы пытались передать через неё весточку обитателям ручья или сэру Цапле, но птичка была либо слишком глупой, либо слишком ленивой. Она с утра до вечера сидела на желтеющей ветке кизила и что-то меланхолично насвистывала, пока гномы не начали кидать в неё камнями.

Ах, если бы мимо пролетал Король рыбаков! Он бы сделал всё, чтобы помочь гномам; но с чего бы ему здесь пролетать? Возле острова рыбы не наловишь.

Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы Тысячелист, обходя берега острова однажды вечером, не наткнулся на тело акулы, лежавшее на прибрежной гальке. Она умерла совсем недавно, хотя и сильно исхудала. Мачта лодки, распиравшая пасть рыбины, намертво засела в её челюсти, и щука умерла от голода. Щуки питаются мелкими рыбёшками и вообще всем, что им доведётся поймать, но свою добычу они хватают, проворно щёлкая челюстями. Напав на лодку, это чудовище лишилось своего главного оружия.

На длинном узком теле щуки было не слишком много мяса, но, к счастью, водные крысы ещё не принялись за него, иначе бы гномам вообще ничего не осталось. Впервые за много дней гномы сытно поели; после этой трапезы они почувствовали себя так, словно заново родились.

Теперь, когда акула умерла, можно было надеяться, что к берегам острова вернётся рыба, однако у гномов не было крючков и лески, чтобы рыбачить. Правда, они могли бы изготовить новые крючки, но на острове не было конского волоса, из которого гномы делают леску, а от крючка без лески мало толку. Они могли бы построить новую лодку, но вся лягушачья кожа уже ушла на первый коракл, а на строительство деревянной лодки у бедных гномов не было ни сил, ни времени, ведь они медленно умирали от истощения. Но пока они были живы, была жива и надежда, и, возможно, смерть щуки знаменовала собой новый поворот событий и означала, что удача вновь на их стороне.

Вьюнок вспомнил о той ночи в Вороньем лесу, когда он молился Пану об избавлении лесного народа от великана Громобоя. Он решил снова помолиться. Он ушёл в тёмные кусты и отсутствовал около часа. Возможно, Пан услышит их и пошлёт им помощь? Но отклик на наши молитвы не всегда приходит быстро и не всегда бывает таким, какого мы ожидаем.

На следующее утро ничего не произошло: не появился сэр Цапля, не высунулась из окутанной туманом воды лоснящаяся голова дружелюбной выдры, и Вьюнок уже было подумал, что Пан не услышал его или позабыл о своих чадах. Может быть, он хотел, чтобы гномы погибли; в конце концов, они ведь уже достаточно пожили.

Как быстро клонилось к концу лето! Печально было наблюдать за листопадом. Листья разноцветным ковром лежали на неподвижной поверхности озера, так плотно устилая её, что казалось, будто по ним можно было ходить! Они укрыли и весь остров; иногда порыв ветра поднимал их в воздух, и листья кружились в хороводе, будто живые.

Одна за другой улетали ласточки и, наконец, на острове не осталось ни одной птицы. Улетела даже маленькая зарянка, и единственной музыкой, которую слышали теперь гномы, был шум ветра в деревьях да унылый и размеренный плеск волн, разбивавшихся о холодные камни.

Глава 15

«Джини Динс»

Двадцать девятого сентября Робин Клоббер праздновал свой день рождения, и он с огромным нетерпением ждал наступления этого дня.

Вы знаете, каково отправляться спать в канун Рождества или накануне какого-нибудь другого важного события и думать: «Завтра – важный день: я буду делать то-то и то-то!»

Так случилось и с Робином. Он долго не мог уснуть, как ни старался. Он ворочался в своей кровати, и мысли о завтрашнем дне не давали ему покоя. На белых стенах его уютной маленькой спальни красовались плакаты Джона Хассала[23], а шкаф был забит оловянными солдатиками, моделями танков и самолётов, воздушными змеями и другими игрушками. Некоторых мальчишек подобное изобилие игрушек наверняка испортило бы, но Робин был не из таких. Для своего возраста он был весьма рассудительным мальчиком.

Что же подарят ему папа и мама на день рождения на этот раз? Велосипед он уже получил в подарок на Рождество; танков у него было достаточно, хотя для полноты коллекции не помешало бы приобрести ещё несколько «Валентайнов»[24], да и от «Спитфайра»[25] он тоже не оказался бы, но только чтобы он действительно летал (все остальные самолётики в коллекции Робина были игрушечными, они бы и нескольких метров не пролетели). Ружьё? Нет, он был ещё недостаточно взрослым, но очень хотел бы получить в подарок новую двустволку 410-го калибра из красного каталога, который лежал в гостиной.

Нож? Нет, нож у него был отличный. Мальчик не мог даже предположить, чтó именно он получит на день рождения в этом году, но одно он знал наверняка – это будет замечательный подарок.

* * *

На стене висели часы с кукушкой и гирьками в форме сосновых шишек. Они пробили очередной час, из домика выскочила маленькая бело-голубая птичка и раскланялась, а одна из шишек с треском опустилась вниз. «Тик-так, тик-так!» Робин продолжал думать о подарке. Удочка? Это неплохая мысль, удочка ему бы пригодилась. Он мог бы ходить на озеро и ловить там форель, а потом жарил бы свой улов на сковородке, как те маленькие человечки, которых он видел у каменного моста. Интересно, где они теперь и чем сейчас занимаются? Робин очень хотел снова повстречать их.

«Тик-так, тик-так!» Робин закрыл глаза. «Тик-так, тик-так!»

Наутро весь стол был завален коробками и конвертами, и все они предназначались Робину. Записная книжка от горничных, к которой прилагался карандаш, удобно прикреплённый к задней обложке, авторучка от дворецкого Джарвиса, шоколад, книги, «Спитфайр» от дяди Эрнеста (хотя летать этот самолёт всё же не мог), большая коробка мятных конфет и… длинный тяжёлый свёрток от папы и мамы.

Свёрток был обёрнут коричневой бумагой и крепко перевязан лентой; на боку красовалась этикетка «Бассет-Лоук»[26]. Добрый знак! Робин оставил этот подарок напоследок, и теперь, наконец, дрожащими пальцами развязал ленту.

Два слоя бумаги, один потолще, другой потоньше, а под ними – большая белая картонная коробка.

Поднимем крышку… Так… Ещё один слой обёрточной бумаги, в которую было завёрнуто что-то тяжёлое, продолговатое и твёрдое. Что бы это могло быть? Когда Робин развернул этот увесистый подарок, он безумно обрадовался.

Это была точная копия парохода «Джини Динс»[27], ещё пáхнувшая свежей эмалью. Под палубой находился самый настоящий трюм, заполненный маленькими мешочками и деревянными бочонками, перехваченными кольцами, две настоящие грузовые стрелы с цепями и крюками, спасательные шлюпки, подвешенные на двигающихся шлюпбáлках[28], тяжёлые железные якоря, точь-в-точь как настоящие, тёмно-синяя дымовая труба с красной полосой, иллюминаторы, канаты, аккуратно уложенные в бухты на деревянной палубе, уютная кают-компания, куда вёл отдельный трап с палубы и где на стенах висели маленькие картинки, и самый настоящий носовой кубрик с открывающейся дверью. На пароходе была даже антенна радиосвязи. Ни одна игрушка в мире не могла бы сравниться с этим замечательным пароходом! А ещё у парохода был заводной механизм, приводивший в движение гребные винты; он заводился ключом, который надо было вставить в отверстие, расположенное в дымовой трубе. Конечно, у всамделишных пароходов нет ключей и заводных механизмов, но у модели парохода не может быть всё как на настоящем судне; к тому же, механизм не бросался в глаза – так хитро он был спрятан внутри корпуса. В кубрике лежал запасной ключ. Робин не мог оторвать глаз от чудесного корабля.

Мама показала ему, как привести пароход в движение – для этого нужно было несколько раз повернуть ключ в дымовой трубе (как будто Робин сам этого не знал!), и после завтрака они спустились к озеру. Робин не выпускал пароход из рук, но мама настояла на том, чтобы продемонстрировать ему, что после подзавода механизма следует придерживать красные гребные винты, расположенные в кормовой части днища судна, пока пароход не окажется в воде. Однако она не обратила внимание на маленький рычажок, переместив который, можно было заблокировать винты, ведь женщины плохо разбираются в механизмах! Робин боялся, как бы чего не случилось: вдруг лопнет пружина, выпадут из трюма бочонки или что-нибудь ещё пойдёт не так. А потом он решил, что в первое плавание его пароход должен выйти с каким-нибудь грузом. Маленькие мешочки были наполнены опилками – глупая идея. Бочонки были пустыми, а это вообще никуда не годится – корабль должен везти груз. Робину пришла в голову мысль: пусть «Джини Динс» будет одним из кораблей морского конвоя, который развозит провиант по побережью Британии; конвой преследуют немецкие подводные лодки и пикирующие бомбардировщики, а озеро будет Атлантическим океаном. Отлично придумано!

Так что, прежде чем отправить пароход в первое плавание, Робин решил наполнить маленькие мешочки и бочонки съестными припасами. Неподалёку рос большой куст ежевики, усыпанный сочными ягодами, – они сойдут за апельсины. Все любят апельсины, а ежевика почти такая же вкусная. Робин собрал полную пригоршню ягод (мама ему помогла) и аккуратно разложил их по бочонкам. В каждом бочонке уместились три сочные ягоды, а в трюме таких бочонков было пятнадцать. Потом мальчик запустил руку в карман и вытащил пригоршню мятных конфет. Конфеты он уложил в мешочки, сначала вытряхнув их них опилки; всего мешков было одиннадцать. На этом погрузка провианта завершилась; теперь трюм был забит под завязку, и «Джини Динс» могла отправиться в своё первое, полное опасностей плавание.

Робину оставалось лишь надеяться, что за погрузкой провианта не следил в перископ капитан какой-нибудь вражеской подводной лодки!

«Джини Динс» осторожно спустили на воду, и Робин, удерживавший пальцами лопасти гребных винтов, освободил их и легонько подтолкнул судно вперёд. Пароход отошёл от берега и отправился в свой первый рейс с провиантом в трюме. Он был великолепен!

Светило солнышко, блестела и искрилась в его лучах озёрная гладь, лёгкий ветерок слегка покачивал тростник, повсюду лежали пожелтевшие листья.

Прямо по курсу «Джини Динс» поверхность воды застилала опавшая листва, и Робин опасался, что пароход может здесь застрять. Но благодаря мощному механизму судно легко справилось с этим препятствием и благополучно прошло по покрытой листвой воде.

Но неужели мама не изменила положение руля, когда они спускали корабль на воду? Робин начал беспокоиться.

Маленький пароход на всех парах уходил от берега всё дальше и дальше, разрезая носом лёгкую рябь озера, но ни его капитан, ни первый помощник не спешили поворачивать к берегу. Очевидно, судно вовсе не собиралось возвращаться обратно. Да и с чего бы? Стояло прекрасное утро, погода была идеальной для долгого морского путешествия, и пароход направлялся на просторы озера по сияющей водной глади.

Робин был в отчаянии; мама тоже встревожилась – как глупо, что она забыла повернуть руль! Совсем по-женски! Конечно, скоро завод механизма закончится, пружина ослабнет, пароход ляжет в дрейф и его прибьёт к берегу! Но нет, ничего подобного, он уходил всё дальше и в конце концов исчез из виду. Робин зарыдал… Этот прекрасный корабль, самый лучший подарок из всего, что он получал на день рождения, затерялся на просторах озера в первом же рейсе! Радость сменилась досадой и горечью; день рождения был испорчен.

– Ничего страшного, Робин, мы быстро его вернём… Я скажу, чтобы достали лодку. (Маме было невдомёк, что плоскодонная лодочка, хранившаяся в сарае у дальнего берега озера, рассохлась после долгого простоя и протекала, так что плавать по озеру на ней было нельзя.) Не плачь, Робин, его обязательно прибьёт к берегу.

«Джини Динс» уносило всё дальше от берега, словно маленькую щепочку, оказавшуюся в огромном океане. Робин сел на траву и залился горькими слезами.

* * *

Утро двадцать девятого сентября могло бы порадовать гномов ясной погодой, если бы не их бедственное положение. В лучах солнца ровная гладь озера блестела и искрилась, листва деревьев и кустов пестрела яркими красками, но у гномов не было никакого желания восхищаться всеми этими прелестями.

Вьюнок сильно ослаб, его товарищам тоже становилось всё хуже и хуже. Они весь день провалялись в хижине, не находя в себе сил подняться.

Когда солнце стало клониться к горизонту и стих лёгкий ветерок, с самого утра веявший с озера, Вьюнок поднялся и, пошатываясь, вышел на берег. Он был в отчаянии. В некотором смысле он чувствовал себя виноватым.

Вы помните, что Вьюнок был самым старым и самым мудрым из троих гномов. Это он настоял на том, чтобы они продолжили путешествие, и теперь очень жалел об этом. Ему надо было убедить своих собратьев вернуться домой после того, как в Вороньем лесу был повержен великан Громобой – одного этого подвига было вполне достаточно, чтобы считать путешествие удачным!

