Анна Красильщик

Давай поедем в Уналашку

Рисунки Каси Денисевич

© Анна Красильщик, текст, 2020

© Кася Денисевич, иллюстрации, 2020

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2021

Глава 1, в которой я рассказываю про нас

Это мы с мамой в лифте. Мы живем на тринадцатом этаже. Мама ненавидит наш дом: она говорит, у нее кружится голова, когда она смотрит вниз с балкона. А мне, наоборот, нравится. Однажды лифт сломался, и нам пришлось спускаться вниз по лестнице. До этого я никогда там не был. Оказалось, кто-то написал на ступенях признание в любви. Между нашим этажом и двенадцатым было написано «милая». Между двенадцатым и одиннадцатым – «прекрасная». Между одиннадцатым и десятым – «замечательная», между десятым и девятым – «любимая». Я забыл, что было между девятым и вторым, но в самом низу автор написал: «Ты самая». Мы с мамой так и не поняли, где начало, а где конец, хотя я думаю, что начало на первом.

Из наших окон видна вокзальная площадь. И не только видна, но и слышна. Особенно по вечерам – наверное, потому что все остальные звуки к этому времени засыпают. Когда вечером лежишь в постели, слышно, как тетка механическим голосом громко объявляет:

– Со второй платформы отправляется скорый поезд до станции Уналашка…

Ну то есть я чаще всего слышу что-то похожее на Уналашку. На самом деле она говорит какое-то другое слово, но различить его сложно. Перед сном я обычно представляю, как будто лежу в этом поезде на верхней полке и слышу, как стучат колеса. Тут я всегда засыпаю и не успеваю представить, как мы приезжаем в Уналашку.

Мы с мамой живем вдвоем. Еще у нас есть Кошка, но мама ее не считает за человека и не особо любит – потому что мама обычно уставшая, а Кошка почти всегда кричит. «И зачем только мы ее завели?» – иногда говорит мама, пожимая плечами. Вопрос не ко мне: если бы меня кто-то спросил, я бы завел кота. Тогда бы нас с котом было бы двое – ну и мама третья. А так я один, а их две. И они все время шипят друг на друга.

Раз уж я рассказал о Кошке, нужно рассказать и о Вильгельме. Это заяц, которого мне подарили в день, когда нас с мамой выписали из роддома. Сначала мы вместе лежали в кровати, а когда я научился ходить, то стал его повсюду таскать с собой. Я сам этого не помню, но так рассказывает мама. Действительно, на всех моих детских фотографиях мы вместе: даже если не видно всего Вильгельма, всегда можно разглядеть кусок лапы, ухо или кончик хвоста. Таких фотографий не меньше ста тысяч. А может, и больше. Мама очень любит фотографировать все на телефон и сразу же вешать в свой инстаграм или отправлять бабушке. Чаще всего на этих фотографиях я или мы с мамой вместе. На кухне за завтраком. В ванной, когда я чищу зубы. В лифте. В машине по дороге в школу. Около школы. В кафе. И так далее. Это просто невыносимо.

Глава 2, в которой появляются бабушка и Уналашка

Бабушка живет неподалеку. И всех нас похоже зовут. Бабушка – Марта. Мама – Марика. А я – Марк. Как-то я спросил маму:

– А как бы ты меня назвала, если бы я родился девочкой?

– Я всегда знала, что ты мальчик.

– Ну а если бы ты ошиблась?

– Ну, если бы ошиблась, то, наверное, Мариэттой.

Хорошо, что она не ошиблась. Правда, моим настоящим именем меня называют редко – в основном когда я плохо себя веду. Дома я Морковкин: мама говорит, это имя прилипло ко мне еще в младенчестве – потому что к крошечному кульку совсем не клеилось солидное имя Марк.

Бабушка живет одна, а дедушки у меня нет. Однажды я спросил у мамы, куда подевался ее папа. Мама пожала плечами:

– Когда я была маленькая, я задавала бабушке этот вопрос миллион раз.

– И что она говорила?

– Что у меня нет папы и что так бывает. Действительно, у нас в классе было много детей, которых воспитывали мамы.

– И ты не пыталась его искать?

– Думаю, если бы он хотел, сам бы меня нашел.

– А может, он умер?

– Может, и так.

– А может, он знаменитый музыкант?

– Почему бы и нет?

– А вдруг это Фредди Меркьюри?!

– А может, Элтон Джон?! Морковкин, не говори ерунды. Это может быть кто угодно, но сейчас мне уже неинтересно об этом думать.

Я пожал плечами. Как это неинтересно? На всякий случай я решил порыться в старых фотографиях, но дедушка не оставил никаких следов – как будто его и правда не существовало. На всех снимках из маминого детства есть только маленькая мама, бабушка и родители бабушки. И еще огромный кудрявый эрдельтерьер.

Маме повезло, что бабушка живет рядом и не работает. Когда-то она была переводчиком, а потом учительницей английского. Мама часто, по ее собственному выражению, «сплавляет» меня к бабушке, чтобы, по ее собственному выражению, «выдохнуть». Я так и не понял, чем мешаю ей дышать, но факт остается фактом: как минимум раз в неделю я бываю у бабушки. И, честно скажу, это не самые веселые вечера: бабушка все время слушает радио или сидит в интернете и вздыхает. Однажды я не выдержал и спросил, все ли у нее в порядке.

– У меня за вас душа болит.

– Почему?

– Твоей матери не помешал бы муж. Тогда можно было бы и помереть спокойно.

– Ты что, умираешь?

– Нет, но когда-нибудь это произойдет, и мне было бы спокойнее, если бы рядом с мамой был кто-то надежный.

– Но у тебя ведь нет мужа?

Бабушка вздохнула и начала протирать стол, хотя он был суперчистый.

– Не у всех жизнь складывается так, как хотелось бы.

– Да, я бы, например, хотел бы жить в Уналашке, – согласился я.

– Не переживай, – бабушка бросила тряпку в раковину и села напротив меня. – У тебя все впереди. Сможешь жить, где захочешь, – слава богу, границы пока открыты.

Дома я сказал маме, что бабушка не против, если мы уедем в Уналашку, и можно начать придумывать путешествие. Мама рассеянно на меня посмотрела и погладила по голове:

– Конечно, Морковкин. Обязательно уедем.

Сто процентов, в этот момент она думала о чем-то другом и не слышала ни одного моего слова.

Уналашка – город на Аляске, который я случайно нашел на гугл-картах. Большинство уналашкцев живут на острове Амакнак. Он малюсенький, но и жителей так мало, что пока еще они там помещаются. Из города на остров можно добраться по мосту, который висит над Датч-Харбор. Я прочитал в «Википедии», что это название придумали русские матросы. Они думали, что до них тут уже побывали голландцы: в переводе с английского Датч-Харбор значит Голландская гавань. Но они ошиблись: на самом деле первым Уналашку открыл Беринг еще в 1741 году.

У бабушки я не люблю оставаться не только из-за радио и вздохов. Дело в том, что она заставляет меня есть гречневую кашу. Еще ладно была бы каша с солью или с молоком и сахаром, но бабушка готовит ее без всего.

– Можно мне соль?

– Соленое вредно.

– А сахар?

– Сахар – белая смерть.

И что на это ответить? После ужина бабушка вливает в меня стакан кефира, «чтобы кишечник работал», отправляет чистить зубы и гонит в постель на час раньше, чем обычно. А сама отправляется на диван, читает, вздыхает и выпивает рюмку рижского бальзама – черной жидкости с ужасным запахом. Как-то я лизнул каплю, и уж лучше бы я этого не делал.

Однажды в очередной раз, когда мама решила «выдохнуть», я устроил истерику и сказал, что никуда не поеду. Кошка прыгнула на стол и тоже начала орать – видимо, в знак поддержки. Мама скинула ее со стола и сказала:

– Бабушка так тебя любит. Она бы очень расстроилась, если бы узнала, что ты не хочешь к ней ехать.

Потом мама дала мне бумагу и ручку и попросила составить список вещей, которые мне нравятся у бабушки. Странно, но их оказалось не так мало.

• Постельное белье, которое хрустит и приятно пахнет.

• Чашки с блюдцами, на которых нарисованы оранжевые петухи.

• Старый ковер с непонятным узором, в котором можно разглядеть смешных монстриков.

• Яблочный компот, который бабушка еще летом залила в стеклянные банки.

• Огромная коробка со стеклянными бусинами, которые напоминают волшебные шары.

• Музыкальная шкатулка, которая играет музыку из подземного перехода.

• Толстые книги на английском, которые можно часами листать: они пахнут чем-то вкусным, и в одной из них есть карта Уналашки.

• Фотография, которая стоит у бабушки за стеклом книжной полки: там она, совсем молодая и очень красивая, сидит в кресле посреди комнаты.

Фотографии у бабушки не только за стеклом, но и вообще везде: на стенах, столе, комоде, холодильнике и в большом старом сером альбоме. Там есть совсем маленькая бабушка и совсем маленькая мама, бабушкины родители, их родители, дяди и тети, их дети и дети их детей. Если можно было бы собрать вместе всех этих людей, получилась бы огромная толпа – как на концерте Queen, который они играли, чтобы помочь африканским детям[1]. И всех этих родственников бабушка помнит по именам.

Глава 3. Самый плохой день в жизни

Недавно я первый раз пошел в школу. Но не в первый класс, как все дети, а сразу в третий. Когда мне исполнилось семь, мама решила, что я буду учиться дома, а в школу поступлю позже. Бабушка возмутилась:

– Чем он хуже других детей?

– Мама, он ничем не хуже. Просто он еще не созрел. Разве плохо, если он еще немного побудет свободным?

– И кто его всему научит?

– Читать и считать он уже умеет. А писать как-нибудь сами научим. Слава богу, мне не надо каждый день на работу ходить. И к тому же в первом классе ничего важного не происходит.

– Когда же, по-твоему, он созреет?

– Поживем – увидим.

Я представил себя в маске из инстаграма в виде яблока – горького, твердого и незрелого.

– Мама, а почему все созрели, а я нет?

– Суслик, все люди разные. Не переживай: я уверена, что мы все делаем правильно.

Мама – продюсер и очень гордится тем, что у нее творческая работа и она сама может решать, ходить ей туда или нет.

– А что делает продюсер?

– Практически все.

– То есть ты как Рой Томас Бейкер[2]?

– Не совсем. Я продюсирую не какую-то группу, а всякие мероприятия.

– Типа чего?

– Например, мне звонят и говорят: нужно срочно организовать съемку, в которой участвуют десять человек, три лисы и двадцать пять мышей. И все они должны надеть…

– Фиолетовые плащи?

– Например.

– Почему ты тогда не можешь выяснить, кто твой папа?

– Потому что у меня много других, более важных, дел.

В общем, весь первый класс я учился дома. Математикой и русским я занимался с мамой, а английским – с Джеком, настоящим американцем, которого посоветовала мамина знакомая. Бабушка сказала:

– Странно нанимать кого-то, когда его всему могла бы научить родная бабушка. Мы вот с тобой очень эффективно занимались, когда ты была маленькой.

– Ты просто ничего не помнишь. Эти занятия были сущим адом для нас обеих.

В итоге они поссорились и неделю не разговаривали.

Когда мне исполнилось восемь, бабушка спросила у мамы:

– Но теперь-то ты его отдашь в школу?

– Думаю, подождем еще годик.

– Марика, но ведь потом ему будет гораздо сложнее! – сказала бабушка и опрокинула рюмку бальзама.

– Мама, не волнуйся, все будет нормально.

Так что весь второй год я продолжал заниматься с мамой и Джеком. Я прочитал кучу книг на русском и научился читать, писать и даже говорить на английском. И когда мы наконец пришли в школу на тестирование, оказалось, что я не только ничего не пропустил, но знаю гораздо больше, чем большинство детей в моем возрасте.

– Поразительно. Марк знает гораздо больше, чем большинство детей в его возрасте, – похвалила маму учительница. – Отличный результат для домашнего обучения.

– Я тут ни при чем, – пожала плечами мама. – Просто ему все интересно.

Думаю, мама решила не отдавать меня в школу из-за детского сада. Я пошел туда, когда мне исполнилось четыре. Первые несколько дней все было неплохо, и мама мной страшно гордилась. Она говорила бабушке:

– Он все-таки очень социальный ребенок, ему нравится общаться с другими детьми, быть в центре внимания.

Но где-то через неделю мне надоело туда ходить. Мама рассказывает, что, когда она собралась уйти, я вцепился в ее ногу и начал орать как резаный. Мама нервничала и пыталась меня успокоить. Но чем больше она пыталась, тем сильнее я рыдал. Тогда мама стала ходить в детский сад вместе со мной. Несколько раз она пыталась улизнуть, но я внимательно следил за ней и ловил в дверях. Маму тоже хватило ненадолго, и через несколько дней она сказала бабушке:

– Он все-таки очень домашний ребенок – думаю, ему не нужна никакая социализация. Не стоит его лишний раз травмировать.

Не знаю, что ответила бабушка, но больше мы в детский сад не ходили – ни я, ни мама.

В общем, накануне моего первого третьего класса я никак не мог заснуть, представляя, как это будет. Утром я взял Вильгельма и залез к маме в постель.

– Который час? – промычала она из-под одеяла.

– Уже семь.

– У нас есть еще полчаса, давай просто тихо полежим.

Мысли вертелись в голове с такой скоростью, что просто тихо лежать было трудно. Я вспомнил удивительный факт, который нашел в одной старой энциклопедии у бабушки, и решил поделиться им с мамой:

– А знаешь, какой длины твой кишечник?

– Нет, и совершенно не хочу, – застонала она и повернулась ко мне спиной.

– Восемь метров. Представляешь?

Молчание.

– Его можно было бы протянуть из твоей комнаты через коридор и даже до середины моей комнаты.

Тут она все-таки проснулась и пошла на кухню варить кофе. Говорю же, удивительный факт.

За завтраком я сказал:

– Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

– Надеюсь, что так, – ответила мама.

– Можно я возьму с собой Вильгельма?

– Я бы не стала. Вдруг он там потеряется?

– С чего бы ему теряться? Я могу везде ходить с ним за руку.

– Думаю, ты быстро с кем-нибудь подружишься и тебе будет с кем ходить за руку.

– Но ведь в детском саду я ни с кем не подружился.

– В школе все будет иначе.

За завтраком я все время подпрыгивал, вертелся и от волнения даже начал жевать новую белую футболку, и она стала вся мокрая. Мама велела мне переодеться, несколько раз сфотографировала меня, а потом сказала, что я просто красавчик. Кошка громко мяукнула: наверное, в знак согласия. Когда мы сели в лифт, оказалось, что там уже едет дядька с огромным животом, издающим смешные звуки. Живот как будто говорил со мной, и я захихикал, а мама сделала большие глаза и отвернулась. Кажется, ей тоже было смешно.

Я не помню, как представлял себе школу, но, когда мы приехали, оказалось, что во дворе собралась огромная куча людей – хоть и меньше, чем на концерте в помощь африканским детям. Из толпы торчали таблички с номерами и буквами классов. Мама крепко взяла меня за руку и начала пробираться вглубь. Чем дальше мы пробирались, тем меньше мне хотелось идти в школу. Назад пути нет – я прекрасно понимал это, но все-таки крикнул:

– Мам! Давай не пойдем?

– Я ничего не слышу!

– Я не хочу!

– Мы уже пришли!

Я так и не понял, действительно ли она не слышала, что я кричал, или просто испугалась, что получится как с детским садом и я до старости останусь дома. «Не волнуйся, все будет хорошо», – сказала она и чмокнула меня в макушку. А потом отпустила мою руку и исчезла в толпе других родителей, которые только и делали, что выкрикивали имена своих детей и фотографировали их на телефоны.

В тот день я так волновался, что не запомнил никого из своих одноклассников. Как будто все, что происходило, покрылось туманом. В какой-то момент включилась музыка и все пошли в школу. Внутри сильно пахло сырниками, кашей и еще чем-то непонятным. Потом нас посадили за парты и начался урок. Кажется, в этот момент я понял, что это не самый лучший день в моей жизни, а самый плохой. Потому что с этого момента все дни стали одинаковыми. Но кое-что хорошее все-таки было: после уроков меня забрал папа, и мы пошли в «Макдоналдс».

Глава 4. У меня есть папа

Вы, наверное, подумали, что у меня тоже нет папы. На самом деле есть – просто он живет не с нами, а со своей, как выражается мама, Девицей. На самом деле ее зовут Юля, и Девицей мы ее называем между собой. А папины родители живут в другом городе, и видимся мы не чаще чем раз в год.

Когда я был совсем маленький, мы жили вместе: мама, папа и я. Кстати, об этом можно узнать из маминого инстаграма – если долистать его до первого дня моей жизни и даже еще раньше, где я еще бултыхаюсь в мамином животе. Когда я родился, мама сразу же полезла за телефоном, чтобы меня сфотографировать. Она очень любит рассказывать эту историю, хотя я уже знаю ее наизусть:

– И вот тебя достают, такого маленького и страшненького. Когда я тебя увидела, я громко захохотала и попросила передать мне телефон. А акушерка говорит: «Женщина, вы в себе вообще? Какой телефон? Вон он у вас какой хилый, хнычет. Вы его лучше к себе прижмите и покушать дайте».

– А ты?

– Я ее послушалась, а ты набросился на грудь и начал громко чавкать, и хрюкать, и даже постанывать от наслаждения. И тогда я тебя сфоткала. Смотри, какой ты смешной.

В этот момент она всегда смеется своим настоящим смехом. Я говорил, что у мамы есть два вида смеха? Первый – настоящий: им она смеется, когда мы вдвоем, и звучит он так, как будто мама задыхается и хочет проглотить как можно больше воздуха:

АХ-АХ-АХ – АХ!

Второй вид смеха мама использует, когда рядом кто-то чужой, – она как будто выплевывает его сквозь зубы небольшими порциями:

ХМ-ХМ-ХМ – ХМ!

Маме кажется, что ее настоящий смех звучит по-дурацки, вот она и придумала этот второй. А по-моему, все совсем наоборот.

На самом деле ничего смешного в этой фотографии нет: младенец как младенец, только красный и сморщенный. В том старом инстаграме есть не только я, но и папа. Он гораздо моложе и держит меня на руках. А лицо у него такое, как будто он не совсем понял, что происходит. Еще на одной фотке мама стоит рядом с бабушкой, а у нее на руках малюсенький кулек. Это я, но моего лица не видно, а мамино, как и бабушкино, выглядит странно, потому что мама использовала какой-то фильтр. Сама она получилась нежно-сиреневая, а бабушка отливает красным. Еще к этим фотографиям дурацкие комментарии от маминых подруг:

Сладкие.

Какой прекрасный.

Одиннадцать сердечек.

Семнадцать восклицательных знаков.

Три ура.

И четыре Счастья.

Постепенно фотографий папы становится все меньше, пока он не пропадает из маминого инстаграма окончательно. Зато появляется очень много фотографий меня и самой мамы.

Папа классный. И Девица тоже, хотя маме я об этом не говорю. Волосы у нее все время разных цветов, на лице пирсинг, а на руке несколько татуировок. Моя любимая – с крошечной свинкой Пеппой на запястье. Бабушка, когда об этом узнала, закатила глаза, а мама фыркнула. Думаю, на самом деле маме самой хотелось бы сделать такую же татуировку, просто она стесняется, а Девица нет. Еще мне нравится, что Девица называет меня Марчелло. Но маме я об этом не говорю.

Папа с Девицей живут в квартире, в которую папа переехал, когда перестал жить с нами. Честно говоря, там было немного жутковато: огромные коричневые шкафы с фарфоровыми лебедями, ковер в цветах – судя по темному пятну с краю, до папиного переезда на нем кого-то убили – и постельное белье с тиграми (целых три комплекта, и все одинаковые). Неудивительно, что, когда я был маленький, я боялся там ночевать. Но когда появилась Девица, в папиной квартире сразу стало уютно. Шкаф, лебеди, тигры и ковер куда-то уехали, а вместо всего этого приехали коробки из «Икеи» с новыми вещами. Даже жалко: к тиграм я уже привык.

В тот день после школы мы заказали в «Макдоналдсе» два двойных чизбургера, две большие картошки фри (я с сырным соусом, а папа с кетчупом), две большие колы и еще «чикен макнаггетс». Папа задал мне несколько вопросов про школу:

– Ну, как все прошло?

– Нормально, – я пожал плечами и втянул из трубочки ледяную колу.

– Учительница хорошая?

– Нормальная, – я сгрыз две картошки, обмакнув их в соус.

– Как ее зовут?

– Не знаю.

– С кем-нибудь подружился?

– Со всеми, – я допил колу и с хлюпом пошарил трубочкой по дну стакана.

На самом деле ни с кем я не подружился, но какой смысл это рассказывать? На этом папины вопросы, к счастью, закончились, и он уткнулся в телефон. Пока папа отвечал на сообщения, я доел картошку и чизбургер, съел почти все «чикен макнаггетс» и начал таскать папину картошку.

– Пап?

– М?

– Что тебе рассказать?

– Расскажи еще про школу.

Сколько можно говорить про один дурацкий день! Чтобы отвлечь его от школы, я спросил, где они познакомились с Девицей. Папа сначала помычал.

– В киндере.

Я представил себе папу и Девицу в крохотной оранжевой коробочке внутри гигантского шоколадного яйца и выпучил глаза.

– Это такое взрослое приложение для знакомств, – объяснил папа. – Вот, смотри.

На экране телефона появилась какая-то тетка с огромными губами и в кофте с леопардовыми пятнами.

– Эта не стала бы выбрасывать тигров, – заметил я, а папа со мной согласился.

Если бы меня спросили, где я хочу жить, я бы сказал, что предпочел бы проводить у папы больше времени. Но мама меня об этом никогда не спрашивала – и неудивительно: она-то не знает, каково это, когда у тебя есть папа.

Мы всегда как-нибудь развлекаемся – и не только в «Макдаке». Еще мы ходим:

• в кино,

• на каток (если зима),

• в музей тела человека,

• в музей со скелетами динозавров,

• в музей старых игровых автоматов,

• в гости.

А однажды мы даже пошли в какой-то взрослый бар. Там было много веселых взрослых, а я сидел под столом и играл в «Майнкрафт» на папином телефоне. У папы можно ложиться в любое время и вставать тоже. Так что из бара мы ушли, когда уже наступила ночь и я еле шевелил ногами. Маме мы об этом рассказывать не стали – а то на новом икеевском ковре в папиной квартире тоже появилось бы подозрительное пятно.

В тот первый школьный день мы погуляли, и папа отвел меня к бабушке. И, кстати, он ни разу меня не сфотографировал: в отличие от всех остальных, папа меня почти никогда не фотографирует, и у него даже нет инстаграма.

