Лахезис

Дубов Ю. А.

Д79 Лахезис: Роман. — М.: Книжный Клуб Книговек, 2014. — 304 с.

«Дж. Д., наследник древнего шотландского рода, человек, преуспевший во всех искусствах и тонкостях, блиставший в Европе, Азии и Америке, в военных и мирных делах, в шатрах диких племен и в королевских палатах, так много свершивший, приобретший и перенесший, лежит здесь, позабытый всеми.

Г. Д., прожив жизнь в незаслуженных огорчениях, которые он мужественно переносил, умер почти в тот же час и спит в той же могиле рядом со своим единоутробным врагом.

Заботами его жены и его старого слуги воздвигнут этот камень над могилой обоих».

Р. Л. Стивенсон

Предисловие автора

Двадцать пятое сентября две тысячи пятого года, семь тридцать вечера, лондонский клуб «Папирус».

Некто Джон Роксмит. Как выясняется, католический священник. Лекция называется очень странно — «Релятивизм предопределенности».

Далее следует приведенная к читаемому виду расшифровка отдельных тезисов.

Он говорит: «Приверженцы тезиса о полной предопределенности человеческого существования, несмотря на преимущественно материалистическую аргументацию, неким парадоксальным образом повторяют античную точку зрения на этот вопрос, каковая никакого отношения к материализму не имеет. Нависающий над человеком Всесильный Рок, неодолимой силой которого пропитаны греческие мифы, однозначно и изначально определяет узкую дорогу, по которой гонит человека безжалостная судьба. Невидимая рука помещает маленькую фигурку на тропу, ограниченную с обеих сторон неприступными каменными стенами, и холодный колючий ветер гонит вперед, к предначертанному концу. Или же не ветер, но изготовленная неумолимыми мойрами прочная нить тянет арканом. В этом мире абсолютной предопределенности нет места свободной воле человека. Лишенная права выбора, но наделенная тем не менее живой и страдающей душой, механическая кукла покорно следует по предуготованному пути — от самого рождения до неминуемой гибели».

Дальше он говорит: «Христианство же, со своей стороны, утверждает безусловный примат именно свободной человеческой воли, и я как священнослужитель придерживаюсь именно этой позиции, но с некоей оговоркой, которую мне хотелось бы сейчас сформулировать. Я полагаю, что следует отличать свободное волеизъявление человека от последствий этого волеизъявления, и данное отличие имеет принципиальное значение для обсуждаемого вопроса. В волеизъявлении человек, безусловно, свободен, а в том, что из этого волеизъявления получится, — далеко не всегда. Я готов допустить существование Фатума, но не применительно к человеческой воле, а к тому, что получается в результате. Кроме того, на разных отрезках человеческого существования свободная воля человека и Фатум проявляют себя, так сказать, с разной силой. В большинстве случаев свободная воля в смысле влияния на жизненный путь наиболее активна в первой половине человеческого существования. Парадоксальным образом именно эта активность создает предпосылки для укрепления роли Фатума и нарастания несвободы. Я здесь не имею в виду, что человек перестает свободно мыслить или желать, я всего лишь утверждаю, что свободная воля все в меньшей и меньшей степени влияет на жизнь конкретного человека».

И еще он говорит: «В наиболее последовательном виде идея постепенного нарастания несвободы и усиления роли судьбы присутствует, как я полагаю, в скандинавских сагах. Изначально скальды весьма твердо придерживались как раз теории о нависающей над человеком судьбе, но впоследствии их отношение к этому вопросу постепенно менялось и окончательно оформилось, когда — во времена Эгиля Скаллагримсона и Халльфреда Трудного Скальда — на северные берега Европы пришел Белый Христос. Начиная с этого периода, для скандинавов Рок уже перестал быть обрушивающимся сверху родовым проклятием, они начали воспринимать его как водоворот, бездонную воронку, бездну, на краю которой стоял человек и вглядывался, приложив ко лбу ладонь и ежась от холодных брызг. Он изучал бездну, а бездна изучала его. До первого подхода к краю, до первого пристального взгляда вниз у человека существовала еще возможность выбора, оставалась она, постоянно суживаясь, и на некоторое время потом, пока ответный взгляд пучины не становился слишком уж пристальным. Совершая первые — осмысленные или случайные — шаги к краю бездны, человек, сам того не осознавая, строил свою судьбу. И он, конечно же, не понимал, что с некоторого момента притяжение бездны окажется сильнее изначально дарованной ему свободной воли. Начиная с этого момента, обратного хода уже не было, и человек из мира свободной воли попадал в совершенно иной мир, где властвует бездна».

И он завершает: «Хочу заметить, что скальдам удалось нечто весьма необычное — они первыми и, насколько я знаю на сегодняшний день, единственными в истории человеческой мысли предложили небесспорную, но осмысленную конструкцию мира, в котором сосуществуют две несовместимые реальности, которые, конечно же, никогда не пересекаются ни во времени, ни в пространстве, а объединяются, если можно так сказать, исключительно присутствием человека, который одновременно присутствовать в обеих реальностях не в состоянии, но может в отдельных случаях переходить из реальности свободного выбора в реальность предопределенности. Мне представляется, что подготовка к этому переходу может производиться человеком совершенно неосмысленно — как детская игра с выбранной для себя ролью, как придуманная пьеса, в которой происходят фантастические события, как сотворение персональной легенды. Трудно переоценить значение творческого элемента в детской игре для формирования человеческой личности, и именно способность к творчеству как высший Божий дар лучше и вернее всего готовит человека к встрече с Судьбой».

Когда начали задавать вопросы, мне пора уже было уходить, о чем я впоследствии немного сожалел, потому что мне тоже было о чем спросить. Даже перечитал Снорри Стурлусона, после чего досада только усилилась. Я снова зашел в «Папирус» примерно через месяц и спросил, как можно найти м-ра Роксмита, но мне ответили, что он постоянно проживает где-то в Африке, кажется в Могадишо, в Лондоне был проездом, они узнают, как с ним можно связаться и мне непременно сообщат.

Не очень типичная для Лондона история, — никто мне так ничего и не сообщил, хотя я и приходил в «Папирус», и звонил несколько раз, но никакая дополнительная информация так и не поступила.

А интересно было бы узнать, чем занимается английский католический священник, специализирующийся на скандинавских мифах, в стране, раздираемой гражданской войной. Играет ли его свободная воля еще хоть какую-то роль, или бездна уже взяла свое?

Клото. Нулевой уровень

Ожидалось, что появится палата с орущими младенцами, но вместо этого на экране возникло изображение кабинета с обшарпанным конторским столом, справа от которого стояла погруженная в металлическую крестообразную опору новогодняя елка, украшенная цветными бумажными гирляндами и тремя красными шарами. За столом сидел лысый человек в очках, с бородкой и в белом халате, а перед ним стоял седой, в кителе и с тремя свертками под мышкой.

— Я вас поздравляю с рождением сына, — механическим голосом произнес лысый в халате. — Как решили назвать новорожденного?

— Мы решили назвать ребенка Григорием в честь героя Гражданской войны комбрига Котовского, — таким же механическим голосом ответил седой в кителе.

— Очень хорошо, — одобрил лысый в халате.

— У меня к вам большая просьба.

— Внимательно вас слушаю.

Картинка на экране замерла, и раздалось громкое тиканье часов. Белая стрелка пульсировала в такт отсчету секунд. Что делать дальше было непонятно, мышь двинула по экрану стрелку, зацепив один из свертков; тут же появилась надпись: «Бутылка коньяка». Судя по всему, просьба седого в кителе должна была быть подкреплена материально, перемещение стрелки ко второму свертку обнаружило в нем пистолет. В третьем свертке находилась повестка к следователю МГБ.

Первый сверток показался наиболее безопасным, после щелчка картинка ожила, сверток превратился в бутылку, а два других тут же растаяли в воздухе. Седой в кителе сделал шаг к столу и поставил бутылку перед лысым в халате.

— Я хочу, чтобы мой сын родился на год позже, — произнес седой в кителе. — Он появился на свет вчера, за одну минуту до боя часов на Спасской башне. Нужно, чтобы в документе было записано, что он родился через минуту после полуночи. Уже в этом году, а не в прошлом.

Лысый в белом халате протянул руку и убрал бутылку со стола.

— Будет сделано, — сказал он. — Поздравляю вас с наступившим Новым одна тысяча девятьсот пятидесятым годом.

Седой в кителе сделал по-военному четкий поворот кругом и исчез за краем экрана. Его место занял лохматый в костюме с университетским ромбом на лацкане. Выслушав поздравление лысого в халате, он сообщил:

— Мы решили назвать ребенка Константином. В честь великого русского ученого Константина Эдуардовича Циолковского. У меня к вам большая просьба.

В первом свертке находилась бутылка вина, во втором — роман Михаила Бубеннова «Белая береза», а что находилось в третьем было непонятно, потому что на нем было написано: «Помощь программы». Выбор бутылки был естествен — судя по опыту, директор роддома уважал выпить. Но тут получилась неожиданность: директор взял бутылку со стола и, не глядя, бросил ее в мусорную корзину.

— Вы хотите, чтобы ваш только что родившийся сын на год позже пошел служить в нашу народную армию, — укорил он просителя с ромбом. — Вы предлагаете мне взятку, чтобы я проставил ему в документе другой год рождения. Как вам не стыдно!

Книга «Белая береза» отправилась вслед за бутылкой. Лысый в халате был непреклонен. Пришлось пробовать сюрприз. Но из свертка не появилось ничего. Вместо этого лохматый сказал:

— Мой сын Константин появился на свет одновременно с сыном товарища, который только что от вас вышел. Мне известно, что вы ему не отказали. Если вы мне откажете, я напишу заявление в милицию.

Директор роддома выудил из корзины бутылку и книгу, поместил перед собой.

— Будет сделано. Поздравляю вас с наступившим Новым одна тысяча девятьсот пятидесятым годом.

Совершенно не планировавшееся изначально двухминутное изменение во времени появления на свет Григория и Константина, обеспечившее им обоим годовую отсрочку от службы в армии, было оценено неожиданно высоко — прозвучала торжественная музыкальная фраза, а на экране загорелась надпись: «Нулевой уровень пройден».

Нормально, Григорий? Отлично, Константин!

Орленок Эд и перемена участи

Часы «Брегет» не отстают, не убегают вперед, их можно безо всякого риска бросать на каменный пол, они не ломаются сами по себе, их можно брать с собой в космический полет — и ничего с ними не случится. Тридцать пять тысяч евро за такую вещь — это, считай, просто даром. Последний раз я смотрел на них, когда машина заезжала во двор, и было тогда ровно десять тридцать. Максимум пять минут, чтобы подняться на этаж, отпереть дверь, выслушать последние инструкции Бесика и повернуть ключ в замке.

Теперь на часах десять тридцать пять, и это значит, что остановились они как раз, когда я переступил через порог этой чертовой квартиры, а остановиться они никак не могли.

И вообще я не понимаю, куда попал и что происходит. «ВВЕДИТЕ СВОЕ ИМЯ».

А кому какое дело, какое у меня имя? Нет у меня никакого имени, если угодно. У меня было имя до того, как я оказался в этой квартире. То самое, которое мне в детстве дали, но это неважно уже, потому что этим именем меня если кто и назовет в нынешних моих печальных обстоятельствах, то нескоро и уж точно не здесь. Я так надеюсь. Очень уж мне хочется надеяться, что меня настоящим именем в этой стране долго не назовут. Потому что для родных и друзей меня, начиная с сегодняшнего дня, как бы и нету, незнакомые меня знать не знают, и единственно кто ко мне может сейчас обратиться с использованием моего настоящего имени, это казенный человек в мундире и с чугунной мордой, не к ночи будь помянут. Этого я решительно намерен избегать, для того тут и нахожусь в ожидании перемены участи. А вот нового имени у меня пока что нет. И тут уж я вовсе бессилен, потому что его опять выберут без меня. Как при рождении. И окажусь я Иван Петрович Яичница. Это в лучшем случае. А то, учитывая неформальные связи Бесика в Башкирии, могу оказаться Габибуллой Рамадан-бешбармековым каким-нибудь. И не выговоришь. И не запомнишь. Спросит компетентный человек на паспортном контроле — как тебя, подозрительного типа, зовут, а ты в ответ: «Габибу… рабада…бебебе…» — и тут же на цугундер. Но как-то в этой странной ситуации называться надо, раз спрашивают, поэтому пусть я буду, к примеру, Орленок Эд. С детской пластинки про Алису. «Таких имен в помине нет, какой-то бред — Орленок Эд…» Бред так бред. Все равно вокруг сплошной бред. Бредятиной больше, бредятиной меньше — существенной разницы не наблюдается.