Вьюнок ковылял по камням вдоль берега. В одной укромной бухточке он заметил цепочку следов на мягком песке и несколько серых перьев. Вьюнок хорошо знал, как выглядит оперение каждой птицы, и сразу же определил, что перед ним были гусиные перья. Любопытно… На этом озере гномы ни разу не видели гусей – ни диких, ни домашних. Возможно, дикие гуси останавливались здесь на отдых во время весеннего или осеннего перелёта, ведь этот водоём большой и хорошо заметен с воздуха. Было видно, что перья лежат здесь уже долгое время, поэтому Вьюнок больше не стал об этом задумываться. Озеро в этот час было сказочно красивым. Оно напоминало огромное отполированное зеркало, а воздух был таким прозрачным, что гном прекрасно видел далёкий берег, поросший лесом, над которым плыл дымок, поднимавшийся из труб большого особняка.

Гном присел на камень и закурил трубку. Долго они здесь не протянут. Если бы сюда вернулись цапли или наведались собратья бедной Выдры… Но Вьюнок знал, почему все они обходили это место стороной. Здесь не было рыбы. Даже лягушки держались подальше от этого острова – из-за цапель.

Над водой плясала мошкара. Какой чудесный вечер для рыбалки – ах, если бы у него были крючок и леска! У берегов озера уже крутились разные рыбёшки; акулы здесь больше не было, и рыба начинала возвращаться в эти места. Но без снастей её не поймать. Вьюнок закрыл лицо руками.

Больше ничего нельзя было сделать. Он уже помолился Пану, и тот его не услышал; наверное, у него есть дела в других краях, где он присматривает за множеством разных животных, и ему недосуг заниматься тремя гномами, оказавшимися на необитаемом острове. Ведь если бы он хотел ответить на молитву Вьюнка, то уже ответил бы, разве не так?

Вьюнок поднялся на ноги и побрёл дальше. Вокруг были одни лишь камни да кусты, на которых не было ни единой ягодки; нигде не было грибов, потому что здесь не росла трава – воистину бесплодная пустошь. Вьюнок захотел пить и вспомнил, что Меум рассказывал ему о маленьком ключе, который находился неподалёку отсюда, если пройти чуть дальше вдоль берега. Уж чего-чего, а воды им хватало, а ведь и гномы, и люди могут много дней жить на одной лишь воде; нехватка воды убивает быстрее, чем нехватка еды.

Вскоре Вьюнок оказался в дальней части острова, где раньше не бывал. Деревья подходили прямо к кромке воды, нависая над ней; повсюду лежали массивные валуны, и, разумеется, росла вездесущая будра.

Наконец, он услышал где-то рядом журчание воды. Должно быть, это ключ! Вьюнок перелез через ствол большого поваленного дерева и оказался перед ручейком, который брал своё начало в небольшом углублении между камней, где бил ключ. Гном опустился на колени и, замочив бороду, стал жадно пить чистую свежую воду. Вода была вкусной и, казалось, пить её можно бесконечно долго. Напившись, он почувствовал себя лучше.

Подняв глаза, Вьюнок увидел, что чуть поодаль, за большим валуном на берегу, притаилось что-то необычное, окрашенное в тёмно-синий и красный цвета. Что же это могло быть? Гном протёр глаза и ещё раз присмотрелся, а когда убедился, что загадочный предмет остаётся неподвижным, стал осторожно подкрадываться к нему, пробираясь сквозь заросли будры.

По мере приближения находка медленно и постепенно открывалась его взору: это была большая красно-синяя труба высотой около двадцати сантиметров! Гном выглянул из-за камня и застыл на месте от изумления.

Перед ним стоял огромный пароход, искусно сделанный, новенький, без единой царапины. Судно застыло совершенно неподвижно, уткнувшись носом в небольшую песчаную отмель. Из трубы не шёл дым, а на палубе не было видно никаких признаков жизни; и вообще, пароход был слишком мал, чтобы принять на борт людей. В голове Вьюнка мелькнула мысль – может, это корабль Морошика? Возможно, каким-то невообразимым способом ему удалось построить это судно, хотя в это трудно было поверить. Вьюнок залёг под камнем и долго присматривался, а потом осмелел и подполз поближе, прямо к носу парохода. На правом и левом бортах в носовой части судна крупными золотыми буквами была нанесена надпись «Джини Динс», с каждой стороны висел тяжёлый якорь.

На корабле не было никакого флага, но краска оказалась свежей и блестела, словно чешуя серебристой плотвы. На одном борту была закреплена маленькая верёвочная лестница, и, несмотря на хромоту, Вьюнку удалось ею воспользоваться. Он карабкался вверх, преодолевая ступеньку за ступенькой, и, наконец, очутился на палубе, сделанной из просмолённых сосновых досок.

Сердце Вьюнка бешено колотилось и готово было выпрыгнуть из груди. А вдруг на борту кто-то есть? Гном долго стоял и прислушивался, а затем очень осторожно приоткрыл дверь и заглянул в кают-компанию. Здесь стоял стол, над ним висела маленькая лампа, к стенам были прикреплены четыре койки без постельного белья. На дальней стене висели портреты короля Георга VI, королевы Елизаветы и двух принцесс. Так это английский корабль! Гном вошёл внутрь, осмотрелся, ощупал койки и полюбовался картинками на стенах. В какой-то момент ему показалось, что снаружи раздаются чьи-то шаги, и Вьюнок тут же спрятался под столом, но это была лишь игра его воображения. В одном из углов находился встроенный в стену шкафчик. В нём гном обнаружил шесть маленьких жестяных блюдец, шесть больших тарелок, нож для мяса, вилки, ложки и даже маленькую медную сковороду.

Выйдя из кают-компании, Вьюнок принялся тщательно осматривать судно. Он заглянул под чехлы обеих шлюпок. В каждой лежала пара вёсел и моток верёвки. Всё пахло краской и свежим деревом.

Потом Вьюнок зашёл в носовой кубрик и обнаружил там блестящий полый цилиндр с овальным кольцом на одном конце. Гном поднял его и дунул в отверстие. Он подумал, что это был какой-то музыкальный инструмент. Возможно, на нём играл капитан, а может быть, это была дудка боцмана? Нет, слишком уж она велика (Вьюнок не знал, что это был запасной ключ). Гном почесал бороду и повертел странный предмет в руках, но никак не мог понять, что это такое. Затем он вернулся на палубу и осторожно заглянул в трюм.

Туда вела маленькая лестница, спускавшаяся по бортовой стенке. Внутри можно было разглядеть ряды бочек, а в одном из углов – кучу мешков.

Итак, «Джини Динс» везёт груз. Возможно, это провиант. Еда! У Вьюнка потекли слюнки. Внезапно он осознал, что страшно голоден. Гном спустился в трюм и подошёл к бочкам. Сняв крышку одной из них, он вскрикнул от радости. В бочке были ягоды ежевики, спелые и сочные! Но Вьюнок к ним даже не прикоснулся – он помнил, что в лагере остались Меум и Тысячелист, которые умирали от голода и так ослабли, что едва держались на ногах.

Потом он залез в один из мешков; в нём оказались большие круглые белые штуковины, чем-то напоминающие куски сахара. Что же это такое? Гном осторожно отломил кусочек и лизнул его. О-о-о! Как вкусно! Он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее этих мятных конфеток!

Значит, Пан всё-таки не забыл о них!

* * *

Как только стемнело, три маленьких гнома с котомками за спиной отправились к сидевшему на мели пароходу.

Когда Вьюнок вернулся в лагерь с потрясающими новостями, гномы решили немедленно двинуться в путь, ведь на борту парохода была еда и, вероятно, этот корабль был их единственным шансом выбраться с острова.

После того, как Тысячелист и Меум осмотрели судно (как и Вьюнок, они были поражены и обрадованы таким замечательным ответом на их молитвы), гномы собрались на совет в кают-компании, чтобы всё обсудить. Через один из иллюминаторов в кают-компанию струился холодный свет восходящей луны; здесь, в полутьме, раздавалось громкое чавканье – это гномы утоляли голод принесёнными из трюма конфетами и ягодами.

О чём они должны были подумать в первую очередь? Конечно, о том, как выбраться с острова.

Закончив трапезу, Вьюнок вытер рот рукавом, выжал из длинной бороды сок ежевики и закурил трубку. Затем он начал свою речь:

– Итак, Меум и Тысячелист, нам о многом нужно поразмыслить. Во-первых, судно село на мель, и будет не так-то просто вернуть его на воду; кроме того, нужно выяснить, как оно работает. Внизу, в моторном отсеке, много всяких рычажков и шестерёнок, пружин и болтов, в которых я ничего не смыслю. Но, гномы, – Вьюнок вынул трубку изо рта и многозначительно потряс ею в воздухе, – мы должны идти в ногу со временем. Не сомневаюсь, что мы в состоянии разобраться в этих хитрых механизмах и раскрыть секрет работы двигателя. Давайте пошевелим мозгами. Пан не отправил бы к нам этот корабль, если бы мы не могли им управлять.

– Да, мы получили превосходный новёхонький пароход, но пока он стоит на мели, толку от него мало. Правда, у нас теперь есть еда, которой хватит на неделю-другую, но она однажды закончится. Так что чем скорее мы примемся за дело, тем лучше.

– Кто знает… А вдруг объявится владелец этого судна и обнаружит нас? Тогда нас, наверное, схватят и бросят в тюрьму, потому что мы забрались на чужой корабль!

– А может, этот пароход принадлежит каким-нибудь другим гномам! Не забывайте: мы всю свою жизнь прожили на берегу Причуди, в Дубовой заводи, и никогда прежде не уходили далеко от тех мест. Теперь я понимаю, что это было нашей ошибкой. Мы считали себя единственными гномами, оставшимися во всей Англии… Возможно, в этом мы тоже ошибались. Может быть, Морошик встретил других гномов, и вместе они построили этот корабль. Ведь в конце концов, зачем людям корабль такого размера? Владелец корабля и его команда могут сейчас находиться где-то на этом острове, они могут вернуться сюда в любой момент!

Гномы сидели в кают-компании, залитой лунным светом, и прислушивались. После последнего замечания Вьюнка им начали мерещиться всякие непонятные звуки. Меум вышел на палубу и огляделся вокруг.

Ночь была удивительно тихой. В чистом небе висел полумесяц, вокруг едва слышно шелестели деревья. Где-то поблизости раздался слабый всплеск – что-то упало в воду, и гном увидел, как по глади воды расходятся блестящие круги. Это был всего лишь лист с одного из кустов.

В лунном свете «Джини Динс» выглядела ещё внушительнее: на фоне звёздного неба вырисовывался силуэт огромной трубы, слегка наклонённой в сторону кормы, капитанский мостик отливал зеленоватой белизной; в трюме притаились тёмные тени. Но, если не считать слабых ночных шорохов, ветра, гулявшего в деревьях, и редкого всплеска падающего листа или прутика, вокруг царило полное безмолвие.

Гномы ещё раз внимательно осмотрели пароход, потратив на это около часа, но так и не приблизились к разгадке. Какая же сила приводила в движение это огромное, искусно сделанное судно, которое сейчас было похоже на неуклюжее чудовище, дремавшее на белом песке маленькой бухточки?

Меум встал на плечи Тысячелисту и заглянул в трубу. Он увидел внутри торчащий вверх стальной стержень, но его назначение было неясным, как и всё на этом корабле. Тогда Вьюнок вспомнил о блестящей штуковине, которую он нашёл в носовом кубрике. Он принёс этот загадочный предмет и передал его Меуму, который уселся на краю трубы. Меум некоторое время вертел эту штуковину так и сяк, а потом его осенила счастливая мысль. Он насадил полый цилиндр на стержень внутри трубы, и они идеально подошли друг другу!

Возможно, в этом и был секрет. Но когда Меум попытался повернуть ключ (потому что, конечно, это был именно ключ, – не только к заводному мотору, но и, образно говоря, к свободе и решению всех их проблем), тот не сдвинулся ни на миллиметр. Тогда Вьюнок передвинул в сторону рычаг, блокирующий гребные винты. Опять ничего! Он покрутил штурвал, но по-прежнему ничего не произошло, лишь задвигалось в воде за кормой перо руля.

Гномы поглаживали бороды и тихонько переговаривались. Нет, эта блестящая штуковина, идеально севшая на стержень в трубе, обязательно должна быть как-то связана с мотором! Тогда Тысячелист тоже взобрался на трубу и попытался повернуть ключ; потом оба гнома вместе попробовали повернуть его, сначала в одну сторону, потом в другую. Вьюнок передал им свой посох, длинный и крепкий, на который он опирался при ходьбе. Меум и Тысячелист вставили его в отверстие овального кольца (это была головка ключа) и навалились на посох, используя его как рычаг.

– От себя! – шипел Меум Тысячелисту, который старался изо всех сил.

– На себя! – стонал Тысячелист, и на лбу у него выступили капельки пота.