Глава 5, в которой я обнаруживаю кое-что неожиданное

На второй день школы все было почти так же, как и в первый. И на третий. И на четвертый. Вставать приходилось совсем рано, и к первому уроку я еще не успевал проснуться. Когда звонил звонок, учительница вела нас завтракать. Но вместо какао и булочки, о которых я мечтал, нам давали тарелки с дряблым серым желе, которое называлось омлетом. Или серую кашу с растопленным куском масла. Или гематоген. Из моих одноклассников это не смог есть никто, кроме девочки Маши, которую, наверное, дома морили голодом.

Однажды на русском учительница сказала:

– Сегодня мы будет говорить про предложения. Как вы думаете, чем они отличаются?

– Длиной? – предположил Гриша со второй парты.

– Не совсем. Предложения бывают повествовательные, вопросительные и побудительные. Учительница нарисовала на доске схему, объяснила, как устроены все виды предложений, а потом вызвала меня к доске.

– Марк, напиши-ка нам пример повествовательного восклицательного предложения.

Я взял маркер и написал:

Я хочу домой!

Все засмеялись, а учительница сказала:

– Очень хорошо. Марк все сделал правильно и получит пятерку. В качестве домашнего задания я прошу вас написать короткое сочинение, в котором будет по два предложения каждого типа. Урок закончен – и до завтра.

Тут зазвенел звонок, и все понеслись в раздевалку. Утром мы договорились, что из школы меня заберет бабушка. Я надеялся, что она будет ждать меня за калиткой, но она пробралась в школу. Бабушка стояла у турникетов на первом этаже и, как ястреб, высматривала меня в толпе других детей.

– Морковкин! Я здесь! – завопила она на всю школу, едва завидя меня.

Уверен: будь на ее месте дедушка, он ни за что бы так не сделал. Сделав вид, что это не моя, а какая-то странная чужая бабушка, я проследовал к выходу. Но бабушка заблокировала путь к свободе:

– Стой тут, я тебя сфотографирую, – она прищурилась и наставила на меня телефон.

– Выпрямись! Улыбнись! – целых два побудительных восклицательных выстрела. – Прекрасно, отправлю твоей матери.

Иногда я думаю, что, если бы бабушка не была бабушкой, она точно стала бы генералом. Дома, пока бабушка-генерал грела обед, я слонялся по комнате.

– А уроки тебе делать не надо? – крикнула бабушка из кухни.

Точно! Я хлопнул себя по лбу. Нам же задали сочинение. Я сел за стол и взял тетрадку. Мама потом сказала, что сочинение получилось на злобу дня. Я не понял, хорошо это или плохо, но мне самому оно понравилось.

Я пришел из школы. Бабушка греет обед!

Хочу ли я его съесть?

Но разрешат ли мне посолить котлету?!

Дай мне соль! Дай мне компот.

После обеда бабушка пошла вздремнуть, а я сел в крутящееся кресло и начал вертеться вокруг его оси. Сначала в одну сторону. Потом в другую. Перед глазами у меня все поплыло – я попробовал встать и свалился на пол. Когда мне стало чуть получше, я взял у бабушки на столе лупу и стал качаться на стуле, то приближая ее к глазам, то отдаляя. Все, что было в комнате, подъезжало и отъезжало с дикой скоростью. У меня снова начала кружиться голова, поэтому я встал и стал рассматривать разные вещи. Сначала я увидел, как в ковре на полу копошится крохотный коричневый жучок. Потом – маленькое пятнышко от фломастера, которым я изрисовал шкаф, когда был маленький. Затем я стал изучать корешки книг в шкафу и стоявшие за стеклом фотографии. На одной из них красивая и молодая бабушка сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Я видел эту фотографию сто раз, но только сейчас посмотрел на нее через лупу. Я разглядел зеркало у бабушки за спиной, а в нем – объектив фотоаппарата. И вдруг я увидел человека, который держал этот фотоаппарат. Через лупу были видны уши, волосы и клетчатая рубашка. Но больше я ничего разглядеть не успел, потому что бабушка позвала меня обедать, и, судя по всему, не в первый раз:

– Сколько раз надо звать? – скорбно сказала она, прижимая к груди половник.

Потом меня забрала мама. Дома мы с ней пили какао и, свернувшись под одеялом, смотрели «Гравити Фолз». Когда я ложился спать, из окна как обычно доносились звуки объявления о том, что со второй платформы отправляется поезд на станцию… А на какую – я не расслышал, потому что заснул. И не успел подумать о человеке на фотографии.

Глава 6. Я заболеваю, а мама и бабушка ссорятся

В школе не происходило ничего интересного: я так и не понял, зачем нужно было меня туда отдавать. Каждый день после уроков мама спрашивала:

– Как дела?

– Нормально, – каждый раз отвечал я.

– Что ты делал?

– Ничего особенного.

– Ты с кем-нибудь подружился?

– Со всеми.

– Неужели ты не можешь мне что-нибудь рассказать?

На самом деле я ни с кем не подружился. На перемене все сидели и играли в телефоны. Все, кроме меня, потому что мне мама купила кнопочную «нокию».

– Но у всех в классе смартфоны! – попробовал поскандалить я.

– Не обязательно быть как все, – отрезала мама. – Зато ты книжки читаешь и знаешь, какой длины кишечник, а они – вряд ли.

И где тут логика? В общем, ходить в школу мне хотелось все меньше, поэтому каждое утро за завтраком я говорил, что плохо себя чувствую. Особенно в те дни, когда у нас была физкультура. Мама начинала волноваться. Она с тревогой смотрела на меня, щупала лоб и светила в горло фонариком телефона. Два раза она оставила меня дома. Еще два раза я позвонил из школы во время уроков и прямо перед физрой меня забрала бабушка. Я был так рад, что забыл сделать вид, что мне плохо. Поэтому, когда я по-настоящему заболел, мне никто не поверил и пришлось торчать в школе до конца уроков с температурой.

Из школы меня забрала бабушка, потому что как раз в тот день мама была на работе. Бабушка отправила меня в постель и поставила у кровати огромную стеклянную банку с клюквенным морсом.

– Надо пить и писать, – безапелляционно заявила она.

– Но я не хочу пить.

– Никаких «не хочу».

Морс оказался очень кислым, поэтому, сделав глоток, я тут же выплюнул его обратно.

– Какая гадость.

– Так нельзя говорить про еду, – обиделась бабушка.

– Давай посмотрим старые фотографии? – предложил я.

– Прекрасная мысль, – обрадовалась бабушка. – Заодно померим температуру.

Она достала из картонного футляра старый градусник и начала трясти им с такой силой, как будто хотела, чтобы из него высыпались все цифры.

– Бабушка, но ведь есть цифровые термометры. Его нужно просто ко лбу поднести – он сразу запищит и покажет температуру.

– Не верю я этим новым приспособлениям, – бабушка сунула градусник мне под мышку. – Ну что, посмотрим альбом?

– Возьми заодно те, которые стоят за стеклом.

Бабушка достала толстый серый альбом и вытащила из-за стекла фотографии. Альбом начинался с настоящих древностей. На фотографиях застыли черно-белая дама в огромной шляпе, семья с десятью детьми, маленький мальчик на стуле.

– Они все умерли? – спросил я.

– Да, Морковкин, – вздохнула бабушка. – Это мой дедушка, – показала она на мальчика на стуле. – Петр Федорович, царствие ему небесное. Расстрелян в тридцать восьмом году.

– На войне?

– Нет, Морковкин. Война началась в сорок первом. А деда расстреляли как врага народа в тридцать восьмом. Потому что он был из дворянской семьи, а его брат воевал на стороне белых во время Гражданской войны.

– Я ничего не понял.

– Если коротко, то сначала в России правил царь. Потом случилась революция: царя заставили оставить трон. Началась война: красные были за революцию, а белые – за царя. Но красные выиграли, белые в основном бежали за границу. А еще через какое-то время советская власть стала преследовать всех, кто казался ей опасен. И не просто преследовать, а убивать. Вот и Петр Федорович… – бабушка тяжело вздохнула и вытерла глаза.

Я погладил ее по руке и вытащил из стопки бабушкину фотографию с зеркалом за спиной.

– Ты тут совсем молодая.

– Да, это восьмидесятый год. Во время Олимпиады.

– А кто тебя сфотографировал? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Не помню уже. Давно это было, Морковкин.

– Можно я возьму себе эту фотографию?

Бабушка помолчала.

– Почему именно эту? Я могу тебе дать ту, где мама совсем маленькая. Смотри, какая она тут прелестная девчушка!

– Но ты тут такая красивая. Я повешу ее у себя над кроватью.

– Ну хорошо, возьми. Пусть побудет у тебя. Но только на время – я привыкла, что она всегда тут стоит…

К тому моменту как мама наконец пришла с работы, я успел выпить треть банки с морсом и пописать целых три раза. Мама потрогала мой лоб:

– Вроде не горячий.

– Тридцать семь и девять, – скорбно сказала бабушка.

– Ерунда.

– И ты потащишь ребенка с температурой на улицу?

– Нам идти всего-то ничего. Можно попить? – мама взяла мой стакан с морсом и сделала глоток.

– Господи, какая кислятина!

– Я же говорил.

– Может, сахару добавить? – предложила мама.

– Сахар – белая смерть, – бабушка вызывающе скрестила руки на груди.

– Мам, но он правда кислый.

– Он и должен быть кислым: иначе какой в нем толк?

– А какой в нем толк, если его никто не будет пить?

– Пока тебя не было, ребенок прекрасно все пил.

Так они препирались еще некоторое время. В результате мы с мамой ушли, а бабушка обиделась. Но все-таки, когда мы уже были в дверях, она сунула мне конверт:

– Пожалуйста, не потеряй ее. Она мне очень дорога…

– Что это, мам? – спросила мама.

– Спроси у Марка. В отличие от некоторых он любит меня и хочет видеть почаще, – сказала бабушка дрожащим голосом и захлопнула дверь. Мама вопросительно на меня посмотрела.

– Да просто я попросил у бабушки ее фотографию. Не переживай, вы скоро помиритесь.

Но мама все равно расстроилась. Чтобы ее утешить, я предложил ей полежать вместе в моей кровати и посмотреть «Гравити Фолз». Так мы лежали до тех пор, пока за окном не стемнело и какой-то очередной поезд не уехал в сторону Уналашки.

Глава 7, в которой мы с папой идем к врачу

Бабушкину фотографию я, как и обещал, повесил над кроватью. Дома у меня тоже была лупа, и я увидел, что на объективе фотоаппарата есть надпись. Но больше ничего видно не было. Если дедушка – человек из зеркала, получается, что все-таки кое-какой след он оставил, и я на него напал. Пускай бабушка делает вид, что его не было, а маме неинтересно знать, кем он был, уверен, будь в нашей семье еще один мужчина, все было бы гораздо лучше и мама наконец поняла бы, что значит проводить время со своим папой. Но как идти по следу дальше? Как говорит Джек, I have no idea[3].

Когда я окончательно выздоровел, мы с мамой отправились к бабушке заключать перемирие. По дороге мы купили торт и букет тюльпанов. О том, что бабушка все еще обижается, можно было догадаться по тому, что она оставила дверь открытой, а сама ушла на кухню. Мама всучила мне букет:

– Иди вперед.

Когда мама и бабушка ссорятся, это похоже на настоящую войну с хитрыми маневрами и хорошо продуманной тактикой. Сейчас мама придумала пустить меня как пешку вперед и таким образом освободить дорогу ей, королеве.

И хотя мне было страшновато, я все-таки покорно пошел на кухню и вручил бабушке букет, а бабушка сразу растрогалась, попросила меня налить воду в старинную темно-синюю вазу с совсем голой женщиной и поставила чайник. А пока он вскипал, они с мамой успели окончательно помириться, обсудить скучные новости из жизни знакомых и налить чай в чашки с оранжевыми петухами. Чтобы бабушка не успела ничего сказать про белую смерть, я супербыстро съел два куска торта и пошел в комнату рассматривать старую энциклопедию о доисторическом мире.

Мама с папой договорились, что в первый день после болезни в школу меня повезет он.

– Только соберись заранее, а то обязательно что-нибудь забудешь, – сказала мама.

Я сложил в рюкзак все учебники, пенал и Вильгельма и сел на кровать ждать, когда меня заберет папа. Со стены на меня смотрела бабушка. Что, если спросить у Девицы про надпись на фотоаппарате? Она вполне может знать, как ее увеличить, и уж точно не станет обсуждать это с мамой. Я снял фотографию со стены и положил в рюкзак.

Чтобы меня пустили в школу после болезни, нужна была справка, и папа предложил сходить в новую клинику рядом с его домом. Мама не имела ничего против. Внутри все блестело и пахло духами, в коридоре приятно играла музыка, а все были такие вежливые, что почему-то хотелось громко пукнуть. Но вместо этого мы с папой тихо сидели в коридоре и ждали своей очереди. Наконец, нас позвали в кабинет. Доктор оказалась не старая, с красными губами и бровями, нарисованными прямо на лбу.

– Ну-ка, солнце, рубашечку подними, – сказала она так, как будто мне было три года.

– Молодец, мой хороший, – она воткнула в уши стетоскоп и положила мне на грудь холодную железяку. – Дышим.

Пока я дышал, я увидел, что ее брови покрыты толстым слоем розовой пыли.

– У вас брови в пыли. – Я решил на всякий случай ее предупредить.

Доктор захихикала:

– Это не пыль, солнце, а пудра. У мамы наверняка такая тоже есть.

– У мамы нет.

Доктор нахмурилась и взмахнула гигантскими ресницами.

– Не разговариваем, солнце. Дышим. Не дышим. Дышим. Не дышим. Покажи язычок. Замечательный у нас язычок, – доктор засмеялась, как будто ничего лучше моего языка в жизни не видела.

– Ну что, папа, пациент совершенно здоров. Сейчас я вам справочку напишу.

– Прекрасно, спасибо большое, – улыбнулся папа.

Доктор села писать справку.

– В каком мы классе?

– Но папа уже давно закончил школу, – не понял я.

Доктор снова захихикала и посмотрела на папу:

– Правда? Твой папа выглядит очень молодо. Но ты-то еще не закончил?

– Нет, к сожалению. Я только пошел в третий класс.

– Школу, значит, не любишь? Все ясно, психосоматика, – вздохнула доктор. – Ничего, все привыкают, и ты привыкнешь потихоньку. Держите справочку.

– Необязательно быть как все, – буркнул я. Но, прежде чем доктор успела ответить, папа поблагодарил ее и взял справку:

– Спасибо большое.

– Если что, звоните обязательно или пишите в «воцап», – снова засмеялась доктор и помахала нам рукой. – До свидания, солнце. Не болейте.

Когда мы вышли из кабинета, я сказал папе:

– Думаю, ей бы понравилось белье с тиграми.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся он, а потом мы пошли к нему домой.

Дома уже была Девица. В этот раз волосы у нее были темно-синие, а в носу, между ноздрями, появилась новая серьга.

– Привет, Марчелло. Видел мой септум?

– Чего-чего?

– Чего-чего, серьга в носу.

– Тебе идет. Хотя не знаю, что сказала бы бабушка, если бы увидела тебя.

– Пожалуй, мы можем ей об этом не докладывать. Ты в школу-то хочешь? Соскучился?

Я закатил глаза, почти как бабушка.

– Понимаю. Сочувствую, малыш. Школа – полное… – тут Девица сказала плохое слово и тут же прикрыла рот рукой. – Сорян. Я хотела сказать, что школа – это отстой, но когда-нибудь она закончится.

– Давайте закажем на ужин пиццу? – крикнул из комнаты папа.

– Да-а-а-а! – закричал я. Потому что, если съесть на ужин пиццу, даже мысль о школе становится чуть более сносной.

Перед сном мне позвонила мама:

– Как ты, мой суслик?

– Все классно, мы ели пиццу.

– Прекрасно.

– А сейчас мы с Вильгельмом смотрим мультфильм.

– Ложись уже, завтра рано вставать. Я заберу тебя после уроков.

О фотографии в рюкзаке я вспомнил, когда папа уже погасил свет. Ничего, спрошу завтра.

Глава 8. Случайности не случайны, или Как я попадаю в одно очень важное место

Но утром Девица спала, так что поговорить с ней я не успел. Погода испортилась, ночью прошел дождь, и папина чистенькая «тойота» тут же покрылась грязными разводами. Я смотрел в окно и думал о том, что бы я делал, если бы школы не было. Сидел бы целыми днями и смотрел мультики. Или рассматривал бы старые энциклопедии. Или умолил бы маму купить хомяка и построил бы ему дом. Я уже придумал, что назову его Франц и что вокруг его дома будет закручиваться огромная труба, по которой он будет носиться как сумасшедший. Я уже собирался рассказать об этом папе, хотя по утрам с ним лучше не разговаривать, как вдруг…

– Вылезай, Морковкин, мы приехали.

Папа обернулся ко мне и улыбнулся, как будто это утро не было таким мерзким.

– Дай пять.

Я дал ему пять и поплелся в школу, к которой уже, как муравьи, сбегались другие дети.

На уроках я ничего не слышал, потому что думал о том, что можно сделать с бабушкиной фотографией. Может, приложить к ней лупу и сфотографировать на телефон? А может, отсканировать и увеличить на компьютере? Между русским и чтением я наконец придумал. В огромном доме рядом со школой, кажется, было все: ремонт обуви и часов, магазин сигарет, магазин зарядок для телефонов и всяких шнуров, магазин самих телефонов, магазин странных вещей, химчистка, что-то непонятное и фотоателье. Там наверняка можно увеличить и распечатать фотографию. И займет это вряд ли больше пятнадцати минут, на которые мама, как всегда, опоздает.

Когда уроки наконец закончились, я схватил рюкзак, скатился по лестнице, переобул кроссовки, накинул куртку и помчался к выходу.

– Мальчик, тебя кто забирает?

Чертики-бортики, как же я не подумал об охраннице. Эта милая тетя преградила мне дорогу, и довольно решительно.

– Э… мама.

– Позвони ей, пожалуйста, и попроси ее зайти в школу.

– Но мы договорились встретиться за калиткой.

– Прости, но по правилам я не имею права выпускать детей одних из школьного здания.

Тут как раз позвонила мама:

– Морковкин, прости, я опаздываю. Мне еще нужен где-то час. Сможешь меня подождать в школе?

Я снова надел сменку, снял куртку и поплелся обратно в наш класс. Но дверь уже была заперта, а мои одноклассники куда-то исчезли. От нечего делать я пошел дальше по коридору. В некоторых классах еще шли уроки, некоторые были заперты. Потом я поднялся на третий этаж, прошел мимо актового зала, заглянул в библиотеку и вдруг увидел дверь с табличкой, на которой был нарисован фотоаппарат и написано FLASH.

«Flash! Ah-ah. Saviour of the universe», – прокричал у меня в голове Фредди Меркьюри.

Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Вроде ничего особенного: обычный класс с партами и доской. Только на стенах висели не расписания и всякие занудные таблички, а плакаты и фотографии. На стене за задними партами – плакат с меня ростом: лысый старичок в очках одним глазом щурился в фотик, а другим внимательно разглядывал меня. Я сам не заметил, как вошел и оказался у одной из фотографий. Фотка была просто сумасшедшая: по комнате в потоке воды летали бешеные коты, с ними усатый дядька с выпученными глазами и стул. Рядом висела еще одна: высоко над городом, прямо посреди неба, на какой-то жердочке сидели люди в кепках. А вот совсем старинная фотография, как из бабушкиного альбома: дядька в цилиндре и грустная тетенька, замотанная в платок, висели в корзине воздушного шара.

– Это Надар, – вдруг сказал кто-то прямо у меня за спиной. От неожиданности я чуть не пукнул, а может, все-таки пукнул и подпрыгнул – совсем как коты на фотографии. Я даже не заметил, как в класс вошел какой-то учитель. Или не учитель? На учителя он не был похож. Может, это потому, что в нашей школе одни учительницы? Он был какой-то лохматый и с бородой-щетиной, и пахло от него сигаретами, как от папы.

– Прости, я не хотел тебя напугать. Ты что-то ищешь?

– Э… я просто случайно зашел.

– Случайности неслучайны. Смотрел?

– Что смотрел? – сказал я и подумал, что этот учитель немного ку-ку.

– «Кунг-фу Панду». «Случайности неслучайны», – говорил мастер Угвэй. Люблю этот мультик, – сказал Борода-щетина, а потом засмеялся и закашлялся. – На этой фотографии – Феликс Турнашон, более известный как Надар, со своей женой. Он был знаменитым фотографом и любил делать всякие опыты. Между прочим, это он первый начал снимать не при дневном свете, а при электрическом. И вот он придумал сесть на воздушный шар, подняться над Парижем и с высоты птичьего полета сфотографировать город. Тогда же не было таких снимков. Но ничего не получилось. Зато вот он вместе с женой: залез в корзину воздушного шара в своей студии, а снял их сын. Тебя как зовут?

– Марк.

– Прикольно. А меня Макс.

– Что прикольно? – не понял я.

– Что нас почти одинаково зовут – только ты заканчиваешься на «рк», а я на «кс».

– У нас в семье всех так зовут. И бабушку, и маму, и меня.

– Вы все Марки? – не понял он и выпучил глаза.

– Да нет, всех на «Ма». Бабушка – Марта, мама – Марика. Хорошо еще, я не родился девочкой, а то мама назвала бы меня Мариэттой.

– Откуда ты знаешь?

– Она сама сказала.

– Да, можно считать, тебе свезло.

– А вы кто? – невежливо спросил я, потому что совсем растерялся.

– Смотря когда. Утром учу школьников химии. Днем веду в школе фотокружок.

– Вау, – пробормотал я.

– А ты интересуешься фотографией?

– Скорее, это она интересуется мной.

– Как это?

– Бабушка и мама просто помешались на фотках: целыми днями слышишь «замри», «повернись», «застынь», «улыбнись». А потом еще и друг другу шлют ужасные фотки, на которых я выгляжу по-идиотски.

– Фотография не рассказывает, как выглядят фотографируемые объекты. Она показывает, как выглядят эти объекты на фотографии, – задумчиво сказал Макс.

– Это тоже из «Кунг-фу Панды»?

– Нет, это слова Гарри Виногранда. Слышал о таком?

Я помотал головой.

– О, это великий фотограф. Вообще, он хотел стать художником. Но однажды – наверняка он тоже думал, что случайно, – Виногранд оказался в фотолаборатории и так обалдел от увиденного, что через пару недель бросил занятия живописью и решил стать фотографом. И стал – причем очень известным.

– Это он снял? – Я ткнул в фотку с летающими котами.

– Нет, что ты! Виногранд никогда бы не снял такое. Он целыми днями ходил по Нью-Йорку и фотографировал самую обычную повседневную жизнь. И при этом всегда находил в ней что-то неожиданное.

– Например?