Печатаю: «ОРЛЕНОК ЭД».

А может, дать как-нибудь знать Бесику, чтобы он меня не Габибуллой в новый паспорт вписывал, а как раз Орленком Эдом? Эдуард, скажем, Эдуардович Орленок. Звучит. Лучше, чем Полиграф Полиграфович Шариков. Благородно. Эдуард Эдуардович. Очень благородно. Самому понравилось.

А вообще в этом во всем некоторый смысл есть. Просто мозги так забавно работают, поэтому и получился Орленок. Это из детской песенки такой, времен пионерского детства: «Навеки умолкли веселые хлопцы, в живых я остался один». Веселые хлопцы в данном конкретном случае вовсе не умолкли, просто они отсиживаются в других местах, более безопасных, и надобно отметить, более комфортабельных, но, как сказал однажды Остап Ибрагимович Бендер, заграницы никакой нету, а Мировой океан плещется где-то в районе Жмеринки, так что вполне можно считать, что я один и есть на белом свете из всей нашей задушевной компании. Еще в этой песенке было вот как: «Меня называли орленком в отряде, враги называют орлом». Это, доложу я вам, прямо в самую точку. Орлами — со всех точек зрения — были как раз веселые хлопцы, но у них и интуиция была орлиная, так что, когда те, кому по должности положено, спохватились, в гнезде я остался один. А с них, с тех кому положено, высокое руководство требует орлов. Ну, меня и повысили в должности.

Я ведь, хотя с веселыми хлопцами с самого начала бок о бок шел и старшим партнером числился, никакого прямого отношения к бизнесу не имел. У меня другая сфера ответственности была — внешние связи, и связей этих я накопил за все эти годы хренову тучу: и в администрации, и в правительстве, и в обеих палатах парламента, да и в правоохранительных органах, и везде они у меня с руки кормились, так что никаких оснований для беспокойства у меня просто не могло быть.

Каждый из них, из этих моих внешних связей, прекрасно должен понимать, что случится, стоит мне только рот открыть. Поэтому просто не о чем мне было беспокоиться.

Я в этом совершенно уверен был. Вплоть до сегодняшнего дня.

Тут одно из двух — либо они там совсем разучились мышей ловить, либо, чего не исключаю, кто-то в последний момент решил меня прикрыть и дать мне шанс, но только они за мной заявились по месту прописки. Как теперь деликатно выражаются, по месту регистрации. А у меня там повариха моя, тетя Клава, проживает. Она и дала знать.

Да если бы я хоть на секунду представить себе мог, что пройдет команда развернуться в мою сторону, разве остался бы я тут один, на хозяйстве? Да никогда в жизни! Меня бы через час уже в стране не было. Дружба — это, здорово, конечно, и партнерство — дело святое, только идиотов таких нет — одному за всех расхлебывать. Нет, я все понимаю, есть куча нерешенных вопросов и некоторые активы все еще на виду и юридически не защищены, но активы, они, типа, общие, а жизнь у меня — персонально личная, и проводить ее в мордовских лагерях как-то неохота. Вот так-то.

Как только тетя Клава сообщила, что там по месту прописки происходит, я сразу скумекал, что сейчас разразится оперативно-разыскной тайфун, и вот тут пригодился Бесик, который, на мое счастье, оказался в Москве. Вообще-то мы его и ему подобных давным-давно отодвинули посредством полюбовной договоренности, после чего веселые хлопцы отряхнули прах тяжелых воспоминаний и начали новую светлую жизнь, в которой Бесику и его коллегам места не было, но я для него необременительную строку в своем бюджете сохранил, потому что внешние связи суть понятие размытое, и должен там быть Бесик или нет — этот вопрос до конца не прояснен. Да будь он хоть сто раз душегуб, а вот пригодился же.

И о продуктах позаботился — вся кухня коробками заставлена: консервы, галеты, чай, «Нескафе». На целый месяц хватит, даже если не экономить. Куда мне столько? Он же обещал, что новый паспорт через неделю будет, максимум через десять дней.

Но при всем при этом, квартирка — полное дерьмо. Давненько я в таких лачугах не бывал. Все какое-то облезлое, ободранное, с потолка паутина клочьями свисает. И запах странный — будто здесь что-то жгли, а потом это что-то долго разлагалось, пока не разложилось окончательно на атомы и молекулы. А проветрить нельзя: Бесик строго-настрого приказал ни форточки, ни окна не открывать.

Очень сильно воняет.

Никакого дезодоранта в туалете, как и следовало ожидать, нет. И туалетной бумаги там тоже нет. На сливном бачке стопка аккуратно нарезанных газетных прямоугольников. Из газеты на грузинском языке.

Похоже, что эти газетные обрезки и есть единственное мое развлечение на все время пребывания в конспиративной квартире Бесика. Потому что больше никаких печатных материалов здесь нет. Совсем. Если не считать выцветшей и тоже газетной макулатуры, разложенной в несколько слоев по полу для звукоизоляции, чтобы соседи не услышали, что в пустой квартире над ними кто-то ходит. Макулатура эта тоже на грузинском, так что для организации досуга она бесполезна, а вот на нервы действует. Шуршит. Она шуршит, когда ходишь, что-то шепчет, когда просто стоишь, и еще шевелится сама по себе, как будто сквозняки по квартире гуляют.

А сквозняков здесь нет и не может быть, потому что квартира закупорена наглухо.

Может, там укрылось какое-нибудь существо, под этими газетами, то самое, которое жгли, а оно теперь под газеты заползло и там воняет и шевелится?

А подход к зашторенным окнам заблокирован. Там стоит вдоль всей стены нечто громоздкое, и накрыто оно серой дерюгой. Мешки для картошки из такой дерюги раньше делали.

Я мешковину скинул, подняв облако пыли, и обомлел.

Я ведь, как только понял, что мой «Брегет» умер, сразу же по квартире быстрым шагом прошелся — может, другие какие часы есть, работающие. Так не нашлось никаких часов. Ни ходиков с кукушкой, ни башенных с маятником и перезвоном каждую четверть часа, ни электронной коробчонки с зелеными цифрами на дисплее.

А тут — на тебе.

Обнаружились часы. Но для полного их описания нужен какой-нибудь мировой гений типа Сальвадора Дали, потому что они вполне в его стиле. Потому что это песочные часы, но не какие-нибудь там, а приблизительно с меня ростом. Метр семьдесят. Два полуметровых конуса в кованом чугунном переплете, и в нижнем, на глаз, ведра три речного песка. Судя по количеству песка, владелец этих часов минутами особо не интересовался, а все больше годы отсчитывал. Падает, скажем, в новогоднюю полночь последняя песчинка, он тут же шампанским — бабах! — и начинает новый отсчет времени. Интересно было бы посмотреть, как это у него получалось. Прямо-таки любопытно. Я часы попробовал перевернуть — да куда там! Их пошевелить невозможно. Центнера полтора навскидку, может чуть меньше, но не намного.

Как только это сооружение не провалилось до сих пор к соседям снизу?

А напротив — метрах в двух, у противоположной стены, — нечто еще более удивительное, чего я здесь уж никак не ожидал увидеть, я даже сперва решил, что это одна из первых моделей домашнего кинотеатра, из тех, которые мы в конце девяностых по кремлевским кабинетам развозили в качестве новогодних знаков уважения. Потому что сначала я уперся взглядом в огромный изогнутый экран, метра полтора по диагонали, а процессор размером в бабушкин сундук разглядел чуть позже.

Толстый сетевой кабель уходил куда-то в стену.

На процессоре, рядом с кнопкой включения, горела маленькая зеленая лампочка.

Я нажал кнопку. Экран засветился, от чего отражение песочных часов за моей спиной пропало, и появились две надписи, одна огромная, от края до края, — «ЛАХЕЗИС», а вторая, маленькая, внизу: «ВВЕДИТЕ ВАШЕ ИМЯ».

Я постоял немного, подумал и напечатал на установленной под экраном клавиатуре: «ОРЛЕНОК ЭД».

Орленок Эд и технический прогресс

«ВАМ НАДО ВВЕСТИ ПАРОЛЬ ИЗ 6-12 ЦИФР. ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ПАМЯТНАЯ ДЛЯ ВАС ДАТА, НЕ СОВПАДАЮЩАЯ С ДАТОЙ ВАШЕГО РОЖДЕНИЯ».

Ну это как раз легче легкого — что может быть более запоминающееся, чем день, когда произошла катастрофа. Двадцать пятое октября. Двадцать пять десять. Но здесь четыре цифры, а надо больше. Тогда пусть будет двадцать пять десять двадцать девять — день начала Великой депрессии в Штатах, когда за считанные часы все ценные бумаги подешевели в десять раз, и биржевые маклеры стали выпрыгивать из окон небоскребов на Уолл-стрит.

Забавно, что наша катастрофа случилась тоже двадцать пятого октября. Совпадение. На самом-то деле, она произошла неделей раньше, когда была памятная встреча в Кремле, на которой у нашего самого главного случилось помутнение рассудка, и он начал объяснять высшему руководству страны, что надо что-то менять в жизни. Что не весь еще бизнес собрался за кремлевскими стенами, некоторые до сих пор снаружи пребывают. Города всякие снаружи находятся, деревни, поселки городского типа. В них люди живут. И надо бы ввести какое-нибудь единообразие — чтобы и в Кремле и снаружи правила хоть как-то совпадали. Хорошо бы, конечно, чтобы везде были те правила, которые они в Кремле для себя и своих приятелей установили: всем будет одинаково хорошо.

Или пусть в Кремле будут такие правила, которые они установили для всех, кто снаружи. Черт с вами — пусть всем будет одинаково плохо. Но либо так, либо эдак, а не так, как вы удумали.

Прямо под телекамерами так и сказал.

После этих слов надо было валить из страны немедленно, не дожидаясь, пока встреча закончится. Тут же. Так нет, еще сидели, размышляли чего-то. Не посмеют! А вот и посмели. Да мы их всех порвем на куски! Ну и как? Не утомились на куски рвать?

Печатаю: «251029».

«ПОВТОРИТЕ ПАРОЛЬ».

Повторяю: «251029».

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ОРЛЕНОК ЭД. СЕЙЧАС С ВАМИ БУДЕТ ГОВОРИТЬ ЭЛИЗА».

И тут же появилась девушка на экране, по имени Элиза. Отчество и фамилия неизвестны. Ей лет примерно пятнадцать, так что по отчеству к ней, скорее всего, никто никогда еще не обращался. Хрупкое такое создание — на голове шляпка дурацкая, мышиные косички торчат и букетик фиалок в лапке. Она начинает со мной разговаривать. Я ей отвечаю. Она мне вопрос, я ей ответ. Она мне другой вопрос, а я ей снова ответ. Посредством нажимания кнопочек на клавиатуре.

Еще пребывая в необременительном статусе свидетеля, гарантированном мне всеми высочайшими покровителями и клиентами, я вот так с очередной чугунной рожей общался: вопрос — ответ, вопрос — ответ. Только чугунная рожа эта, хоть и с определенными оговорками, принадлежала все-таки к гомо сапиенсам, у этого конкретного сапиенса в черепной коробке нерегламентированный процесс возбуждения нейронов происходил. В то время как наблюдаемое мною чудо с косичками есть всего лишь нашлепка на хитрой компьютерной программе, и если у этого чуда что-то и возбуждается, то исключительно по наперед заданному алгоритму. Я попытался сообразить, как такой алгоритм может быть устроен, весь от напряжения вспотел, но так и не сообразил. Полнейшее ощущение беседы с живым человеком, единственно что — через клавиатуру. Просто полное. Наука. Технический прогресс.

Хоть и увлекательно, но целиком погрузиться в это интересное занятие у меня не получается. Меня мучает неразрешенный вопрос.