Послышались странные щелчки, в моторном отсеке раздалось урчание, будто там зашевелилось какое-то чудовище. Гномы не на шутку перепугались. Меум и Тысячелист выпустили из рук посох Вьюнка, посох начал вращаться вместе с головкой ключа и сбил их с трубы. Гномы попадали на палубу со страшным грохотом, но, к счастью, не ушиблись.

Вьюнок был страшно взволнован.

– Я почувствовал, что корабль начал двигаться! – закричал он. – Мы на верном пути, братцы! Мы разгадали секрет этой громадины!

Гномы спустились на песчаную отмель и попытались подтолкнуть корабль, но он не поддавался. Запущенный гномами мотор продвинул судно немного вперёд, и оно ещё крепче село на мель, а заднего хода у мотора не было. Вьюнок тоже спустился по верёвочной лестнице и помогал как мог, орудуя своим посохом как рычагом. Все трое толкали корабль изо всех сил.

– Пошёл! – воскликнул Вьюнок. – Навались! Раз, два, три! Давай!

«Джини Динс» очень медленно заскользила назад, сошла в воду и закачалась на глубоководье рядом с берегом, не спеша поворачиваясь, словно хотела покрасоваться перед гномами и продемонстрировать им свои безупречные формы. Гномы пришли в восторг и тут же забрались обратно по верёвочной лестнице; через минуту они вновь были на борту. Над водой пронёсся лёгкий ветерок, и большой корабль стал понемногу удаляться от берега.

Гномы вновь завели мотор ключом; сообразительный Вьюнок выяснил, для чего нужен рычаг блокировки гребных винтов. Тысячелист и Меум толкали посох, продетый в головку ключа, от себя и на себя и совсем запыхались. Наконец, ключ закрутили до упора, и корабль был готов к отплытию.

Гномы закрепили маленькие шлюпки, застегнули их парусиновые чехлы, а Вьюнок встал к штурвалу. Благодаря лёгкому ночному ветерку «Джини Динс» развернулась носом в противоположную от Тополиного острова сторону и медленно дрейфовала прочь от берега. Меум поднялся на капитанский мостик и встал рядом с Вьюнком, а Тысячелист спустился в трюм, чтобы принести ягод и конфет на ужин.

Рычаг блокировки винтов перевели в нижнее положение, и «Джини Динс» двинулась вперёд. Судно слегка дрожало, мотор тихонько урчал, и корабль понемногу набирал скорость. Гномы несказанно обрадовались, когда почувствовали, что корабль ожил и был полон сил!

В шкафу кают-компании позвякивали тарелки, повсюду слышался негромкий скрип и скрежет, на стенах подрагивали портреты короля Георга VI, королевы и двух принцесс. Тысячелист, закатав рукава, с важным видом хлопотал на камбузе. Боюсь, он съел в ту ночь слишком много мятных конфет, но такую возможность нельзя было упускать.

Корабль плавно скользил по воде, и за бортом раздавался весёлый плеск волн. Тёмная громада Тополиного острова вскоре осталась далеко за кормой, и теперь вокруг расстилалась лишь сияющая гладь залитого лунным светом озера. Довольный Вьюнок попыхивал трубкой; он был в восторге от чудесного корабля. Путешествовать на таком судне было приятнее, чем потея, ворочать грубыми самодельными вёслами «Стрекозы»! Да что уж там говорить – гораздо приятнее! Над капитанским мостиком возвышались дымовая труба и мачты, а над ними во всю свою необъятную ширь раскинулся небосвод, усеянный сияющими звёздами.

Почти каждые десять минут нужно было снова заводить мотор, но даже после его остановки корабль проходил значительное расстояние по инерции, поэтому судно постоянно находилось в движении.

Гномы сочинили матросскую песню-шáнти[29], которую пели каждый раз, заводя мотор корабля ключом. Её сложно перевести на русский язык с гномьего языка, но смысл этой песни был примерно таким:

Песня для подзавода мотора

Идём вперёд и в дождь, и в снег,

В дублёных курточках мышиных,

На самом лучшем корабле,

С моторчиком пружинным.

Пой веселей, эгей!

Наш шкипер «Джини Динс» нашёл!

Ключ крути, крути, крути

И заводи мотор!

Неразлучные друзья,

Гномы – как одна семья.

Ключ закрутим, и вперёд

Поплывёт наш пароход.

Пой веселей, эгей!

Наш шкипер «Джини Динс» нашёл!

Ключ крути, крути, крути

И заводи мотор!

Слова эти были положены на ритмичную мелодию, и песня отлично помогала гномам в тяжёлой работе.

Вьюнок, стоя за штурвалом, столкнулся с неожиданной проблемой. Должен ли он теперь вести «Джини Динс» домой, вниз по ручью, или же им надо идти в верховья ручья? Теперь, когда Тополиный остров остался позади, гномы должны были принять решение о дальнейшей судьбе экспедиции.

С появлением этого красивого корабля всё изменилось. Конечно, стоило бы подняться вверх по Причуди и изучить верховья ручья. До наступления зимы оставалась ещё пара недель. Да, теперь в руках Вьюнка была судьба не только «Джини Динс», но и его товарищей-гномов. Ему надо было принять очень важное решение!

Из кают-компании потянуло запахом варенья из ежевики, да таким аппетитным, что у Вьюнка потекли слюнки. Тысячелист, насвистывая, готовил ужин. Меум жевал мятную конфету и что-то наносил на свою карту раскалённой проволокой. Как же они ему доверяют! Вьюнок был растроган этим и вдруг почувствовал себя очень старым и мудрым.

Затем, помолившись про себя Пану, Вьюнок повернул штурвал. «Джини Динс» развернулась носом на север. Вьюнок всё для себя решил. Они пойдут дальше! Гномы плыли всю ночь без остановок, а когда Вьюнок устал, за штурвалом его сменил Меум.

Медленно закатилась луна, горизонт на востоке начал сереть, скворцы один за другим покидали места ночёвки в зарослях тростника. Берега сходились всё ближе друг к другу, и вскоре гномы подошли к устью Причуди – тому месту, где ручей впадал в озеро. Старая добрая Причудь! Гномы были рады вновь увидеть её, такую же блестящую и весёлую, как и прежде!

Когда солнце показалось над округлыми кронами вязов, растущих на берегу, озеро уже было далеко позади. Мотор по-прежнему мягко урчал, а гномы чувствовали себя на седьмом небе от счастья. Они проделали долгий путь, и Вьюнок, наконец, предложил найти тихое местечко, где можно было пришвартоваться и отдохнуть до вечера. «Джини Динс» с её яркой окраской была слишком приметной, а гномы не хотели привлекать к себе внимание.

Пройдя излучину ручья, они увидели за поворотом, под раскидистой ольхой, густые заросли тростника. Вьюнок остановил гребные винты, передвинув рычаг, и «Джини Динс» изящно, словно лебедь, проскользнула в заросли между побуревших стеблей острой осоки.

Меум и Тысячелист бросили якорь, который с громким плеском плюхнулся в воду, и перепуганные гольяны бросились врассыпную. Повсюду рос тростник и кустарники; как хорошо было вновь дышать запахами земли и знать, что опасность голодной смерти миновала! Кусты были усыпаны ягодами; теперь они опять смогут рыбачить, как только они найдут немного конского волоса (Причудь кишела мелкой рыбёшкой – гномы видели, как эта мелюзга рвалась вверх по течению). Они вернулись в край изобилия, а все беды, казалось, остались позади.

Убедившись, что корабль надёжно стоит на якоре и хорошо укрыт от любопытных глаз, гномы спустились в кают-компанию и улеглись на койки. Измученные и обессиленные (волнующие события прошедшего вечера и ночи измотали их), все трое проспали в своём убежище под прикрытием зарослей тростника весь день до захода солнца.

Глава 16

Хеллоуин

Вы когда-нибудь лежали под открытым небом у походного костра осенней ночью, в лесной глуши, вдали от дома? Незабываемое ощущение!

Сейчас три гнома сидят вокруг своего маленького костерка, наблюдая за тем, как танцующие искорки поднимаются над огнём и исчезают среди деревьев. Помните ли вы, как свет костра освещает листву над головой, отчего она кажется такой загадочной и прекрасной, словно это какие-то театральные декорации; знакомо ли вам то щемящее чувство, которое испытываешь, глядя на иссиня-чёрный мир за пределами круга света и уюта, очерченного огнём костра? Темнота, полная загадок и приключений, сгущается, подкрадывается со всех сторон, манит и зовёт.

Именно такие чувства испытывали гномы этой ночью, и это была ночь Хеллоуина! Рядом о чём-то шептала Причудь, беседуя сама с собой; один из её перекатов звонким голоском что-то говорил другому, другой спорил с ним, ручей едва слышно посмеивался и похихикивал на все лады, совсем не заботясь о том, слышит ли его кто-нибудь кроме шумящих деревьев или травы; вся эта зелень выглядела ярко-изумрудной в свете костра.

В полутора метрах виднелись очертания «Джини Динс»; отблески пламени высвечивали название корабля и играли на стёклах иллюминаторов. Судно выглядело очень нарядно: тёмно-синие борта с ярко-красной полосой, сливочно-белые надстройки, медные детали, поблёскивавшие в свете костра! Ах, какой корабль!

Гномы бросили якорь именно здесь по одной простой причине: этой ночью они не смогли пройти на судне дальше. Чуть выше по течению русло ручья было завалено ветками, старыми листьями и прочим мусором, которые принесли сюда вóды Причуди, и вся эта масса преграждала кораблю путь. Подобные заторы стали встречаться гномам всё чаще и чаще, поэтому им то и дело приходилось расчищать для корабля путь. Но гномы не жалели о вынужденной остановке: уж очень хорошим было место для лагеря, и во всей округе на много миль отсюда не было никакого жилья. Наутро придётся потрудиться, чтобы разобрать завал, и корабль сможет идти дальше.

Вьюнок жарил на углях восемь жирных гольянов, а Тысячелист сидел на перевёрнутой вверх дном бочке (из трюма), очищая каштаны от волосатой кожуры, чтобы их можно было обжарить. Каждый раз, когда Вьюнок переворачивал гольянов на сковородке, в воздухе повисал аппетитный запах жареной рыбы, а лицо гнома окрашивалось в красный цвет в свете пламени.

Прошёл целый месяц с тех пор, как мы в последний раз видели гномов устраивавшимися на ночлег в зарослях тростника, а сегодня уже был канун Дня всех святых, самая великая ночь в гномьем календаре! В старые добрые времена люди в эту ночь оставались дома, опасаясь привидений и маленького народца. Они сидели возле очага и рассказывали страшные истории о разной нечисти. Малейший шорох бросал их в дрожь, и тогда от страха у них начинали стучать зубы. Люди выдумывали глупые россказни о мертвецах, поднимающихся из могил и в саванах расхаживающих по кладбищам. Всё это полная ерунда. Но нужно сказать, что в Хеллоуин увидеть маленький народец легче, чем в любое другое время года, и именно поэтому в этот день люди сидят дома.

* * *

Весь последний месяц путешествие вверх по ручью проходило без особых происшествий, что могло даже показаться странным. Лишь однажды в опасной близости от «Джини Динс» и её дрожащей от страха команды прошёл мальчик, охотившийся на крыс на берегах ручья, но корабль был так искусно спрятан под берегом, а большинство мальчишек такие ненаблюдательные, что этот юный охотник ничего не заметил и прошагал мимо, насвистывая какую-то песенку, швыряя камешки в воду и совсем не подозревая, что упустил возможность сделать самую замечательную находку в своей жизни!

– Вот, держите, – произнёс, наконец, Вьюнок, доставая из сковородки обжигающе горячие рыбки кончиком охотничьего ножа и бросая их в протянутые ему тарелки. – Хороший жирный гольян, в меру прожаренный. Завтра готовить будешь ты, Тысячелист, и если ты приготовишь рыбу не хуже этой, мне не на что будет жаловаться. В последний раз рыбка-то у тебя подгорела. Скорее, Меум, ты сможешь закончить карту потом, рыба стынет.

Меум, наносивший последние достопримечательности на карту их путешествия, послушно надел жилет и уселся на свою бочку. Он дал имена всем их стоянкам; это место он назовёт Запрудой мёртвых деревьев.

Гномы ели молча, аккуратно откусывая кусочки филе со спинок рыбёшек. Когда с гольяном было покончено, каждому досталось по одному крупному речному раку, обжаренному в рыбьем жире, а на десерт – тушёное дикое яблочко, подслащённое мятными конфетками.

К тому времени, когда всё это было съедено, животы гномов стали тугими как барабаны. Меум и Тысячелист помогли Вьюнку вымыть посуду, аккуратно сложили её в шкафчик в кают-компании, а потом Меум и Вьюнок закурили трубки. Тысячелист не курил, потому что остальные считали его слишком молодым (он родился задолго до того, как Юлий Цезарь высадился в Британии, но для гнома это страшно малый срок).