– Смотри внимательно, – Макс подвел меня к черно-белой фотографии в белой тонкой рамке. На ней были обычная улица, прохожие, машины. – В центре этой фотографии нищий. Из таблички у него на шее мы узнаем, что он слепой и глухой – blind and deaf. В руках у него стаканчик с карандашами. Слепой замер посреди улицы. Вокруг него пролетают машины, куда-то несутся люди, и никому нет до него никакого дела. А он застыл в центре кадра в абсолютной, гробовой тишине. Так через будто бы случайный снимок Виногранд рассказывает нам историю этого человека.

– А если слова на табличке получились бы размыто, мы бы не узнали, что он слепой и глухой?

– Хм. Интересный вопрос. Думаю, наверняка нашелся бы какой-нибудь поклонник творчества Виногранда, который отсканировал бы его фотографию в хорошем разрешении и увеличил бы надпись на экране.

Я залез в рюкзак и достал бабушкину фотографию.

– Видите зеркало? Если посмотреть в лупу, в нем можно разглядеть фотографа, фотоаппарат и надпись на объективе.

Макс почесал бороду и вытащил из кармана штанов ключ.

– Помнишь каморку папы Карло? – он подошел к плакату с хитрым старичком. Прямо на месте объектива была дверная ручка, а под ней замок. Невидимая дверь!

Мы оказались в маленькой темной комнате. Честно говоря, пахло там не очень приятно. Вдоль стены стояли железные раковины, над ними горел красный свет. На столе – огромный сканер, а под потолком – веревки с прищепками, на которых висели снимки.

– Это наша лаборатория. Тут мы проявляем и печатаем фотографии. Я мог бы тебе показать процесс, но это долго. Если хочешь, оставь мне свою фотографию. Я отсканирую ее в хорошем качестве – посмотрим, что получится увидеть. Приходи в пятницу после уроков. И, если хочешь, попроси родителей записать тебя в кружок: у нас тут весело.

И правда, я совсем забыл о времени. И про телефон, который остался в кармане куртки. Когда я примчался в раздевалку, я обнаружил на нем семь пропущенных вызовов, три смс (ты где,??? волнуюсь) и одно голосовое сообщение, которое я решил не слушать. А на школьном крыльце – саму маму, очень-очень злую.

Глава 9, в которой появляются мистер Желудь и Крысозаяц

Пятница была нескоро. Всю неделю из школы меня забирала бабушка и заставляла делать уроки, есть гречку и хорошо себя вести. Казалось, так будет всегда. И все-таки нет. Когда я проснулся, я даже не вспомнил о том, что сегодня пятница, потому что я о ней и не забывал. Еще было темно, я взял Вильгельма за хвост, поплелся к маме и залез к ней под мышку.

– Мамочка.

Ни звука.

– А знаешь что?

Мама лежала неподвижно – как мумия.

– Ма-а-ам.

– М-м-м-м.

– А знаешь, какой длины язык у жирафа? Почти сорок пять сантиметров!

– Не только у жирафов.

– А у кого еще?

– Пожалуйста, пять минут.

– А еще он черный.

Она повернулась ко мне спиной. Я легонько потряс ее:

– Мамочка… Ты знаешь, что хорьки спят двадцать часов в день? Ты же не хорек.

– Пойди сделай себе хлопья.

– А морские выдры во сне держатся за лапы, чтобы не потерять друг друга в воде.

– Морковкин, уйди!

Но потом она все-таки встала, приняла душ и, по ее собственному выражению, обрела человеческий облик.

За завтраком я подпрыгивал от нетерпения, поэтому мама задавала мне дурацкие вопросы.

– Ты хочешь писать?

– Нет.

– А что с тобой? Почему ты такой возбужденный?

– Ничего. Просто хочется в школу поскорей.

– Вот уж не думала такое услышать. Неужели тебе наконец стало нравиться?

– Да, потому что я записался в фотокружок. Так что сегодня можешь забрать меня попозже.

И мы поехали в школу. Когда я вошел, то даже не почувствовал запаха каши, и сырников, и еще чего-то, потому что думал только о том, что будет после уроков. Не знаю, как я досидел до звонка. Я схватил рюкзак и понесся на третий этаж.

Flash! Oh-oh!

В классе уже сидели несколько человек: кудрявая девочка в очках (потом я узнал, что она из четвертого класса), один мальчик из параллельного и еще несколько детей, которых я не запомнил. Мальчик из параллельного класса ковырял в носу и прилеплял сопли к парте, как будто его никто не видит. Девочка в очках что-то рисовала, высунув язык. Остальные о чем-то шептались и хихикали.

– Привет. – Из лаборатории вышел Макс. – Нас сегодня немного, и это даже хорошо. Кстати, познакомьтесь с Марком: Марк из третьего класса. Сегодня хорошая погода, и я предлагаю вам пойти на улицу. Что скажете?

– Да! – завопили все.

– Отлично. Мы выйдем во двор и попробуем там найти объект для фотографии. Не один общий для всех, а для каждого свой. А потом вернемся в класс, выведем изображения на экран и будем рассказывать свои истории. У кого на телефоне есть камера?

Подняли руки все, кроме меня и мальчика с соплями.

– Хорошо. – Макс достал из ящика стола два фотоаппарата. – Держите. Пользуйтесь аккуратно.

Когда мы вышли во двор, Макс сказал:

– Смотрите внимательно по сторонам, обращайте внимание на детали. Иногда самая крошечная незаметная вещь может рассказать интересную историю. Сегодня мы будем добывать материал для таких историй.

– В школьном дворе? – с сомнением в голосе спросила кудрявая девочка.

– Материал можно найти где угодно: на улице, дома, на земле, в воде и даже на школьном дворе. У вас есть пятнадцать минут: встречаемся на этом же месте.

И мы пошли искать материал. Сначала я обошел школу. На футбольном поле играли пятиклассники, а рядом на земле валялись их куртки и рюкзаки. Рядом с калиткой на скамейке какие-то девчонки играли в телефон и хихикали. На другой скамейке рядом с ними очень толстый мальчик пил сок из трубочки. На парковке стояли самокаты. Я подошел поближе, но и там не было ничего интересного. И вдруг я кое-что увидел. Под колесом самоката на земле лежал желудь. Обычный коричневый желудь в аккуратной шляпке и с гладенькой корочкой. Я достал фотоаппарат и сфотографировал его. А потом поднял, положил в карман и пошел обратно.

Когда мы вернулись в класс, Макс задернул шторы и включил проектор.

– Кто хочет начать?

– Я, – подняла руку кудрявая девочка.

– Прекрасно, Маша, начинай.

На экране появилась фотография смятого пакетика из-под сока с торчащей трубочкой. Я сразу узнал его.

– Этот пакетик, брошенный на землю, рассказывает об отношении человечества к нашей планете. Из-за пластика, особенно из-за пластиковых трубочек, погибают птицы и животные. Я смотрела видео, где у черепахи из носа достают такую соломинку и у нее идет кровь. Если бы мне разрешили, я бы напечатала постеры с этой фотографией и лозунгом «Одна пластиковая соломинка – одна унесенная жизнь» и развесила по всей школе. Тогда тот, кто бросил пакетик, не сделает так в следующий раз.

Все захлопали.

– Кто следующий? – спросил Макс. И мальчик с соплями (оказалось, его зовут Егор) показал фотографию с футбольным полем и катящимся мячом и рассказал об ударе скорпиона (это такой удар, когда игрок подпрыгивает и пяткой изо всех сил бьет по мячу). И хотя, по-моему, фотография не имела никакого отношения к этому удару, ему тоже все громко аплодировали.

– Марк, твоя очередь.

На экране появилась фотография желудя.

– Это мистер Желудь. Он был в школьном дворе совсем один. С ним никто не разговаривал и никто не играл. Он сам не понял, как здесь оказался, потому что дуб в школьном дворе не растет. Я думаю, ему очень одиноко. Я думаю, мистер Желудь не понимает, зачем он здесь.

Я сел на свое место, и мне тоже похлопали, а Маша даже показала большой палец.

В конце урока Макс позвал меня в лабораторию.

– Смотри, – сказал он, доставая бумажный конверт. – Внутри фрагмент твоей фотографии, увеличенный в хорошем разрешении и напечатанный на фотобумаге. И оригинал.

Я вытащил лист А4. На нем была отчетливо видна рука человека, держащего фотоаппарат. На ребре ладони – татуировка с какой-то надписью. На объективе – буквы: AD ASTRA.

– Знаешь, что это значит?

– Нет.

– Как-нибудь расскажу – сейчас уже нет времени.

Я спрятал фотографии в рюкзак и пошел вниз ждать маму. Видимо, она решила, что забрать попозже – это вообще не забирать, и мне пришлось долго сидеть в коридоре.

– Почему так долго? – спросил я маму, когда она наконец пришла.

– Прости, было много дел.

– Каких?

– Я была на маникюре.

– Ты принесла мне что-нибудь вкусное?

– Морковкин, прости, я забыла. Мы сейчас придем домой и пообедаем.

– Ладно. Кстати, познакомься с мистером Желудем – я нашел его на школьном дворе.

– Очень приятно, мистер Желудь, – рассеянно сказала мама, которая явно думала о чем-то другом.

По дороге домой мы зашли в магазин. Я начал клянчить мишек «Харибо» – без особой надежды на успех, но мама вдруг согласилась. Еще мы купили бутылку вина, сыр, йогурты, замороженную курицу, больше напоминавшую доисторическое ископаемое, чем птицу, хлеб и маленькие помидорчики.

Дома почему-то было чисто. Даже слишком чисто. Если бы у наших вещей были бы свои места, можно было бы сказать, что они на них лежали. В ванной и на стуле в комнате больше не висела мамина одежда, зубные щетки оказались в стаканчике, а с зеркала исчезли подтеки зубной пасты, из которых я нарисовал свирепого монстрика.

– Какой сегодня день? – на всякий случай решил уточнить я. Вдруг у кого-то день рождения? Хотя у кого мог быть день рождения кроме мамы или меня?

– Пятница. А что?

– Просто. Просто странно, что все так чисто.

– Забыла тебе сказать. У меня сегодня гости.

– А. Понятно.

Я не стал уточнять, какие гости, потому что все равно никогда не мог запомнить маминых подружек и знакомых с работы. Они все были похожи друг на друга и все одинаково странно со мной разговаривали – как доктор с пылью в бровях.

Когда мама накрыла на стол, зазвонил домофон. Я нажал кнопку:

– Кто там?

– Свои, – сказал мужской голос.

Тот, кто вошел, мне сразу не понравился. Он был похож на помесь крысы и зайца, потому что его верхние зубы висели над нижними. Я посмотрел на него и попытался скрыться в комнате, но мама меня остановила.

– Марк, познакомься. Это Олег.

– Привет, – сказал Крысозаяц и протянул мне руку, как будто мы оба взрослые. Рука была мокрая и холодная.

– Ну а теперь давайте ужинать, – сказала мама.

– Марика, давай я открою вино, – предложил Крысозаяц. Мама дала ему штопор, и он начал им крутить, но ничего не получилось, и пробка рассыпалась на маленькие кусочки. Крысозаяц налил в бокалы вино с крошками от пробки, и теперь они плавали в нем, как маленькие мухи.

– Ну, за встречу! – он улыбнулся торчащими зубами, и, по правде говоря, зря.

– Ура! – сказала мама, и они выпили по глотку вина. Крысозаяц ощупал язык, вынул двух пробковых мух и положил на край тарелки.

– А что на ужин? – спросил я.

– Индейка, брокколи и салат.

– Ты же знаешь, что я ненавижу брокколи.

– Ты же знаешь, что это очень полезно. Нельзя есть только мясо, хлеб и сладкое.

Мама положила еду на тарелки, и мы начали ужинать. Крысозаяц выел всю индейку и салат, а брокколи аккуратно сложил на краю тарелки.

– Между прочим, он не ест брокколи, – заметил я. Крысозаяц покраснел.

– Не он, а Олег.

– Но это нечестно. Почему я должен есть, а он нет? – возмутился я.

– Морковкин, как ты себя ведешь? Давай доедай и отправляйся в постель.

– Но завтра суббота!

– И что? Режим есть режим. Ляжешь поздно – встанешь поздно, и потом в понедельник я не смогу тебя разбудить в школу.

– А знаете, какой самый большой в мире грызун? – спросил я у Крысозайца, чтобы перевести тему.

Крысозаяц напрягся.

– Морская свинка?

– Неправильно.

– Хомяк?

– Уа-уа-уа-уа, – я издал звук, как в игре, когда она кончилась и ты проиграл.

– Бобер?

– Нет! Капибара.

– Как интересно, – растерянно сказал Крысозац, потому что явно не знал, что еще сказать. В этот момент на колени к нему прыгнула Кошка, выпустив когти. Крысозаяц взвыл от боли и попытался скинуть ее на пол, но она зацепилась когтем за его штанину и повисла на ней.

– Прости, она страшно приставучая, – мама отцепила Кошку и бросила на пол.

– А какой самый маленький грызун, знаете? – продолжил я.

– Мышь? – мама умоляюще на меня посмотрела.

– Да, европейская полевая мышь. Ее длина достигает шести сантиметров.

– Как ты много знаешь, – похвалил меня Крысозаяц. – Интересуешься биологией?

– Нет, просто читаю книжки. А знаете, сколько лет живет шестилучевая губка?

– Понятия не имею.

– Пятнадцать тысяч лет.

– А какие животные были первыми позвоночными в мире?

– Все, хватит, – сказала мама. – Марш в постель.

– Рыбы. Рыбы были первыми позвоночными животными в мире. Спасибо-было-очень-вкусно-можно-выйти-из-за-стола-хотя-я-уже-вышел, – протараторил я и выскочил из кухни.

– Убери за собой тарелку! – крикнула мама, но было уже поздно, потому что я успел добежать до своей комнаты. Мы с Вильгельмом лежали в кровати и ждали, когда мама придет, чтобы меня поцеловать. Но она все не приходила, и я слышал из кухни ее странный выплевывательный смех. В этот вечер поезд не остановился у нас под окнами, а поехал дальше, издав звук, который больше всего напоминал крик: «Мама!».

Глава 10. Четверть заканчивается, а я узнаю историю Генри Тальбота

А потом наступили выходные. А после выходных еще одна неделя. А за ней новая. Утром было темно, и мне ужасно хотелось спать. Поэтому мама никак не могла разбудить меня в школу. Когда ей это все-таки удавалось, я зависал на каждом шагу – как телефон, когда в нем открыты все приложения. Приложение по открыванию глаз. Приложение по попаданию ногами в штаны. Приложение по чистке зубов. Приложение по поеданию завтрака.

– Съешь хотя бы два кусочка чего-нибудь, – умоляла мама. – Иначе испортишь себе желудок.

У лифта мама обнаруживала, что я пошел в школу в тапках, а внизу – что я забыл взять рюкзак. Поэтому в школу мы приезжали последними.

– Тебя ругали? – каждый раз потом спрашивала мама.

– Нет, просто сказали побыстрее садиться на свое место.

– Ваша учительница – святой человек, – вздыхала мама.

Учительница, и правда, была добрая: она как будто не замечала, что на уроке я продолжал спать. Спать теперь хотелось весь день и до самого вечера. Тогда я наконец просыпался и хотел гулять по гугл-картам, смотреть «Гравити Фолз», строить дом для хомяка или механизм в виде дракона. Уже давно я придумал сделать электродракон-пукач (пукач – потому что благодаря турбинному двигателю он пукает и взлетает). Я нарисовал крылья, покрытые перьями, выплавленную из железа голову, кабину пилота, топливный бак и балку для шеи. А еще мощную колонку для рычания.

Но я ничего не успевал сделать, потому что мама гнала меня в постель.

– Морковкин, заканчивай, убирай игрушки, собери рюкзак на завтра, чисти зубы и марш в постель.

– Так нечестно! Я только начал играть!

– Раньше надо было начинать. Завтра я опять не смогу разбудить тебя вовремя, и мы опоздаем.

– Но у меня совсем нет свободного времени!

А утром я опять качался в кровати, как зомби, и пытался засунуть в одну штанину две ноги. Времени у меня действительно почти не было, поэтому я никак не успевал выяснить, что значит AD ASTRA. И у Макса тоже не мог спросить, потому что последние две недели он болел и занятий в фотокружке не было.

Почти каждый день к нам приходил Крысозаяц. А иногда даже оставался на ночь. Один раз мне приснился кошмар, как будто мы с мамой едем в лифте и вдруг он разгоняется и со страшной силой вылетает через крышу дома прямо в небо. В этот момент я проснулся и понял, что не могу пошевелиться от ужаса.

– Мамочка! – заорал я.

Но мама спала крепко, а рядом с ней храпел Крысозаяц. Поэтому я еще немного поорал, а потом схватил Вильгельма и со скоростью света понесся в мамину комнату.

– Что случилось? – спросила мама.

– Мне приснился страшный сон. Можно я посплю с тобой?

– Залезай. Только тихо.

Я залез к маме под мышку и свернулся калачиком. Засыпая, я увидел, что спина Крысозайца вся покрыта родинками и напоминает карту звездного неба.

Однажды мы с мамой пришли домой. Крысозаяц возился на кухне и чинил стиральную машину. Я думал, мама рассердится и скажет, что привыкла сама решать свои проблемы (так она обычно говорит бабушке, когда та пытается научить маму все делать правильно или заполнить продуктами наш холодильник), но она обрадовалась и даже чмокнула Крысозайца в макушку. От всего этого я все время злился. А чем больше я злился, тем несчастней себя чувствовал. А чем несчастней я себя чувствовал, тем ужасней казалась жизнь.

Но однажды я пришел в школу, и учительница сказала:

– Вот и подошла к концу четверть. Эта неделя последняя, а потом будут каникулы. Как же незаметно пролетело время!

Последнее утверждение показалось мне сомнительным, но я не стал спорить. Пусть думает так, раз ей хочется. Зато Макс наконец выздоровел. Каждый раз Макс рассказывал нам о знаменитых фотографах и что-то из истории фотографии, а потом давал задания.

Мы узнали, что:

• Яркий свет во время вспышки – результат смешивания разных порошков. Если бы фотограф смешал что-то неправильно, вместо вспышки мог бы произойти настоящий взрыв.

• У названия «Кодак» нет никакого смысла! Его основателю Джорджу Истману так нравилась буква «К», что он придумал вокруг нее слово. Зато «Кэнон», оказывается, значит «канон», то есть правило или закон, а «Олимпус» – это Олимп, гора, где жили древнегреческие боги.

• Оказывается, фотографии котов вошли в моду не в наше время, а дико давно – в XIX веке, когда Гарри Пойнтер (почти Гарри Поттер!) запечатлел своих котов – а их у него было немало. На его снимках коты отдыхали, пили молоко, дрыхли в корзинах, катались на трехколесном велосипеде, роликах и так далее. К этим фотографиям Пойнтер придумывал смешные подписи или поздравления с Новым годом и другими праздниками.

• Первую фотографию в истории сделал Жозеф Нисефор Ньепс почти двести лет назад. Целых восемь часов он снимал вид из своего окна – и у него наконец получилось. Правда, на фотографии почти ничего не видно – только размытые очертания домов.

В последнюю пятницу перед каникулами Макс рассказал нам историю настоящего изобретателя фотографии. Все думают, что ее придумал Луи Дагер, хотя на самом деле он просто успел первым раструбить о своем изобретении. Раньше, чем Генри Тальбот. За несколько лет до того, как Дагер объявил о своем открытии, Тальбот придумал, как получить на бумаге изображение, которое бы не выцветало. Он сам был в шоке от того, что получилось. «Дом нарисовал свой собственный портрет!» – говорил он. И вдруг – опа – он узнаёт, что какой-то проходимец изобрел нечто похожее, да еще и назвал в свою честь дагеротипией. Тальбот пытался доказать, что он сделал свое открытие раньше, но все решили, что у него просто плохой характер. Тальботу пришлось сдаться. Под конец Макс показал нам его фотографию: старый Тальбот сидит на стуле и сжимает в руках объектив. Вид у него недобрый – и неудивительно, учитывая всю эту историю.

Под конец Макс предложил нам сходить на каникулах на выставку одного знаменитого фотографа, который объездил весь мир. Интересно, был ли он в Уналашке?

Глава 11. Через колючки к звездам

В субботу начались каникулы. Я надеялся, что буду спать долго-предолго, или, как иногда почему-то выражается мама, «до свиного полдня», но ничего не вышло. Я проснулся в семь, когда за окном еще было темно. Интересно, почему, если нужно рано вставать, всегда невыносимо хочется спать, а если не нужно – обязательно сам просыпаешься в дикую рань? Хорошо еще, что сегодня можно было остаться в пижаме и не натягивать дурацкое термобелье. Я решил не будить маму и не лезть к ней в кровать: во-первых, чтобы не злить ее, во-вторых, потому что сегодня у нас ночевал Крысозаяц, который занял мое место.

– Такое поведение мама назвала бы благоразумным. Да, Вильгельм? – прошептал я зайцу, но, кажется, он еще спал.

Я вылез из постели, прошлепал на кухню, насыпал себе хлопья-звездочки и залил молоком. Завтракая, я думал о том, что я бы сфотографировал, если бы у меня был свой фотик. Я мог бы снять чашки с петухами и рассказать о бабушке. Или билет в кино на «Тайную жизнь домашних животных», который хранится у меня в столе: мы ходили на этот фильм с папой. Или маму, которая вечно сидит за компом. Хотя сейчас комп лежал передо мной на столе, а мама спокойненько сопела в кровати.

Я уставился на компьютер, а потом схватил его и понесся в комнату. Распечатка так и лежала у меня в рюкзаке между страниц учебника по математике. Я вытащил ее и начал рассматривать. Что значит это AD ASTRA? Я открыл гугл и вбил непонятные слова. Два миллиона сто тысяч результатов. На первом месте – фильм «К звездам», на который мы с папой хотели пойти, но так и не сходили. Не то… А, вот! Второй результат в поиске – «Википедия»:

Ad astra – латинское словосочетание, переводимое как «К звёздам». Является частью фразы Per aspera ad astra (русское «Через тернии к звёздам»).

Что такое тернии, я тоже не знал и вбил это слово в строке поиска:

Тéр-ни-е – существительное, неодушевлённое, средний род, 2-е склонение. Корень: – терн-; суффикс: – иj; окончание: – е.

Хм. Легче не стало. Я пролистнул текст дальше и наконец нашел объяснение:

Книжн. устар. всякое колючее растение.

Цитата из Пушкина:

Мой остов тернием оброс;

Вдали, в стране, людьми забвенной,

Истлел мой прах непогребенный;

Но злобный карла перенес

Меня в сей край уединенный,

Где вечно должен был стеречь

Тобой сегодня взятый меч.