Я вообще не понимаю, не только почему вдруг не сработали мои многочисленные связи, но и что у них могло на меня быть помимо просто тупой злобы. Ну предположим, кто-то на самом верху осатанел окончательно и перешел к тактике выжженной земли. Но хоть какое-то формальное основание для всего этого должно быть, хоть один бумажный клочок с моей подписью или еще что. Да еще и заявились по месту прописки. Хорошо, предположим, что команда из Кремля поступила неожиданно, и они рванулись немедленно исполнять. Исполнительское рвение часто опережает мысль. Предположим далее, что до поступления команды они мною настолько не интересовались, что даже не установили, где я живу на самом деле. Но ведь все телефоны мои у них на контроле были с самого начала наезда на компанию, не просто даже на контроле, а на прослушке в реальном времени, я это точно знаю, потому что доброжелатели из их числа распечатки моих разговоров мне уже на следующий день демонстрировали и еще советы подавали, кому лучше не звонить, о чем лучше не говорить. За умеренное вознаграждение, понятное дело.

Так что, они точно знали и где я нахожусь, и куда собираюсь, и с кем встречаться намерен.

Почему же они поперлись на квартиру в Перово?

Ладно. Предположим, что на них всех нашло временное умопомрачение, и вся эта кодла — прокурорские, эфэсбэшники, группа силового сопровождения на трех машинах, — оказалась во дворе хрущевской панельной пятиэтажки. Когда они этот дом увидели — унылый, обшарпанный, в ржавых пятнах, — они не поняли сразу же, что такой человек, как я, в подобной лачуге жить никак не в состоянии? Что это противоестественно, если хотите.

Я во что угодно поверить могу, но в такое — нет. Увольте.

Но если они знали, что меня там нет и быть не может, зачем они туда потащились?

По глупости? Может быть, что и по глупости. А вдруг в этом есть потаенный глубокий смысл?

Вот вопрос.

Не дает мне этот вопрос покоя. Что-то здесь есть, до чего я никак додуматься не могу, а оно может иметь принципиальное для меня значение. Возможно, какой-то зловещий план тут скрывается.

А я этот план раскусить не могу, поэтому в игрушки играюсь. Все равно делать больше здесь нечего, разве что грузинский язык по газетным обрезкам в сортире изучать.

Так уж сложилась моя жизнь, что до сих пор мне в компьютерные игры играть не приходилось. Ой, вру — раз или два согрешил: была какая-то странная игра, в которой на экране перемещалась тарелка с недоеденной яичницей, и на яичницу эту садились жужжащие мухи, в которых полагалось тыкать вилкой. У вилки имелся оптический прицел, и если в муху удавалось попасть, то наколотое на вилку насекомое смешно задирало лапки, исполняло первые такты из арии Каварадосси — «Мой час пробил, и вот я умираю» — и укладывалось на краю тарелки. При промахе же раздавался противный скрежет, вилка скручивалась штопором, и надо было зацепить мышкой одну из золотых монет в нижней левой части экрана, перетащить ее к кожаному мешку и опустить в него, тогда испорченная вилка выправлялась и можно было продолжать охоту. После убийства десяти мух запас золотых монет со звоном пополнялся, происходил переход на новый уровень, увеличивалась скорость полета тарелки, а движения насекомых становились все более и более хаотичными.

В офисе говорили, что после какого-то уровня мухи перестают летать, и тогда надо собрать с тарелки сотню образовавшихся мушиных трупиков и поджарить их в микроволновке, после чего игра перейдет на какой-то совсем уже новый этап, где поджаренные мухи будут использоваться в качестве смертоносного оружия против черных тарантулов.

Пару раз, как я уже сказал, я попробовал поиграть, но дальше первого уровня не продвинулся и вообще понял, что рискую провести остаток жизни, тыкая вилкой в мух, — такая перспектива меня не обрадовала, и на этом мое общение с игровыми программами прервалось надолго. Думал что насовсем, но ошибся, как видите.

Потому что общение с девушкой Элизой оказалось первой ступенью в компьютерной игре, обнаруженной в компьютере под покрывалом из мешковины. Игра эта называется «Лахезис», и занимает она какие-то невиданные гигабайты памяти. Наверное, поэтому ничего, кроме этой игры, в компьютере нет. Не помещается там больше ничего.

Ну что ж. По крайней мере, не надо в мух вилкой тыкать.

Элиза: «ТЫ ГОТОВ НАЧАТЬ ИГРУ, ОРЛЕНОК ЭД?»

Печатаю: «ГОТОВ. ВО ЧТО ИГРАЕМ?»

Элиза: «СЕЙЧАС УЗНАЕШЬ, ОРЛЕНОК ЭД».

Костик. Камень первый

Меня зовут Константин. Когда я был маленьким, родители меня называли Костиком, а ребята во дворе и в школе — Костяном. А еще Костлявым и просто Скелетом. Но это детское прозвище оказалось недолговечным, потому что после истории со Штабс-Тараканом меня стали звать Квазимодо. Так меня называют и сейчас, но исключительно за спиной. В глаза меня так никто не называет, а обращаются по имени — Константин или Константин Борисович — и на вы, поскольку, и это я могу сказать без всякой ложной скромности, прошедшая уже часть моей жизни была прожита вполне достойно и добился я многого.

Такое не всякому удается.

Есть, конечно, люди, добившиеся существенно большего и занимающие намного более высокое положение, например мой лучший друг Фролыч, но я им нисколько не завидую, и вот почему.

Если бы меня попросили определить какое-либо мое личное качество, выделяющее меня среди прочих людей, то я бы оказался в некотором затруднении, потому что всю свою жизнь я старался вести себя так, чтобы совершенно ничем не выделяться. Если представить окружающую меня среду в виде плоской карты, состоящей из разноцветных геометрических фигурок, то фигурка, соответствующая мне, не имела бы никакой постоянной окраски, а приобретала бы цвет, гармонирующий с непосредственным окружением, и даже форму свою меняла в зависимости от того, кружочки, квадратики или треугольнички преобладают по соседству.

Прежде всего, именно этой незаметности я обязан тем, что свою жизнь обоснованно считаю удавшейся, потому что везде и всегда меня принимали за своего, и я никого не раздражал, как раздражают привлекающие внимание.

Но чтобы уж до конца быть честным, скажу здесь же, что это была не единственная причина, хотя и очень важная. Если вы посмотрите по сторонам, то непременно убедитесь, что таких незаметных, как я, в любом человеческом сообществе больше, чем воды в огурце. А везет, как мне, далеко не всем. Поэтому должно быть еще что-то, и оно, конечно же, было. Это что-то — мой друг Фролыч, которому я обязан ничуть не меньше, чем своему природному таланту приспособляемости.

Однако же одна, пренеприятная кстати, особенность у меня есть, но я о ней обычно никому не рассказываю.

У меня довольно редкое психическое заболевание. То есть, я на людей не бросаюсь, Наполеоном или индийским вице-королем себя не считаю, но страдаю, как говорят врачи, от особой формы аффектогенной амнезии. Амнезия — это полная или частичная потеря памяти. Аффектогенная амнезия — это когда человек напрочь забывает всякие очень для него неприятные события, а все остальное нормально помнит. У него внутри срабатывает какая-то блокировка, защищающая его от неприятных воспоминаний. Так вот: некоторая необычность моего медицинского случая состоит в том, что у меня все ровно наоборот — все спокойные периоды моей жизни будто затянуты серой пленкой, а хорошо и по-настоящему ярко помню я по преимуществу, то, от чего нормальный аффектогенный амнезик полностью избавлен.

Даже самые нормальные люди, как правило, практически не помнят, что с ними происходило в первые три года жизни. Я тоже не помню — все, от самого первого дня моей жизни (который я, удивительным образом, помню) и на протяжении целых трех лет, как будто стерто ластиком. Предположим, что это нормально. Но я и потом ничего не помню, вплоть до четвертого класса начальной школы, когда развернулась история вокруг папаши Фролыча. Если бы я был обычным аффектогенным амнезиком, я бы, скорее всего, именно эту историю забыл, а все остальное помнил бы. Так считают врачи. Поэтому они и говорят, что у меня особый случай.

Мое самое первое детское воспоминание, если не считать непосредственно дня появления на свет, — это не мама с ложкой и не папа с ремнем. Я помню лестничную площадку в подъезде, на которой я стою в коротких серых штанах на бретельках и белой рубашке. На эту лестничную площадку выходят две высокие коричневые двери — одна наша, а вторая соседская — и еще одна дверь, затянутая проволочной сеткой. Это лифтовая дверь. А напротив меня стоит мой сосед и ровесник Гришка Фролыч в сатиновых шароварчиках и синей рубашке в полоску.

Вот что еще интересно с медицинской точки зрения — на это все врачи обращали внимание, — что все мои воспоминания непременно связаны с Гришкой Фролычем. Есть Фролыч — все помню до мельчайших деталей, нет Фролыча — сплошная серая пелена. Как будто ничего со мной не было, а просто я в промежутках от одного появления Фролыча (или даже простого упоминания о нем) до другого находился в анабиозе. Причем нельзя сказать, что именно с Фролычем у меня связаны какие-то неприятные ассоциации, он был моим первым и единственным другом. Поэтому врачи предполагали сперва, что мой особый случай — не такой уж и особый, просто наша с Фролычем дружба была настолько захватывающей и яркой, что когда я был не с ним, то чувствовал себя глубоко несчастным, поэтому периоды разлуки моя ущербная память блокировала.

Совершенное недоумение у врачей вызвало то, что у Фролыча обнаружилось то же самое психическое расстройство, что и у меня. Он помнил самый первый свой день в роддоме, потом провал был в памяти на три года, и сразу же лестничная площадка, три двери, а напротив него я — в серых штанах и праздничной белой рубашке. Праздничной — потому что у меня день рождения. И у Фролыча тоже день рождения. И еще Новый год. Первое января.

Про день рождения надо сказать особо. Потому что это первая, пожалуй, загадочная штука во всей нашей с Фролычем истории. Дело в том, что уже в нежном трехлетием возрасте мы непонятно каким образом, но совершенно доподлинно знали, как смухлевали и его, и мои родители с нашим днем рождения. Мы с Фролычем появились на белый свет практически одновременно, в одном и том же роддоме и за несколько буквально минут до наступления Нового года. И наши родители, не сговариваясь, потому что они тогда знакомы не были, уломали директора роддома, чтобы он записал наше рождение не в старом году, а новом. Эти несколько остававшихся до полуночи минут делали нас с Фролычем на год старше, а значит, и призыву в армию мы подлежали бы на год раньше. Вот, чтобы этого избежать, родители и надавили на директора роддома.

Мои всегда считали, что Фролыч мне эту историю рассказал, узнав каким-то образом от своих. А старики Фролыча были уверены, что как раз наоборот. Вот только объяснить, откуда Фролыч знает, как был одет его папаша во время разговора с директором роддома, и откуда мне известно, какими именно аргументами воспользовался мой батя, они никак не могли. А мы это точно знали. Даже сейчас картинка перед глазами стоит — туманная, как будто через запотевшее стекло смотришь, но если напрячься, то вполне разборчивая.

Сначала я за свою психическую болезнь винил родителей — может, они непосредственно перед моим зачатием, да и после него, пили какую-нибудь гадость или курили как два паровоза, или отец как-то неправильно с матерью обошелся, причинив ей физическое или душевное страдание, повлиявшее на мое внитриутробное развитие. Мало ли что может быть в семейной жизни. Но когда я узнал, что у Фролыча то же самое, что и у меня, то на родителей думать перестал.

Один наш с Фролычем знакомый чудак, сильно интересовавшийся всякими летающими тарелками и пришельцами из космоса, узнав, что мы родились в одно и то же время и в одном и том же месте, выстроил вокруг нас целую теорию про неведомую космическую силу в виде луча, которая как раз в момент нашего рождения непонятным образом воздействовала на грауэрмановский роддом, превратив нас в нетипичных аффектогенных амнезиков. Он еще говорил, что такие случаи в истории известны, но все они происходили, когда современной медицины не было, и если бы советские врачи занимались не своим псевдонаучным шарлатанством, а серьезно отнеслись бы к эзотерическим знаниям, то их бы наш с Фролычем случай совершенно не удивлял.