– Ох, так-то лучше, – пробормотал Вьюнок, ослабляя пояс и поудобнее устраиваясь перед потухающими угольками. – Ничто не сравнится с добрым ужином после долгого дня, и нет ничего лучше, чем сидеть у доброго огня! Не хватает лишь глотка моего бузинного вина 1905 года. Впрочем, оно может подождать нашего возвращения в Дубовую заводь. Непривычно праздновать Хеллоуин без моего вина.

Некоторое время все молчали; ночь была слишком хороша для разговоров, и пригревшихся у огня гномов стало клонить ко сну. Тысячелист и Вьюнок пододвинулись поближе к угольям – спинами они ощущали леденящий холод ночи. Журчание Причуди убаюкивало их, и Тысячелист начал клевать носом.

– Слышите? – Вьюнок внезапно выпрямился.

Он задрал голову вверх и слегка приоткрыл рот, вглядываясь в небо. Меум и Тысячелист тут же проснулись и прислушались; в их глазах плясали отблески костра. Откуда-то издалека, со звёзд, с холодного ночного неба донеслись едва слышные звуки, чем-то похожие на лай, будто к ним направлялась свора гончих собак. Звуки приближались, потом раздались прямо над гномами (их уши словно вытянулись к невидимому источнику этого шума), а затем пропали где-то в низовьях Причуди.

– Небесные гончие! – воскликнул Вьюнок. – Значит, зима будет суровой. Они пронеслись прямо над Причудью; думаю, они пролетят над Дубовой заводью по пути к морю.

И ему вспомнились гусиные перья, которые он нашёл на Тополином острове.

– Кто такие Небесные гончие? – спросил Тысячелист, выудив из углей горячий каштан и перекидывая его Меуму.

– Дикие гуси, разумеется, – ответил Вьюнок. – Эх ты, несмышлёныш… Они живут далеко-далеко, в краю Северного сияния, в царстве Снежной королевы.

– Расскажи о них, Вьюнок! Ну пожалуйста, пожалуйста, пока мы не отправились спать! Ведь сегодня Хеллоуин! – стал упрашивать Тысячелист.

– Тебе давно следовало лежать в постели, – строго сказал Вьюнок (обычно они отправляли Тысячелиста спать пораньше из-за его юного возраста), – но так как сегодня канун Дня всех святых, можешь ещё немного посидеть с нами.

* * *

– Много-много кукушечьих лет назад, – начал Вьюнок, – в наших краях выдалась ужасная зима. Тогда всё здесь было иначе: не было ни поездов, ни автомобилей, да и дорог было мало, одни лишь деревеньки с небольшими полями да огородами. Даже Мшистую мельницу тогда ещё не построили. В те времена на берегах Причуди жило довольно много гномов, да и не только у Причуди – повсюду можно было встретить гномов и эльфов, брáуни[30], фей и русалок, леших, гоблинов и хобгоблинов[31], пикси[32] и даже болотных гоблинов, которых люди называли блуждающими огоньками. Болотные гоблины всегда носили с собой маленькие фонарики, чтобы не терять тропинку, когда они ходят по болотам. Если кто и остался из нашего маленького народца, так это они. Последние болотные гоблины, о которых я слышал, жили возле Фенни Комптон[33], к западу от нас; они едва не свели с ума тамошнего стрелочника.

Лето было неурожайным, ягод и орехов уродилось мало, а грибов и вовсе не было. В результате первые заморозки застали нас врасплох с пустыми кладовыми. В те стародавние времена посевных полей в окрýге было не так много, и ради нескольких колосков нам порой приходилось проделывать долгий путь. А как хобгоблины подшучивали над бедными крестьянами! На Хеллоуин они загоняли крестьянских лошадей до мыла, выдаивали молоко у коров или утаскивали что-нибудь из сараев – и всё это из чистого озорства! Но это так, к слову.

Первый сильный снегопад прошёл уже в начале ноября, и сразу ударили морозы. Причудь сковало льдом, даже на порогах, и можно было пройти по ней, не замочив ног, прямо до того места, где теперь стоит Мшистая мельница.

Я понял, что с таким неурожаем у нас не хватит еды, чтобы пережить зиму, поэтому мы с Морошиком решили отправиться в верховья ручья и попробовать порыбачить там. Рыба хорошо клюёт в холодную погоду, если найти глубокую заводь, которая не промёрзла до дна, и мне подумалось, что в верховьях, на порогах, нам может улыбнуться удача. Мы одолжили ещё два кожаных плаща у гномов, которые жили в Яффе, и сделали себе снегоступы.

Мы почти добрались до тех лугов, где сейчас пасёт свой скот фермер Счастливчикс, когда пошёл снег. Сначала мы хотели повернуть обратно, но так как наше положение было не самым отчаянным, то всё же решили идти дальше в надежде на то, что снегопад скоро закончится. Но не тут-то было: снег повалил ещё сильнее, и мы укрылись в дупле какого-то дерева. Снегопад продолжался весь день, началась метель, и повсюду намело огромные сугробы. Казалось, будто весь снег сдуло в долину, а вершины холмов ветер раздел, да так, что на них была видна прошлогодняя трава.

Едва стемнело, как мы услышали Небесных гончих. Они летели с севера длинной вереницей – серые птицы, страшно изнурённые дальним перелётом и очень голодные. Увидев, что на холмах показалась трава, они загоготали как раз в тот момент, когда пролетали прямо над нашими головами. Замечательные птицы, красивые…

Вьюнок подбросил в костёр ещё одну веточку – вверх рванулся пучок искр и исчез среди деревьев.

– Приземлившись, они начали щипать пожухлую траву. Мы редко видели этих птиц в наших краях, поэтому вылезли из дупла и поднялись на холм, чтобы разглядеть их поближе. На краю холма стоял их часовой, который заметил нас и поднял шум. Он, видите ли, подумал, что мы были лесными собаками. Но, разглядев нас как следует, гусь-часовой стал довольно дружелюбным. «Вот это да! – сказал он. – Неужто к нам пожаловал маленький народец?»

Мы начали расспрашивать его, откуда прибыла их стая и куда они летят. Летели они два дня и одну ночь, как он нам поведал, без остановок, из страны, называемой Шпицбергеном, и сбились с пути. Я сказал ему, что такого снега у нас отродясь не бывало, и он очень удивился. «Ха, – ответил он, – вы здесь, в Британии, и понятия не имеете о том, что такое настоящий снег. Видели бы вы Шпицберген!» И потом он рассказал нам об айсбергах и ледниках, и о том, что долгие месяцы солнце там даже не думает подниматься над горизонтом, и всё это время там темно, как сейчас!

– Какое ужасное место, – заметил Меум, поёжившись и оглядываясь по сторонам, – Не хотел бы я там оказаться!

– Что ж, – продолжал Вьюнок, – дикие гуси не остаются на Шпицбергене в зимнее время; почти все птицы улетают. Они отправляются в Британию, вслед за солнцем. Но потомством они обзаводятся именно на Шпицбергене, хотя лесные собаки там ещё хуже, чем здесь, – они пожирают молодняк и крадут у гусей яйца. Я сказал, что хотел бы побывать в их стране, и гусь ответил: «А почему бы и нет? Весной мы полетим туда, и я возьму вас с собой. Вы можете вскарабкаться мне на спину, а осенью вместе с нами вернётесь обратно. Полетите?» Я не знал, что и сказать… В те дни я был моложе… Должен признаться, что соблазн был велик, особенно когда гусь пообещал, что осенью вернёт меня обратно. Морошик и вовсе загорелся этой идеей. Вы же знаете, как он любил приключения…

– На твоём месте я бы полетел, – сказал Тысячелист, – это было бы замечательное путешествие!

– Ох, не знаю, – ответил Вьюнок. – Я не мог допустить и мысли о том, чтобы покинуть Причудь и остальных гномов; я бы очень скучал по дому. Возможно, я немного трусоват.

– А что было потом? – спросил Меум.

– Гуси паслись на холме, пока не взошла луна, а потом улетели, и мы остались одни. Морошик страшно разозлился на меня за то, что я отказался от такого заманчивого предложения и несколько дней не желал со мной разговаривать. Если бы я полетел с гусями, он бы тоже полетел, но почему-то одному ему улетать не хотелось. Он сказал, что такая возможность выпадает всего раз в жизни. Ему никогда не сиделось на одном месте; думаю, поэтому он и отправился в верховья ручья. Мне даже кажется, что после той нашей встречи с Небесными гончими он стал ещё более непоседливым, и, я думаю, он так и не простил меня за то, что тогда я не попросил гусей взять нас с собой.

* * *

К этому времени в лесу похолодало, а костёр уже почти догорел. Крики диких гусей, пролетавших над ручьём, пробудили в гномах какое-то странное и необъяснимое беспокойство. Глядя на этих огромных ширококрылых птиц, пересекающих целые океаны и континенты, гномы осознали, насколько сильно они привязаны к земле, почувствовали себя маленькими и приземлёнными и даже расстроились оттого, что им выпал такой удел.

– Что ж, – сказал Вьюнок, – не думаю, что нам когда-нибудь снова представится такая возможность… Да, это было бы захватывающее приключение! – с сожалением произнёс он и поёжился. – Ох, ну и холодно же сегодня! Смотрите, как падают листья!

В этот момент порыв ветра сорвал с деревьев сухие листья и разметал их над костром. Некоторые листочки упали на красные уголья и, сгорая, тихо шипели.

На охоту вышла старуха-зима; всё живое словно вжалось в землю при её приближении, как скрывается в почве червь. В вышине на мгновение вспыхнула и тут же погасла далёкая звезда, а обуглившаяся коряга, лежавшая в сером пепле костра, полыхнула огоньками под налетевшим ветерком. Возле костра в ветвях боярышника, свернувшись в комочек, спал дрозд. Один лишь раз он поднял свою головку, сонно взглянул на мерцающие внизу алые угли и снова уснул.

Долгое время гномы молчали и глядели на алеющее сердце костра, занятые своими мыслями. Вдалеке послышался вой лесной собаки. Вьюнок снова поёжился.

– Чур меня! Вы это слышали?

– Да… Лесная собака… Мы и раньше слышали вой этого зверя.

Странно, но за всё время путешествия по Причуди гномы ни разу не встречали лесную собаку. Впрочем, люди, живущие в тех краях, где полно львов, тоже могут годами не встречать этих животных; так случилось и с гномами.

– Знаете, – наконец заметил Вьюнок, – мы не сможем слишком далеко пройти вверх по ручью. Должно быть, до истока Причуди ещё много миль, да и особого смысла в его поисках я теперь не вижу. В последний месяц мы не находили никаких следов Морошика. Думаю, его поймала лесная собака. В этих краях их много.

Вновь прозвучал протяжный вой, на этот раз дальше, где-то выше по ручью.

Три маленьких гнома вдруг ощутили страшную тоску по дому. Был ли тому причиной вой лесной собаки, или подвывание ветра в полуголых ветвях деревьях наводило на них тоску – кто знает? Ах, вот если бы они попросили диких гусей подбросить их до дома, то уже оказались бы сейчас в Дубовой заводи. Но вместо этого они мёрзли под открытым небом за много миль от дома, в далёких краях, кишащих врагами.

– Сдаётся мне, ты прав, – сказал Меум, – надо поворачивать обратно.

– Мы пройдём вперёд ещё чуть-чуть, – сказал Вьюнок, желая показать, кто здесь главный. – Кто знает, ведь мы можем найти Морошика прямо за следующим поворотом ручья.

Меум и Тысячелист ничего не ответили; возможно, в глубине души они противились такому решению, но Вьюнок был прав.

Гномы собрали свои вещи, взяли каждый по пустому бочонку, вернулись на корабль и улеглись в уютные койки.

* * *

Красные угольки костра горели в темноте словно рубины; время от времени их раздувало порывом налетевшего ветра. Но время шло, и они гасли один за другим, а когда в костре погас последний уголёк, из кустов выскользнула зловещая тень.

Это была лесная собака. Лис быстро обнюхал всё вокруг потухшего костра и доел несколько рыбьих костей и крошек, которые оставили после себя гномы. Его коварные глазки превратились в узкие щёлочки, а хвост покачивался из стороны в сторону, словно у рассерженной кошки!

Внезапно лис перестал принюхиваться, припал к земле и навострил уши. Из темноты, со стороны ручья, донёсся очень странный звук. Зверь медленно прокрался туда, нервно подёргивая хвостом, и увидел очертания «Джини Динс», безмятежно стоявшей на якоре у берега. Шерсть дыбом поднялась на холке лиса, он попятился назад и скрылся в тени.

А в это время Вьюнок лежал на спине на своей койке в уютной кают-компании, натянув на голову спальный мешок, и храпел так громко, что деревянная койка дрожала. Ему не было никакого дела до лесных собак, даже если бы все лесные собаки мира собрались в этот час где-нибудь поблизости!

Глава 17

Запах зверя

Гномы отправились в путь ранним утром, которое выдалось холодным и ясным, едва к ним заглянул красный лик солнышка, просвечивая сквозь густые прибрежные заросли боярышника. Расчистка затора на ручье – нелёгкое дело, но в конце концов путь был свободен, и корабль двинулся дальше.