Цитата из Лермонтова:

Пускай забудет свет

Столь чуждое ему существованье:

Зачем тебе венцы его вниманья

И терния пустых его клевет?

Ничего не понял. Посмотрим, что дальше.

Синонимы:

1) дерябник (Даль);

2) колючка, шип, игла;

3) трудность, невзгода, горесть.

Получается, AD ASTRA значит «через колючки к звездам»… Или «через трудности»?

– Морковкин, ты спишь? – в комнату заглянула мама.

– Но злобный карла перенес меня в сей край уединенный, – ответил я.

– Чего-чего?

– Это, между прочим, Пушкин.

– Спасибо, я знаю, что это Пушкин. Все-таки у тебя хорошая школа… Ты, что ли, смотрел мультики на моем компе?

– Э-э.

– Ладно, ничего страшного. Каникулы все-таки. Ты помнишь, что сегодня тебя забирает папа? Не забудь собрать все, что тебе понадобится в ближайшие дни.

И я собрал: Вильгельма, бинокль, книжку про насекомых, игру, где с помощью кубиков с картинками нужно рассказывать истории, и паспорт, который я сделал Вильгельму, когда мне было пять лет. Мама добавила к этому трусы, носки, футболки и еще кучу одежды, как будто я уезжал не на несколько дней, а на несколько лет. А потом в домофон позвонил папа. Пока я пытался зашнуровать ботинки, мама с папой обсуждали мое будущее. Вернее, обсуждала его мама, а папа просто кивал головой или издавал звук, напоминающий что-то среднее между «хм», «м» и «э».

– Пожалуйста, только не корми его всякой дрянью.

– М.

– И не сбивайте режим: он и так с трудом встает в школу.

– Хм.

– Пусть не забывает чистить зубы.

– Э-э.

– Причем не только утром, но и вечером.

– М.

Когда я зашнуровал правый ботинок, из-за двери высунулся Крысозаяц. Он собирался варить кофе, о чем и решил сообщить маме. Мама посмотрела на папу. Папа – на Крысозайца. Крысозаяц – на маму.

– Это мамин новый друг. Он теперь у нас живет, – на всякий случай объяснил я папе.

В этот момент из квартиры вылетела Кошка и, издав дикий вопль, попыталась проскочить к лифту. Но мама профессионально заблокировала ей дорогу и, взяв за шкирку, отнесла обратно домой.

– Олег у нас не живет, а просто часто приходит в гости, – уточнила она и, покраснев, стала крутить пояс халата.

– Олег, – сказал Крысозаяц, хотя папа уже и так понял, что он Олег, – и протянул ему потную руку.

– Иван, – сказал папа и пожал ее.

– Кофе хотите? – спросил Крысозаяц.

– Я бы с удовольствием, но нам пора идти.

Я наконец победил второй шнурок, и мы с папой ушли. В лифте уже ехал дядька с животом, который в этот раз вел себя тихо. На десятом этаже к нам присоединилась старушка: на руках у нее была маленькая собака в комбинезоне. Собака попискивала, а старушка разговаривала с ней, как будто это была ее внучка: «Ну-ну-ну, потерпи, солнышко, сейчас уже выйдем. Понимаю, что уже нет никаких сил терпеть. Да-да-да, мой сладкий». Я расстегнул рюкзак, вытащил Вильгельма и сказал ему, что пришло время сменить дислокацию:

– Вильгельм, мы уезжаем к папе. Прием. Веди себя хорошо. Объявляется время свободы, вредной еды и мультфильмов. Прием.

Старушка с собакой странно на меня посмотрели и вышли из лифта.

На улице оказалось, что осень уже закончилась, а зима еще не началась. С неба падало что-то среднее между дождем и снегом, а под ногами хлюпала грязная ледяная каша.

– Надеюсь, мы не пойдем гулять? – спросил я у папы.

– Надеюсь, я не похож на сумасшедшего. Поедем домой, а там что-нибудь придумаем.

Но дома папа прилег на пять минут и случайно заснул на два часа, а что-то среднее между дождем и снегом превратилось в метель, и в тот день мы так и не вышли из дома.

Глава 12. У меня появляется мыльница, и мы идем на выставку

На следующее утро Девица и папа закатили королевский завтрак. Папа сходил за круассанами и апельсинами, Девица сделала сок, а еще был омлет и мой любимый двухцветный шоколадный йогурт.

– Какие планы на сегодня? – спросила Девица.

– У нас экскурсия. Пап, ты меня отвезешь?

– Отвезу, не волнуйся.

– Что за экскурсия? – спросила Девица.

– Мы с фотокружком идем на выставку какого-то фотографа. Только я совсем забыл, как его зовут.

– Марчелло, я тут подумала: тебе случайно не нужен фотик? На днях нашла свою старую мыльницу и поняла, что она уже несколько лет валяется без дела.

– Мыльницу? – не понял я.

– Мыльницей раньше называли примитивный фотоаппарат, – объяснила Девица. – Эх, вот так начинаешь чувствовать себя старушкой.

– Ты еще молодая, вот бабушка иногда совсем не понимает, что ей говорят.

– Спасибо, зумер, – Девица допила свой сок.

– Сама ты зумер.

– Я не зумер, а миллениал.

– Пожалуйста, прекратите! Я ничего не понимаю и чувствую себя безнадежно отсталым, – застонал папа.

– Ничего, у тебя еще есть шанс нас нагнать, – утешила его Девица.

– Я не зумер, а мылениал, потому что у меня теперь есть мыльница. А кстати, почему она так называется? – спросил я.

– Да, кстати, почему? – задумалась Девица.

– Понятия не имею, – сказал папа.

Взрослые вечно так: говорят что-то, а сами не понимают, что это значит.

Мыльница оказалась совсем не похожа на мыльницу. Это был маленький блестящий ярко-синий фотоаппаратик, и выглядел он как новенький, а не как что-то, долго валявшееся без дела. Я навел объектив на Девицу. Она сразу выпрямилась, поправила зеленые волосы и улыбнулась. Потом на папу. В кадре он был еще красивее, чем в жизни. Высокий и худой, с аккуратной щетиной и огромным носом. Кстати, я говорил, что у меня папин нос? Я нажал на кнопку и услышал приятный щелчок.

Потом я подошел к окну. Во дворе гулял дядька с собакой. Собака была огромная с длинным пушистым хвостом. Она долго кружила вокруг каменной пустой клумбы, больше похожей на помойку, а потом замерла и с виноватым видом начала какать. Я нажал на кнопку, а мужик достал из кармана пакетик и наклонился, чтобы убрать какашки. Потом я сфотографировал, как течет вода в кране на кухне, крошки на столе, Вильгельма, остатки завтрака, полку в холодильнике и вешалку с одеждой. Девица посмотрела на меня с уважением:

– Настоящий контемпорари арт.

– Чего-чего?

– Современное искусство, – пояснила она. – Никогда не знаешь, это действительно круто или полное фуфло.

Я не до конца понял, что она имеет в виду, но ход ее мысли мне нравился.

– Вам еще не пора выходить? – спросила она у папы.

– Очень даже пора. Одевайся, Морковкин.

И мы поехали на экскурсию. В музее уже были все, кроме Макса.

– Хочешь «Харибо»? – сказал Егор.

– Давай, – сказал я.

– А я сфоткал вставную челюсть своей бабушки, – похвастался он.

– Круто. А я – как собака какает во дворе.

– Вау.

И тут пришел Макс.

– Ну что, все готовы? – спросил он и откашлялся.

– Да! – завопили мы.

– Дорогие родители, на ближайшие полтора часа вы свободны. Можете идти пить кофе.

А мы пошли по лестнице на второй этаж. Фотографа звали Йохан Янсен: по заданию разных журналов он объездил весь мир – даже те места, куда не ступала нога человека. Когда мы вошли в первый зал, я немного расстроился: почти все фотографии были черно-белые, а это скучнее, чем цветные. Но потом я об этом забыл. Сначала я увидел горы, между которыми текла река. Янсен сфотографировал их так, что можно было рассмотреть все их трещинки и морщины. А над горами висели серые хмурые тучи. На другой фотографии был виден кусок айсберга, похожий на крыло какой-то огромной птицы, а рядом у подножия снежной горы в очереди выстроились пингвины. Самый первый пингвин взлетел в воздух в тот момент, когда Янсен нажал на кнопку фотоаппарата.

Макс рассказал, что, снимая пингвинов, Янсен однажды чуть не утонул, а в другой раз, в Африке, на него напал тигр и он чудом спасся. В самом конце выставки висел автопортрет Йохана Янсена. Он стоял в зеленой шляпе и коричневой куртке и держал в руках фотоаппарат. На котором большими буквами было написано AD ASTRA.

Глава 13. Я наконец узнаю, что значит Ad Astra

Интересно, почему одно и то же время в разных обстоятельствах имеет разную длину? Неделя в школе длится ужасно долго, а неделя каникул пролетает за секунду. Разве это честно? Лично я думаю, что нет.

Когда я вернулся домой, все было как обычно, хотя и не совсем. Как обычно – потому что я занимался своими обычными делами. Не совсем – потому что теперь у меня была Девицына мыльница и я фотографировал все, что попадалось мне на глаза.

Крысозаяц никуда не делся и продолжал приходить к нам почти каждый день. Теперь его зубная щетка стояла в стаканчике в ванной, прижимаясь к маминой. Однажды я спросил у бабушки, как она относится к тому, что ее внука вытесняют из его собственного дома.

– Не говори глупостей. Твоя мать заслужила быть счастливой.

– Ей что, меня недостаточно?

– Морковкин, мухи отдельно, котлеты отдельно. Мама тебя очень любит, но ей все-таки нужен не только сын, но и муж.

– По-моему, ей куда больше пригодился бы папа.

– Скажи это своему отцу.

– Вообще-то я имел в виду ее папу.

– У нее нет папы. Нет и никогда не было. Вот и все. Ее папа – я. И мама тоже. Доедай гречневую кашу, – вдруг рассердилась бабушка и дрожащей рукой достала бутылку рижского бальзама. А я положил в рот ложку безвкусной гречки – без соли и сахара. Как же трудно жить. Особенно если ты маленький. Особенно когда тебя заставляют есть кашу. Особенно если твоя мама решила жить с каким-то дурацким Крысозайцем. С противным зубастиком. Со злобным карликом…

Но злобный карла перенес

Меня в сей край уединенный,

Где вечно должен был стеречь

Тобой сегодня взятый меч.

Хм. Как там было в начале? Мой остров тернием порос? Тернием… Колючками… Через колючки к звездам – AD ASTRA.

Я ударил себя по лбу. Все каникулы я занимался всякой ерундой, вместо того чтобы продолжить свое исследование. Нет, исследование – неправильное слово. Правильное – расследование. И для этого мне снова был нужен мамин комп. А что нужно сделать, чтобы получить комп? Как следует подоставать взрослых. Сделать так, чтобы твое присутствие стало им невыносимо. В общем, я разработал план и решил осуществить его во время ужина.

На ужин мама приготовила рисовую кашу. Мама всегда мечтает приготовить рисовую кашу, которую бабушка варила, когда она была маленькой. Мама говорит, такая рисовая каша должна пахнуть ванильным мороженым и волшебно таять во рту. То, что получилось, совсем не было похоже на ванильное мороженое. Оно больше напоминало серую слизь, в которую кто-то насыпал родинки со спины Крысозайца. Все потому, что мама решила добавить в кашу корицу, которая слиплась в твердые коричневые комочки. И это облегчало реализацию моего плана. Я замер над тарелкой с самым трагическим видом. Это, кстати, очень просто. Глаза стекленеют и смотрят в одну точку. Губы сжаты: важно говорить очень тихо, почти беззвучно. Через некоторое время мама с Крысозайцем наконец заметили, что что-то не так.

– Что-то не так? – спросила мама.

– Нет, – еле слышно ответил я.

– А чего не кушаем? – спросил Крысозаяц.

– Правильно говорить «есть», – прошептал я.

– Не делай замечания взрослым, – рассердилась мама.

– Ты сама говорила, что «кушать» – неправильно, что это старое слово и что раньше так говорили слуги.

– Просто у нас в семье это слово не очень принято, – выкрутилась мама.

– Что ты капризничаешь, как маленький? Ты взрослый пацан. Давай ешь кашу, – вдруг рассердился Крысозаяц.

От неожиданности я забыл о своем специальном страдальческом виде и по-настоящему разревелся.

– Ну прямо как девчонка, – Крысозаяц пожал плечами и отправил в рот очередную порцию родинок.

И тут мама разъярилась. Я понял это по ее лицу. Крысозаяц как ни в чем не бывало дохлебывал кашу – он даже не заметил, КАК она зла. Мама убрала мою тарелку и, не глядя на Крысозайца, сказала.

– Не плачь, Морковкин. Иди к себе в комнату. Я сварю макароны и позову тебя, когда они будут готовы.

– Можно взять твой компьютер? – всхлипнул я.

– Можно.

Мама закрыла дверь на кухню, а я схватил ее ноут и забрался в кровать. На этот раз я вбил в гугле не «AD ASTRA», а «фотограф фотоаппарат AD ASTRA». Первым результатом в поиске была статья на каком-то сайте «10 легендарных фотоаппаратов XX века». Я кликнул на ссылку и начал скроллить экран. Kodak, Nikon, Canon, какой-то Hasselblad, Leica… Вот! Ad Astra!

Ad Astra – лимитированная линейка фотоаппаратов, выпущенная в 1980 году фирмой Leica. Пять эксклюзивных моделей получили знаменитые фотографы из разных стран, обладатели Пулитцеровской и других премий в области фотографии. Это первый в мире фотоаппарат с двумя автоматическими режимами… блаблабла…

На всякий случай я решил уточнить, что такое Пулитцеровская премия, а уже потом изучить список фотографов. Оказалось, что самая важная награда для фотографов появилась в 1942 году, когда до всех наконец дошло, что фотографирование – это не просто развлекаловка, а настоящее искусство. Могли бы и раньше догадаться. Я закрыл вкладку, чтобы посмотреть, кому же достались «эксклюзивные» фотоаппараты, но тут в комнату вошла мама. Вид у нее был усталый, а глаза – красные. Мама залезла ко мне в кровать и обняла за живот:

– Давай ляжем спать? Сегодня такой тяжелый день. Как будто по мне несколько танков проехало.

– А где Крысозаяц?

– Мы поссорились, и он ушел.

– То есть я могу лечь с тобой?

– Да, Морковкин. Только пойди почисти зубы и надень пижаму.

– Ура! – и я понесся в ванную. Когда я зажег свет, оказалось, что в стаканчике только две щетки – моя и мамина.

Глава 14. Мой любимый человек и гендерные стереотипы

Есть две новости: хорошая и плохая. Сначала расскажу хорошую. Крысозайца я больше не видел. Вместе с зубной щеткой он забрал свою бритву и дезодорант Old Spice, серые носки, сушившиеся на батарее в ванной, и книгу со странным названием «Приросший к стулу, встань», которая лежала на тумбочке около кровати.

– А кто прирос к стулу? – спросил я маму.

– Практически все, у кого сидячая работа. Олег – доктор, он помогал людям, у которых проблема со спиной… То есть помогает…

– У бабушки тоже болит спина.

– Да, поэтому Олег прописал ей специальную гимнастику.

– Он что, наш семейный доктор?

– Мог бы им стать, если бы… Ладно, неважно.

– Если бы ел брокколи? – пошутил я.

– И не говорил бы лишнего, – добавила мама.

– Не волнуйся, еще есть доктор с гигантскими ресницами и пыльными бровями. Вы друг другу понравитесь. Папа ей точно понравился, – успокоил я ее.

– Не сомневаюсь, – сказала она, хотя по ее тону было понятно, что еще как сомневается.

Теперь плохая новость. Каникулы закончились, и снова началась школа. Мне кажется, было бы честно предупреждать детей перед первым классом: то, что будет дальше, не кончится никогда. Желательно сообщать об этом сразу после рождения: наверное, тогда бы все дети лезли обратно в животы к своим мамам, сидели бы там тихо и никуда не высовывались. Нет, я понимаю, что школа в конце концов заканчивается, но ведь к этому времени ты уже старый, а твои игрушки отдали тем, кто родился позже тебя.

Ноябрь и декабрь слились в одну огромную бескрайнюю лужу цвета растаявшего снега, перемешанного с грязью. Брызги этой гадкой жижи покрывали все вокруг: машины на улице, мою куртку и штаны, стены домов, прохожих. Кошка впала в зимнюю спячку: теперь она все время спала – то в ванной, на корзине с грязным бельем, то в ящике комода, то на шкафу – и даже не пыталась удрать из дома. Будь моя воля, я бы тоже спал с утра до вечера, а ночью, наоборот, занимался бы чем-нибудь интересным. Например, продолжал свое расследование. Но оказалось, что очень сложно быть расследователем, если ты маленький школьник, у которого практически нет прав.

Но однажды утром мама сдалась: она просто не смогла встать с кровати и, вместо того чтобы разбудить меня, осталась лежать под одеялом «как хладный труп», по ее собственному выражению.

– Можно я посмотрю мультик, пока ты спишь? – спросил я, понимая, что сейчас она отдаст все, чтобы ее никто не трогал.

– Делай что хочешь, – простонала она и перевернулась со спины на живот как огромный тюлень. Я тихо поцеловал ее, взял компьютер и прошлепал в свою комнату.

План был такой.

Пункт 1. Посмотреть, какие фотографы получили Ad Astra.

Пункт 2. Выписать их имена.

Пункт 3. Погулять на гугл-картах по Уналашке.

Пункт 4. Если останется время, пересмотреть серию «Гравити Фолз», в которой гнома рвет радугой.

Итак, пункт 1. Гугл тут же выдал мне список.

• Йохан Янсен, Нидерланды.

• Мисаки Ямаути, Япония.

• Атанасиос Спанидис, Греция.

• Жан-Пьер Гарсия, Франция.

• Хуан Мария Дельгадо, Мексика.

Я достал блокнот, который мне подарила бабушка на прошлый Новый год, и переписал в него имена.

Подозреваемый № 1: Йохан Янсен, Нидерланды.

Его фотографии я уже видел на выставке. В «Википедии» была статья о нем – правда, на английском. Родился в 1956 году в городе Энсхеде. Воспитывался мамой, так как отец не известен. Поступил в Утрехтский университет на факультет физики и астрономии, но так его и не закончил. Начал снимать в конце семидесятых, быстро стал известным фотографом и по заданию журнала «Лайф» объездил весь мир.

Я нашел в интернете фотографию Йохана Янсена и попробовал сравнить с бабушкиным фотографом. Первый был скорее толстый, второй – скорее худой. Первый – рыжеватый, второй – черноволосый. Но ведь фотография черно-белая… Чертики-бортики, какой же я идиот! Татуировка! Я схватил лупу и поднес к изображению: на руке у фотографа было написано: “Together we stand, divided we fall”. Вместе мы держимся, по отдельности – падаем. Что за ерунда? Ладно, это сейчас не важно. Нужно найти фотографию, где будет хорошо видна правая рука Йохана Янсена. Вот. Сидит в каком-то кафе за столиком, пьет пиво. На руке ничего нет.

Я вычеркнул Янсена из списка, взял на кухне большое зеленое яблоко и включил на ютьюбе мультик. В тот день мама спала так долго, что, когда она наконец проснулась, я по-настоящему умирал от голода, перед глазами у меня мелькал блюющий радугой гном, а в ушах звучал хохот безумного старика Макгакета.

После завтрака мама в третий раз сварила себе кофе и зависла в телефоне, а я вспомнил о задании, которое нам дал Макс, и пошел в свою комнату за мыльницей. Вернувшись, я сообщил ей, что нам задали снять портрет любимого человека.

– А мой любимый человек – это ты.

– Только не сейчас. Я плохо выгляжу. Давай попозже, когда я обрету человеческий облик.

– Макс сказал, что лучше всего снимать, когда человек тебя не видит.

– Но я тебя вижу очень хорошо.

– А я воспользуюсь моментом и незаметно тебя сфоткаю.

– Можно я хотя бы сниму этот ужасный халат?

– Макс сказал, что лучше всего снимать человека в домашней обстановке и когда он расслаблен.

– А больше он ничего не сказал?

– Еще он сказал… – и тут я воспользовался моментом и щелкнул фотоаппаратом.

Мама сразу смутилась и откинула назад волосы.

– Ты красивая, даже когда непричесанная. Ты вообще самая красивая на свете.

– Морковкин, ты невероятно милый, но все-таки я предпочла бы причесаться. – Она подошла к окну и посмотрела вниз, а я щелкнул еще раз. – Смотри, там снег пошел. Я тоже выглянул в окно и увидел, что черно-коричневое море застыло и стало белым.

– Вот и опять скоро Новый год, – тихо сказала мама.

– Ура! – завопил я. – А мы сможем отпраздновать его вместе с папой? И с бабушкой, и с Девицей. И с Кошкой. Сможем?

– Морковкин, подумай сам: ты счастливый человек, потому что у тебя может быть не один Новый год, а два. Как минимум.

– Как это?

– Один со мной и с Кошкой. Другой со мной и с бабушкой. А третий – с папой.

– И с Девицей? – уточнил я.

– И с Девицей, – вздохнула мама.

– Ты скучаешь по папе?

– Иногда. Но уже не так, как раньше.

– А он по тебе?

– Это лучше у него спросить, хотя, по-моему, он доволен жизнью. Иногда мне вообще кажется, что он считает ошибкой наши с ним отношения.

– И меня?

– Нет, Морковкин, тебя он очень любит. Уж поверь мне.

– Я бы так хотел, чтобы вы дружили. И с Девицей тоже. Она правда классная. И ты классная. И папа. И все вы любите меня.

– Морковкин, в моем возрасте уже не заводят новых друзей.

Я подумал о Крысозайце, но на всякий случай решил не напоминать о нем. Вместо этого я сказал ей, что она еще не очень старая.

– Спасибо, это приятно слышать. – Мама допила кофе, поставила чашку в раковину и потянулась, а я еще раз нажал на кнопку фотоаппарата.

– Морковкин, ну прекрати! Я же не фотомодель.

– А я, что ли, фотомодель? Меня ты вообще сразу после рождения сфотографировала. И, между прочим, даже разрешения не спросила.

– Тоже верно, – признала она и уткнулась носом мне в макушку.

В такие моменты мне кажется, что я люблю маму так сильно, что эта любовь переливается через край. Как из бочки. Или до луны и обратно, как в книжке про зайцев, которую мы читали, когда я был маленьким. Бабушку почему-то тревожит, что мы так сильно друг друга любим. Например, мама любит меня зацеловывать. Но бабушка говорит, что это а) негигиенично, а б) что я мужчина, а мужчину нельзя зацеловывать. Может, она случайно зацеловала дедушку до смерти, а потом уничтожила его останки?

– Марика, ты растишь маменькиного сыночка, – говорит бабушка.