Я вам сейчас объясню, как работала моя (и Фролыча тоже) дефектная память. Вот например, то самое новогоднее утро на лестничной площадке, которое мы оба помним. И день, когда раскрутилась история вокруг отца Фролыча, спустя восемь лет. Все эти восемь лет, как утверждают мои родители, я был совершенно нормальным ребенком, и никаких проблем с памятью у меня не возникало. А в тот день, когда случилась история с Фролычем и его отцом, у меня все предыдущие восемь лет как будто затянулись серой занавеской. Не то чтобы я перестал узнавать родителей или там одноклассников или забыл, чему меня в школе учили целых четыре года, с этим, как это ни странно выглядит, все было в порядке, но вот спроси меня, о чем я думал вчера или позавчера и что чувствовал, хорошо мне было или плохо — все это как в тумане. Такой провал на целых восемь лет. Нас в классе, к примеру, было тридцать шесть человек, и в то чертово утро, когда эта самая история приключилась, я каждого из них в лицо знал, и по имени, и по кличке, и кто из них отличник, кто двоечник, кто друг, кто враг, — все такое. Но все они были для меня не живыми людьми, а будто бы картонными фигурками с подписями — как какую фигурку зовут. И потом вот всю жизнь так же точно было. Как если бы я через реку переправляюсь по белым камням: постоял на одном — прыг на следующий, а между камнями расстояние в годы. И вся моя жизнь как раз из поочередного стояния на этих белых камнях состоит, а все, что между ними, не считается, будто бы и не было ничего, хотя сам факт продвижения вперед нормально фиксируется сознанием.

Вот я сказал про жизнь, состоящую из стояния на белых камнях, и хочу уточнить. Может так показаться, что я на очередном камне просто отдыхал, готовясь к очередному прыжку. А на самом деле совсем наоборот. Самое важное в моей жизни происходило во время этого стояния, а в полете от камня к камню я не жил, а просто существовал, потреблял пищу, спал, овладевал знаниями, я даже Фролыча женил во время одного из таких прыжков: постоял на камне, прыгнул — и мы уже в загсе, а я у Фролыча свидетелем. И еще одна важная вещь. По всей моей жизненной истории получается, что вот эти самые камни, если пользоваться аналогией с переправой через речку, должны быть непременно черного цвета. Потому что все самое неприятное, что у меня в жизни было, происходило как раз на этих камнях. Неприятное даже не столько потому, что случалась какая-то беда, хотя и этого было предостаточно, а потому, что на камнях я вдруг каким-то непостижимым образом начинал выделяться, а это всей моей природе было просто противно. Но я вот сказал, что камни белые, и ничуть об этом не сожалею, потому что задерживаясь, на них, я жил, и без них у меня вообще никакой жизненной истории не было бы, а получилась бы в результате только черточка между двумя датами.

Итак, с Фролычем я познакомился в трехлетием возрасте, в свой и его день рождения, совпавший с первым днем нового года. Было темное новогоднее утро, родители крепко спали, а я тихо сполз со своей кровати, оделся и на цыпочках пробрался в общую комнату, где стояла елка. Она была высокая, до самого потолка, и от нее пахло лесом. На елке висело много всяких игрушек и самодельных разноцветных гирлянд. Но сейчас меня интересовала не елка, а лежащие под ней подарки. Там должен был быть подарок от Деда Мороза к Новому году и от папы с мамой к дню рождения. Я нащупал под елкой квадратный предмет в шершавой оберточной бумаге и еще наткнулся на холодное и железное. От этого железного пахло краской и новенькой резиной. Когда я понял, что это настоящая педальная машина, я очень обрадовался. Я так обрадовался, наверное, потому что всю свою предыдущую жизнь мечтал о педальной машине. Я так думаю, что я о ней мечтал, хотя и уверен, что увидел ее в тот день впервые. Я сразу захотел сесть в эту машину и поехать в далекие страны. Даже забыл про квадратное в шершавой бумаге. Но тут случилось нечто странное. Я хотел сесть в машину, а меня как будто чья-то рука тащила к входной двери. Я упирался, а она меня тащила. И вот я уже стою на лестничной площадке, а передо мной мальчишка в синей полосатой рубашке и сатиновых шароварах.

Я только запомнил, что у него были совсем белые волосы, как снег за окном, и круглые глаза слегка навыкате. Еще я почувствовал странную вещь, которую тогда никак не мог высказать, потому что был совсем маленький и глупый. Я эту вещь почувствовал, но не понял. Понял уже потом, когда вырос. Я почувствовал, что вижу очень какого-то близкого мне человека, который как будто я сам, только и разницы, что я рыжий, а он белобрысый. И если он что сделает, то в тот же момент я это самое сделаю. Что он подумает, то и я подумаю. Что он захочет, того же и я захочу.

Если ему плохо будет, то и мне плохо, а если ему хорошо, то и мне хорошо. Что мы с ним совсем свои, такие свои, что даже папа и мама по сравнению с этим чужие. Когда я немного вырос, я узнал, что есть такое слово «друг». Вот тогда я и понял, что почувствовал, увидев его впервые: что он и есть мой единственный, настоящий друг на всю жизнь.

Это такое было странное и замечательное чувство, что я вовсе не удивился, узнав, что и у него сегодня день рождения. Я побежал обратно в квартиру, выкатил свою новую педальную машину, на которой я только что собирался поехать в далекие страны, и подарил ему насовсем. А он, как оказалось, нашел под своей елкой красный трехколесный велосипед с блестящим звонком и тут же подарил его мне. Я принес ему шершавый бумажный квадрат, так и не заглянув внутрь, а он мне — индейский головной убор с перьями.

Мы еще долго дарили друг дружке всякие вещи — свои и родительские, просто остановиться не могли. Я так думаю, что я в жизни, хоть и был иногда счастлив, но таким счастливым, как в то новогоднее утро, не был никогда. (Во всяком случае до того момента, пока родители не проснулись.) Это вот ощущение счастья у меня наступило и все усиливалось и усиливалось вовсе не из-за того, что у меня появился красный велосипед или все остальное прочее, что мне Фролыч натаскал из своей квартиры; я все счастливее становился как раз из-за того, что сам дарил ему всякие вещи, и, чем больше дарил, тем лучше мне делалось на душе. В какой-то момент, кажется, после того как он мне вытащил волчью голову, я ему в ответ принес отцовский фотоальбом. Я ему отдал фотоальбом, и такая волна какого-то неземного блаженства меня охватила, что я прямо тут же на лестничной клетке и описался от счастья. Я и сейчас помню, как испугался, подумал, что он будет стыдить меня, что я — как маленький.

Так оно и случилось. Он, когда увидел, выставил в мою сторону указательный палец и засмеялся. Это был очень противный смех, такое заикающееся взвизгивание, которое невозможно было слышать, а хотелось спрятаться или убежать.

Вот только убежать я не успел, и это очень хорошо получилось, потому что иначе не знаю даже, как сложилась бы моя жизнь.

Я просто заплакал. Не столько даже от стыда или обиды, как потому, что мне страшно и больно стало потерять насовсем быстро съеживающееся чувство непостижимого родства, а оно исчезало на глазах под аккомпанемент напоминающего ослиный крик издевательского смеха.

Не знаю уж, что он там почувствовал в этот момент, но смеяться перестал, подошел ко мне, обнял и поцеловал в щеку. Очень серьезно, я бы сказал — даже торжественно.

И знаете что — в секунду все вернулось! Будто бы и не было ничего — ни мокрых штанов, ни смеха, ни страха потери. Опять был целый мир где-то рядом, а здесь, на лестнице, мы вместе, а он обнимает меня и прижимает к себе.

Правда, прижимал он меня довольно аккуратно — штаны были все же мокрыми, — но и этого мне было более чем достаточно.

Потом родители проснулись, и началась, как теперь принято говорить, разборка. За мокрые штаны влетело, само собой, но еще оказалось, что Фролыч, помимо прочего, умудрился мне подарить наградной отцовский пистолет. Как уж он его из сейфа вытащил, никто не знает толком: Так вот и познакомились наши родители. Как сейчас помню: папаша Фролыча в брюках с синими лампасами и белой нижней рубашке с вышивкой на груди стоит у нас в большой комнате у елки, а мой батя протягивает ему коричневую кобуру, и лицо у него такое все извиняющееся.

Меня батя никогда пальцем не трогал. Телесные наказания в семье у нас не были приняты. Разве мать иногда выдаст поджопник, но это как-то несерьезно было, и я даже не плакал. А вот в тот день, как я думаю, я очень был близок к тому, чтобы получить по первое число. Потому что, когда все вещи вернулись на свои места, отец раскрыл красный плюшевый фотоальбом, подаренный мной Фролычу, и стал просто весь белый как снег. У него даже руки заходили ходуном. Мать заглянула в альбом и ойкнула. Она еще спросила у отца: «Ты думаешь — он видел?» — а батя ей шепотом: «Эти своего не упустят». Потом они из альбома фотографии выдирали, резали их ножницами и топили мелкие кусочки в унитазе.

Я сразу понял, что, подарив Фролычу этот альбом, я сильно подвел своих родителей, хотя уразуметь, почему подвел и каким именно образом, никак не мог. Теперь-то я думаю, что в альбоме были фотографии отца с какими-то людьми, которых посадили либо за генетику, либо за космополитизм. Вот он и испугался, когда этот альбом попал в руки полковнику МТБ. Хотя, скорее всего, Гришкин отец в альбом так и не заглянул. Ему не до того было, ему надо было поскорее наградной пистолет вызволять.

Орленок Эд и девушка Элиза

Совершенно достала меня эта поганая квартира. Непрерывное газетное шуршание — как будто какой-то человек-невидимка днем и ночью ко мне подкрадывается. Из-за этого постоянное ощущение опасности.

Хотя, казалось бы, бояться нечего. При том, что самому Бесику я ни на грош не верю: бандит он и есть бандит, — но зато полностью доверяю его возможностям. Паспорт он мне выправит самый настоящий и все нужные визы проставит в лучшем виде. Это ведь только очень наивные люди могут думать, что этой страной управляют президент с правительством, а на самом деле ничуть не меньше возможностей у Бесика и ему подобных, и на их полномочия никому и в голову не приходит посягнуть.

Так что, пока я этом грязном логове нахожусь, ко мне ни одна прокурорская зараза не заявится — это будет как нарушение государственной границы.

Рискованная ситуация сложится, когда я с новым паспортом в кармане выйду за порог. Бесик, понятное дело, необходимую охрану обеспечит, но, если я правильно припоминаю, обладание поддельным документом образует состав преступления, и тут я уже становлюсь уязвимым. И если до сих пор я формально перед законом чист, то как только паспорт у Бесика возьму и положу в карман пиджака, тут же и окажусь преступником. Впрочем, такая угроза может реализоваться только, когда людей Бесика уже рядом не будет, — на паспортном контроле, например.

Но об этом беспокоиться еще рано. Вполне вероятно, что и среди пограничников у Бесика полно своих людей.

Так что можно спокойно продолжить игру, вот только идиотские песочные часы мешают. Хоть они у меня за спиной стоят, пока я общаюсь с девушкой Элизой, но я их все равно вижу. Они в экране компьютера отражаются, вот ведь гадство какое. В них должна же быть хоть какая-то идея, но я ее совершенно не улавливаю. Не выходят они у меня из головы. Мешают, потому что не понимаю, зачем они, и что сия тяжеловесная аллегория может означать. Это очень раздражает, потому что я же не идиот, и для всяких загадочных вещей вполне могу находить рациональное объяснение. Я, если хотите знать, вполне даже догадливый человек. Вот ведь девушку Элизу я расколол и понимаю теперь, как устроена олицетворяемая ею программа.

А вот интересно, если я расскажу, как и о чем мы с ней разговариваем, кто-нибудь еще догадается, что у нее внутри тикает, или нет. Вот кусочек из нашей беседы.

Элиза: «ТЕБЕ НЕОБХОДИМО ОПРЕДЕЛИТЬ ЦЕЛЬ ИГРЫ».

Я: «Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЕЕ ОПРЕДЕЛИТЬ».

Элиза: «ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ?»

Я: «Я ПРОЧЕЛ ОПИСАНИЕ И ИНСТРУКЦИЮ».