Как обычно, рулевым был Вьюнок, Меум начищал до блеска медные детальки на палубе, пока те не засияли на солнце, а Тысячелист занимался тем, что мыл на камбузе всё необходимое для завтрака (казалось, бедняге всегда доставалась вся чёрная работа). Любой моряк наверняка порадовался бы, увидев, в какой чистоте и порядке содержался этот корабль.

– Меум! – крикнул Вьюнок.

Меум прекратил чистить медь, поднял голову и увидел, что Вьюнок принюхивается.

– Да, шкипер, слушаю!

– Подойди-ка сюда на минутку.

– Есть, сэр!

(С некоторых пор гномы, находясь на борту корабля, стали разговаривать как заправские моряки.)

Меум поднялся по лестнице на капитанский мостик.

– Чуешь что-нибудь?

Меум принюхался.

– Да-а-а, кажется, что-то чувствую.

– Что это?

– Лесная собака!

– Точно, так я и думал, – сказал Вьюнок.

Меум с тревогой озирался по сторонам, глядя на берега ручья, медленно проплывающие мимо с обеих сторон. Густые кусты боярышника, одетые в невероятно красивые цвета, розово-красная ежевика и старый сухой камыш – по обе стороны взорам гномов открывалась изысканная красота осенней природы. В иной ситуации гномы остановились бы, чтобы получше рассмотреть каждый необычно окрашенный лист и полюбоваться красками осени, что доставляло им огромное удовольствие, но время летело быстро, и им ещё очень многое нужно было сделать. Тщетно пытались они разглядеть что-нибудь в прибрежных зарослях.

– Не нравится мне это, – пробормотал Вьюнок, доставая трубку и медленно набивая её, когда Меум сменил его за штурвалом. – Последнее время я слишком часто чувствую этот запах. Думаю, кто-то идёт по нашему следу.

Меум вздрогнул.

– Но ведь тогда мы наверняка заметили бы его, разве не так?

– Не обязательно. Лесные собаки – хитрые бестии. Они могут выслеживать тебя много дней, выжидая удобного случая. И вдруг, одной прекрасной ночью, когда ты, скажем, сидишь у костра, как мы вчера, рассказываешь разные истории, они нападают так быстро и неожиданно, что и ахнуть не успеешь!

Вьюнок раскурил трубку и вновь встал к штурвалу.

– Жуть, – сказал Меум и громко высморкался, – лесные собаки хуже, чем горностаи. Разведём сегодня костёр поярче и пораньше ляжем спать.

– Да, лучше не рисковать, – задумчиво произнёс Вьюнок, всё ещё скользя взглядом по берегам. – Я знаю, каковы эти лесные собаки. Они наглые и охотятся в этих диких краях даже днём.

* * *

Всё утро гномы внимательно наблюдали за берегами ручья, но не заметили никаких следов лесных собак, однако каждый раз с очередным порывом ветра в воздухе веяло чем-то совершенно особенным: к приятному пряному аромату осенней листвы и морозному дыханию приближающейся зимы примешивался слабый запах лисицы. Гномы чувствовали это и были очень встревожены.

После полудня солнце заволокло лёгкой дымкой, оно потускнело и приобрело розоватый оттенок, и постепенно деревья и кусты стали исчезать в тумане. Всё это обещало сегодня ранние сумерки.

Шум мотора и гребных винтов «Джини Динс» казался теперь очень громким, потому что Причудь текла медленно и тихо, огибая леса и перелески, высокие кусты и заросли рогоза, чьи длинные цилиндрические головки-соцветия уже потемнели и окрасились в тёмно-коричневый цвет.

При виде корабля камышницы бросались врассыпную и в ужасе ныряли в воду. Через некоторое время впереди показалась небольшая рощица, состоящая преимущественно из берёз, с подлеском из орешника. Вьюнок тут же обратил внимание на большое количество зрелых орехов, гроздьями висевших среди округлых желтеющих листьев. Никогда прежде не видел он орехи в таком изобилии и такого размера. Это был поздний урожай – без сомнения, из-за тенистого места произрастания. Гномы уже очень давно не ели спелых орехов – с тех пор, как гостили у Белки в Доме на вершине. Орехов здесь было так много, что можно было наполнить ими весь трюм. Нельзя было упускать такую возможность. Кроме того, ежевику гномы уже давно съели, и бочонки в трюме опустели.

Они подвели корабль прямо под ветви одного из кустов орешника, нависавшие над ручьём, и опустили якорь. Здесь гномы могли собирать орехи прямо с палубы корабля, хотя самые большие и зрелые плоды росли немного поодаль, на берегу.

– Этого хватит на всю зиму, – радостно сказал Меум, протягивая руку и срывая красивую гроздь орехов, висевшую прямо над его головой. – Давайте наполним весь трюм! Другой такой возможности нам может и не представиться, а с большим запасом провианта и путешествовать легче.

– Хорошая мысль, – одобрил Вьюнок, – но глядите в оба! Я останусь на борту и присмотрю за кораблём. Не уходите слишком далеко – прямо на берегу растут прекрасные орехи!

Меум и Тысячелист, радуясь возможности размять ноги, тотчас же сошли на берег. Вьюнок видел, как они бродят в густых зарослях орешника.

Куст орешника растёт очень интересно. Сразу у земли, из корня, он пускает многочисленные прямые стержнеобразные побеги-ветви, и гномам пришлось забираться на них, чтобы собрать урожай орехов, а это требовало времени. Вьюнок видел, как качались под тяжестью его товарищей ветви орешника, и на землю падали жёлтые листья.

Без сомнения, день выдался просто чудесный: повсюду разливался необычный золотисто-перламутровый свет, стояла тишина, которую прерывали лишь крики грачей, лакомившихся на дубах желудями, да песни малиновок. Одна из них сидела на пожелтевшей ветке орешника на другом берегу, наблюдала за гномами и без конца заводила свою печальную, но красивую песенку, напоминавшую журчание ручейка. Птичка эта не желала разговаривать с гномами – видимо, она была такой же эгоистичной и самовлюблённой, как и та малиновка, которую гномы встретили на Тополином острове. Издалека, с какого-то одинокого фермерского хутора, доносилось сонное жужжание молотилки[34]. Люди, словно трудолюбивые пчёлки, заканчивали уборку урожая золотых зёрен, взращённых летним солнцем.

Ветви орешника тряслись и шумели, на землю падал орех за орехом, и через некоторое время вся трава под кустами орешника была усыпана спелыми плодами. Вьюнок с довольным видом покуривал трубку. Он глубоко задумался, выпуская облачко за облачком, и наблюдал за тем, как голубой табачный дым поднимается всё выше и выше в неподвижном воздухе. Трубочка, набитая крапивным табаком и выкуренная в тишине и покое, доставляла гному несказанное удовольствие.

Пришло время оставить поиски Морошика, думал Вьюнок, а что до Истока Причуди, то до него было по-прежнему очень далеко. Теперь ему стало совершенно ясно: они должны прекратить путешествие, потому что зима была уже совсем близко, ведь в этих краях заморозки в начале ноября – очень необычное явление. Кроме того, ручей становился труднопроходимым. Им пришлось изрядно попотеть, расчищая русло ручья возле Запруды мёртвых деревьев, и чем выше по течению они будут подниматься, тем чаще будут встречаться подобные заторы. Одно-единственное поваленное дерево может стать для них непреодолимым препятствием.

Меум и Тысячелист теперь подчинялись ему беспрекословно; если он решит, что дальше они не пойдут, его друзья согласятся с таким решением.

Вдруг Вьюнок заметил, что малиновка перестала петь. Она сидела на ветке, крутя хвостиком, таращила свои чернявые глазки и встревоженно щёлкала:

– Тик, тик, тик!

Меум и Тысячелист так увлеклись укладыванием орехов в мешки и бочонки, которые были вынесены на берег, что не заметили тревожных ноток в голосе малиновки. Длинные остроконечные уши Вьюнка зашевелились, как шевелятся уши осла, и гном спрятал трубку в карман. Малиновка впала в истерику. Она определённо видела что-то в кустах, а вскоре мимо с громким свистом «Цвик! Цвик! Цвик!» пронёсся дрозд.

Меум и Тысячелист остановились. Чутьё подсказывало им: что-то было неладно.

– Возвращайтесь назад! В кустах кто-то есть! – крикнул им Вьюнок.

Гномы бросились к берегу, прихватив с собой несколько мешков с орехами. Они потрудились на славу: все бочонки и мешки были наполнены и аккуратно сложены на траве. Трап был спущен, и гномы спешно начали перетаскивать на борт корабля драгоценный груз орехов, сваливая мешки и бочонки в кучу прямо на палубе – работали они очень проворно.

– Ну и переполох! – воскликнул Вьюнок. – Там наверняка кто-то есть.

Дрозд, красивый и плутоватый самец с ярким золотистым клювом, выдававшим его преклонный возраст (его клюв был окрашен в тот же цвет, что и листья орешника), сидел среди осенней листвы, вертя хвостом.

– Цвик! Цвик! Цвик! – свистел он без умолку.

– Поторапливайтесь! – крикнул Вьюнок, который мог разглядеть в кустах лишь Тысячелиста. – Это может быть лесная собака! Не стоит рисковать!

– Осталось всего две штуки, – отозвался Меум.

Тысячелист схватил бочку, Меум – мешок, и оба гнома бросились обратно к трапу.

Всё произошло очень быстро. Дрозд взметнулся в воздух с пронзительным криком, малиновка скрылась в листве, а в кустах мелькнула рыжая фигура лесной собаки, гибкая и стремительная, как пантера.

Вьюнок успел увидеть, как Меум с мешком в руках взбежал по трапу, как покатился с берега и плюхнулся в ручей бочонок, из которого вывалились орехи, как взметнулась в воздух листва; он услышал отчаянный крик Тысячелиста и какую-то возню в кустах, а потом всё стихло.

– Где он? – закричал Вьюнок. – Где Тысячелист?

Меум лежал на палубе в куче орехов, рыдая и дрожа всем телом.

– Его схватила лесная собака! – выпалил он. – Я и глазом моргнуть не успел! Ой-ей-ей!

Вьюнок с удивительным проворством тут же выскочил на берег и стал вглядываться в густой кустарник.

Раздвинув тонкие ветви орешника, он увидел всего в нескольких метрах фигуру лиса. Лис стоял, озираясь по сторонам, а из его пасти торчали две дрыгающиеся ноги. Тысячелист! Лис не убил его; он собирался поиграть с гномом, как кошка играет с мышкой. Вьюнок храбро шагнул навстречу лису, размахивая своим посохом.

– Эй ты, здоровенная бестия, а ну отпусти его! Сейчас же отпусти его, говорю тебе! Если ты его убьёшь, я расскажу об этом Пану! Мы – последние гномы в Англии; его нельзя убивать!

Лис не мог ответить, потому что крепко держал в зубах барахтающегося Тысячелиста. Он собирался немного поразвлечься с этим лакомым кусочком, поэтому просто осклабился и прижал уши.

Потом лис лёг, сделав вид, что не обращает на Вьюнка никакого внимания, и открыл пасть. С истошным криком его жертва попыталась удрать, но лис мягко прижал несчастного Тысячелиста лапой к земле, и теперь гном лежал в опавшей листве, повизгивая, словно поросёнок.

– Подойди поближе, маленький гном, – поманил лис Вьюнка, – подойди поближе, и я его отпущу.

Вьюнок пытался выиграть время и вполголоса отчаянно молился Пану:

– О добрый Пан, помоги Тысячелисту убежать! Не беспокойся обо мне – я не боюсь смерти, но пусть Тысячелист живёт!

Вьюнок спокойно и бесстрашно сделал ещё пару шагов навстречу лису. Как раз в этот момент Тысячелисту удалось, отчаянно изогнувшись, вырваться из-под лапы лиса, но тот сразу же схватил гнома за кожаные штаны. Обезумев от страха, Тысячелист вытащил нож. Лис подбросил гнома вверх, поймал его за пояс и тряхнул, как терьер крысу. Сверкнув, нож улетел в кусты орешника; к ужасу Вьюнка, Тысячелист теперь лежал совершенно неподвижно.

– Нет, ничего не выйдет, дорогуша, – прорычал лис, – я отпущу тебя, только если твой братец подойдёт поближе. Я хочу с ним поговорить.

– Сперва я поговорю с тобой, рыжий разбойник, – сказал Вьюнок, – а ты послушай. Много кукушечьих лет назад, задолго до того, как появились на свет твои прародители, я охотился в верховьях Причуди. Меня выследила и поймала лесная собака. Мне удалось убежать; как – не важно, но с тех пор я иду по жизни хромым калекой. Пан услышал об этом и наложил проклятие на тебя и весь твой род. С тех самых пор за вами стали охотиться Дьявольские псы. Они загонят до смерти и тебя.