– Он и есть мой сыночек, – отвечает мама.

– Он никогда не женится, – парирует бабушка.

– И слава богу, – начинает злиться мама.

– Подумай, каково ему будет в жизни? Он слишком нежный и плачет, как девочка.

– Это гендерные стереотипы. Мужчина может плакать так же, как и женщина.

Что такое гендерный стереотип, я не знаю, но мама всегда говорит, что плакать не стыдно. Наоборот, нужно обязательно плакать, когда хочется: «чтобы эмоции не накапливались». Поэтому, если уж я хочу плакать, то делаю это по полной программе, в свое удовольствие.

Когда мама с папой перестали жить вместе, мне было примерно два года. Или три. В общем, я был еще маленький. Наверное, маме было холодно спать одной или просто грустно, но с тех пор она стала брать меня спать к себе. Она выхватывала меня из постели сонного как муху и клала себе под бок. Сам я, конечно, этого не помню – но именно так она рассказывает. Мама говорит, что со мной приятно спать, потому что я не дергаюсь и лежу тихо – «как суслик». Наверное, поэтому она иногда называет меня сусликом – даже чаще, чем моим настоящим именем. Мы до сих пор иногда спим вместе. Как вы считаете, что об этом думает бабушка? Правильно: ничего хорошего.

Глава 15. Я думаю о Мисаки Ямаути

Мамины фотографии получились очень красивые. Я сохранил их на компьютере, а потом скопировал на флешку, чтобы принести в пятницу.

– Ты кого сфоткал? – спросил Егор, когда я подсел к нему перед занятием.

– Маму. А ты?

– Собаку.

– Но задали же портрет любимого человека?

– Я подумал, собака тоже считается.

– Если бы у меня была собака, я, наверное, любил бы ее не меньше, чем бабушку, – согласился я.

Потом пришел Макс, и мы стали показывать, что получилось. Оказалось, собака Егора размером с нашу Кошку, а взгляд у нее такой же усталый, как у бабушки.

– Это Муха. Мы взяли ее в приюте. Вообще, мама хотела, чтобы мы купили щенка золотистого ретривера, но мы с папой сказали, что раз уж заводить собаку, то из приюта. Может, поэтому Муха больше любит папу, чем маму. Еще она любит соленые огурцы, играть в мячик, когда ей чешут уши, спать на родительской кровати. И меня.

Потом вышла Маша и показала портрет своей сестры. На вид она была очень маленькая и очень вредная. Потом шестиклассник Боря показал портрет своих родителей. Они так старательно улыбались в камеру, что можно было пересчитать их зубы. Когда наконец пришла моя очередь, я вдруг понял, что страшно волнуюсь. Сам не знаю почему, но у меня даже ладони вспотели. Макс вставил флешку, и на экране появилась мама. Она стояла у окна и смотрела вниз, в моем любимом старом халате.

– Это моя мама. Ее зовут Марика. Мы живем вдвоем. Вообще, она не хотела, чтобы я ее фотографировал в халате, но я сказал, что так будет лучше. Не знаю, что еще сказать. Просто она… очень красивая. И еще – мой лучший друг.

Ух. Мне вдруг стало так жарко, что пришлось стянуть толстовку. В конце занятия Макс сказал, что в следующий раз у нас последнее занятие в году.

– Я хочу устроить небольшую выставку ваших работ. Приводите родителей, друзей, братьев, сестер, собак и кого хотите.

Из школы меня забрала бабушка. По дороге мы зашли в магазин, чтобы купить молоко, хлеб и – угадайте что? Правильно, гречку. Всю дорогу бабушка вздыхала и ругала правительство. Во-первых, потому что вся земля посыпана реагентом, который портит людям обувь и здоровье. Во-вторых, потому что все равно очень скользко и такие старики, как она, падают и ломают шейку бедра. Я не понял, что такое шейка бедра, но представил себе целую толпу бабушек в огромных воротниках-корсетах и с перебинтованными ногами. В-третьих, потому что все вокруг украшено новогодними гирляндами, хотя на эти деньги можно было бы построить сто детских больниц. В этот раз бабушка ни разу меня не сфотографировала, зато я сфотографировал ее, когда она стояла на кассе и покупала гречку.

– Морковкин, перестань. Я неважно выгляжу.

– Наоборот. У тебя очень важный вид.

– В молодости я любила позировать, а сейчас одно расстройство смотреть на себя.

– И кому ты позировала? – спросил я как ни в чем не бывало.

– Давно это было, я и не припомню уже. Возьми-ка этот пакет.

Когда мы пришли, бабушка разрешила мне поиграть на компьютере, а сама пошла на кухню. Но у меня было дело поважнее. Вместо того чтобы играть, я достал блокнот.

Подозреваемый № 2: Мисаки Ямаути, Япония.

Я представил себе лысого старого японца в черном кимоно. Сейчас он наверняка сидит в своем доме в Токио, а знаменитый фотоаппарат висит на стене. Или лежит в сейфе. Или в ящике стола. Может быть, Мисаки Ямаути влюбился в бабушку, а потом уехал обратно в Японию? Может быть, он не знал, что у него есть дочь? Может ли у японца родиться дочь с рыжими волосами и голубыми глазами?

Вечером я спросил у мамы:

– Если бы папа был японцем, я бы мог выглядеть так, как выгляжу?

– Никогда об этом не задумывалась. А что?

– Просто интересно.

– Ну, вообще, монголоидные гены доминантные, то есть больше вероятности, что ребенок будет похож на отца. Но в редких случаях бывает и по-другому.

– То есть теоретически твой папа мог быть японцем?

– Морковкин, что у тебя на уме?

– Да просто подумал…

– Я тебе уже сто раз говорила, что бабушка терпеть не может эти разговоры. Так что шанса узнать, кто мой отец, у нас нет, уж поверь мне.

– Мне бы так хотелось, чтобы у тебя тоже был папа.

– Милый, мне тоже раньше этого хотелось, но, раз он бесследно исчез, не очень-то я ему была нужна.

– А может, бабушка зацеловала его до смерти?

– Сомневаюсь, мой суслик, – она поцеловала меня в макушку и погасила свет.

Глава 16, в которой появляется мистер Умный Камушек

Оказалось, что Мисаки Ямаути не лысый старый японец в черном кимоно, а женщина с длинными белыми волосами. В молодости Мисаки была очень симпатичная: я нашел фотографию с церемонии вручения премии Ad Astra. На ней Мисаки улыбается и протягивает руки, чтобы взять у ведущего церемонии фотоаппарат. Я прочитал о Мисаки много интересных фактов. Например, что:

• больше всего Мисаки Ямаути любит фотографировать детей и растения,

• родители Мисаки Ямаути стали жертвами атомного взрыва в Нагасаки,

• Мисаки Ямаути всегда снимает на пленку и никогда на цифру,

• Мисаки Ямаути побывала во всем мире, но никогда не была в России.

Я взял карандаш и вычеркнул Мисаки из списка.

В списке остались:

• Атанасиос Спанидис, Греция.

• Жан-Пьер Гарсия, Франция.

• Хосе Мария Дельгадо, Мексика.

Было бы здорово, если бы маминым папой оказался Атанасиос Спанидис. Как будто мама – Цацики[4], только девочка. Оказалось, у Атанасиоса даже есть свой сайт. На первой странице – огромная фотография: на фоне синего моря ржавый синий пикап, вокруг кактусы, под одним из них валялось синее пластмассовое ведро. Внизу подпись: «Иера-Петра, 1987». Еще на сайте был раздел «Контакты», а в нем – имейл Атанасиоса Спанидиса. Поэтому я завел почтовый ящик и написал ему письмо. Все написать по-английски я не мог, поэтому часть предложений засунул в гугл-переводчик. К письму я прикрепил фотографию бабушки, которую сфоткал на мыльницу и сохранил на компьютере.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Athanasios Spanidis a.spanidis56@yahoo.gr

Тема: Вопроc

Дорогой Атанасиос!

Меня зовут Марк, я живу в России. У меня к вам вопрос. Дело в том, что я нашел очень старую фотографию. На ней моя бабушка в молодости. И эта фотография снята на фотоаппарат серии AD ASTRA. Долго объяснять, откуда я это знаю, так что просто поверьте мне. Атанасиос, я думаю, что человек, который ее сделал, может быть папой моей мамы. Долго объяснять, почему я так думаю, так что просто поверьте мне. Но я не говорю, что это вы. Вполне возможно, это Жан-Пьер Гарсия, Франция, или Хосе Мария Дельгадо, Мексика. Но это точно не Мисаки Ямаути. Потому что Мисаки – женщина. И это не Йохан Янсен: у него на руке нет татуировки со словами “Together we stand, divided we fall”. Атанасиос, вдруг это вы? Вдруг вы были в Москве в 1980 году? Мою бабушку зовут Марта. Правда, сейчас она очень много ворчит и слишком часто делает замечания, но в молодости, судя по фотографиям, она была веселее. Что вы думаете?

Жду вашего ответа,

Марк

P. S. Это письмо – тайна.

P. P. S. Фотографию моей бабушки прикрепляю.

Я нажал «Отправить». Вжух. Письмо улетело в Грецию. А я вышел из почты и очистил историю, чтобы никто ничего не заметил.

Неделя прошла жутко быстро, и почти каждый день я напоминал маме, что в пятницу она должна прийти в школу. Последний раз я решил напомнить ей об этом, когда мы ехали в лифте в пятницу утром.

– Ты помнишь, что сегодня открытый урок в фотокружке?

– Ты сказал об этом как минимум тысячу раз, так что нет, не забыла.

– Ха. Ха. Ха, – сказал я в том смысле, что вообще не смешно.

– Не обижайся, Морковкин, я все помню и приду.

Это был последний день перед каникулами, и он получился совсем короткий. Наверное, школа решила нам сделать такой подарок на Новый год. До праздника оставалось время, и я решил погулять в школьном дворе. На улице выпал снег. Я поймал несколько снежинок языком, обошел несколько раз школу и сел на скамейку. От нечего делать я стал чертить ботинком одноглазого Билла из «Гравити Фолз», но наткнулся на что-то твердое. Прямо под скамейкой лежал круглый черный камушек. Я поднял его и положил в карман.

Дверь фотокружка была открыта. Макс сдвинул парты в один длинный стол, на котором лежали мандарины, пирожки, печенье и еще какая-то еда. А на стенах висели не только фотографии великих фотографов, но и наши.

– Марк!

Я увидел, что в класс заглядывает мама, бросился ей навстречу и прошептал:

– Спасибо, что не стала называть меня Морковкиным.

– Я же не совсем глупая.

– Получается, бабушка совсем глупая.

– Я не это имела в виду. Ладно, покажи мне наконец место, о котором я столько слышала.

– Смотри: это Надар, а это Гарри Виногранд снял на Манхэттене. А это Муха – собака Егора. А это ты. Узнаешь?

– Господи, я не ожидала, что это будет висеть всем на обозрение.

– Не волнуйся. Ты очень красивая.

– Приятно, наверно, когда говорят такое… – услышал я сзади голос Макса.

– Мам, это Макс! Я тебе рассказывал о нем.

Мама протянула Максу руку:

– Очень приятно. В смысле познакомиться. Ну и слышать такое тоже очень приятно. Марк мне про вас постоянно рассказывает: он обожает ваши уроки.

– Мне тоже очень приятно. Дважды очень приятно. – Макс пожал мамину руку и почесал бороду.

А потом все ели мандарины, и рассматривали наши работы, и фотографировали друг друга. Одну фотографию Макс сделал на старый пленочный фотоаппарат: на ней мы все вместе с родителями стоим на фоне черной занавески в разных сумасшедших позах с фыркающими бенгальскими огнями.

Когда я уже лег в постель, мама пришла меня поцеловать:

– Засыпай, мой суслик.

– Сегодня был самый счастливый день в моей жизни, – пробормотал я, потому что говорить не было сил.

– Смотри не передумай. Спокойной ночи.

– Погоди, – я вылез из кровати и вытащил из кармана штанов камушек. – Это тебе.

– Что это?

– Мистер Умный Камушек. Он приносит удачу.

– Спасибо, милый, удача мне не помешает, – мама поцеловала меня и погасила свет. Глаза закрывались сами собой, но, прежде чем заснуть, я успел услышать, как весело свистнул уезжающий в Уналашку поезд, и вспомнить, что сегодня в фотокружке мама смеялась своим настоящим смехом.

Глава 17. Я пишу Атанасиосу и Жан-Пьеру

Подозреваемый № 3: Атанасиос Спанидис, Греция.

Подозреваемый № 4: Жан-Пьер Гарсия, Франция.

От: Athanasios Spanidis a.spanidis56@yahoo.gr

Кому: Марковкин markovkin@gmail.com

Тема: Ответ

Дорогой Марк Марковкин,

рад был получить твое письмо. Я не уверен, что все в нем понял правильно, но попробую ответить. 1980 год я провел на Крите, снимая диких козлов и баранов. В том году у меня был творческий кризис. Марк Морковкин, тебе знакомо то, о чем я пишу? Надеюсь, что нет. Для художника нет ничего страшнее. Поэтому я не поехал в Москву, хотя собирался: в июле там начались Олимпийские игры. Возможно, если бы я поехал, то встретил бы твою бабушку Марту, но судьба сложилась иначе. Спустя год я познакомился со своей будущей женой Пенелопой, которая родила мне двух сыновей. Я хотел бы иметь дочь, но Бог решил иначе. Может быть, он пошлет мне внучку – как ты думаешь?

С приветом,

вечно твой Атанасиос

P. S. Я не знаком с Хосе Марией Дельгадо из Мексики, зато у меня есть имейл Жан-Пьера: <jpgarcia56@hotmail.com>.

P. P. S. У меня нет татуировки с такой надписью, зато есть татуировка, на которой Геракл усмиряет критского быка. Я ей очень горжусь.

P. P. P. S. Твою тайну я сохраню до конца дней моих.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Тема: Вопрос

Уважаемый Жан-Пьер!

Меня зовут Марк, я из России. Скажите, пожалуйста, а вы были когда-нибудь в Москве? Если да, уточните, пожалуйста, в каком году. Я ищу одного человека, и, возможно, это вы. Кроме того, сообщите, есть ли у вас на руке татуировка со словами “Together we stand, divided we fall”.

Жду вашего ответа,

Марк

P. S. Ваш имейл мне дал Атанасиос Спанидис. Надеюсь, вы на него за это не рассердитесь.

P. P. S. Я тоже люблю фотографировать.

От: Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Кому: Марковкин markovkin@gmail.com

Тема: Re: Вопрос

Дорогой Марк!

Я был очень рад получить письмо из Москвы. Я всегда мечтал побывать в твоем городе, увидеть Кремль и Красную площадь. Правда ли, что по ней ходят живые медведи? Я слышал, русские люди очень веселые и все время пьют водку и едят капусту, но не знаю, действительно ли это так. Мой прапрапрапрадед был в Москве с Наполеоном, но его следы теряются после 1812 года. Надеюсь, я как-нибудь обязательно приеду в Россию и смогу познакомиться с тобой.

Самые теплые пожелания тебе и твоей семье,

Жан-Пьер

P. S. Напиши, нашел ли ты того, кого искал.

P. P. S. У меня нет ни одной татуировки и уже, наверное, не будет никогда.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Тема: Re: Re: Вопрос

Жан-Пьер!

Я не люблю капусту, можно даже сказать, ненавижу. Так что, получается, в России ее едят, но не все люди. Я никогда не был на Красной площади, поэтому не знаю, есть ли там медведи, но думаю, что нет. Но они точно есть в зоопарке. Мама говорит, на Красной площади противно и всегда толпа. Сожалею, что вы потеряли следы своего прапрапрапрадедушки.

Искренне ваш,

Марк(овкин)

P. S. Я тоже потерял кое-какие следы: если я их найду, обязательно напишу вам!

Я вычеркнул из списка две строчки.

Глава 18. Мы покупаем елку

Я давно заметил: к Новому году у мамы всегда портится настроение. Она ходит мрачнее тучи и из-за всего раздражается. В такие моменты ее лучше не трогать. Или трогать, но очень аккуратно.

– Ты грустная?

– Нет, все в порядке.

– Но я же вижу, что ты грустная.

– Я же говорю, что все в порядке.

– Когда мы купим елку?

– Морковкин, умоляю, пойди займись чем-нибудь.

– Как ты думаешь, Дед Мороз уже получил мое письмо?

– Понятия не имею.

– Думаю, он принесет мне все, что я попросил.

– Сомневаюсь. Ты попросил слишком много, а у него вообще-то не ты один, а целая куча детей, требующих подарков.

На самом деле я попросил не так уж и много:

• кепку как у Диппера,

• звездный истребитель повстанцев типа А из Lego Star Wars,

• плакат Queen,

• беспроводные наушники,

• смартфон.

В последнее воскресенье перед Новым годом мы все-таки отправились покупать елку. На улице было пусто и тихо, и шел мягкий, пушистый снег.

– Давай пройдемся? – предложила мама.

– А нам долго идти?

– Где-то полчаса.

– А мы не можем поехать на машине?

– Морковкин, нельзя быть такой ленивой колбасой. Надо же хоть немного двигаться иногда.

– За колбасу спасибо, конечно, – фыркнул я.

И мы пошли пешком на площадь, где был елочный базар. Все деревья были засунуты в футляры из сетки и выглядели по-дурацки.

– Елочку себе присматриваете? – К нам подскочил продавец.

– Кому же еще, – мрачно ответила мама.

– Ну, знаете, всякое бывает. Некоторые в подарок берут. Или в офис.

– Может, эту возьмем? – спросил я у мамы, чтобы продавец поскорее отстал.

– Отличный выбор. Русская ель, два метра. Также в наличии датские имеются, сосны, лапники.

– Спасибо, мы подумаем, – ответила мама и взяла меня за руку.

– Я сам датскую уже который год беру – до лета стоит! – не отставал дядька.

Мама посмотрела на него так, что на его месте я бы умер, но он и не думал умирать, а вместо этого схватил елку и начал обнюхивать:

– Вот он, запах Нового года!

– Ладно, давайте. Сколько с нас?

– Три тысячи.

Мама отдала деньги, взяла елку и тут же укололась.

– Ай! Как же мы теперь ее дотащим до дому? Надо вызвать такси. Морковкин, подержи-ка.

Пока я пытался удержать елку, которая оказалась тяжеленной, мама сняла перчатки и красными негнущимися пальцами стала открывать приложение, чтобы вызвать такси. Тут кто-то хлопнул меня по плечу. От неожиданности я отпустил елку, и она рухнула мне на ботинки.

– Макс!

– Привет и с наступающим. Елку выбираете?

– Уже выбрали. Теперь пытаемся домой увезти.

– Марика, вам помочь? – спросил Макс у мамы.

– Вы нас просто спасете. Я собиралась вызвать такси, а телефон, как обычно, сел на морозе.

– Вообще без вопросов. – Макс подхватил елку, положил на плечо, и мы отправились к дому. Когда мы пришли, мама предложила Максу выпить чая, а он согласился. Потом он помог нам укрепить елку в подставке – и очень кстати: в прошлом году мама исколола себе все руки, а елка все равно стояла как Пизанская башня. В итоге Макс остался с нами ужинать. В этот раз мама приготовила не брокколи и не рисовую кашу, а мою любимую жареную картошку с луком и черным перцем, а еще сделала салат из редиски с яйцом. По-моему, Максу тоже все понравилось, потому что он даже попросил добавки.

– Вы давно работаете в школе? – спросила мама, передавая ему тарелку с картошкой.

– Лет семь. До этого в основном снимал что-то для журналов, а потом надоело. Знакомая позвала к детям – ну, я и застрял.

– Кажется, это было правильное решение. Марк в восторге от ваших занятий.

– Если бы еще и десятиклассники были в восторге от уроков химии, было бы совсем прекрасно, – рассмеялся Макс. – Вот вы любили химию?

– Если честно, я предпочитала литературу, – покраснела мама.

– Если честно, я так и подумал.

– Почему?

– Ну, вы похожи на человека, который из уроков больше всего любит литературу.

– Литературу и халтуру, – добавил я.

– Марк? – Мама сделала большие глаза. – Что ты несешь?

– Ты же сама ужасно радуешься, когда тебе предлагают халтуру.

– Мама, наверное, имеет в виду, что ей предлагают приятную и легкую работу. Правильно?

– Помните рекламу «иногда лучше жевать, чем говорить»? Очень часто вспоминаю о ней, когда Марк выдает что-то подобное.

– Я, кстати, еще пожевал бы картошки, если можно, – Макс подмигнул мне и, прежде чем мама успела встать, пошел к плите.

Когда мама уже погасила свет, я вспомнил, что так ничего и не узнал о Хосе Марии Дельгадо из Мексики. А вдруг это как раз он сфотографировал бабушку?

Глава 19. Наступает Новый год

А потом наступил Новый год. Тридцать первого декабря мы с мамой пошли к бабушке: она достала чашки с петухами и сделала мамин любимый салат «оливье». Я его не ем, потому что в нем все вперемешку и даже не поймешь, из каких продуктов он сделан. Не удивлюсь, если окажется, что бабушка кладет туда гречку.

Потом мы немного посмотрели кино, которое бабушка всегда включает перед Новым годом: про человека, который напился, все перепутал и случайно вломился в квартиру к какой-то тете. Потом бабушка подарила мне носки и свитер, а маме – сережки, которые носила бабушкина мама. А мы с мамой подарили бабушке новый чайник и бутылку ликера «Бейлис».

– Это гораздо вкуснее «Рижского бальзама», – сказала мама.

– Действительно очень вкусно, – подтвердила бабушка, после того как они выпили ликера из старых темно-синих рюмок с шариками на ножках.

Хотя от бабушки мы вышли совсем не поздно, на улице уже стемнело. Но не до конца: небо и воздух были синие-синие, а сверху медленно падал пушистый снег. Мама с папой договорились, что Новый год я праздную у него.

– А тебе не будет грустно? – спросил я у мамы.

– Нет, Морковкин, все в порядке.

– И ты не обидишься?

– Нет, не обижусь.

– А что ты будешь делать?

– Что-нибудь придумаю.

– Но ты не будешь одна?

– Ты самый заботливый в мире суслик, – ответила она и поцеловала меня в макушку.

Перед тем как уехать к папе, я проверил почту. В ней было одно непрочитанное письмо от Атанасиоса Спанидиса с фотографией серого зимнего моря.

От: Athanasios Spanidis a.spanidis56@yahoo.gr

Кому: Марковкин markovkin@gmail.com

Тема: С Новым годом!