Элиза: «ТЫ ВСЕ ВНИМАТЕЛЬНО ПРОЧЕЛ?»

Я: «НА ЭТО ВСЕЙ ЖИЗНИ НЕ ХВАТИТ, Я ПРОЧЕЛ ТОЛЬ. КО ВВЕДЕНИЕ, А ОСТАЛЬНОЕ БЕГЛО ПРОСМОТРЕЛ».

Элиза: «ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ВСЕ БЫЛО КАК В ЖИЗНИ?»

Я: «ДА, А ИНАЧЕ НЕИНТЕРЕСНО».

Элиза: «ЧТО ЕЩЕ ТЫ ЗНАЕШЬ?»

Я: «ЗНАЮ, КАК ДЕНЬГИ ЗАРАБАТЫВАТЬ».

Элиза: «ЭТО МОЖНО ОПРЕДЕЛИТЬ КАК ЦЕЛЬ ИГРЫ?»

Я: «НЕТ, ЭТО МНЕ В РЕАЛЬНОЙ ЖИЗНИ НАДОЕЛО».

Элиза: «ЧТО ЕЩЕ ТЫ ЗНАЕШЬ?»

Я: «ВСЕ ЗНАЮ, ЧТО СО МНОЙ БЫЛО».

Элиза: «ЧТО БЫЛО С ТОБОЙ?»

Я: «У МЕНЯ БЫЛ БИЗНЕС, БЫЛО МНОГО ДЕНЕГ, ПОТОМ У МЕНЯ ВСЕ ОТНЯЛИ».

Элиза: «КТО ОТНЯЛ?»

Я: «ТЕ, КТО СИЛЬНЕЕ».

Элиза: «ТЫ ХОТЕЛ БЫ СТАТЬ СИЛЬНЕЕ ИХ?»

Я: «КОНЕЧНО».

Элиза: «И ОТНЯТЬ У НИХ ВСЕ?»

Я: «КОНЕЧНО».

Элиза: «ЭТО МОЖНО ОПРЕДЕЛИТЬ КАК ЦЕЛЬ ИГРЫ?»

Вот такой приблизительно разговорчик. Я его очень примерно воспроизвожу, по памяти, потому что ничего не записывал. Никаких письменных принадлежностей в квартире нету, а как в протоколы влезать, я понять не смог. Так вот где-то на этом месте я вдруг начал что-то соображать. Первым делом мне показалось, что эту самую компьютерную Элизу я уже где-то видел. А как вспомнил, где видел, так и началось раскручиваться само собой. Это ведь Одри Хепберн в роли Элизы Дулитл, той самой Элизы, которую на пари профессор Хиггинс учил разговаривать, как подобает настоящей леди. Элиза Дулитл заученно и старательно несла всякую чушь, а окружающие ее леди и джентльмены принимали вызубренные банальности за чистую монету.

Тут я стал за ее вопросами внимательно следить и все понял. Алгоритм, и вправду, был прост. Это не значит, что я мог бы создать нечто подобное, но идея была более или менее понятна. Элиза вылавливала в моем очередном ответе одно или два ключевых слова, после чего, очевидно с помощью заложенных в памяти грамматических правил, формулировала вопрос, относящийся к одному из ключевых слов. Содержание ответов ее не касалось — она представляла собой оригинальный инструмент для извлечения информации, которая, как я позднее сообразил, предназначалась для программ более высокого уровня. Ее не ставили в тупик односложные ответы типа «да-нет», в этом случае она возвращалась на несколько шагов назад, выбирала еще неиспользованное ключевое слово и формулировала новый вопрос. Элизу было трудно сбить с толку, она шла по пунктирному следу из ключевых слов подобно хорошей охотничьей собаке и не отвлекалась на ложные приманки.

Я решил свою догадку проверить и начал экспериментировать. Для начала я несколько раз ее грубо послал, а потом еще сделал ей непристойное предложение. Она все это проигнорировала, и я решил, что программа фильтрует грубости. Потом я попробовал сбить ее со следа и вместо ответа резко сменил тему. Она спросила что-то, не помню уже что, а я напечатал: «ГЛОКАЯ КУЗДРЯ БОКРЮЧИТ БО-КРЕНКА». Эта абракадабра через предполагаемый фильтр проскочила, но Элиза на нее не отреагировала, она ушла куда-то назад и затянула меня в обсуждение половых проблем — вполне возможно, что этому поспособствали мои предыдущие попытки использования ненормативной лексики. Через какое-то время я решил провести очередной эксперимент, и попробовал длинную серию из «ДА — ДА — НЕТ — НЕТ». Бедная Элиза металась от одного ключевого слова к другому, устроив мне форменный перекрестный допрос, а потом вдруг спросила: «ЗАЧЕМ ОНА ЕГО БОКРЮЧИТ?»

Я понял, что мое предположение о принципе ее устройства более-менее соответствует действительности, перестал испытывать суеверный страх и дальнейшие эксперименты прекратил. В конце концов, программа честно делает работу, для которой она была создана, и, раз уж я решил поиграть в эту игру, то лучше не мешать — любознательный дурак может сломать все, что угодно, а я уже столько времени потратил на общение с Элизой, что не хотелось бы начинать все сначала.

Я тут, пожалуй, забегу чуть-чуть вперед. Когда Элиза спросила у меня «ЗАЧЕМ ОНА ЕГО БОКРЮЧИТ», я про свою глокую куздрю уже забыл. Потому что много времени прошло. Я даже не сразу сообразил, что она у меня спрашивает. А вы бы сообразили, если бы у вас ни с того, ни с сего спросили «ЗАЧЕМ ОНА ЕГО БОКРЮЧИТ?» Ни фига бы не сообразили. Вот и я не сообразил.

Поэтому я ей ляпнул что-то типа «ОНА ХОЧЕТ СДЕЛАТЬ ЕГО ПРЕДАТЕЛЕМ». Просто так. Без всякой задней мысли.

Костя Шилкин. Камень второй

Лучше всего мне всегда было, когда окружающие люди меня просто не видели. То есть видели, конечно, но не меня, а как бы сквозь меня — я об этом говорил уже. А хуже всего, когда вот эта моя прозрачность вдруг исчезала, и я оказывался вдруг у всех на виду, будто нахожусь на прицеле сразу у целой сотни пушек. Меня от этого просто трясти начинало — ощущение как палец в розетку нечаянно засунул.

В первый раз я это испытал, когда случилась история с отцом Фролыча.

Я до этого времени вообще не знал, что такое ненависть. Слово-то я знал, оно в книжках часто попадалось, и самому нередко приходилось говорить, что вот «манную кашу я ненавижу». Но это было просто слово, а вот с тем, что оно означает, я никак не сталкивался.

Сразу надо сказать, что с отцом Фролыча у меня отношения с самого начала, с той самой вакханалии обмена подарками, как-то не заладились. Он меня невзлюбил, и проявлялось это постоянно, как только я попадался ему на глаза. Играем мы с Фролычем или уроки вместе делаем, а он зайдет в комнату и так посмотрит, что сразу все понятно. Что-то было у него такое во взгляде, от чего мне сразу делалось неуютно. Он тоже вроде бы сквозь меня смотрел, но не так, будто я есть, а он меня не замечает, а так, будто бы меня просто нет и никогда не было.

Но, по сравнению с тем, что потом случилось, это были просто цветочки.

Я с самого начала расскажу.

У меня выпадение из памяти воспоминаний о предыдущей моей жизни и переход в новое состояние всегда происходили одинаково. Перед глазами вспыхивал очень яркий белый свет, и одновременно раздавался громкий, но мелодичный звук — какое-то «ум-па-ра-рам». Я от этого дергался всем телом и сразу оказывался в иной реальности.

Я все время говорю про пропажу воспоминаний, но это не совсем правильно. Воспоминания никуда не девались, я все помнил, но как-то совсем по-другому. У меня сохранялось знание, но напрочь исчезали ощущения. Так бывает, когда отсидишь, например, ногу. Смотришь на нее, понимаешь, что это не какое-то бревно, а твоя собственная нога, про которую тебе все совершенно известно, но чувствовать ты ее не чувствуешь. Она твоя, и в то же самое время совершенно чужая.

А когда вспыхивал белый свет, ко мне приходили ощущения. Если до вспышки все было как бы с кем-то другим, а не со мной, то сразу после нее будто разрушался такой невидимый колпак, отделявший меня от всего остального мира. Я как-то прочел в одной книжке, что так обычно бывает с эпилептиками за мгновение до наступления припадка — резко обостряются все чувства. От эпилептика я отличался тем, что, во-первых, никаких припадков со мной так и не случалось, а во-вторых — у эпилептиков это состояние довольно-таки кратковременное, а у меня оно могло продолжаться часами или даже несколько дней. Потом колпак возвращался на место.

Когда я этот фокус с исчезновением и появлением ощущений уже смог в словесной форме описать, родители, понятное дело, переполошились, и меня стали проверять на эпилепсию. Несколько раз меня таскали на элекгроэнцефалограф, но он ничего такого не показал, даже повышенную эпиактивность установить не удалось, и меня оставили в покое, ограничившись уже упомянутым выше диагнозом.

Была вспышка белого света в то утро, когда мы с Гришкой передарили друг другу родительские вещи, или нет, я не припоминаю. Наверняка была, но я тогда был маленьким и вполне мог не обратить на нее внимания. А вот спустя восемь лет я эту вспышку и сопутствующую ей мелодию уже зафиксировал своим сознанием и с тех пор отмечал уже каждый раз.

Это случилось в школе, во время урока. Открылась дверь, и в класс ворвалась невысокая женщина в темносиней юбке и белой блузке. Спереди юбку оттопыривал мощный живот, а сзади — не уступающий ему по массивности зад, из-за чего юбка натянута была настолько сильно, что казалось, будто от талии и до колен женщина была просто покрашена синим. Сквозь блузку просвечивал розовый бюстгальтер, а вокруг шеи у женщины был повязан шелковый пионерский галстук. И в моей пустой голове немедленно возникла первая частица знания: эта лупоглазая тетя — наша пионервожатая Людмила Васильевна Куздрыкина. Именно так к ней следует обращаться, и ни в коем случае не называть Люсей, Людой, Милой, а уж тем более — Куздрей. Иначе будет плохо.

Куздря строго посмотрела на меня и сказала:

— Шилкин, немедленно в пионерскую комнату.

В пионерской комнате под красным пионерским знаменем сидел дядечка в черном костюме. На столе перед ним лежал потрепанный блокнот. Куздря встала у окна, опершись попой о подоконник.

— Садись, Шилкин, — приказала она. — Вот товарищ из газеты. Он хочет написать большую статью про нашу школу и про нашу пионерскую организацию. И ты, как советский пионер, должен ему помочь.

Я очень обрадовался, потому что сразу понял, что в этой газете будет моя фамилия, и все узнают, что я — настоящий советский пионер.

— Тебя Костей зовут? — спросил дядечка из газеты. — Константин. Хорошее имя. Ты смотрел такое кино «Константин Заслонов»? Про войну?

Кино я не смотрел, но согласительно кивнул головой, потому что не хотел, чтобы дядечка подумал, будто я некультурный и не смотрю хорошие фильмы про войну.

— Ну вот и хорошо, — продолжил дядечка. — Людмила Васильевна мне сказала, что ты дружишь с Гришей Фроловым.

Как только он сказал про Гришку, мне стало тревожно. Мне тут же, как по заказу, воткнулось откуда-то снаружи в голову, что сегодня я сидел за партой один, а его место пустовало. И что у него дома какая-то беда, и как-то эта беда связана с тем, что уже три дня я не видел во дворе черной «Победы», на которой его папашу возили на работу.

— Ты знаешь, кто его отец? — неожиданно спросил дядечка.

— Дядя Петя — военный, — честно озвучил я очередную всплывшую у меня в голове частицу знания. — Он — генерал-майор.

— Этот дядя Петя, — ласково объяснил мне дядечка, — никакой не военный. Он — преступник. Он арестовывал невинных людей, сажал их в тюрьму. Там их пытали и убивали. Теперь его разоблачили и будут судить.

У меня стало холодно в животе и зашумело в ушах. Я смотрел на дядечкин рот, из которого неторопливо вылезали слова про Гришкиного папашу, и ничего не понимал. Я как-то вдруг перестал понимать, про что он мне говорит. И зачем он мне про это говорит. Просто хлопал глазами весь красный и молчал.