Вьюнок подошёл ещё ближе. Его глаза горели; он пристально глядел на ухмылявшегося лиса. Лис смотрел вниз, на Тысячелиста, неподвижно лежавшего между его передних лап; зверь оскалился так широко, что его глаза почти исчезли, а из пасти вывалился длинный розовый язык.

– Смотри-ка, теперь он успокоился! Я его прикончил, а через минуту убью и тебя, одноногий гном, который не может бегать. Но сначала я съем Тысячелиста. Я выслеживал вас много дней, гномы. Я наблюдал, как вы сидели у костра по ночам, но опасался ярких искр, которые обжигают.

– Прислушайся, рыжий лесной пёс! Слышишь ли ты то, что слышу я?

Лис наклонил голову и прорычал:

– Я не слышу ничего, кроме журчания ручья и криков испуганного дрозда на дереве. Я не слышу ничего, кроме шума леса, и не чую ничего, кроме запаха тёплой крови.

И из пасти лиса стекла вниз тоненькая ниточка слюны.

– Значит, у старого хромого гнома слух острее, чем у молодого рыжего лесного пса, – заметил Вьюнок. – Прислушайся вновь, хорошенько прислушайся, рыжий негодяй!

Лис навострил уши.

Издалека донёсся звук рожка и едва различимый лай гончих.

Лис зарычал, глянул вниз, на неподвижное тело Тысячелиста, потом на Вьюнка, и, немного поколебавшись, бросился в кусты и был таков!

Вьюнок подбежал к Тысячелисту, лежавшему в опавших листьях лицом вниз.

– Тысячелист, дружище, ты ранен? – осторожно спросил Вьюнок, склоняясь над товарищем и переворачивая его на спину.

Курточка из мышиной кожи была разодрана; Тысячелист лежал, широко раскрыв беззубый рот, и не отвечал.

Несмотря на свою хромоту, Вьюнок поднял Тысячелиста словно ребёнка и с помощью Меума отнёс его на корабль. Там они уложили Тысячелиста на палубу и сняли с него курточку. Поперёк груди Тысячелиста шла длинная рана, но, к счастью, она была неглубокой.

– Он поправится, – сказал Вьюнок Меуму. – Давай отнесём его в кают-компанию и положим на койку; он просто потерял сознание.

Гномы заварили крапивный чай; Вьюнок укрыл Тысячелиста своим плащом. Через некоторое время Тысячелист открыл глаза.

– Всё будет хорошо, малыш, – сказал ему Вьюнок. – Лежи спокойно. Лесной пёс убежал и больше не вернётся – никогда не вернётся!

* * *

Вьюнок вышел на палубу. Вдалеке слышался топот копыт, где-то в кустах раздался громкий шум и треск. В орешнике мелькнула гончая, и перепуганный дрозд, теперь уже притихший, вспорхнул с ветки и улетел вниз по ручью. По обоим берегам Причуди неслись другие гончие.

Вьюнок следил за погоней из-под ветвей орешника, нависавших над кораблём и служивших гномам хорошим укрытием. Он увидел, как через ручей перемахнула огромная серая лошадь, на спине которой сидел всадник в красном фраке[35]. Лошадь неслась во весь опор, и всадник прикрывал лицо рукой, чтобы защититься от веток. В следующее же мгновение всадник и лошадь исчезли из виду.

Издалека доносились взволнованные крики людей и устрашающий лай стаи гончих, преследовавших добычу, от которого кровь стыла в жилах, но через некоторое время всё, наконец, стихло. Вьюнок почувствовал за спиной какое-то движение: к нему подошёл Меум, всё ещё бледный как смерть.

– Как он? – спросил Вьюнок, кивнув в сторону каюты.

– Ох… Он придёт в себя, хотя ему требуется время, чтобы оправиться от потрясения. Но наутро он будет бодр и свеж как огурчик.

– Хорошо… Меум!

– Да, Вьюнок?

– Завтра мы поворачиваем домой.

– Есть, шкипер. Я очень рад.

На некоторое время в лесу воцарилась тишина. Снова запела малиновка, а по ручью проплыла ветка орешника с зелёными листьями – эту ветку сломала лошадь, перепрыгивая через ручей.

Вьюнок поднял руку.

– Чу!

Меум прислушался, еле слышно стуча зубами. Где-то очень далеко вновь протрубил охотничий рожок, и гномы услышали несколько коротких и чистых трубных звуков. Этот сигнал означал: «Зверь взят».

Вьюнок медленно снял с головы колпак.

– Аминь, – тихо сказал Меум. – Такая судьба ждёт всех врагов маленького народца.

* * *

Робин Клоббер, в красном твидовом пиджаке, белых рейтузах, высоких сапогах и бархатной охотничьей фуражке, верхом на шетлендском пони[36] по кличке Вихрь ехал домой вместе с папой, чувствуя себя совсем взрослым.

– Ну, Робин, – обратился к нему отец, – сегодня ты впервые побывал на псовой охоте. Тебе понравилось?

– Здóрово, – выдохнул Робин, почти потерявший дар речи от счастья, потому что охотники отдали ему лисий хвост.

Они ехали рысью, но, добравшись до берега Причуди, остановили лошадей, чтобы полюбоваться коричневыми водами ручья, спешащими к озеру и уносящими пожелтевшие листья. Внимание Робина привлёк небольшой предмет, который, покачиваясь на воде, плыл вниз по течению. Это был маленький бочонок! Именно такие бочонки лежали в трюме «Джини Динс»! Как же он сюда попал? Робин вспомнил, как горевал он в тот день, когда его пароход, самый прекрасный корабль на свете, уплыл на просторы озера и исчез. И всё же… Теперь у него был Вихрь; папа купил ему пони, чтобы Робин забыл о своём горе, когда лишился парохода, а пони гораздо лучше игрушечного корабля! Однако, интересная история вышла с этим бочонком; возможно, здесь замешаны те самые маленькие человечки, которых он видел у старого моста. Может быть, они даже каким-то образом заполучили его «Джини Динс». Что ж, если это и в самом деле так, он рад: значит, его корабль попал в хорошие руки, а уж гномы найдут ему применение.

И, постояв немного у ручья, Робин с папой поехали домой.

Глава 18

Вниз по ручью

– Вот это да! – воскликнул Вьюнок, хлопая себя по бокам, чтобы согреться. – Ручей затянуло льдом! Но если мы пойдём на полном ходу, то пробьём себе дорогу; лёд не такой уж и толстый, нечего беспокоиться.

И хотя сильно похолодало, у гномов было приподнятое настроение, как самым прекрасным летним утром. У Вьюнка изо рта шёл пар, словно из кипящего чайника; трава была усыпана белыми сияющими бриллиантами инея, а воздух сладко благоухал, словно кто-то нарéзал рядом сочное яблоко. В прибрежных зарослях скворцы насвистывали весёлые песенки, и их оперение блестело на солнышке. Этой ночью Дедушка Мороз потрудился на славу – он развесил по берегам Причуди множество сосулек, длинных и острых, как кинжалы или драконьи клыки. «Джини Динс» была скованна льдами, её борта и палуба покрылись ледяными кристаллами. Вьюнок вдохнул морозный воздух полной грудью; всем своим существом он ощущал красоту окружающей природы. Неподалёку, на маленькой прогалине, среди зарослей орешника, росло несколько красивых берёзок. На них всё ещё держалась листва – крупные листочки, напоминавшие малюсенькие щиты, окрашенные в приятный светло-янтарный цвет; такая листва очень украшала контрастные серебристо-чёрные стволы деревьев.

Вьюнок чувствовал себя превосходно. Он попытался согреть своим дыханием озябшие пальцы и крикнул:

– Эй, там, внизу! Вставайте, лежебоки! Вылезайте! Прекрасный денёк, чтобы отправиться домой! Хватит спать!

Тысячелист и Меум (первый уже полностью оправился и пришёл в себя после вчерашнего потрясения) влезли на дымовую трубу и начали энергично крутить ключ. За время плавания они приобрели большую сноровку и очень ловко заводили мотор.

– Ещё один поворот! – крикнул им Вьюнок.

Тысячелист одной ногой упёрся в трубу и, кряхтя, тянул на себя посох, продетый в головку ключа; его и без того красное лицо побагровело от натуги. Вдруг раздался громкий щелчок, и из чрева корабля донёсся ужасный скрежет. Вьюнок нажал на рычаг блокировки гребных винтов, но ничего не произошло!

– Вот тебе и раз! – горько воскликнул Вьюнок, – мотор сломался.

Тысячелист принялся причитать:

– Боже, мы пропали! Теперь мы никогда не доберёмся до дома, а вот лесные собаки до нас точно доберутся! Что же нам делать?

– Выше голову, юнга! – крикнул ему Вьюнок. – Нам больше не понадобится мотор, ведь мы пойдём вниз по течению! Воды ручья сами вынесут нас прямо в Дубовую заводь. Очень даже хорошо, что всё получилось именно так, иначе мы не устояли бы перед соблазном ещё немного пройти вверх по ручью и уж тогда наверняка застряли бы во льдах на всю зиму.

Гномы разбили тонкий лёд вокруг корабля вёслами и развернули «Джини Динс» носом по течению. Через мгновение течение подхватило корабль и, выйдя на чистую воду, он неторопливо поплыл вниз по ручью, словно опавший лист. Вьюнок бросил прощальный взгляд на заросли орешника, где накануне случилось происшествие, заставившее гномов изрядно поволноваться. А вот Тысячелист, думаю, уже позабыл о том, что едва не погиб, ведь гномы воспринимают всё происходящее с ними как само собой разумеющееся.

Меум спустился в кают-компанию и нанёс на карту место ночёвки, сделав рядом следующую запись на гномьем языке: «Крайний Север. Наша последняя стоянка, Роща лесной собаки, здесь Тысячелиста чуть не съели». Он тяжело вздохнул. Экспедиция так и не достигла своей главной цели, ради которой всё и затевалось, для достижения которой было потрачено столько сил… Морошика они так и не нашли.

* * *

Гномы плыли вниз по Причуди отнюдь не в одиночестве. С каждого дерева, мимо которого они проплывали, на них падали сухие листья, да и в самóм ручье их было немало. Листья боярышника, клёна, каштана, вяза, дуба, липы, ивы, ясеня и ольхи, тополя и дикой яблони – все они медленно плыли по течению, устилая поверхность ручья пёстрым ковром.

Целый день гномы отдыхали. Они слонялись по палубе, болтали о том о сём, любовались пейзажами, глядели на нескончаемую череду разноцветных листьев на воде за бортом корабля, наблюдали за носившимися в чистой воде рыбёшками и время от времени махали рукой удивлённым выдрам.

Странная вещь: поздней осенью, перед осенним паводком и периодом сильных дождей, вода в реках, ручьях и прудах становится кристально чистой – такой чистой, что гномы могли разглядеть каждый камешек и листочек на дне ручья, а колышущиеся в воде водоросли с их тонкими зелёными листьями казались гномам сказочными лесами подводного царства.

* * *

Благодаря попутному ветру гномы благополучно пересекли озеро. Они невольно вздрогнули, когда по правому борту показался Тополиный остров, окутанный туманом, пустынный и дикий. Если бы не «Джини Динс», они, возможно, так никогда и не выбрались бы оттуда. Миновав озеро и войдя в русло ручья, гномы поплыли дальше. Они едва узнавали окрестности, потому что деревья и кусты по берегам ручья сбросили почти всю листву.

В Вороньем лесу гномы бросили якорь и нанесли визит Белке. Они не могли проплыть мимо, не повидав доброго друга. Белка была безумно рада их возвращению, и они долго рассказывали друг другу обо всём, что произошло за время их разлуки, сидя в тепле и уюте в Доме на вершине.

Следы от костра напомнили гномам о той славной праздничной ночи в Вороньем лесу, когда Белая сова рассказывала страшные истории о привидениях; что до виселицы, то обитатели леса сломали её, а кроты и жуки-могильщики предали останки несчастных жертв земле. С тех пор, как гномы покинули Вороний лес, великаны ни разу здесь не появлялись, и все обитатели леса жили в мире и согласии.

Так как Белка всё ещё не обзавелась семьёй, гномы уговорили её отправиться вместе с ними в Дубовую заводь. Думаю, она с некоторым сожалением покидала Дом на вершине, но гномы в ярких красках расписали ей все прелести жизни в Дубовой заводи, и она не устояла. А увидев «Джини Динс», Белка пришла в такой восторг, что долго не могла вымолвить ни слова.

Накануне их отправления в Вороньем лесу начался снегопад. Все деревья выглядели теперь как на рождественской открытке, а гномов можно было принять за маленьких снеговиков. Сотни дроздов-рябинников и дроздов-белобровиков оторвались от своей трапезы и, позабыв об алых плодах боярышника, наблюдали за «Джини Динс», проплывавшей мимо. Небо окрасилось в густой коричневато-серый цвет, предвещая затяжные снегопады, но гномов это уже не пугало.

«Джини Динс» легко прошла каскад водопадов, потому что по сравнению с летом воды в ручье прибыло; хотя корабль немного и поболтало в стремнинах и водоворотах (в такие моменты он не выглядел столь же величественным, как в спокойных водах), вскоре течение, увлекавшее судно к Дубовой заводи, вновь стало плавным и размеренным.