Дорогой Марковкин,

поздравляю тебя с наступающими праздниками. Ты уже знаешь, как их проведешь? Мы с Пенелопой, нашими сыновьями Агамемноном и Хераклитусом, их женами и детьми празднуем Новый год и День Агиос Василиоса на острове Парос (если ты вдруг не знаешь, Василиос – это греческий Санта-Клаус). Утром первого января Василиос вылезет из каминной трубы и положит моим внукам подарки в кроссовки, которые они заранее поставят у камина. Такая вот у нас традиция. Пенелопа с утра на кухне: мы будем есть поросенка с печеной картошкой и василопиту – это такой новогодний пирог из смородины и орехов. Внутрь кладут монетку: тот, кому она достанется, будет особенно счастлив в Новом году.

Здесь очень красиво: пустынные дикие пляжи, высокие горы и древние монастыри. Правда, сейчас холодновато и дует сильный ветер.

В приложении к этому письму ты найдешь фотографию: это вид из окна нашего дома. Марк, я желаю тебе в Новом году найти того, кого ты ищешь, и не потерять тех, кто уже рядом с тобой.

С праздником,

Атанасиос

На Новый год папа с Девицей купили взрослое и детское шампанское и заказали суши и пиццу. По мне, такая еда гораздо лучше, чем салат с гречневой кашей. Вместо того чтобы слушать речь президента, мы смотрели кино. Там было так много героев, что я запомнил меньше половины: мальчика, который хотел научиться играть на барабанах, чтобы понравиться девчонке; писателя, у которого все бумажки улетели в пруд; старого музыканта, который справлял Рождество со своим толстым менеджером. А еще симпатичного молодого премьер-министра, который танцевал в своем дворце, и парня, который влюбился в невесту своего друга и признался ей в любви на разных бумажках.

Когда наступил Новый год, под елкой появилась куча свертков. Я получил кепку Диппера, лего, плакат с Фредди Меркьюри и наушники. Папа – новый телефон (наверное, Дед Мороз что-то перепутал), а Девица – духи.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Athanasios Spanidis a.spanidis56@yahoo.gr

Тема: ура. ура. ура!!!

Дорогой Атанасиос, с Новым годом!

Первую половину каникул я провел у папы. Он живет со своей подругой, которую мы с мамой называем Девицей (на самом деле ее зовут Юля). А когда я вернулся домой, оказалось, что у моей мамы тоже появился друг. Самое смешное, что он заодно мой учитель. Вернее, он мой учитель, а заодно мамин друг. Вид из вашего окна очень красивый. Из моего окна видна вокзальная площадь: каждый вечер оттуда уходят поезда. Я мечтаю сесть на один из них и уехать в Уналашку. На самом деле это невозможно: поезда не ходят на Алеутские острова. Передавайте привет вашей семье. Надеюсь, вы хорошо провели вместе праздники!

Ваш Марк

Глава 20, в которой дымный столп светлеет в вышине

Зима закончилась ужасно быстро. Мама сказала, что это редкость и нам повезло: обычно все наоборот – зима откусывает огромный кусок весны, от которой в результате остается крошечный огрызок. Не успеешь оглянуться – уже лето.

– Это всегда так обидно: весна – все-таки самое лучшее время года.

– Да. Потому что весной мой день рождения.

– Морковкин, только не начинай, пожалуйста. Это еще не скоро. С ума сойти! Тебе будет целых десять лет, – вздохнула мама.

Мама не очень любит, когда я начинаю говорить о своем дне рождения. Она считает, что я вечно придумываю какие-то несбыточные планы, а потом расстраиваюсь. По-моему, это неправда: я только один раз предложил поехать на мой день рождения в Уналашку, и, конечно, никто не согласился.

Как только стало тепло, в школе нам задали учить стихи:

Зима недаром злится,

Прошла ее пора –

Весна в окно стучится

И гонит со двора.

– Почему в школе всегда задают скучные стихи про природу и погоду? – спросил я у мамы.

– Не знаю, Морковкин, но эти стихи написал очень хороший поэт Федор Иванович Тютчев.

– И что же в нем хорошего?

– Ну вот послушай:

Как дымный столп светлеет в вышине! –

Как тень внизу скользит, неуловима!..

«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне, –

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

– Я ничего не понял, но оно правда красивое. Красивее, чем про зиму.

Однажды мне пришло письмо от Жан-Пьера Гарсиа.

От: Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Кому: Марковкин markovkin@gmail.com

Тема: Как дела?

Дорогой мой московский друг Марк!

Как ты поживаешь? Нашел ли ты следы человека, которого искал? Я хотел бы поделиться с тобой невероятной новостью. Дело в том, что у меня есть друг по имени Франсуа. Он работает в Национальном архиве Франции, где хранится множество ценных старинных бумаг. И вот недавно он обнаружил там письмо моего прапрапрапрадеда, отправленное его приятелю в 1813 году. Оказалось, мой предок дезертировал: во время отступления французской армии из России он остался в городе Ковно, завел там новую семью и решил не возвращаться на родину. Так что, вероятно, в литовском городе Каунас (теперь этот город называется так) у меня есть родственники.

Марк, еще я хотел сообщить тебе, что недавно я переслушивал альбом моей любимой группы Pink Floyd, который называется “The Wall” и вспомнил про твое первое письмо. Ты спрашивал меня, нет ли у меня татуировки со словами “Together we stand, divided we fall”? Я уже ответил тебе, что татуировок у меня нет, но я знаю, откуда эти слова. Это строчка из песни “Hey You”. Не знаю, пригодится ли тебе эта информация, но я не мог не поделиться ею с тобой.

Вечно твой,

Жан-Пьер

Глава 21. У меня день рождения

Недели за две до дня рождения мама меня спросила:

– Что бы ты хотел получить?

– Подарки.

– А что именно?

– Lego City с поездом, Lego Creator с Биг-Беном. И воздушные шары. И новый фотоаппарат. И еще – чтобы мы с тобой, папой, Максом и Девицей пошли в ледяную пещеру.

– В ледяную пещеру?

– Да, Егор рассказывал мне, что в одном новом парке есть настоящая ледяная пещера.

– Все вместе? – уточнила она.

– Да, – подтвердил я.

– Я подумаю, – сказала мама.

В день рождения на стуле у кровати, как обычно, лежали подарки. Правда, мама все перепутала и вместо поезда и Биг-Бена купила суперскоростной раллийный автомобиль и трактор для горных работ. Но тоже ничего. Все это я обнаружил в шесть утра. Ночь перед днем рождения – самая трудная из всех ночей в году. Как можно спать, если знаешь, что утром тебя будет ждать гора (или горка, как в этот раз) подарков. Иногда я просыпаюсь прямо посреди ночи, а иногда – рано утром. К половине восьмого я уже собрал лего и пошел к маме в комнату.

– Мам?

Но мама что-то промычала и закрылась от меня подушкой.

– Мама?

Нет ответа. Тогда я ее потряс. Несильно.

– Что? – заорала она, как ненормальная.

– Вообще-то у меня сегодня день рождения. Можно сегодня на меня не кричать? – обиделся я.

– Прости, суслик. Дай я тебя поцелую. С днем рождения! Ты уже видел подарки?

– Да, я уже собрал все лего. Когда мы пойдем в ледяную пещеру? – запрыгал я от нетерпения.

– Который час?

– Уже семь тридцать.

– Господи, – застонала она. – Мы пойдем, но точно не сейчас. Малыш, дай мне еще поспать, иначе я весь день буду как сомнамбула.

– Ладно. Можно я возьму твой компьютер?

Из-под одеяла раздались звуки – кажется, согласия. Я специально ждал своего дня рождения, чтобы покончить с тайной и выяснить все о бабушке и Хосе Марии Дельгадо. Но только я открыл компьютер, мой телефон начал вибрировать и метаться на тумбочке как огромное неповоротливое насекомое. На экране светилась надпись: БАБУШКА.

– Морковкин! – закричал телефон бабушкиным голосом. – Многая лета!

– Чего?

– Я говорю, с днем рожденья! Ты уже совсем взрослый, а кажется, мы только что забрали тебя из роддома. Если бы ты знал, какой же ты был смешнющий.

Ну вот, начинается….

– Ты уже получил подарки?

– Получил.

– Что же тебе подарили? – сказала бабушка таким голосом, как будто мама не посоветовалась с ней сто раз, прежде чем сделать заказ в интернете.

– Лего.

– Прекрасно! Ты доволен?

Я утвердительно промычал, надеясь, что на этом разговор закончится и я смогу заняться своими делами. Бабушка на секунду замолчала, но тут же метнула следующий вопрос.

– А где мама?

– Спит.

– Ты что же, совсем один?

– Ну да, – сказал я, и вдруг мне стало себя очень жалко. Судя по бабушкиному вздоху, ей тоже было меня жалко.

– И, небось, даже не завтракал, – заволновалась бабушка. – О чем только думает твоя мать.

Когда разговор наконец закончился, оказалось, что прямо на клавиатуре улеглась Кошка и слезать явно не собиралась. Она лежала с видом cфинкса и смотрела на меня прищурившись. В это время я услышал, что у мамы звонит телефон: сто процентов это бабушка решила навести порядок и добиться справедливости. Мама все поняла и нажала кнопку, отключающую звук. Но потом все-таки проснулась и вылезла из комнаты.

– С днем рождения, детка, – сказала она. Но я решил обидеться. Сел на стул, обхватив колени, с самым свирепым видом, на который был способен. Мама притворилась, что ничего заметила.

– Ты доволен подарками, Морковкин? Будешь яичницу?

– Вообще-то у меня сегодня день рождения, и можно было бы придумать что-то получше яичницы.

– Хочешь, испечем вафли?

После того как мы с мамой прочитали «Вафельное сердце», мы решили купить вафельницу – чтобы печь вафли, как у Бабы-тети. Я даже переписал с обложки рецепт и прилепил магнитом к холодильнику.

– Хорошо, – согласился я, а мама обняла меня, почесала за ухом, понюхала шею и поцеловала в макушку. И мне сразу расхотелось злиться, а внутри стало так тепло, как будто там наступило лето. Мама вытащила из холодильника яйца, разбила их о край большой железной миски, растопила в ковшике масло, насыпала муки и сахара. А я взбил все это блендером и залил половник теста в новенькую красную вафельницу. Первая порция подгорела и получилась совсем невкусной, зато остальные вафли вышли румяные и хрустящие. Мы поливали их сгущенкой и вареньем и ели руками без всяких вилок и ножей. И пили какао, и слушали нашу любимую песню Queen:

– Мама! – вопил я.

– У-у-у, – отвечала мама.

Мы так вопили, что в кухню прибежала Кошка и взволнованно на нас посмотрела. Типа: «У вас все в порядке? Вы вообще норм?» В общем, завтрак получился суперденьрожденческий. Потом позвонил папа:

– С днем рождения, старичок! – сказал он голосом Дональда Дака.

– Ты пойдешь с нами в ледяную пещеру?

– Конечно, мы все вместе пойдем.

Я издал вопль радости. Мама вздрогнула и попросила дать ей папу. Они еще о чем-то поговорили, и мы стали собираться. План был такой: сначала мы втроем сходим в ледяную пещеру (втроем, потому что все-таки они меня родили), а потом все вместе, с Максом, Девицей и бабушкой, пойдем куда-нибудь есть пиццу.

С папой мы встречались у выхода из метро. Папа опаздывал, а мама злилась. Она несколько раз позвонила папе – совсем как ей бабушка, – но он не взял трубку. Наконец, появился папа: он поднял меня на руки и немного покрутил в воздухе. А потом приобнял маму и поздравил ее с моим днем рождения. Мама с укором на него посмотрела, но, кажется, злилась уже не так сильно.

– Пожалуйста, не ссорьтесь, – попросил я. – Хотя бы в мой день рождения.

– А кто ссорится? – уточнил папа.

– Мы не ссоримся, Морковкин, все в порядке.

И мы пошли в парк, где находилась ледяная пещера. Погода была прекрасная, и, наверное, поэтому в парк решили пойти все жители города. Чтобы попасть в пещеру, нам пришлось пробираться через толпы людей. А когда мы пришли, оказалось, что там а) двухчасовой перерыв, б) всем посетителям нужно не только купить билеты, но заплатить за пледы и шапочки от вшей. Мама выпучила глаза:

– Вы шутите?!

– Правила есть правила, – развела руками кассирша.

– То есть помимо дорогущих билетов я должна купить плед и шапку от вшей? Просто дикость какая-то.

– Девушка, вы будете брать билеты? – устало спросила кассирша.

Тогда папа аккуратно отодвинул маму от окошечка и купил нам билеты, пледы и шапочки.

– Что будем делать? – спросил я и погладил маму по руке, чтобы она не волновалась.

– Предлагаю съесть мороженое. Кто за? – сказал папа. Мы с папой подняли руки, а мама сказала, что лучше выпьет кофе.

Так как у меня все-таки был день рождения, мне разрешили съесть целых два мороженых: одно ядовито-зеленое, а другое – со вкусом маршмеллоу. Наконец два часа прошли, и мы вернулись в пещеру. Папа достал антившивые шапочки и выдал нам с мамой пледы. Мама с папой выглядели глупее некуда, и я, наверное, тоже. Мама расхохоталась:

– Какие же мы идиоты.

– Проходите, пожалуйста, – весело сказала девушка у входа и открыла нам дверь, похожую на вход в бункер. Изнутри пещера напоминала огромный холодильник с гигантскими глыбами льда, и пахло в ней так, как будто что-то стухло. Мама с папой растерянно переглянулись.

– Чертики-бортики, – сказал я.

У входа на стене была надпись: «Возможность совершить путешествие в мир снега и льда и ощутить силу и величие природы Севера».

– Мы только выбрались из мира снега и льда. Не то чтобы я успела соскучиться, – вздохнула мама.

Рядом экскурсовод говорила туристам: «Авторов проекта вдохновил сложный процесс формирования пещер и их глубокая история. Чтобы получить ледяной рельеф площадью в семьсот пятьдесят квадратных метров, было заморожено около семидесяти тонн воды на четырнадцати километрах изогнутых металлических труб».

– Семьдесят тонн воды! Мам, ты слышала? – я запрыгал, держась за мамин локоть.

– Морковкин, не тяни меня. Ты не обидишься, если я пойду на улицу и подожду вас там?

Я решил не обижаться, поэтому мама ушла, а мы с папой отправились смотреть на ледяные глыбы, похожие на гигантские кривые зубы.

– Может, тоже пойдем? – предложил папа.

– Ну ладно, – разочарованно согласился я.

– Ну что, ты доволен?

– Если честно, я представлял себе все не так. Думал, тут будет как в «Ледниковом периоде».

– Ладно, забей. В следующий раз придумаем что-нибудь получше.

После пещеры мы отправились в пиццерию, которую выбрал папа. Там нас уже поджидали бабушка и Девица – в этот день волосы у нее были фиолетовые. Бабушка и Девица сидели по разным сторонам стола, как будто не были знакомы. Девица смотрела в телефон, а бабушка, поджав губы, сверлила взглядом меню – как будто оно было написано так же непонятно, как стихи Тютчева.

– Наконец-то! – хором сказали они, когда мы вошли.

А потом папа и Девица подарили мне айпад. И мы заказали пиццу. Мне – «Маргариту», маме – ветчину и грибы, папе – пепперони, Девице – вегетарианскую, а бабушке – четыре сыра. Папа попросил, чтобы нам принесли бутылку вина, а мне колу, и бабушка с мамой были не против. А потом пришел Макс. Так как бабушка, Девица и даже папа (на экскурсии не считается) видели его первый раз, всем пришлось перезнакомиться.

– С днем рождения, – сказал Макс и протянул мне бумажный пакет с чем-то тяжелым внутри. Внутри оказалась толстенная книга – «Лучшие фотографы XX века».

Когда день рождения закончился и пора было прощаться, Девица сказала:

– Марчелло, ты доволен?

– Еще как!

– high five.

Она подставила мне ладонь для хлопка, я дал пять, и на руке у Девицы звякнул браслет с кучей бусин и висюлек. Дома мама сложила подарки на стол, а я забрался в постель с книжкой, которую мне подарил Макс. Тут были все: Гарри Виногранд, Хельмут Ньютон, Анри Картье-Брессон, Андре Кертиш… Листая страницы, я уткнулся в фотографию огромного кукурузного поля где-то в Мексике. Посреди зарослей кукурузы стоял маленький мальчик в полосатой футболке и внимательно смотрел в объектив. Под фотографией была подпись:

Хосе Мария Дельгадо. «Кукурузное поле». Июль 1972 года.

Я почувствовал, как по телу бегут мурашки, а волосы на руках встают дыбом. На соседней странице я увидел фотопортрет мужчины с усами. Взгляд у него был какой-то хитрый, а волосы длинные и кудрявые. Под фотографией был короткий текст:

Дельгадо Хосе Мария (1945–1980) – мексиканский фотограф, обладатель множества премий и наград, в том числе премии Ad Astra. Снимал преимущественно репортажи и портреты местных жителей. Особенно знаменита его серия с фотографиями кукурузных полей. Дельгадо с детства обожал кукурузу и даже назвал своего единственного сына в ее честь – Маис. В декабре 1980 года фотограф трагически погиб на съемках во время схода снежной лавины в Кордильерах.

Получается, несчастный Хосе Мария умер еще до маминого рождения, в полном расцвете сил. В книге было напечатано несколько фотографий, которые Дельгадо сделал прямо перед смертью: оказалось, что в Кордильерах очень красиво.

Я достал блокнот, вычеркнул Хосе Марию из списка и погасил свет. Столько времени потратил на расследование – и все впустую.

Может, это вообще неважно?

Может, взрослым вообще не нужны папы?

Может, человек с фотоаппаратом не мой дедушка?

Может, он вообще одолжил камеру у кого-то другого?

Может, я так никогда и не узнаю ответ?

В этот момент за окном пронесся поезд и прокричал что-то очень похожее на: «Может, и так!».

Глава 22. Мы с мамой собираемся в путешествие

На весенние каникулы мама решила отправиться в путешествие.

– А куда мы поедем?

– В Голландию – страну тюльпанов, велосипедов и мельниц.

– Ну вот. Снова не в Уналашку…

– Вообще-то мог бы и обрадоваться.

– А Макс поедет с нами? – на всякий случай уточнил я.

– Нет, Морковкин, это наш с тобой персональный отпуск. Только ты и я.

– А вы не будете друг по другу скучать?

– Мы едем всего на неделю.

Честно говоря, я был бы не против, если бы Макс поехал с нами. Во-первых, потому что он слушает то, что я ему рассказываю, в отличие от мамы, которая все пропускает мимо ушей. Во-вторых, потому что мама дико боится летать. На вопрос почему, она отвечает: «Просто я аэрофоб». Аэрофобы – это люди, которые не переносят самолеты. Я прочитал в «Википедии», что обычно аэрофобия появляется у взрослых после двадцати пяти лет и ею страдают пятнадцать процентов всех взрослых. Иногда, чтобы не нервничать, она выпивает специальное лекарство. Но действует оно странно: как только мы садимся на свои места, мама засыпает. А стоит самолету вырулить на взлетную полосу – просыпается. После этого весь полет мама вжимается спиной в кресло, а рукой в мою ногу. Руки у нее при этом потеют, поэтому прилетаю я в абсолютно мокрых штанах. Однажды я сказал ей об этом.

– Ничего страшного, потерпишь. Когда тебе был год, ты однажды обкакал в самолете меня, папу и тетеньку, которая сидела рядом с нами. И ничего, долетели как-то.

Что на это ответишь? Хотя все-таки странно сравнивать взрослого человека и младенца в памперсе.

В этот раз все было как обычно. Мама нервничала, а я слонялся без дела и хотел, чтобы мы побыстрее уехали.

– Мам?

– М-м…

– Мама?

– М-м…

– Мамочка?

– Что?!

– Что мне поделать?

– Займись чем-нибудь.

– Я не знаю чем.

– Если ты намекаешь на то, что хочешь поиграть в айпад, то да, можно. Только дай мне спокойно собраться.

В такие моменты у нее можно попросить что угодно: шанс, что она разрешит, – сто процентов. Но играть я не собирался. Я открыл Apple Music и нашел альбом Pink Floyd “The Wall”. А потом надел наушники и включил песню “Hey You”. Песня оказалась красивая, но немного тревожная. Я открыл почту и написал ответ Жан-Пьеру.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Тема: Все хорошо

Дорогой Жан-Пьер!

Вот это новость. Может, вам съездить в Литву и поискать своих родственников? Будь я на вашем месте, то обязательно бы так поступил. К сожалению, мои возможности ограничены, потому что я еще ребенок. Я нашел след, но не уверен, что это след именно того человека, которого я ищу. А ищу я папу моей мамы. Моя бабушка делает вид, будто его не было. А моя мама даже не знает, каково это, когда у тебя есть папа. У меня есть папа, и я знаю точно: это очень классно.

Ваш Марк

P. S. Мне очень понравилась группа Pink Floyd, но Queen я люблю больше. А вы любите Queen?

Я отправил письмо и увидел, что мама мечется по квартире как безумная и бормочет вслух:

– Средство от солнца… Зарядка от айфона… Сандалии… Ибупрофен… Кепка… Айпад… Морковкин, положи айпад себе в рюкзак и не забудь зарядку!

Когда мама проносилась из ванны к чемодану, зажав в руках несколько баночек с лосьонами, кремами, гелями и другими бессмысленными жидкостями, у нее зазвонил телефон.

– Да. Да. Нет. Мама, пожалуйста. Да, мы будем мазаться. Да, я в курсе, что от солнца бывает рак. Мама, это северная страна! Мама, пожалуйста. Мама! Все, хватит, я вешаю трубку.

Она правда повесила трубку и завопила:

– А-а-а-а!

– Почему ты злишься на бабушку?

– Потому что мне тридцать пять лет, а она разговаривает со мной, как будто мне пять.

– Иногда ты правда ведешь себя, как будто тебе пять.

– Вылезай-ка из айпада и веди себя потише.

Да уж, лучше бы я молчал.

К вечеру чемодан был наконец собран. Мама сидела на кухне, уставившись в одну точку.

– Ты устала? – спросил я.

Она посмотрела на меня и поцеловала:

– Все хорошо, давай спать.

Глава 23. Куда подевалась Пеппа?

На следующий день мама заказала такси, но машина простояла у нашего дома полторы минуты и уехала.

– Мы опоздаем на самолет? – уточнил я.

– Никуда мы не опоздаем. Морковкин, прошу тебя, помолчи хотя бы минутку.

Молчать я не очень умею, это правда. Сам не замечаю, как начинаю задавать вопросы или что-то говорить, хотя взрослых это бесит. Через семь минут приехало другое такси. Мама выволокла чемодан за дверь (я пытался ей помочь, но она мне не разрешила) и заперла дверь квартиры. В лифте оказалось, что мама забыла телефон. Поэтому нам пришлось доехать до первого этажа. Мама высадила меня с чемоданом и снова отправилась наверх за телефоном. Когда она спустилась, вид у нее был такой, будто она сейчас заплачет:

– Он был у меня в кармане.