Тут вклинилась Куздря. Оказывается, у нас после уроков должно быть пионерское собрание, и дядечка-журналист специально приехал, чтобы поприсутствовать на этом собрании, а потом написать в газету статью. И вчера Куздря долго говорила с Гришкой, что он должен выступить на этом собрании и, как настоящий пионер, сказать всякие слова, что он своего папашу считает преступником. Вот про это журналист и должен был написать в свою газету, как пионеры осуждают извращения линии партии и так далее. Но Фролыч сегодня в школу не пришел, и телефон у него дома не отвечает.

— Мы ведь не можем отменить это пионерское собрание, — говорила Куздря брякающим железным голосом. — Это был бы просто позор для нашей организации. И для школы. И для всего района. Вот товарищ напишет в газету, что у нас хромает пионерская дисциплина. Мы этого допустить не можем, Шилкин. Правда?

Я машинально кивнул головой. Никак не хотелось, чтобы про нашу школу плохо написали в газете.

— А ты читал, Костя, про пионеров-героев? — спросил дядечка. — Конечно, читал. Все они были очень принципиальные. Всегда ставили общественные интересы выше личных. Вот, например, Павлик Морозов. Или другие герои. Когда я был пионером, я всегда хотел быть похожим на Павлика Морозова. Ты тоже, конечно, хочешь быть, как он. Да, Костя?

Я посмотрел на висящий на стене плакат с Павликом Морозовым. На этом плакате Павлик куда-то шел — он весь был такой летящий, с развеваюшимися светлыми волосами, в белой рубашке и с отглаженным красным галстуком на груди. Очень красивый. Я сразу понял, что хочу быть на него похожим. Павлик Морозов был настоящим пионером-героем. Он боролся с кулаками, которые были против революции и угнетали крестьян. Его родной отец, хоть и не был кулаком, но тайно этим кулакам помогал и боролся против советской власти. Тогда Павлик не побоялся и рассказал комсомольцам и коммунистам, что его отец — враг советской власти, и комсомольцы вместе с коммунистами собрались и расстреляли его отца. Потом Павлик пошел в лес с другим мальчиком, чтобы собирать клюкву, а кулаки решили отомстить ему за то, что он разоблачил родного отца, подстерегли его и убили из засады. У нас в учебнике была такая картинка, как злые кулаки окружили Павлика и готовятся его убить, а он стоит, как на плакате, с развевающимися волосами и в красном галстуке, и у его ног лежит лукошко с клюквой. А из-за дерева выглядывает тот самый его друг, с которым они пошли в лес. Он потом прибежал в колхоз и рассказал, как убивали Павлика, и всех кулаков арестовали и расстреляли.

— Хочешь помочь своей школе? — это снова дядечка. — Своей пионерской организации?

— Вот что, Шилкин, — сказала Куздря, не дождавшись даже, пока я согласно кивну головой. — Сейчас после звонка мы с тобой и с Николаем Федоровичем пойдем в физкультурный зал. Там будет общее собрание всей пионерской дружины. Сначала я расскажу про отца Гриши Фролова, а потом выступишь ты. Знаешь, что тебе нужно будет говорить? Ты скажешь, что дружил с Фроловым, потому что считал его настоящим пионером. Но он оказался трусом и не пришел на собрание, потому что побоялся посмотреть в глаза своим товарищам, после того как его отец оказался преступником. Поэтому ты больше не можешь с ним дружить и предлагаешь исключить его из нашей пионерской организации. Понял, Шилкин?

Она это сказала очень спокойно, даже ласково, но я сразу почувствовал, что ласковость эта — как урчание в водопроводном кране, когда вдруг на минуту отключилась вода: вот-вот оно оборвется и загрохочет мощная струя. Стоит мне промедлить с ответом, как пружинка, на которой держится ее спокойствие, соскочит, на щеках у Куздри выступят пунцовые пятна, глаза побелеют от ярости и еще больше вытаращатся, пальцы скрючатся как у страшной ведьмы из сказки, и она завопит, обзывая меня бестолочью, фашистом, шпаной, дефективным выродком и уродским кретином, которому не место в советской школе.

С плаката на стене ясными глазами смотрел Павлик Морозов, и я позавидовал ему — его отец был заодно с кулаками, и ему было легко и просто, он сам знал, что надо делать, на него не орала никакая Куздря, и еще у него не было такого друга, как Гришка Фролыч, которого непременно надо было исключить из пионеров, чтобы помочь своей школе и пионерской организации. Павлика убили кулаки, и он стал пионером-героем, а меня просто исключат из школы как бестолочь и дефективного выродка.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Костя? — обеспокоенно спросил Николай Федорович. — У тебя ничего не болит?

— Воспаление хитрости, — рявкнула Куздря, с трудом сдерживаясь. — Так что, Шилкин? Тебе все понятно?

Ничего понятно мне не было. Я знал только одно — я никогда не смогу сказать ей «нет». Но и сказать при всех вслух, что Гришка Фролыч — трус и сын преступника, и его за это надо погнать из пионеров, тоже не смогу. Да меня только от одной мысли, что я буду стоять на сцене, и на меня будет смотреть вся наша пионерская организация и слушать, как я предаю своего лучшего друга, сразу заколотило. Выход был только один — согласиться, и ждать, что перед тем, как она на собрании поднимет меня и заставит выступать, случится что-нибудь, какое-нибудь чудо. Например, придет сам Фролыч, или произойдет землетрясение, или… не знаю что.

Я кивнул головой.

— Вот и хорошо, — с ноткой торжества произнесла Куздря, глядя на меня тем не менее с подозрением. — Пять минут до звонка осталось, и сразу пойдем. Только без фокусов у меня. Ты в уборную не хочешь, Шилкин? Если хочешь — иди сейчас. С собрания не отпущу.

Подсказанный ею гениально простой выход из положения мгновенно оказался тупиком. Но почему-то мне вдруг стало легче. Ведь только что я никакого выхода не видел, кроме землетрясения, а он был прямо перед глазами: сбежать в уборную, засесть там, как будто схватило живот, и сидеть, пока им всем не надоест. Но если есть один выход, пусть и перекрытый Куздрей еще в замысле, то могут быть и другие, надо только хорошо подумать.

В физкультурном зале, который при наступлении всяких торжественных событий использовался как актовый, было пасмурно и гулко. На сцене стоял покрытый красной скатертью стол, за которым уже сидели Дина Дюжева, наша председательша совета дружины, и комсомольский секретарь Тофик из 10 «Б». Пустующий стул между ними был предназначен для Куздри. Она усадила меня на первом ряду, прямо перед своим стулом, и я оказался там совсем один, потому что все остальные пионеры сгрудились позади.

— Четвертый «А», — скомандовала Куздря, поднявшись на сцену. — Все быстренько встали. Вот так. И перешли дружно вперед. Миронов и Гавриш, — вам особое приглашение нужно? Ну-ка давайте в первый ряд, чтобы я вас хорошо видела.

От соседства с Мироновым я испытал очень нехорошее ощущение. Он был второгодником, в пионеры его приняли самым последним, и он меня не любил. Все время приставал. Был такой случай в позапрошлом году, когда я стоял в школьном дворе с Мариной Голубевой из нашего класса, и тут из-за угла школы вышел Мирон и сразу направился ко мне. «Ты чего тут прохлаждаешься?» — спросил он и — не дожидаясь ответа, еще спросил: «Хочешь я тебе ебальник начищу?» Я тогда еще не знал таких слов, но почувствовал угрозу и на всякий случай сказал, что не хочу. Мирон постоял рядом, посмотрел на меня презрительно и снова исчез за углом, будто бы за тем именно и приходил, чтобы спросить вот это самое. Когда он ушел, я повернулся к Маринке и спросил, что такое ебальник, а она покраснела и сказала, что, как ей кажется, это что-то вроде лица.

Вот и сейчас Миронов, пересаживаясь рядом со мной, сделал вид, что споткнулся и плюхнулся ко мне на колени, а весил он, несмотря на свою костлявость, довольно много. И еще он сделал вид, что никак не может встать, поэтому обхватил меня своими ручищами и начал раскачиваться вместе со мной на стуле.

— Э-э-э! — шипел он при этом мне на ухо. — Э-э-э! Иуда! Друга предавать будешь? Ну, давай.

— Заткнись, — тихо приказал Серега Гавриш, и Миронов немедленно замолчал.

Гавриша слушались и уважали. Даже учителя относились к нему с некоторой опаской — его отец был каким-то большим начальником по учительской части. Даже злобная Куздря перед Гавришем как-то терялась, во всяком случае не орала на него и не обзывала идиотским кретином. И когда он предложил принять Миронова в пионеры, это тут же и случилось. Хотя Миронов и говорил всем, что ему В пионерах делать нечего, но понятно было, что он рад, и с тех пор он с Гавришем был не разлей вода.

Тем временем под барабанный бой из пионерской комнаты принесли знамя, мы все встали, отсалютовали как положено, уселись обратно, и Куздря начала свою речь. Я сначала не очень понимал, про что она говорит — какой-то съезд партии, дорогой Никита Сергеевич, еще что-то. ©на долго про это рассказывала, все устали, и сзади начали бросаться жеваной бумагой. Но тут она перешла к уже понятному, и бросаться прекратили.

— И вот нашлись такие подлецы и изменники, — орала Куздря, потрясая кулаком, — которые воспользовались всем этим и стали расправляться с честными советскими людьми. Они их специально арестовывали, потому что сами были фашистами и выродками и завидовали честным людям, которые любили нашу советскую Родину. Эти враги бросали невинных людей в темные подвалы, пытали и расстреливали. Они хотели расстрелять весь наш народ, но весь народ расстрелять нельзя. Их всех разоблачили как фашистов и преступников, и они понесут суровое наказание.

Я представил себе длинную вереницу злодеев в фашистской форме, сгибающихся под тяжестью огромного бревна с надписью «суровое наказание», и мне вдруг стало смешно. Я еще представил себе, что на этом бревне своим необъятным задом сидит Куздря, и даже пожалел злодеев, хоть они и были подлецами и изменниками.

Когда я вырос, то узнал, что в то самое время разоблачали культ личности Сталина, и отец Фролыча, работавший когда-то под началом Абакумова, попал, как говорится, под раздачу. Но там, в спортзале, я этого по малости возраста понимать не мог, и мне было по-настоящему жутко, что рядом со мной, на той же лестничной площадке, жил такой матерый враг, приходившийся моему лучшему другу Фролычу родным отцом.

Вот тут-то, как только я это сообразил, про матерого врага, на меня и сошло озарение. Я вдруг понял, что надо говорить, чтобы Гришку не исключили из пионеров, и меня тоже, с ним за компанию. Я даже подпрыгнул на стуле, потому как обрадовался, что мне пришла в голову такая гениальная мысль.

А Куздря все бушевала на сцене.

— И сегодня на нашем собрании как раз и должен был выступить пионер Фролов. Он вчера мне обещал под честное пионерское слово. Но он сегодня даже не пришел в школу, побоялся посмотреть в глаза своим товарищам. Этим самым он совершил поступок, недостойный пионера и нашего советского школьника. Он подвел всю нашу школу и пионерскую организацию. Я сейчас даю слово вашему товарищу пионеру Шилкину. Шилкин! Иди сюда!

Я покосился на Миронова, ожидая, что он меня опять обзовет Иудой, но тот сидел молча. Не хотел идти против Гавриша.

Я поднялся на сцену.

— Мы все знаем про пионеров-героев, — сказал я, глядя прямо на журналиста Николая Федоровича, сидящего на последнем раду со своим блокнотом. — Был такой пионер Павлик Морозов. Он был настоящий герой и не пожалел родного отца, когда узнал, что тот помогает кулакам.

Я помню, как в этот момент мне вдруг стало страшно совсем по-настоящему. Потому что именно сейчас надо было решать — сделать ли так, как хочет Куздря, или исполнить свой гениальный замысел. Когда вот так бывает страшно, то кажется, будто ты только что съел сто порций мороженого, и эти порции внутри склеились в холодную веревку, которая как удав сжала все кишки и стала их давить. А дальше все случилось как тогда, под елкой, когда меня непонятная сила потащила из квартиры, и я заговорил дальше.