Гномы просто сияли от счастья. С огромной радостью разглядывали они знакомые места, а вскоре стали встречать и старых друзей. Некоторые из них – например, ежи, сони и папоротниковые медведи – уже залегли в спячку до весны, но зимородки, камышницы, попрыгýши, водяные крысы, кроты, Цвирк и Синепуговка с восторгом приветствовали гномов, когда те проплывали мимо. Можете себе представить, с каким восхищением звери и птицы смотрели на «Джини Динс». Они надолго запомнят это триумфальное возвращение гномов, и теперь обитателям ручья будет о чём поговорить долгими зимними вечерами. Вьюнок, Тысячелист, Меум и Белка изо всех сил махали им с палубы корабля; шёл снег, звери бежали вдоль берега, пытаясь поспеть за кораблём. Ничего подобного здесь ещё никогда не случалось!

В кают-компании, в одном из шкафчиков, Тысячелист нашёл маленький британский флаг, и гномы подняли его на носу корабля. Они нисколько не беспокоились о том, что их могут заметить, будь это хоть мальчишки-сорванцы с мельницы, хоть ворчливый старый Полковник из Яффы!

Снег по-прежнему падал большими пушистыми хлопьями, когда гномы проплывали мимо Мшистой мельницы; с неподвижных лопастей гигантского водяного колеса свисали сосульки метровой длины. Мельничный пруд тоже частично замёрз, но главная обходная протока ещё не затянулась льдом – какая удача! Когда стало смеркаться, гномы миновали луга Счастливчикса. В окне фермерского дома горел уютный огонёк – фермер Счастливчикс как раз уселся за обеденный стол, чтобы отведать огромный кусок ветчины, который он коптил собственноручно. Наконец, гномы подошли к Перекату перед Дубовой заводью.

После долгого отсутствия эти места, укрытые снегом, безмолвные и пустые, сперва показались гномам странными и чужими. Когда гномы покидали их, направляясь в верховья ручья, всё было облачено в летнее убранство, а теперь деревья были чёрными и голыми, а на стеблях тростника, растущего по берегам ручья, не было ни единого зелёного листочка.

– Если бы мы нашли Морошика, – сказал Вьюнок Белке с грустью в голосе, жадно вглядываясь в каждую знакомую черту родного края, – тогда наше путешествие было бы просто идеальным. Но всё же мы нашли этот чудесный корабль. Меум быстро починит мотор, он у нас мастер на все руки. Возможно, однажды мы вновь отправимся вверх по Причуди, кто знает…

«Джини Динс» шла вперёд, взламывая и разбивая тонкий лёд, местами попадавшийся на пути. Гномы миновали очередную излучину, и вот перед ними предстали их дуб и Дубовая заводь. Какое волнующее мгновение! Какой живописный вид! Над чернильно-чёрным ручьём нависали покрытые снегом могучие ветви, и каждый кустик, выглядывавший из-под снежного покрывала, был скован морозом и заиндевел. Милый старый дуб дожидался их, словно верный друг, а с обоих берегов доносились восторженные голоса зверей и птиц.

И тут Вьюнок вскрикнул и вцепился в штурвал «Джини Динс».

– Тысячелист! Меум! Белка! Кто-то зажёг огонь у нас дома!

– Кто же мог забраться в наш дом? – воскликнул Меум.

– Может быть, кто-то из живущих у ручья зверей, услышав о нашем возвращении, развёл огонь, чтобы устроить нам тёплый приём? – неуверенно предположил Тысячелист.

– Зверям и птицам нечего делать в нашем доме, – возразил Вьюнок, разволновавшись, – а уж развести огонь они не смогут и подавно!

Корабль медленно подходил всё ближе и ближе, увлекаемый течением Причуди, пока они не поравнялись с дубовыми корнями.

– Бросим якорь, – произнёс Вьюнок.

Якорь с шумом упал в ледяную воду. «Джини Динс» развернулась, и Тысячелист опустил трап. Следующее мгновение стало для гномов самым волнующим моментом с того дня, когда они отправились в путешествие.

Дверь распахнулась, и на пороге, радостно размахивая руками, показался Морошик, милый старый Морошик, улыбающийся во весь рот. Он ничуть не изменился (может быть, самую чуточку похудел) с тех пор, как покинул Дубовую заводь два года назад!

* * *

Дверь в жилище гномов под корнями старого дуба была плотно затворена, а внутри, в пещере, горел весёлый костерок. Никогда ещё не случалось здесь такого бурного празднества. Снаружи мела метель, но Причудь, как всегда, немного задержавшись у Дубовой заводи, спешила вперёд, невзирая на обледеневшие берега. «Джини Динс», надёжно пришвартованная к берегу, слегка покачивалась на воде; льдинки, плывущие по ручью, нежно поглаживали её борта, а затем течение уносило их дальше, и они продолжали свой путь в холоде и одиночестве. Палуба корабля была завалена снегом. Темнота ночи уже простёрла свои крылья над безжизненными заснеженными полями.

Но в пещере под корнями дуба – застолье и шумное веселье. Тут собрались все, кто жил на берегах Дубовой заводи и в окрýге, все, кто не залёг в зимнюю спячку и смог протиснуться в дверь; никого не оставили мёрзнуть снаружи. Воистину, это было самое славное пиршество для животных в здешних краях! И с ними у огня, наевшиеся от души и провозгласившие множество тостов, сидят Вьюнок, Тысячелист, Морошик, Меум и Белка. Морошик, набив рот мятными конфетами, рассказывает остальным о своих приключениях.

– После того, как я нацарапал своё имя на мосту, – говорит он, – я вышел к берегу большого озера и встретил там – кого бы вы думали? – Небесных гончих! Они отдыхали у озера перед долгой дорогой обратно на Шпицберген. Они спросили, не желаю ли я отправиться вместе с ними. Разве я мог отказаться от такого предложения? С тех самых пор, как мы с Вьюнком повстречали Небесных гончих в наших краях много лет тому назад, я всегда мечтал полететь вместе с ними на север. Вот я и полетел, а обратно вернулся прямо на Хеллоуин!

– Мы слышали, как над нами пролетали Небесные гончие, когда мы праздновали Хеллоуин в верховьях Причуди! – воскликнул Вьюнок. – Значит, в тот момент ты летел вместе с ними!

– Да, я летел с ними, и припоминаю, что видел внизу маленький огонёк, похожий на костёр. Я подумал, что это какой-нибудь старый одинокий бродяга готовит себе ужин на костре, – тут Вьюнок возмущённо фыркнул, – или что это был блуждающий огонёк какого-нибудь болотного гоблина. В небе, могу вас уверить, очень холодно, когда сидишь на спине старого вожака, руками обхватив его за шею. Небесные гончие высадили меня на заливном лугу Счастливчикса. Ох и перепугался же я, когда обнаружил, что дом стоит в запустении – просто ума не мог приложить, что с вами случилось.

– Значит, ты так и не дошёл до Истока Причуди? – спросил Меум.

– Конечно, нет. Я подумал, что другая возможность полететь с гусями на север может и не представиться, поэтому решил ею воспользоваться. Но теперь с путешествиями покончено; я повидал Шпицберген и Страну Северного Сияния (так гуси называли Норвегию), и рассказов об этих приключениях и обо всём, что мне довелось увидеть, хватит на всю зиму.

– Подумать только, мы прошли много миль вверх по Причуди совершенно напрасно! – хмыкнул Вьюнок полушутя-полусерьёзно. – А этот гном ни капельки не изменился – это всё тот же старый Морошик, правда, друзья?

Вверху кто-то слегка пошевелился, и на пол пещеры упал кусочек коры. Это был филин Бен, выглядывавший в дымоход из своего дупла; он слушал гномов во все уши, и его глаза поблёскивали в свете костра, словно два больших фонаря.

* * *

Здесь мы оставим наших гномов, ведь им ещё о многом нужно потолковать. Меум разложил свою карту-жилет и рассказывает об их странствиях и приключениях, водя по карте грязным пальцем. Вьюнок торжественно достаёт раковину с драгоценным вином из бузины урожая 1905 года; пригубив его, Белка и Морошик тут же захмелели, и голова у них идёт крýгом. Можно заметить, как Тысячелист (хотя мне неловко об этом говорить) безуспешно пытается подавить икоту – он тоже навеселе, словно шмель, наевшийся нектара в цветке наперстянки.

Давайте же посмотрим на них в последний раз: вот они сидят в свете костра возле уютного очага, отбрасывая причудливые тени на стены пещеры под корнями старого дуба. И последнее, что мы услышим – это журчание Причуди, по-прежнему спешащей мимо Дубовой заводи к далёкому морю, как и тысячи кукушечьих лет назад.

Песенка Причуди

Эту песенку поёт ручей Причудь, протекая мимо дома гномов под корнями старого дуба.

Через луга и перелески

Потоком звонким я струюсь.

Минуя отмели и плёсы,

Бурлю в стремнинах, не таюсь.

В свои стрýи кувшинки вплетаю,

И вперёд тороплюсь, утекаю.

Мой путь нескончаем,

В долинах бескрайних,

Волной пробегаю,

По глине и гальке,

Средь дремучих лесов,

Меж больших валунов.

Ягнята резвятся,

Бегут вслед за мною,

И в воду глядятся,

Любуясь собою.

Парит надо мной одинокая птица,

И бросится вниз, чтоб водицы напиться.

По жёлобу к мельнице мшистой спущусь —

Скрипит колесо водяное.

В его лопастях в сотни брызг разобьюсь,

Затихну в пруду, успокоюсь.

Здесь лишь недолго я отдохну

И снова с журчанием вдаль побегу.

Дремлет в прохладной водице форель —

Мечта рыболова любого.

В омуте спрячу её, и рыбак

Останется вновь без улова.

И пьют мою воду быки и коровы

У брода, что к дубу ведёт вековому.

И даже на исходе лета,

Когда природы блёкнут краски,

Вперёд по-прежнему спешу я,

В погожий день и в день ненастный.

Холодные ливни осенней порой

Питают меня дождевою водой.

Когда начнётся листопад осенний,

В водоворотах листья закружу.

С собой заберу их в далёкие земли —

Я каждым листочком таким дорожу.

Я листья в дальний путь возьму с собою,

К зиме донесу их до синего моря.

Лишь выпадет снег,

Льды прихватят мои берега,

Но не дам я сковать себя

Льдами в протоках,

Раскрошу тонкий лёд —

Мне свобода моя дорогá,

И рванусь я с удвоенной силою

К морю далёкому.

Бурлю, реву и клокочу —

Я так к большой воде хочу!

Ни покоя, ни сна я не знаю.

В меня, как в зеркало, глядятся облака.

Всё теку, всё бегу, убегаю…

Проходят дни, десятилетия, века…

Лишь в море, наконец, найду покой,

Приняв здесь первозданный облик свой.

Об авторе

B. B. («Би Би») – литературный псевдоним Дéниса Джеймса Уоткинса-Питчфорда, выдающегося британского писателя, художника-иллюстратора и натуралиста.

Денис Уоткинс-Питчфорд родился 25 июля 1905 года в деревне Лампорт графства Нортгемптоншир в центральной Англии в семье приходского священника. Он был слабым и болезненным ребёнком и поэтому воспитывался дома, хотя его брат-близнец Роджер ходил в школу. Благодаря этому в детстве и юности Денис много времени проводил на природе, гуляя по окрестным лугам и лесам с сачком для ловли бабочек, удочкой или ружьём и занимаясь рыбной ловлей, охотой и рисованием с натуры. Любовь к природе и привычку внимательно наблюдать за ней писатель пронёс через всю свою жизнь; они красной нитью проходят через все его книги, каждая из которых начинается с эпиграфа-приглашения разделить с ним радость созерцания природы – изречения, которое писатель увидел на одном старом надгробии: «Чудо жизни, её удивительная красота и сила, её формы, цветá, свет и тени – вот что я вижу. Взгляни и ты, покуда длится жизнь».

В возрасте пятнадцати лет Денис Уоткинс-Питч-форд поступил в Нортгемптонскую школу искусств, затем обучался в Королевской академии искусств в Лондоне, после чего на протяжении 17 лет работал преподавателем в школе Рагби в одноимённом городе графства Уорикшир, прежде чем полностью посвятил себя литературной деятельности.

Когда Денису было четыре года, в его жизни произошло событие огромной важности, определившее всю его дальнейшую судьбу. Однажды, летним вечером, в детской комнате на втором этаже деревенского дома, где жила его семья, он увидел настоящего гнома, и с тех пор непоколебимо верил в существование маленького народца – так в Англии называли гномов, эльфов, фей, домовых и других сказочных существ. В возрасте 36 лет он написал одно из величайших произведений о гномах в английской литературе – эпическую сказочную сагу «Вверх по Причуди и обратно» (оригинальное название – «The Little Grey Men»), которая в 1942 году была удостоена медали Карнеги, старейшей и самой престижной награды за лучшее литературное произведение для детей, и стала классикой детской литературы. (Для сравнения: повесть Джона Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно», номинированная на медаль Карнеги в 1937 году, так и не получила эту награду, уступив первенство другому литературному произведению.)