Так всегда. То, что она ищет, всегда находится либо у нее в руке, либо в сумке, либо в одном из карманов. На всякий случай я погладил ее по руке, и она чуть-чуть улыбнулась. Потом мы сели в такси, а когда доехали до конца нашей улицы, я вспомнил, что забыл Вильгельма.

– Чертики-бортики, – сказал я.

– Ну почему? – прошептала мама.

Таксист ничего не сказал. Он пожал плечами и развернулся. Мама снова побежала наверх, и я даже не буду писать тут все, что она успела сказать, пока машина ехала в аэропорт.

У входа нам пришлось положить все вещи в просвечивающий аппарат и вытащить все из карманов. Я вытащил жвачку, два камушка, карандаш и паспорт Вильгельма. Мама вытащила ключи, гигиеническую помаду и зажигалку.

– Ты ведь не куришь?

Мама покраснела и почему-то посмотрела на тетку в форме, которая просвечивала наш чемодан.

– Ну да.

– А зачем тебе зажигалка?

– На всякий случай.

– На какой?

– Мало ли что.

Я посмотрел на нее так, как будто это я – просвечивающий аппарат, а она – чемодан.

Потом мы обменяли чемодан на посадочные талоны и отправились к будке, где нас попросили достать паспорта. Из будки высунулась девушка и внимательно посмотрела на маму, а потом на меня. Потом снова на маму, а потом снова на меня.

– Это твоя мама, мальчик? – строго спросила она.

– А чья же еще? – спросил я.

Девушка улыбнулась, шлепнула печать и отдала нам паспорта:

– Приятного отдыха!

Железная калитка открылась, и мы отправились складывать вещи в пластмассовые подносы, за которыми выстроилась огромная очередь. Человека перед нами заставили вытащить из штанов ремень и все увидели, что у него волосатая толстая спина и бордовые клетчатые трусы. Я захихикал, а мама легонько пнула меня в спину. Наконец, нам тоже достался поднос, мы по очереди прошли через просвечивающую камеру и оказались на свободе.

Мама отправилась в туалет, а я завис у витрины, где были выставлены всякие ненужные вещи, которые, по-моему, никто никогда не покупает. Флаги с надписью «Россия». Матрешки. Платки, которые никто не носит на голове. Деревянные ложки, которыми никто не ест. Тарелки с фотографиями, в которые никто не кладет еду. И всякое другое.

«Пассажиры рейса номер KL 3181 авиакомпании KLM, вылетающего по маршруту “Москва – Амстердам”, приглашаются на посадку», – раздалось объявление на весь аэропорт. Мама как раз вышла из туалета, и мы отправились в еще одну длиннющую очередь – на этот раз в самолет. У мамы было место у окна, а у меня в середине. Но мама меня пропустила к окну, а сама уткнулась в электронную книгу. Из окна было видно, как к самолету подъехала машинка с чемоданами и специальные аэропортовские люди начали грузить их внутрь. Кажется, я даже увидел краешек нашего чемодана – фиолетового в белый горошек.

– Займите места для перевода селекторов, – сказал механический женский голос.

Самолет зажужжал и немного затрясся. И мама затряслась вместе с ним. Самолет снова громко заурчал и замолк. В проход рядом с нами вышла стюардесса и с длинной улыбкой стала показывать, как надевать жилет и маску.

– Сначала обеспечьте маской себя, затем ребенка, – сказал механический голос.

– А если я умру от недостатка кислорода, пока ты будешь ковыряться с этой маской и соображать, как ее надевать? – зачем-то спросил я и тут же хлопнул себя по голове. – Прости, прости, я пошутил!

– Никто не умрет, Морковкин, – неуверенно сказала мама, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Самолет вырулил на взлетную полосу, разогнался, зарычал и взмыл в воздух. Мама вцепилась в подлокотники кресла, с которых тут же потекли струйки пота. А я смотрел в окно: дороги превратились в тоненькие ленточки, машины – в еле заметные точки, а потом все совсем исчезло, потому что мы влетели в облако, похожее на огромный кусок сахарной ваты. Самолет несколько раз мягко подскочил и еще быстрее ринулся вверх.

– Мам, все в порядке. Мы уже взлетели.

Мама приоткрыла один глаз:

– Ты уверен?

– Да. К тому же по статистике самое опасное – это первые шестнадцать секунд взлета.

– Откуда ты это знаешь? – подозрительно спросила она.

– В книжке про самолеты так написано.

– Уф, – выдохнула она. – Я немного полежу с закрытыми глазами и послушаю музыку, ладно? Если хочешь, можешь поиграть в айпад.

Мама вставила в уши наушники и закрыла глаза. А я думал о том, какой все-таки классный получился день рожденья. Все были вместе, и никто не ссорился. И подарки просто идеальные. Я вспомнил, как все сидят за столом: бабушка, выставив телефон на метр вперед, фотографирует меня, папа говорит тост, Макс пьет пиво….

– Марчелло, ты доволен?

– Еще как!

– Hi five.

Я вспомнил, как Девица подставляет мне ладонь для хлопка. Браслет звенит и скатывается к локтю. Что-то было не так… Что-то изменилось, но тогда я был так возбужден, что ничего не заметил. И вдруг я понял: свинки Пеппы на запястье больше не было. Но не могла же она исчезнуть? Как назло, самолет висел высоко в небе, и я ничего не мог сделать: ни позвонить Девице, ни найти ответ в гугле.

– Drinks? – cпросила стюардесса с длинной улыбкой.

Я растолкал маму, и мы попросили две кока-колы мне и два стакана воды с лимоном ей.

– Мам, а татуировка может исчезнуть?

– В каком смысле?

– Ну просто: сначала была, а потом – раз и нету.

– Исчезнуть сама собой – вряд ли. Разве что ее можно свести. Что у тебя на уме? – она подозрительно на меня посмотрела.

– Просто интересно.

Мама пожала плечами и уткнулась в самолетный журнал. А я остаток полета играл в «Майнкрафт», который мне разрешили установить перед отъездом.

Глава 24. Нас ждут великие дела

Когда мы стали снижаться, я увидел, что земля под нами поделена на ровные аккуратные квадратики – как будто кто-то чертил их по линейке. Капитан объявил, что погода ненастная, но на самом деле, когда мы сели, светило солнце. Мы быстро прошли паспортный контроль, получили чемодан и нашли платформу, с которой отходил наш поезд. Поезда все были сине-желтые, очень красивые, люди на платформе улыбались. Но окончательно я понял, что мы приехали в правильное место, когда в окне поезда показались пасущиеся на поле коровы, чистенькие белые гуси, пушистые толстые овцы и лошадки. Видя их, я каждый раз подскакивал и орал.

– Мам, смотри!

А наши соседи мило улыбались – как будто мои вопли доставляли им удовольствие. Мама положила руку мне на плечо и сказала:

– Закрой глаза и послушай звуки поезда. Это как музыка.

И я закрыл глаза и услышал разные языки. Один звонко переливался, другой шепеляво шуршал, а третий как будто похрюкивал.

– Здорово, да? – спросила мама.

– Угу.

– Жить мы будем в Лейдене. Это такой маленький красивый город совсем неподалеку от Амстердама. Но и в Амстердам обязательно съездим.

Когда мы добрались до дома (то есть до нашего временного дома), на мамин телефон позвонил папа.

– Как ты, старичок?

– Все нормально. Я выпил две кока-колы в самолете.

– Понравился полет?

– Все супер. А можно мне… – Я замялся, посмотрел на маму и пошел в другую комнату. – Можно мне поговорить с Девицей?

– Ты хотел сказать, с Юлей?

– Ну да. С Юлей.

– Сейчас.

– Хай, Марчелло. Долетел?

– Да, слушай, я тут вспомнил одну штуку. Мне показалось или твоя татуировка с Пеппой куда-то пропала?

– Браво, малыш. Уже месяца два как. Твой отец и не заметил. Вот это наблюдательность!

– А что ты с ней сделала?

– Свела. Надоела она мне. Думаю теперь сделать крыло бабочки или какой-нибудь иероглиф.

Я не верил своим глазам и ушам. Получается, Йохан Янсен мог убрать татуировку на ладони? Йохан Янсен – фотограф, в стране которого мы находимся сейчас.

Когда мама ушла в душ, я вытащил из рюкзака блокнот и написал:

Подозреваемый: Йохан Янсен (попытка № 2).

Но как найти человека в незнакомой стране? И к тому же мы везде ходим с мамой: чтобы найти Йохана, мне понадобится все ей рассказать. Представляю, как она рассердится: она сто раз просила меня больше не заводить разговоры о ее отце. И что делать?

Тем временем мама вылезла из душа, отправила меня чистить зубы, а потом погнала в кровать. В квартире была всего одна кровать, зато большая. Мама сфоткала меня под одеялом, чтобы вывесить в инстаграм, а потом погасила свет.

– Выспись как следует. Завтра нас ждут великие дела.

Но я долго не мог заснуть и ворочался. В конце концов я нашел выход. Он был настолько простым, что показался мне гениальным. Я скажу маме, что хотел бы познакомиться с Йоханом Янсеном, потому что это очень крутой фотограф и мы были на его выставке. Главное, даже врать не придется. И с этими мыслями я прижал к себе Вильгельма и крепко заснул.

Глава 25. Ярмарка

Утром за завтраком я уточнил у мамы, какие великие дела нас ждут.

– Мы поедем на ярмарку.

– Я думал, ярмарки бывают только в книжках и фильмах.

– В жизни тоже.

Мы быстро позавтракали, сели в автобус и поехали веселиться. И не только мы. Город заполнился огромной толпой людей: она текла вдоль берегов каналов, по узеньким проулкам и широким улицам. Все вокруг было заставлено разноцветными фургонами с вредной едой, игровыми автоматами и аттракционами. На каждом углу я вопил от счастья:

– Мам, смотри, тир! Мам, смотри, тут можно выиграть игрушку с кроликом Питером! А тут Рика и Морти! Сладкая вата! Попкорн!

Я так кричал, что, кажется, охрип. Мама крепко держала меня за руку и вела вперед – на главную площадь, которая была уставлена аттракционами. Такого я никогда в жизни не видел. Вокруг огромного столба, вершина которого скрывалась где-то высоко в небе, была сделана карусель: она не просто крутилась вокруг столба, но поднималась ввысь, так что людей даже не было видно. На другом аттракционе гигантский маятник вскидывал сидящих друг за другом людей вверх, потом переворачивал вверх ногами и опрокидывал обратно. И все это с жуткой скоростью.

– Какой ужас, – сказала мама. – Мне стало бы плохо.

И тут я увидел аттракцион, который точно понравился бы маме: кабинки в виде машинок крутились вокруг своей оси в разные стороны и несильно поднимались над землей.

– Мам, давай прокатимся?

– А куда мы денем вещи?

– Возьмем с собой?

– Думаю, что это запрещено. Хотя ладно. Давай спросим.

Мама подошла к кассе, в которой продавали билеты, и через несколько минут вернулась с яркими бумажками.

– Ты прав, они говорят, что вещи можно взять с собой в кабинку.

Когда мы сели, внутри у меня все дрожало от предвкушения. Кабинки приятно покачивались, как надувной матрас на волне от проплывающего мимо катера. Я посмотрел на маму, а она улыбнулась мне. Механический голос, как в кино или компьютерной игре, громко сказал на английском:

– Are you ready?

И громко захохотал. И под раскаты его хохота наша кабинка постепенно понеслась. Сначала мне было весело и жутковато, но потом я понял, что мне плохо. Кабинка вращалась так быстро, что все вокруг смешалось в какую-то разноцветную кашу. Я не видел ничего – только мамино серое лицо рядом, – а когда казалось, что хуже уже некуда, становилось еще хуже: кабинка крутилась еще быстрее и еще резче опрокидывалась вниз.

– Мама, мне плохо, – крикнул я. Но мой голос потерялся в музыке, которая раздавалась из динамиков. На одном из поворотов я увидел, что мой рюкзак выкатывается из кабинки. Мама попыталась удержать его ногой, но у нее не получилось, и рюкзак вылетел наружу.

– Мой рюкзак! – заорал я.

– Ничего страшного, мы его потом заберем! – крикнула мама.

– Там Вильгельм

– Что?!

– Вильгельм!!!

Я почувствовал, что карусель стала замедляться, а потом увидел, что аттракционщики вбегают и что-то ищут. Наконец один из них поднял мой рюкзак. Мама закричала:

– It’s ours. Let us leave![5]

Схватив рюкзак, мы выскочили из кабинки и сели на траву, чтобы перевести дух.

– Меня чуть не стошнило. Как только люди это выносят, – сказала мама. Но я ничего не ответил ей. Я посмотрел на рюкзак, и ужасное предчувствие закралось мне в душу.

– Мама, смотри!

– Что такое?

– Он весь порвался.

– Ничего страшного, мы зашьем.

Мой красивый синий рюкзачок, который бабушка купила мне перед школой, выглядел так, как будто огромное чудовище его пожевало, а потом выплюнуло. Весь грязный и с дырками в нескольких местах. Мама расстегнула молнию и прижала руку к губам. Все, что было внутри, как будто попало в мясорубку: наушники, которые мне подарили на Новый год, все смялись, блокнот выглядел так, как будто ему сто лет, а айпад превратился в мертвую железяку, согнутую пополам. Мама вытряхнула остатки моих сокровищ на траву. И вдруг я увидел то, что раньше было Вильгельмом.

Хвост, из которого торчала вата. Две ноги. Голова с шеей, на которую был по-прежнему намотан полосатый шарф, и с одним ухом. И еще одно длинное ухо. Я закричал. До этого я и не представлял, что умею кричать таким страшным голосом. На нас все оборачивались, но мне было все равно. Я кричал как сумасшедший, а мама обнимала меня и прижимала к себе и шептала:

– Успокойся, успокойся, мой милый. Мы его починим. Мы зашьем. Я что-нибудь придумаю, только успокойся.

Но я не мог успокоиться. Рыдания вырывались из меня какими-то рваными кусками, и я сквозь слезы видел, как мама идет к кассе аттракциона, как она кричит что-то и швыряет в кассу айпад, потом поворачивается и идет обратно ко мне, а айпад летит обратно ей в спину. Как один из аттракционщиков смотрит на меня и смеется, а мама кричит на него и показывает ему средний палец.

– Морковкин, пойдем. Давай, малыш. Ну же, успокойся. – Мама гладила меня по голове, по спине, по плечам. – Мы его починим.

Не знаю, сколько времени я проревел: казалось, целую вечность. Лицо у меня опухло, а голова перестала соображать.

– Я голодный.

– Голодный – значит, живой. Пойдем что-нибудь слопаем.

И мы пошли искать еду. Даже несмотря на то, что случилось, я не мог не видеть, как красиво вокруг. На канале были припаркованы разноцветные лодки: новенькие и блестящие и совсем старые с облезшими надписями. По берегу, как безумные мухи, носились велосипедисты. С балконов домов, больше напоминающих магниты на холодильнике, чем настоящие дома, свешивались цветы. И повсюду на улице, прямо на земле, были выставлены столы кафе, и все сидели, смеялись, курили сигареты, пили и ели.

– Смотри, как тут мило. Сядем?

Мама остановилась у одного из таких кафе. Снаружи все уже было занято, и мы пошли внутрь. Там было тихо и пусто.

Мы заказали жареное мясо, салат, картошку фри. Мама попросила кофе, а я – горячий шоколад со взбитыми сливками.

– Ну, ты как? – спросила мама.

– Уже лучше, – сказал я, но сразу вспомнил про Вильгельма, и в горле вырос большой горький комок.

– Мы его починим, Морковкин, не переживай, – тихо сказала мама и сжала мою руку. – А теперь пойдем домой, на сегодня достаточно впечатлений.

И тут я понял, что безумно устал. Дома я сразу забрался в кровать, а мама легла рядом и спела мне «Богемскую рапсодию», но не громко и весело, как тогда на кухне, а тихо и грустно. Засыпая, я смотрел на потолок, по которому скользили лучи от фар проезжавших по улице машин. Я сам не заметил, как заснул.

Глава 26. Мы с мамой катаемся на велосипедах и находим кое-что очень важное

Когда я проснулся, оказалось, что мама уже сходила в магазин и принесла свежие булочки, кофе в стаканчике, апельсиновый сок и еще кучу всякой вкуснятины. В окно квартиры заливалось солнце, и казалось, что вчера как будто и не было. Я набил рот булочкой и пошел осматривать квартиру, которую мама сняла на «Эйрбиэнби». Вчера я так устал, что даже не обратил внимания на то, как тут все устроено.

– Не забудь почистить зубы, – крикнула мне мама. Ну вот. Я пошел в ванную, выдавил на щетку пасту, засунул в рот и вдруг увидел на стене, справа от зеркала, пингвинов, выстроившихся в очередь на снежной горе. Тех самых пингвинов. С той самой фотографии. С той самой выставки. Того самого Йохана Янсена.

– Мама! – заорал я.

– Почистил?

– Мне нужна твоя помощь.

– Что такое?

– В Голландии живет один фотограф. Помнишь, Макс водил нас на выставку? Так вот, это была его выставка. Я бы очень хотел с ним познакомиться. Как ты думаешь, мы сможем его найти?

– Морковкин, ну, вообще-то сомневаюсь. Голландия, конечно, маленькая страна, но не настолько, чтобы за несколько дней найти человека. И потом совершенно не факт, что он живет в Амстердаме.

– Ну, пожалуйста-пожалуйста, давай попробуем? – и я сделал щенячьи глазки (то есть самый жалостливый вид из всех возможных).

– Ладно, что-нибудь придумаем. Но только не прямо сейчас, потому что у нас запланирована велосипедная прогулка.

Совсем рядом с нашим домом был велопрокат, где мы взяли два велосипеда и два шлема. Мама включила в телефоне музыку и поехала рядом.

– Ну что, готов?

– Да!

И мы поехали, а Фредди Меркьюри запел:

Bicycle, bicycle, bicycle!

I want to ride my bicycle, bicycle, bicycle,

I want to ride my bicycle,

I want to ride my bike,

I want to ride my bicycle,

I want to ride it where I like.[6]

А мы пели вместе с ним. Ух, как же это было круто.

– Су-у-у-у-упер! – закричал я.

Мы ехали вдоль канала, на берегу которого гуляли толстые белые гуси и овцы, смотрели на жующих траву лошадей и на игрушечные домики, похожие на коробки с конфетами.

– Ему что, правда не нравятся «Звездные войны»? – крикнул я маме.

– Что?!

– Я не понимаю, как ему могут не нравиться Star Wars!

– А?!

– И в каком смысле он не верит в Супермена?

– Морковкин, я тебя не слышу! Поговорим потом! – прокричала мне мама.

Так мы катались целых два с половиной часа и ужасно проголодались. В конце концов мы припарковали велосипеды на маленькой площади, где было много кафе и вошли в одно из них. Пока нашу еду готовили, мама подключилась к вайфаю.

– Ну что же, попробуем найти твоего Ясона.

– Янсена.

– И как ты будешь его искать?

– В фейсбуке, конечно. А как еще?

Все-таки взрослым быть гораздо проще. Мне даже не пришло в голову там искать – у меня и фейсбука никакого нет.

– So… Your milkshake, coffee and two apple pies. – Официантка с серьгой в носу, как у Девицы, сняла с подноса еду и поставила на наш стол. – Enjoy your meal![7]

– Thank you, – сказал я и набросился на молочный коктейль.

– Смотри, – мама положила передо мной телефон. – Тут целое полчище йоханов янсенов. Ты знаешь, как выглядит твой?

– У него усы. И очки. И фотоаппарат.

– Усы можно сбрить, а очки снять. Есть еще приметы?

– Ну… Он рыжий. Иногда он носит шляпу…

– Морковкин, милый, так мы его не найдем. Ты сам это понимаешь? – мама внимательно посмотрела на меня, и я увидел, что за эти два дня у нее на лице высыпали веснушки. Я вздохнул:

– Понимаю, но все-таки дай я посмотрю.

С экрана на меня смотрели янсены всех видов и размеров: молодые и старые, с детьми и с женами, с котами и собаками, усатые и безусые, лысые и волосатые, в очках и без очков, в шляпах и…

И тут я увидел Йохана. На фотографии он снова был в шляпе, а в руках держал фотоаппарат. Фотография был совсем маленькая, так что я не понял, Ad Astra ли это.

– Это он, – тихо сказал я и протянул маме телефон.

– Уверен?

– Сто пятьдесят процентов.

– Хорошо, Морковкин, – вздохнула она. – Я напишу ему. Только будь готов к тому, что он может не заметить сообщение от незнакомого человека, потому что оно попадет в папку, которую трудно найти. А если заметит, то все равно может не ответить, потому что, если твой Йохан такой известный, вряд ли у него есть время на встречи с поклонниками из России.

– Спасибо! – я вскочил и крепко обнял ее.

Выйдя из кафе, мы снова сели на велосипеды и поехали кататься по городу, полному велосипедистов, воды, солнца и крошечных магазинчиков, в каждый из которых хотелось заглянуть.

Так как вайфая у мамы не было, я все время умолял ее зайти в какое-нибудь кафе, чтобы проверить сообщения, но она не поддавалась.

– Потерпи, пожалуйста, до вечера. Если мы все время будем ходить в кафе, то растратим все деньги.

Терпеть получалось плохо, поэтому я все время придумывал предлоги, чтобы вернуться домой.

– Мам, что-то у меня живот болит… Мам, я устал… Мам, я хочу пить… Мам, я хочу писать… Мам, который час? Мам, а когда мы пойдем домой?

В конце концов она не выдержала:

– Господи, ну почему обязательно нужно вынуть из меня душу?

– Прости.

– Почему тебе, скажи на милость, вдруг приспичило увидеть этого фотографа? Ты ведь знал, куда мы едем, но ничего мне о нем не говорил.

– Ну… Я думал… – и я запнулся, не зная, что сказать.

– Индюк тоже думал и в суп попал, – сказала мама, совсем как бабушка, и щелкнула меня по носу. – Ладно, поехали домой, я сама уже устала.

Чтобы не злить ее, я решил не задавать больше вопросов и, когда мы пришли домой, сразу пошел в комнату. Через полчаса мама позвала меня ужинать.

– Что же ты ничего не спрашиваешь?

– Я подумал, что ты мне сама скажешь, если он ответит. Ну и чтобы в тебе осталось хоть немного души…

– Иногда ты меня очень удивляешь, суслик. Так вот… Он ответил.

– Покажи! – завопил я так громко, что макароны из моего рта вывалились обратно в тарелку.

– Спокойно. Плеваться необязательно. На, смотри. – И она протянула мне телефон.

В мессенджере было написано:

hello Marika

got your message

was surprised

a bit

%)

let’s meet

Tomorrow 7 p. m.

bar Vesper, Vinkenstraat 57

%)[8]

– Ты понял, что он написал?