— Гриша Фролов — тоже настоящий пионер-герой, как Павлик Морозов. Он узнал, что его отец против советской власти. И он решил, что он сам арестует своего отца и сдаст его в милицию. У них дома есть настоящий пистолет, и Грища знал, где он лежит. Он достал пистолет, подошел к своему отцу и сказал: «Руки вверх, ты арестован». Но его отец стал сопротивляться, он вырвал у Гриши пистолет и хотел его застрелить, но потом передумал и просто ударил Гришу пистолетом по голове. Поэтому Гриша не пришел сегодня в школу, потому что он лежит дома раненый.

Я старался не смотреть в сторону Куздри, я понимал, что сейчас она заорет своим противным голосом, и я не успею договорить. Поэтому я зачастил, глядя в потолок:

— После того как Павлик Морозов разоблачил своего отца и его расстреляли, кулаки решили отомстить Павлику: они подстерегли его в лесу и убили, и теперь тоже всякие враги хотят отомстить Гришке Фролову за то, что он такой смелый и принципиальный. Вот они и решили, чтобы здесь на собрании исключить его из пионеров, как будто он просто струсил и не пришел, а на самом деле он лежит раненый, и мы должны им гордиться, а не исключать его, потому что он взаправду герой.

Тут я уже решил взглянуть на Куздрю. Она сидела совершенно окаменевшая, с багровыми пятнами на щеках и раскрытым от изумления ртом. Потом рот захлопнулся, и я даже услышал, как лязгнули зубы.

— Ты! — прошипела она. — Шилкин! Ну, Шилкин! Ты здесь! Своим товарищам-пионерам! Врешь в глаза! Да ты знаешь что! Вылетишь сейчас! В два счета! Из школы! Из пионеров! С дружком своим вместе!

У меня неожиданно прорезался голос.

— Не имеете права! — завопил я на весь зал. — Не имеете! Я честное пионерское даю! Вот тут дядечка из газеты сидит! Проверяйте! Все проверяйте! А так не имеете права! Вы сами, Людмила Васильевна, нарочно все это устроили, чтобы Фролыча исключить. Вот про вас и напишут в газете, кто вы есть. Вы, Людмила Васильевна, и есть самая настоящая врагиня. Вот!

Вот после этого крика у меня вдруг пропали все силы. Будто бы из воздушного шарика выпустили весь воздух, он вышел со свистом, шарик обмяк и съежился. Мне стало все безразлично. И я заплакал, очень громко. Но мне настолько было все равно, что даже не было стыдно. А кругом все замолчали и только смотрели, как я плачу.

Тут Гавриш поднял руку.

— Людмила Васильевна, — сказал он, — а можно… Мы с Мироновым можем сбегать сейчас домой к Фролову. Тут близко. И тут же обратно.

— Отлично, — с какой-то яростной злобой закричала Куздря, тыча в меня толстым пальцем с облезшим красным маникюром. — Отлично! Вот сейчас мы во всем разберемся. Значит, так. Никто никуда не уходит. Гавриш, Миронов, Дюжева! Быстро к Фролову домой и немедленно сюда. Сейчас все будет понятно. Ну, Шилкин, смотри. Еще есть у тебя возможность все исправить. Признайся честно, что ты все это придумал.

Сил у меня хватило только на то, чтобы помотать головой. Слезы продолжали литься без остановки, еще потекло из носа, и началась икота. Зверская какая-то, как кукареканье. Но никто не смеялся. Все смотрели на меня и молчали. Даже жеваной бумагой никто не бросался. Я сквозь слезы видел, как к Куздре подошел дяденька-журналист, что-то тихо сказал, она покивала головой и проводила его до выхода из зала, а потом вернулась на сцену и зашелестела у меня за спиной какими-то бумагами.

Я стоял перед всеми, будто у позорного столба, плакал и икал.

Потом журналист вернулся в зал и встал у окна, через минуту буквально влетели Гавриш и остальные, и я понял, что мое время кончилось. На лице у Гавриша было написано какое-то непонятное торжество.

— У Фролова врач, — закричал Гавриш прямо с порога, — нас к нему не пустили. У него целых два врача, и еще нянечка, ему укол делают. Его в больницу хотят забрать. Нам врач сказал, что с ним нельзя разговаривать.

Я думал, что раньше в зале было тихо. На самом деле, только тут я понял, что такое настоящая тишина. А еще я испытал такое торжество, будто в одиночку выиграл тяжелую и страшную войну, даже трясучка от нахождения в центре всеобщего внимания пропала. Я повернулся к Куздре, затопал ногами и заорал что-то невнятное, показывая на нее пальцем, и весь спортзал, все наши ребята тоже заорали и затопали.

Она вскочила и вылетела вон из зала, а мы продолжали топать и орать.

Дальше не помню точно, я шел, меня о чем-то все время спрашивали, но я просто отмахивался и шел, забрал в классе портфель, потом пальто в раздевалке, вышел на улицу, и там меня остановил журналист. Он хмурился и был очень недоволен.

— Ну заварил ты, Костя, кашу, — сказал он. — Это я просто-таки в кино сходил, можно сказать. Ну, теперь признавайся — придумал все? Про пистолет? И все остальное?

— Ничего я не придумал! — заорал я на всю улицу. — Оставьте меня в покое! Уйдите все! Сволочи все! И ты — сволочь! Гад!

И я побежал через сквер, туда где был наш дом, мой и Фролыча.

У Фролыча оказался менингит, из больницы его выписали через месяц, и он перевелся в четвертую школу. Я перевелся вместе с ним. Его отца никто арестовывать не стал, просто выгнали с работы, и черная «Победа» в нашем дворе больше не появлялась. Потом, когда его назначили начальником первого отдела в бронетанковую академию, за ним стала приезжать «Волга».

Никаким пистолетом Гришка, как вы понимаете, папаше своему не грозил, а тот его не бил в ответ по голове. Все было совсем по-другому — Фролыч объяснил, что никак не мог знать, что Куздря меня потянет, чтобы я на собрании разоблачал и его, и папашу, поэтому он просто решил пересидеть дома, решив, что как-нибудь вся эта история сама собой рассосется. Он, понятное дело, про это рассказал своим родителям, и они все вместе решили, что пусть у него будет ангина. Его мать даже записку в школу заготовила, чтобы он ее отнес, когда уляжется буря. И вот он сидел себе спокойно дома, наклеивал марки в альбом, а где-то за полчаса до появления делегации из школы случилась точно та же самая штука, что и со мной: вспышка белого света и мелодия. И тут у Гришки вдруг заболела голова, да так сильно, что он потерял сознание, и ему вызвали «скорую». Врачи сказали, что менингит, повозились с ним, а потом увезли в больницу.

Куздря, понятное дело, очень быстро узнала, как оно все было на самом деле. Но легенда, как это часто бывает, оказалась более жизнеспособной, чем правда. Пацаны в школе стали устраивать ей всякие обструкции, потому что ее сильно не любили и раньше, а тут подвернулся такой хороший повод, и она вскоре из школы уволилась.

А мы с Фролычем, как я уже сказал выше, перешли в четвертую школу. Хотя мы никому про эту историю не рассказывали, но особенное отношение к Фролычу сложилось с первого же дня, некоторая опаска с намеком на уважение. Толком никто ничего не знал, но какой-то ореол мальчика-героя, способного на всякие подвиги, сопровождал Фролыча повсюду. Я это особенно чувствовал, потому что все время был рядом, и потому практически все время обучения в четвертой школе до сих пор вспоминаю более или менее с удовольствием.

Но это все потом было. А в тот вечер я сидел дома и писал Фролычу письмо, когда в комнату заглянул батя и сказал, что пришел дядя Петя и хочет со мной поговорить.

Дядя Петя, в военных штанах и пижамной куртке, под которой была белая рубашка с галстуком, сидел за столом и пил чай. Он совсем был непохож на изменника и выродка и вообще выглядел и вел себя почти как обычно. Почти — потому что на меня он смотрел не с такой брезгливостью, как обычно, а более или менее как на живое существо. Может, потому, что батя был тут же рядом, а при нем дяде Пете было неловко смотреть на меня, как обычно.

— Что там у вас случилось в школе, Костя? — спросил дядя Петя, вертя в руках печенье. — Что за делегация приходила? Мне Вера Семеновна так и не смогла объяснить толком. Какая-то чушь про пистолет…

Я еще был полон гордости за свою находчивость и героическое поведение и в красках начал рассказывать про свой утренний подвиг во имя дружбы. Дядя Петя слушал, не перебивал, только вроде как хмыкнул, услышав про журналиста Николая Федоровича. Когда я дошел до Гришкиного решения арестовать отца и сдать в милицию, дядя Петя покраснел, покосился в сторону моего бати и стал просто сверлить меня взглядом. Когда же он услышал, как отнял у Гришки пистолет и мощным ударом поверг сына на пол, лицо его стало просто страшным.

— Понятно, — еле сдерживаясь сказал он, когда рассказ окончился. — Теперь все понятно.

Он сжал кулак. Печенье с хрустом рассыпалось в пыль. Дядя Петя медленно стряхнул пыль на пол, встал и пошел к двери, даже не попрощавшись с батей. На выходе он оглянулся и посмотрел на меня. Вот это и было как если бы слово «ненависть» поместили в рамку и выставили в музее с пояснительной надписью: меня до этого никто никогда не ненавидел, но я сразу понял, что этот взрослый и очень страшный человек — мой самый лютый и смертельный враг на всю жизнь.

Много лет, до того самого дня, как мне довелось везти остывшее тело дяди Пети в кузове грузовика среди гнилых капустных листьев, я со страхом ждал, что эта его ненависть ко мне вдруг проявится и нанесет неожиданный удар, а ничего подобного так и не происходило. Не считать же за такой удар неприятную историю, приключившуюся вскоре после этих событий, за день до Нового года.

В этот раз наш общий день рождения мы должны были отмечать у Фролыча. Я купил ему отличный подарок — старый немецкий каталог марок, выпущенных в обращение с начала века до 1920 года. Помню, как я уговорил старика-филателиста в магазинчике на Школьной улице подождать, пока я сбегаю домой за деньгами, как клянчил у матери недостающую сумму и как, отчаявшись, закричал:

— Ты так со мной разговариваешь, как будто деньги — это все!

Мама смилостивилась, деньги дала, но объяснила нравоучительно:

— Деньги — это не все, но без денег нельзя.

А за день до Нового года Фролыч вызвал меня на лестницу и сказал, глядя в сторону:

— Знаешь, Костян, ты лучше не приходи. Тут такая история… папа говорит, чтобы ноги твоей у нас не было. Он на тебя здорово зол, просто зубами скрипит, когда о тебе речь заходит. Говорит, что если ты придешь, то он тебя собственноручно выкинет за дверь и сбросит с лестницы. Ты только не обижайся, ладно?

Мне было так обидно, что и передать невозможно. Это значило не только, что я на день рождения к Фролычу не приду, но что и ко мне никто не придет, потому что наш день рождения мы всегда отмечали вместе, и ребята все будут у него, а меня там не будет и у меня никого не будет. Я от обиды этой даже про подарок свой забыл и вспомнил про него только на утро после дня рождения, когда их домработница Настя позвонила к нам в дверь и передала мне синее блюдце с куском торта «Наполеон».

Я очень обрадовался — не торту, конечно, хотя он у Насти всегда получался особенно вкусным, — а тому, что все у нас с Фролычем остается по-старому, тут же вручил ей свой подарок и стал уплетать торт. Потом вымыл блюдце, вытер насухо полотенцем и пошел было отдавать, но тут как раз к нам позвонили. Я открыл дверь. На пороге стоял Фролыч. В руках у него был разодранный на несколько частей каталог. Еще я успел заметить, что дверь в их квартиру приоткрыта.

— Мне такой подарок не нужен, — сказал Фролыч каким-то деревянным голосом, — мне в доме вообще фашистские книги не нужны, забери обратно…

Он стал совать каталог мне в руки, но я не успел взять, и обрывки разлетелись по лестничной площадке, а Фролыч повернулся и исчез за дверью.

Про покойников не принято плохо говорить, но папаша у Фролыча был редкостным гадом. Заставить родного сына такое сделать — это что-то.