Денис Уоткинс-Питчфорд написал более 60 книг для детей и взрослых о природе английской глубинки, не считая сотен эссе и статей для газет и журналов; он остаётся уникальной фигурой в английской литературе и по праву считается одним из величайших писателей-натуралистов XX века. Он также проиллюстрировал более 30 книг, написанных другими авторами, и более 50 лет, с 1930-х годов и до самой смерти в 1990 году, вёл собственную колонку в ведущем британском журнале об охоте «Shooting Times». Писатель отличался детской непосредственностью и удивительной способностью находить красоту в самых обыкновенных вещах, что подкреплялось глубокими познаниями в естественных науках и богатым опытом изучения и созерцания природы.

И хотя Денис Уоткинс-Питчфорд получил широкую известность именно как писатель и эссеист, скрывающийся под псевдонимом B.B., его главной страстью были живопись и графика; свои художественные работы он подписывал настоящим именем. Свои поздние литературные произведения писатель сопровождал контрастными чёрно-белыми иллюстрациями, выполненными им в технике воскографии, или граттажа (от франц. gratter – скрести, царапать) и ставшими его «визитной карточкой». Такие рисунки выполняются путём процарапывания пером или другим острым инструментом слоёв чёрной туши и воска, нанесённых на бумагу или картон, благодаря чему напоминают ксилографии или линогравюры.

Другой страстью писателя была охота на диких гусей, отсюда и выбор литературного псевдонима: BB – типовой британский размер крупной дроби (так называемый «номер»; диаметр дробинки этого номера составляет 0,18 дюйма, или 4,5 мм); именно такую дробь писатель использовал для охоты на водоплавающих птиц. Денис Уоткинс-Питчфорд также был заядлым рыболовом; он особенно увлекался ловлей карпа и, можно сказать, ввёл в Великобритании моду на этот вид рыбной ловли.

Личная жизнь писателя сложилась очень непросто. Он считал, что его семья несла тяжёлое бремя родового проклятия, наложенного на его отца, который в молодости, во время паломничества в Святую Землю, отказался подать милостыню нищему. Нищий проклял молодого паломника и предсказал, что его первый сын умрёт до наступления совершеннолетия, как и первый сын его второго сына. Так и случилось: Энгель Уоткинс-Питчфорд, старший брат Дениса, умер в возрасте 13 лет, а собственный сын Дениса, Робин, ушёл из жизни в возрасте 8 лет. Ещё один удар судьбы обрушился на писателя в 1974 году, когда умерла его жена, Сесилия; работая в саду, она отравилась ядовитыми пестицидами, которые в этот момент распылялись в полях, прилегавших к саду. Писатель переносил все эти беды с подлинной душевной стойкостью, как истинный британец.

В декабре 1989 года Денис Уоткинс-Питчфорд был удостоен звания кавалера ордена Британской империи. Сегодня его книги для детей переведены на многие языки и стали классикой детской литературы. Лучшие из этих книг впервые выходят в свет в переводе на русский язык в издательстве «Добрая книга».

Примечания

1

В британском фольклоре и фольклоре многих стран континентальной Европы маленьким народцем называют всех маленьких волшебных существ – гномов, эльфов, фей, гоблинов, брауни, кобольдов, домовых и др. – Прим. ред.

2

Имена гномов – героев этой книги произошли от названий различных растений. Меум обыкновенный (или меум атамановый) – хорошо известное в старину лекарственное растение, очень похожее на фенхель, благодаря своему аромату использовавшееся также для приготовления супов и рагу. В Шотландии меум издревле выращивался с целью употребления в пищу как корнеплод; в Германии известен как «медвежье сусло» (Bärwurz) и используется для приготовления одноименного баварского шнапса. – Прим. ред.

3

Графства на крайнем западе Юго-Западной Англии, расположенные на полуострове Корнуолл. – Прим. ред.

4

* Намёк на название птицы в английском языке (kingfisher), составленное из слов king (король) и fisher (рыбак) и отражающее охотничьи повадки зимородка, который и в самом деле превосходно умеет ловить рыбу. Зимородок караулит добычу, сидя в засаде на ветке над водой; выбрав жертву (обычно это какая-нибудь мелкая рыбёшка, реже – пресноводная креветка, лягушка или водное насекомое), зимородок ныряет в воду и хватает добычу клювом; он может взлетать с добычей прямо из-под воды. В день зимородок съедает 10–12 рыбок. – Прим. ред.

5

Чернильные орешки – вид наростов (так называемых галлов) на ветвях и листьях дуба, образуемых личинками насекомых (орехотворок), которые откладывают в наросты яйца. Орехотворки откладывают яйца в мякоть листа, это вызывает усиленный рост тканей листа, и в результате образуется галл, в котором развивается личинка, превращаясь в итоге во взрослое насекомое. Из-за своей формы и окраски в английском языке эти наросты получили название «дубовых яблок»; чернильными орешками их называют потому, что в старину из них изготовляли чернила для письма. – Прим. ред.

6

Кóракл – небольшая традиционная лодка, используемая в Англии, Ирландии и Шотландии, представлявшая собой каркас из ивовых прутьев, обтянутый кожей. Аналогичные лодки издревле строили и в других странах. – Прим. пер.

7

Дартмур – местность в графстве Девон в Юго-Западной Англии, где болотистые пустоши перемежаются с плоскими гранитными холмами; именно здесь происходит действие романа Артура Конан Дойля «Собака Баскервилей». На холмах Дартмура берут своё начало многочисленные реки и речушки, впадающие затем в Бристольский залив на севере и пролив Ла-Манш на юге, поэтому гномы называют эту местность Краем Бегущих Вод. – Прим. ред.

8

Фахверк – тип строительной конструкции, в которой несущий каркас здания выполняется из деревянных столбов и балок, а пространство между ними заполняется камнем, глиной и другими материалами. Деревянные несущие конструкции видны с наружной стороны дома и придают зданию узнаваемый вид. Фахверковые дома впервые появились в XV веке в Германии, а позднее эта технология каркасного строительства стала очень популярной в странах континентальной Европы и в Британии, где известна как half-timber (наполовину деревянный дом). – Прим. ред.

9

Когда рыба попалась на крючок, опытный рыбак начинает вываживать её, постепенно подтягивая рыбу к себе и держа леску постоянно натянутой, чтобы утомить добычу, не позволить ей сойти с крючка или дёрнуть леску и порвать её. – Прим. ред.

10

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим», неунывающий неудачник, живущий в вечной надежде на счастливый исход. – Прим. пер.

11

Британская сухопутная миля составляет 1609 метров. – Прим. ред.

12

Древнегреческий бог плодородия и дикой природы, покровитель пастухов и скотоводов. – Прим. ред.

13

Фазаны были завезены в Европу из Азии; этим же объясняется грубоватое прозвище, которое дала им зайчиха Попрыгýша. – Прим. ред.

14

Передняя часть ружейной ложи, на которой лежит ствол. – Прим. ред.

15

Мало кому известно, что даже небольшой соринки, оказавшейся в стволе в нескольких сантиметрах от дульного среза, бывает достаточно, чтобы при выстреле ствол ружья разорвало, особенно если ствол уже сильно изношен. – Примечание автора.

16

В ирландском и шотландском фольклоре – фея-призрак, дух-покровитель семьи (как правило, старинного рода или клана), принимающая разные обличья. – Прим. пер.

17

В британском фольклоре – злое существо, которое появляется по ночам и наказывает непослушных детей или забирает их, если они ведут себя неправильно (например, одни выходят ночью из дома). Его аналог в русском фольклоре – бука. – Прим. ред.

18

Команда рулевому для поворота руля до предела в соответствующую сторону. – Прим. ред.

19

Традиционное рыболовецкое парусное судно для хождения в прибрежных водах Атлантики, распространённое в Великобритании в XIX веке. – Прим. пер.

20

Когда рабочая пчела садится на цветок, цветочная пыльца прилипает к её волосяному покрову. Пчела счищает эту пыльцу особыми щёточками передних ножек, увлажняет её нектаром и секрецией особых желёз и затем укладывает в углубления на задних ножках, называемые корзиночками. Сформированный в корзиночке комочек пыльцы называется обножкой. В улье пчела специальной шпорцей, расположенной на средней ножке, извлекает обножки из корзиночек и передаёт их пчёлам, работающим внутри улья, для дальнейшей переработки и утрамбовки в соты. – Прим. ред.

21

Сельскохозяйственные машины, жнущие (срезающие) и связывающие в снопы стебли зерновых растений. – Прим. ред.

22

Место, где складывали необмолоченные снопы и выполняли их обмолот. – Прим. ред.

23

Английский художник-иллюстратор конца XIX – первой половины XX века, прославившийся своими работами в области рекламы и графического дизайна. Проиллюстрировал множество детских книг, создал несколько тысяч рекламных плакатов. – Прим. ред.

24

Британский танк времён Второй мировой войны. – Прим. ред.

25

Британский истребитель времён Второй мировой войны. – Прим. пер.

26

Английская компания, производившая точные игрушечные копии поездов и кораблей. – Прим. пер.

27

Известный колёсный пароход, построенный в 1931 году в Шотландии. Компания, владевшая пароходом, по традиции называла свои суда в честь персонажей романов сэра Вальтера Скотта. Джини Динс – героиня романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница», честная, искренняя и самоотверженная девушка, которая пускается в путешествие из Эдинбурга в Лондон, чтобы добиться аудиенции у королевы Великобритании и вымолить прощение для своей сестры, несправедливо обвинённой в убийстве. – Прим. ред.

28

Устройство для спуска шлюпки с борта корабля на воду и её подъёма. – Прим. ред.

29

Морские шáнти – песни английских моряков, популярные во времена парусного судоходства, ритм которых помогал матросам синхронизировать темп совместной работы и совместные усилия. На определённых словах песни делалось ударение, и с этими словами матросы прикладывали усилие, делали рывок или толчок, поэтому возникали шанти с определённым ритмом, подходящим для определённой работы, – шанти для спуска и подъёма парусов, поднятия якоря и т. п. Примером шанти является вымышленная пиратская песня «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» из романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ». Русский аналог шанти – знаменитая «Дубинушка», припевы которой («Эй, ухнем! Эх, зелёная сама пойдёт!») восходят к старинному способу выкорчёвывания деревьев под пашню, когда у дерева перерубали корни, а затем валили ствол, привязав верёвку к верхушке дерева. Припевы из этой песни лесорубов позднее перешли в песни бурлаков. – Прим. ред.

30

В фольклоре Англии и Шотландии – домашние дýхи, аналоги домовых. – Прим. ред.

31

В английском фольклоре – дýхи домашнего очага, аналоги домовых, по ночам помогающие хозяевам дома выполнять мелкие домашние дела. Несмотря на присущее им добродушие и готовность прийти людям на помощь, хобгоблины очень обидчивы: обидевшись на хозяев из-за какого-нибудь пустяка, хобгоблин может напакостить им. – Прим. ред.

32

В английском фольклоре – разновидность эльфов или фей, дружелюбные, но очень озорные создания. – Прим. ред.

33

Деревня и одноимённая железнодорожная станция в Уорикшире. – Прим. ред.

34

Сельскохозяйственный механизм для молотьбы (обмолота) урожая, в процессе которого семена и плоды растений отделяются от колосьев, початков, метёлок или стручков. Молотьба была завершающей операцией в земледельческом цикле. – Прим. ред.

35

Ярко-красный фрак – традиционная верхняя одежда всадников, участвующих в английской парфорсной охоте – конной охоте с гончими собаками. – Прим. ред.

36

Порода пони, сформировавшаяся на Шетландских островах (север нынешней Шотландии) и одомашненная более 2500 лет назад. Шетлендские пони отличаются сильными короткими ногами, густой гривой, неприхотливостью, выносливостью и высокой работоспособностью. Благодаря небольшому росту, спокойному нраву и сообразительности эти пони часто используются как детские верховые лошади. – Прим. ред.

Content

Дéнис Уоткинс-Питчфорд
Вверх по Причуди и обратно. Удивительные приключения трех гномов

Предисловие

Вверх по Причуди и обратно

Глава 1 Тысячелист, Мéум, Вьюнок и другие

Глава 2 Лодка спущена на воду

Глава 3 Путешествие начинается

Глава 4 Вьюнок

Глава 5 Меум и Тысячелист

Глава 6 Посторонним вход воспрещён

Глава 7 Вороний лес

Глава 8 Великан Громобой

Глава 9 Страшная поляна

Глава 10 Сход лесного народа

Глава 11 Праздник

Глава 12 Шторм

Глава 13 На необитаемом острове

Глава 14 Акула

Глава 15 «Джини Динс»

Глава 16 Хеллоуин

Глава 17 Запах зверя

Глава 18 Вниз по ручью

Песенка Причуди

Об авторе

Примечания