– Что завтра в семь утра он нас ждет в баре «Веспер»?

– В семь вечера, слава богу. Придется теперь познакомиться с этим твоим Янсеном.

– Или твоим, – подумал я.

Глава 27. Я твой дедушка

Когда мы вошли в бар, я сразу его увидел. Он сидел за стойкой со стаканом в руках и читал газету. Шляпы в этот раз не было, и я увидел, что волосы у него совсем белые. И тут я растерялся. Что я скажу ему? Как объясню все маме? Одно дело – писать письма, другое – говорить с незнакомым человеком и спрашивать его, не отец ли он моей мамы. Тем более когда моя мама стоит тут, ничего не подозревая о расследовании, которое провел ее сын.

– Hello, – сказал я.

– Hallo, – ответил Янсен.

– You are Johan Jansen?

– Ja. Yes.

– Do you love Pink Floyd?

– I did when I was young…[9]

И Йохан рассказал нам о том, как сходил с ума по Pink Floyd, особенно после того как у них вышел альбом “The Wall”.

– I had a tatoo, – он показал на ладонь. – Here. But it was removed when Waters had left[10].

Я не знал, кто такой Уотерс. Я только понимал, что tatoo – это татуировка. А remove – удалять. Мысли как мухи крутились у меня в голове и отдавались эхом: «Это он, он, он!»

– Why are you asking?[11]

Я не сразу понял, что Йохан обращается ко мне, и от неожиданности выпалил:

– Because I’m your grandpa[12].

Честное слово, я не собирался это говорить. Слова как будто сами собой вырвались у меня изо рта, и вместо «внук» я сказал «дедушка». Мама изумленно на меня посмотрела и поднесла руку ко рту. Йохан вытаращил глаза и так громко расхохотался, что все люди в баре обернулись. Смех у него был какой-то детский – даже не скажешь, что он уже старый и седой. Тут я понял, что от волнения все перепутал, и почувствовал, что моя голова стала такой горячей, как будто ее окунули в кипяток.

– I’m so sorry[13], – сказала мама Йохану по-английски и взяла меня за плечи. – Да что с тобой такое? Ты с ума сошел?

И тут я разревелся. Слезы как из шланга хлестали из глаз, а еще меня всего трясло, и поэтому я не мог говорить. Хотя сказать мне все равно было нечего: я сам не знал, что со мной происходит. Мама гладила меня и повторяла: «Все хорошо». Йохан попросил официанта принести воды. Я выпил все, и пришлось попросить еще бутылку. Когда я наконец успокоился, я начал говорить. Cначала я пытался говорить по-английски, но потом мама сказала, чтобы я перешел на русский, а она будет переводить.

Я рассказал им про то, как вертелся в кресле и разглядывал в лупу разные вещи. Про то, как увидел на фотографии человека с фотоаппаратом. Про то, как Макс помог мне разглядеть надпись. Про историю Ad Astra и четырех фотографов. Про то, что Мисаки Ямаути оказалась женщиной. Про Атанасиоса и Пенелопу. Про Жан-Пьера и Наполеона. Про то, как умер Хосе Мария Дельгадо. Закончив говорить, я взял маму за руку и почувствовал, что она дрожит.

– Удивительно, – тихо пробормотал Йохан, когда я наконец закончил, и посмотрел на маму. – В каком году вы родились?

– В восемьдесят первом, – ответила она так тихо, что об ответе скорее можно было догадаться по губам.

– Удивительно, – повторил он. – Я действительно был в Москве летом восьмидесятого года во время Олимпиады. Вы надолго в Амстердаме?

– Мы улетаем послезавтра.

– Знаете что, Марк и Марика, – сказал Йохан, отпивая глоток из своего стакана, – Приходите завтра ко мне в гости. Адрес – Принсенграхт, семь.

Когда мы вышли, мама молчала. Через пять минут я не выдержал:

– Мам?

– М.

Я посмотрел на нее и вдруг увидел, что лицо у нее мокрое, а по щекам катятся слезы.

– Мамочка, ну не плачь. Я просто хотел… Я хотел как лучше… Ты сердишься?

– Господи, Морковкин, конечно, я не сержусь, – сказала она, громко сморкаясь. – Я думаю о том, что у меня самый необыкновенный ребенок в мире.

Глава 28. Мы попадаем в дом-сундук

Дом Йохана был похож на узкий темно-серый сундук. Над дверью висела какая-то зеленая глиняная штука, к которой был прилеплен скрученный в трубочку желтый рожок. Рядом было написано Post Hoorn, а на последнем этаже были распахнуты красные рамы окошка. Я нажал кнопку домофона.

– Hallo?

– This is us[14], – cказала мама. Домофон фыркнул и открыл дверь. Поднявшись по узкой лестнице, мы оказались в огромной светлой комнате с огромными окнами, за которыми виднелся канал. В комнате стояло пианино, большой светлый стол и очень много цветов. А на стенах везде висели фотографии.

– А почему у вас над дверью висит рожок? – спросил я у Йохана по-английски.

– Когда-то давно здесь находилась почта – с тех пор над крыльцом висит эта эмблема. Марика, что вы пьете?

– Белое вино, если можно.

– У меня есть прекрасный рислинг, – и Йохан передал маме бокал. Пока они переговаривались о чем-то, я рассматривал фотографии. Вот маленький африканский мальчик (эту фотографию я уже видел на выставке) в огромном тюрбане. Вот бесконечные снега и юрта посреди белой пустыни. Вот полуголые люди в панамах косят траву где-то в Южной Америке. Вот…

– Мама! – заорал я так, что мама и Йохан чуть не расплескали свое вино.

– Что случилось?

Я запрыгал около фотографии, на которой у синего залива на фоне золотого холма белела маленькая церковь.

– Вы были в Уналашке? – спросил я шепотом.

– Давно уже… Ездил туда по заданию одного журнала… Как интересно, – Йохан покрутил ус. – Я впервые вижу человека, который интересуется Уналашкой.

– А я в первый раз вижу человека, который был в Уналашке.

– Марк просто помешался на этой Уналашке. Нашел ее когда-то на карте и с тех пор не может успокоиться.

– Если захочешь, я могу рассказать тебе про это место и показать другие фотографии. Но сначала я хотел бы с вами поговорить. Пойдемте за стол?

Йохан зажег свечи, которые стояли на столе в красивых высоких подсвечниках, и предложил нам сесть. Я заметил, что мама вцепилась ладонями в ручки кресла и по ним потекли струйки пота. Она вытерла руки о джинсы и сцепила пальцы.

– Не стесняйтесь, пожалуйста, – сказал Йохан. – Ешьте все, что вам нравится. Все очень свежее… Вкусное.

На столе лежали аппетитные булочки, оливки, вонючие сыры, которые любит мама и ненавижу я, нежно-розовая ветчина и какие-то паштеты. Воспользовавшись тем, что мамин нож увяз в сыре, я набил рот ветчиной.

– Марика, Марк, – начал Йохан взволнованно. – Я не спал всю ночь и думал о том, что означает наша встреча. Я пришел к выводу, что она не случайна.

– Случайности неслучайны, – пробормотал я, но из-за ветчины получилось что-то вроде «шушушушу».

– Еще я подумал, что в этой истории есть еще один важный человек, и вести этот разговор без него было бы неправильно. То есть без нее… Марика, вы, наверное, поняли, что я говорю о вашей маме. Есть ли у вас возможность ей позвонить?

– Да, конечно, мы можем позвонить ей по скайпу.

– Пожалуйста, – сказал Йохан.

Сначала раздалось «ту-ту-ту-ту», а потом на экране маминого телефона появилась бабушкина грудь в ярко-розовой кофте.

– Марика! – закричала она так, что у меня задрожали уши. – Привет! А где Морковкин?

– Мама, не кричи так. Мы прекрасно слышим тебя. Но не видим. Убери телефон подальше.

– Сейчас, – бабушка нажала на другую кнопку и экран перевернулся в другую сторону, переключившись с кофты на рюмку с ликером.

– А теперь видно?

– Ба, тебе надо нажать на кнопку, которая переворачивает изображение в другую сторону, – закричал я.

– Привет, Морковкин! – крикнула бабушка. – А так видно?

Теперь вместо рюмки на экран вылезли ее глаза в очках, а носа и рта по-прежнему не было видно.

– Что у вас нового?!

– Мам… – мама сделала попытку перейти к делу.

– Какие новости, говорю?!

– Мама, послушай. Мы в гостях.

– Чудесно! Просто чудесно! С кем-то познакомились?

– Можно и так сказать. Мы тут встретили одного человека, и, возможно, ты его знаешь.

Бабушка подняла очки на лоб и отошла подальше от экрана, а Йохан пролез к телефону, так что с нашей стороны скайпа весь экран заняли его усы, нос и глаза.

– Марта, здравствуй. Это Йохан. Йохан из Голландии. Помнишь меня?

Кажется, бабушка уронила телефон, потому что на экране все потемнело и на той стороне раздался грохот. Потом послышалось громкое шуршание. Наконец, тьма рассеялась, и на экране появилось бабушкино лицо.

– Здравствуй, Йохан. Конечно, я тебя помню.

Глава 29. Алё, алё, Марта?

Это был очень длинный вечер. Сначала бабушка и Йохан долго разговаривали. Они то смеялись, то ссорились, то кричали друг на друга, то снова смеялись. Бабушка, кажется, выпила весь «Бейлис», потому что она стала странно разговаривать, а щеки у нее покраснели. Потом Йохан попросил нас подержать телефон так, чтобы его было видно, и сел за пианино. Он сделал глоток вина и сказал:

– Я хочу спеть одну песню и посвятить ее Марте.

Он опустил пальцы на клавиши и закрыл глаза. Песня была очень красивая и по-английски. Потом я нашел в интернете слова и перевод на русский. Вот что в ней говорилось:

Оператор, пожалуйста, соедините меня с этим номером.

Столько лет прошло…

Вспомнит ли она мой голос,

Пока я буду пытаться сдержать слезы?

Алё, алё, Марта?

Это Том Фрост.

Я звоню издалека,

О деньгах не переживай.

Прошло лет сорок, а то и больше.

Марта, перезвони мне, пожалуйста.

Давай встретимся, попьем кофе

И поговорим обо всем.

Это были времена роз, поэзии и прозы,

И все, что у меня было, – это ты, Марта,

А все, что было у тебя, – это я.

Тогда не было завтра,

И все наши грусти

Мы оставляли на дождливый день.

А потом он пел о том, что теперь совсем старый и она тоже; о том, что у нее появились муж и дети, да и он женился. Что он рад, что она нашла себе кого-то, с кем она чувствует себя спокойно, и что они были такие молодые и глупые, а теперь такие зрелые. И снова про дни роз, поэзии и прозы. И еще о том, что он все еще ее любит.

Когда Йохан закончил петь и закрыл крышку пианино, я увидел, что у мамы снова все лицо в слезах. Стало совсем поздно, и Йохан вызвал нам такси.

– Мам?

– М.

– Я так ничего и не понял. О чем бабушка и Йохан говорили?

– Невероятно, но ты оказался прав: Йохан действительно снял ту фотографию, которая стоит у бабушки за стеклом.

– А почему бабушка ничего о нем не рассказывала?

– Думаю, мы спросим ее, когда вернемся домой.

Я помолчал, потому что все это не помещалось у меня в голове.

– Мам?

– Да, милый.

– Я не могу поверить, что Йохан – твой папа.

– Я и сама не могу.

– И что он мой дедушка… Вот Макс удивится.

Глава 30. Давай поедем в Уналашку

В аэропорт нас отвез Йохан. На прощанье он обнял маму, а мне дал конверт.

– Это мой тебе подарок, – сказал он. – Откроешь потом. На конверте я написал имейл: буду рад, если ты пошлешь мне письмо, когда приедешь домой.

В самолете я открыл конверт: там была фотография Уналашки, а сзади подпись:

To Mark-Markovkin, my new friend.

Stay in touch. See you soon.

Sincerely yours,

Johan Jansen[15]

Когда мы прилетели, нас встретил Макс. Мне показалось, что он соскучился, а по кому больше – по маме или по мне, – я не знаю. Когда я показал ему фотографию, у него глаза на лоб полезли. Хотя, конечно, он уже все знал от мамы.

– Ну что, домой? – спросил Макс, когда мы сели в машину.

– Нет, мы поедем к моей маме, – ответила мама.

Макс высадил нас у бабушкиного подъезда, а сам поехал с вещами домой. В этот раз бабушка снова оставила дверь открытой, вместо того чтобы нас встретить. Мы с мамой переглянулись и вошли. Но бабушка вовсе не злилась. Она тихо сидела на кухне и ждала нас. Вид у нее был какой-то растерянный.

– Я так рада вас видеть, мои дорогие, – сказала она. А потом встала со стула и крепко обняла сначала меня, а потом маму.

– Мама, ты в порядке? – спросила мама взволнованно.

– Полный порядок во всем, – рассеянно сказала бабушка, как фрекен Розенблюм из книжки про Пеппи. – Ну, расскажи, как вы.

– Мама, пожалуйста, умоляю тебя… Давай поговорим наконец – это же висит в воздухе.

– Что висит в воздухе? – не понял я.

– В воздухе висят недоговоренные, непроговоренные вещи, суслик. Висят и мешают человеческим отношениям.

– Понимаешь, Марика, я не хотела лишать тебя отца. Конечно, это прекрасно, когда у ребенка есть оба родителя. Но я была совсем молодая, только закончила университет… После пятого курса мне предложили подработать переводчицей на Олимпиаде. И там я встретила Йохана. Мы виделись всего несколько раз, а потом он предложил снять мой портрет. Он мне очень понравился, – бабушка покраснела. – Один раз он остался у меня ночевать. Всего один раз, Марика. А потом Олимпиада закончилась, и все иностранцы уехали. А еще через месяц я обнаружила, что у меня будет ребенок.

– А почему ты потом не искала его?

– Сначала я очень много плакала. Потом я привыкла. А когда Советский Союз распался и уже можно было поехать за границу и разыскать его, я решила, что смысла нет: наверняка у него уже своя семья. Будем жить как жили. А потом на этом месте, – бабушка показала на сердце, – образовалась такая толстая мозоль, что я уже ничего не чувствовала и перестала об этом думать.

– Бедная моя мамочка, – мама подошла к бабушке и крепко ее обняла.

– Бедная моя бабочка, – я подошел к бабушке и маме и крепко их обнял.

Когда мы разобнялись, бабушка сняла очки и вытерла глаза.

– Так, а что там с Вильгельмом? Я слышала, он попал в беду.

Если честно, с того злосчастного дня, когда мы пошли на аттракционы, я не видел Вильгельма: мама спрятала его куда-то и не показывала мне.

– Он у меня в сумке. Ты сможешь что-нибудь сделать?

– Попробую. Марика, отнеси его ко мне в комнату и положи на стол. А сейчас давайте пить чай. Я испекла по случаю вашего приезда пирог.

– Надеюсь, не из гречки?

– Конечно, из гречки. Ладно, шучу. Из вишни.

– Обожаю вишневый пирог!

– Тогда доставай чашки с петухами и ставь на стол.

Вечером я написал письма Атанасиосу и Жан-Пьеру.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Athanasios Spanidis <a.spanidis56@yahoo.gr>,

Jean Pierre jpgarcia56@hotmail.com

Дорогие Атанасиос и Жан-Пьер!

Сегодня я вернулся из путешествия и не могу не рассказать вам о том, что произошло. Я нашел того, кого искал! Оказалось, что отец моей мамы – Йохан Янсен, фотограф из Амстердама. Когда Йохан был молодым, он любил Pink Floyd и мою бабушку. Когда он приезжал в Москву на Олимпиаду, он один раз сфотографировал ее и остался ночевать у нее дома. А потом бабушка родила маму, но Йохан ничего не знал, потому что бабушка все время плакала и не успела ему написать письмо. Если честно, я так и не понял, почему бабушка и Йохан не стали жить вместе, но это уже неважно. Главное, что мы с мамой наконец-то знаем, кто наш дедушка и папа. Йохан живет в очень красивом доме на канале и красиво играет на пианино.

Атанасиос, передавайте привет Пенелопе и всей семье!

Жан-Пьер, надеюсь, вы уже съездили в Литву.

Ваш Марк

Морковкин

Я отправил письмо и достал конверт с фотографией Уналашки. Сначала я повесил над кроватью фотографию, а потом перепечатал с конверта адрес и начал писать еще одно письмо.

От: Марковкин markovkin@gmail.com

Кому: Johan Jansen jjansen@gmail.com

Тема: Привет, Йохан

Привет, Йохан!

Вот мы и дома. Бабушка сшила Вильгельма. Конечно, он выглядит уже не так, как раньше, но по крайней мере он жив. Я до сих пор не могу поверить в то, что мы познакомились. И в то, что ты был в Уналашке. И в то, что ты мамин папа. Но особенно я не могу поверить, что Йохан Янсен – мой дедушка. В Москве наступила весна и стало совсем тепло. А как твои дела?

Марк

P. S. Я прикрепил к письму фотографию, которую я снял из окна моей комнаты. На ней вокзальная площадь и башня с часами. Напиши, как она тебе.

От: Johan Jansen jjansen@gmail.com

Кому: Марковкин markovkin@gmail.com

Тема: Re: Привет, Йохан

Привет, Марк(овкин)

Как ты? Я пишу это письмо в баре «Веспер». Я и сам едва могу поверить в то, что в России у меня есть дочь и внук. Да еще такие замечательные. Эта мысль делает меня счастливым. Фотография мне очень понравилась: я бы хотел, чтобы за моим окном ездили поезда.

P. S. Я подумал, что, если твоя мама не будет против, давай летом поедем в Уналашку. Как ты на это смотришь?

КОНЕЦ

Спасибо:

Пете – без тебя не было бы Морковкина, хотя это, конечно, не ты.

Соне – помнишь, как мы ехали на дачу, ты читала вслух первые главы и потом умоляла меня дописать книжку?

Моим многочисленным близким и друзьям, принимавшим горячее участие в судьбе Марка-Морковкина и его семьи и сделавшим много разумных замечаний.

Моим издателям Тане и Ксюше – если бы не ваша настойчивость, ничего бы не получилось.

Ксюше, Гоше и Дане – за важные замечания и советы про разное фотографическое.

Отдельно Ксюше – за совет почитать книгу Джеффа Дайера «Самое время».

Нюху – за подкаст «Экспекто патронум», без которого бы я не прочитала столько важных книг. Я думаю, все получилось во многом поэтому.

Людмиле Улицкой – за столь высокий отзыв и готовность помочь.

Моим первым читателям – детям друзей и их родителям, – которые вместе прочитали книгу до конца и сказали, что она классная. Петя, Тиша, Маня, Маня, Нюся, Нюша, Таня, Саня и Кася, спасибо!

Ульфу Старку, который стал моим любимым писателем и изменил мое отношение к детской литературе.

Пи Джей Паласио – если бы я не прочитала интервью, где она рассказала, как писала «Чудо» по ночам, когда ее никто не дергал, я бы не решилась писать «Уналашку» ранними утрами, когда меня никто не дергал.

И конечно, Тому Уэйтсу и Фредди Меркьюри – за вдохновение.

Анна Красильщик

Примечания

1

«Лайв Эйд» – международный благотворительный музыкальный фестиваль, состоявшийся 13 июля 1985 года и организованный британскими музыкантами для сбора средств пострадавшим от голода в Эфиопии. На стадионе «Уэмбли» в Лондоне собрались 82 000 человек, а на Стадионе имени Джона Фицджеральда Кеннеди в США – около 99 000 зрителей.

2

Рой Томас Бейкер (р. 1946) – британский музыкальный продюсер. Сотрудничал с The Who, The Rolling Stones, Дэвидом Боуи, Оззи Осборном, Дасти Спрингфилд и многими другими исполнителями и группами. Самой известной его работой стала «Богемская рапсодия» группы Queen.

3

Понятия не имею (англ.).

4

Цикл книг шведской писательницы Мони Нильсон о мальчике по имени Цацики и его семье.

5

Это наш, мы хотим уйти (англ.).

6

Велосипед, велосипед, велосипед. Мне нравится ехать на моем велосипеде. Мне нравится ехать туда, куда хочется (англ.).

7

Ваш молочный коктейль, кофе и два штруделя. Приятного аппетита! (англ.)

8

Привет, Марика. Получил твое сообщение. Удивлен. Немного %) Давай встретимся. Завтра в 19:00. Бар «Веспер», Винкенштраат, 57 %) (англ.).

9

– Привет. – Привет. – Вы Йохан Янсен? – Да. – Вы любили Pink Floyd? – Любил в молодости… (англ. и нидерл.).

10

У меня была татуировка. Вот здесь. Но я стер ее, когда Уотерс ушел из группы (англ.).

11

Почему ты спросил? (англ.).

12

Потому что я ваш дедушка (англ.).

13

Простите, пожалуйста (англ.).

14

Кто там (нидерл.)? – Это мы (англ.).

15

Марку-Марковкину, моему новому другу. Будем на связи. Увидимся. Твой Йохан Янсен (англ.).

Content

Анна Красильщик
Давай поедем в Уналашку

Глава 1, в которой я рассказываю про нас

Глава 2, в которой появляются бабушка и Уналашка

Глава 3. Самый плохой день в жизни

Глава 4. У меня есть папа

Глава 5, в которой я обнаруживаю кое-что неожиданное

Глава 6. Я заболеваю, а мама и бабушка ссорятся

Глава 7, в которой мы с папой идем к врачу

Глава 8. Случайности не случайны, или Как я попадаю в одно очень важное место

Глава 9, в которой появляются мистер Желудь и Крысозаяц

Глава 10. Четверть заканчивается, а я узнаю историю Генри Тальбота

Глава 11. Через колючки к звездам

Глава 12. У меня появляется мыльница, и мы идем на выставку

Глава 13. Я наконец узнаю, что значит Ad Astra

Глава 14. Мой любимый человек и гендерные стереотипы

Глава 15. Я думаю о Мисаки Ямаути

Глава 16, в которой появляется мистер Умный Камушек

Глава 17. Я пишу Атанасиосу и Жан-Пьеру

Глава 18. Мы покупаем елку

Глава 19. Наступает Новый год

Глава 20, в которой дымный столп светлеет в вышине

Глава 21. У меня день рождения

Глава 22. Мы с мамой собираемся в путешествие

Глава 23. Куда подевалась Пеппа?

Глава 24. Нас ждут великие дела

Глава 25. Ярмарка

Глава 26. Мы с мамой катаемся на велосипедах и находим кое-что очень важное

Глава 27. Я твой дедушка

Глава 28. Мы попадаем в дом-сундук

Глава 29. Алё, алё, Марта?

Глава 30. Давай поедем в Уналашку

Примечания