Но мы про это никогда с Фролычем не говорили — папаша папашей, а к нашей дружбе все эти его злобные происки никакого отношения не имели и омрачить ее никак не могли. Тем более что со временем он вроде как смягчился, и мне снова разрешено было к Фролычу приходить, и даже один раз меня на дачу к ним пригласили, и про это я сейчас расскажу.

Орленок Эд и роль внешности в истории

Ни одного зеркала в халупе нету, ни в ванной, ни в другом каком месте. А я привык к опасной бритве, она у меня острая и очень дорогая. Только вот без зеркала побриться ей никак не получается, без зеркала даже горло себе толком не перережешь, потому что на ощупь такие серьезные дела не делаются. Можно бриться, глядясь в экран компьютера, но это то еще бритье. Я, однако, стараюсь за собой следить, потому что борода у меня растет не как у всех людей, а отвратительными на вид разноцветными пучками, и из-за этого я становлюсь похожим на какого-то юродивого бомжа. Что Бесик подумает, обнаружив меня в таком кошмарном обличье, мне наплевать и растереть, ему деньги заплачены не для того, чтобы он думал, а чтобы меня отсюда вытаскивал. Но вот вчера я услышал, что кто-то у входной двери возится, я сразу же компьютер на паузу поставил, метнулся в сортир и заперся там.

Смешно, да?

Если бы это те, кому по должности положено, шуршали, их бы допотопная защелка на сортирной двери не остановила. Выволокли бы за милую душу, прямо из сортира и во двор, там уже съемочные группы со всех федеральных каналов в полной боеготовности, и появлюсь я в новостных выпусках в облике юродивого бомжа.

Да я и говорил уже, что сюда они войти не посмеют — это будет нарушение конвенции. Если они каким-нибудь образом и пронюхают, как и что мы с Бесиком затеваем, то подстерегать меня могут где угодно, но никак не вламываться сюда.

А ведь если подстерегут, то хана. С паспортом на чужое имя мне не отвертеться. Может, в этом и был сокровенный смысл их набега на квартиру в Перове? Пугануть меня, толкнуть на противоправные действия и взять тепленького…

Тем более надо себя на всякий случай соблюдать в порядке: неопрятных нерях никто не уважает. Вот, к примеру, комбриг Григорий Иванович Котовский, тезка одной из моих фишек, сидел в мрачном царском каземате, но ежедневно делал зарядку, обливался холодной водой и не только бороду брил ежедневно, но еще и голову. Из-за этого его все уважали, даже тюремщики.

Внешность вообще для успеха в жизни имеет колоссальное значение. Урод может добиться успеха, только если обладает колоссальной жизненной энергетикой. Вот Гитлер, например, ну точно не красавец, а ведь всю Европу под себя подмял. Или царь даков Аттила, просто бочонок на кривых ножках, да еще горбатый и с рахитичной головой, но не зря его бичом Господним именовали.

Вот бы мне такую фишку как Аттила — так ведь нельзя. Если я хочу, конечно, чтобы в этой игре все было как в реальной жизни, потому что появление настоящего пассионария внесет в моделируемую компьютером действительность такие изменения, что весь мой замысел к чертовой матери полетит. Поэтому мне такие фишки нужны, которые бы ни на что ровным счетом не влияли, а лишь росли и развивались незаметно для окружающих, оказываясь в нужное время в нужном месте. Это как в рассказе американского фантаста Рея Брэдбери, где человек отправляется в прошлое, чтобы застрелить динозавра, но именно такого, который минут через пять после выстрела и сам должен будет помереть. Если все сделать по правилам, то человек динозавра застрелит, вернется обратно в будущее и ничего вокруг него не изменится, — только ему самому будет приятно, что он успешно поохотился на эдакое чудище.

Поэтому мои фишки должны быть максимально неприметны, им надо с окружающим пейзажем до такой степени сливаться, чтобы их и разглядеть-то никто не мог. Само по себе это легче легкого, но ведь надо эту неприметность как-то сопрячь с ролью, которую я фишкам отвожу, а вот это уж совсем непросто. Неприметность должна их каким-то образом вывести на уровень, обеспечивающий достижение поставленной мной цели, которую девушка Элиза уже занесла в некий файл, и поменять эту цель, не прервав игру, я уже не могу, да и не хочется.

С другой стороны, неприметность сама по себе продвижению по жизни и даже вхождению в наивысшие эшелоны не слишком препятствует. Взять, к примеру, меня. Если бы спросить какое-то время назад у широкого народонаселения, кто я такой, и что оно про меня знает, так народонаселение только плечами бы пожало — а черт его знает, кто это такой. Зато те, кому положено, все мои высокие связи, настоящие creme de la creme, co мной знакомы были превосходно и при ежемесячных встречах, когда происходила раздача слонов, только что не целовали меня во все места.

Почему же за мной в Перово поехали? Только из-за моей неприметности? Или другая какая причина была?

А вот все же мысль про Аттилу засела в голове и не вылезает. Чем-то мне интересен этот уродец-целибат, испустивший дух при первом же прикосновении к женщине.

Положим, насчет испустить дух — это перебор, потому что фишка мне нужна живой. Но что-то в затее с уродом есть. Урод, у которого никаких шансов в жизни, только и есть у него что живой кумир, которому он поклоняется, а кумир потом окажется…

Восстание урода?

Элиза! Мне Нужен Урод!

Квазимодо. Камень третий

В промежутке от Гришкиного менингита до случая со Штабс-Тараканом была еще пара историй, но они закончились более или менее благополучно, с менингитом или чуть было не потерянным глазом не сравнить. Я поэтому сразу расскажу про Штабс-Таракана.

Было лето, и я поехал к Фролычу на дачу. На неделю, как мы сперва договаривались, а оказалось, что всего на один день. Эту дачу его папаша купил после того как его поперли со старой работы и с той дачи, которая ему тогда полагалась по должности. С наступлением каникул у нас во дворе появлялась крытая военная машина, и два курсанта из бронетанковой академии начинали загружать ее всякими мешками и коробками, потом они запрыгивали в кузов, Фролыч садился в кабину, и машина уезжала. В самом конце августа машина доставляла Фролыча обратно вместе с здоровым букетом гладиолусов и георгинов, который Фролыч первого сентября тащил в школу.

Меня же каждое лето регулярно отправляли в пионерский лагерь. В этот раз тоже отправили, но в середине первой смены в лагере объявили карантин, потому что во втором отряде обнаружилась свинка, и батя срочно забрал меня домой. Три недели я болтался в Москве просто так, потом инкубационный период закончился, и инфекционную опасность я представлять перестал. До третьей смены еще оставалось время, и тут как раз подвернулась возможность съездить на дачу к Фролычу.

Батя сам отвез меня на вокзал, купил билет и посадил в электричку. Он даже какого-то дядьку нашел в вагоне, который ехал до нужной станции, и попросил его за мной проследить, чтобы я не прозевал, когда надо будет выходить. Дядька был в шляпе, в костюме с галстуком, в резиновых сапогах и с рюкзаком. Еще у него были с собой обернутые мешковиной грабли, которые на багажную полку не поместились, поэтому он их держал рядом с собой. А когда он начинал засыпать, то грабли падали, и он тут же дергался, снова хватался за грабли и начинал озираться по сторонам.

Когда электричка тронулась, он спросил, как меня зовут, в каком классе и как я учусь, я ответил вежливо, потом он еще спросил, какой номер у дачи, на которую я еду, только он сказал не «дача», а «сад». Я ему ответил, что не знаю, потому что меня должны встретить. Он от меня отстал и сразу заснул.

Когда уже подъезжали, так примерно через полтора часа, мне вдруг пришла в голову беспокойная мысль. У меня это самое слово «сад» не выходило из головы. Если вдруг Фролыч меня не встретит, то как мне найти его дачу, если этот дядька чего-то долдонит про сады. И когда мы вышли в тамбур, я у него спросил, далеко ли дачи от садов. А он на меня разорался.

Вроде как дач там никаких нет, и это все придумали дармоеды и тунеядцы, которым лишь бы ничего не делать и жить на всем готовеньком и только загорать на травке, а надо сажать всякие полезные растения и трудиться от зари до зари. Потому что труд всему голова. И что с этими дачниками мы коммунизм никогда не построим.

Он так громко орал и был такой красный и злой, как будто весь тамбур был населен этими самыми ленивыми дачниками. Я просто не знал, куда деваться, и очень обрадовался, увидев на платформе Фролыча.

— Ты откуда знаешь Штабс-Таракана? — спросил Фролыч, специально попридержав меня, чтобы дядька с граблями удалился на приличное расстояние.

— Да не знаю я его совсем, — ответил я. — Просто батя попросил его проследить за мной, чтобы я не проехал остановку. А почему Штабс-Таракан?

Оказалось, что дядька был капитаном в отставке и во время войны служил в каком-то штабе. Его сначала все называли между собой штабс-капитаном, а потом как-то получилось Штабс-Таракан. И что он контуженный псих, ко Веем пристает и никому не дает проходу, требуя непременно сажать всякие овощи и фрукты. Если он, например, идет по улице и видит, что на соседской даче жарят шашлык или играют в преферанс, то останавливается и начинает громко скандалить. У него самого весь участок засажен яблонями и смородиной, просто ступить негде, и он требует, чтобы так же было и у всех. А люди сюда приезжают отдохнуть и не хотят целыми днями торчать на грядках задницей кверху. Ту же самую клубнику проще купить в магазине или на рынке, чем все время ее пропалывать и удобрять, да еще и непонятно, кому она достанется в результате, потому что деревенские шалят и к Штабс-Таракану уже много раз залезали. Он даже завел себе настоящее ружье, из которого пугает воробьев, чтобы те не поедали урожай. Ну и деревенские теперь тоже побаиваются к нему залезать, из-за ружья. А у остальных дачников ружей нет, поэтому они ничего не выращивают, а просто отдыхают.

Домработница Настя нас хотела сразу начать кормить обедом, но Фролыч вывернулся и утащил меня на опушку леса, где у него был построен шалаш. И еда нашлась в этом шалаше — две воблы, большая горбушка черного хлеба и бутылка лимонада. Мы все это съели и выпили, а потом начали играть в карты. В переводного дурака. Тут-то все и началось. Я так думаю, что из-за моих штанов. Я их очень не хотел надевать, но мама заставила, сказала, что раз я на дачу еду, то надо выглядеть прилично. Это были светло-бежевые бриджи чуть пониже колен, узкие и с разрезами снизу. Я ни одного человека никогда не видел, который бы в таких штанах ходил. Я их и сам впервые надел. Просто спорить не хотелось.

Я часто вот над чем думал. Человек произошел от обезьяны. Сначала обезьяна жила на дереве, потом стала спускаться на землю, постепенно начала передвигаться на задних лапах, потому что передние были нужны для всяких разных дел, и в результате из нее получился человек. А сама обезьяна — она тоже от какого-то животного произошла, это животное — еще от другого животного, и так далее, до рыб, амеб и совсем маленьких бактерий. Там еще динозавры по дороге были, птеродактили всякие. Это мне все понятно. То есть я про это знаю, но не чувствую. Это для меня какое-то все постороннее, оно существует где-то как на картинке в учебнике, но между мной, который внутри сидит, между моим «я» и всеми этими саблезубыми тиграми непереходимая граница. Чтобы еще проще — вот меня мои родители родили, меня сначала не было, а был такой маленький сперматозоид, потом у него ручки-ножки появились, головка, а через положенное время меня из мамы вынули. Понимаю. Но не чувствую. Потому что между всем этим и моим «я», которое внутри, та же самая граница, которую никак не перейти. Я очень старался, напрягался весь, думал: вот-вот, вот сейчас я эту границу проскочу и сразу же пойму, где там было это мое «я», где оно было спрятано в моих родителях или в обезьяне или еще дальше — в амебе какой-нибудь. Но никак не получалось. Пока не приходила белая вспышка под мелодию «ум-па-ра-рам». Вот в это самое мгновение вдруг наступала полная ясность, возникало такое ощущение, что мое «я», которое внутри, — это одновременно и мои родители, и обезьяны доисторические, и все-все на свете: злая Куздря, мой лучший друг Фролыч, бабочка вот эта с желтыми крыльями, мальчишка в майке, который вдруг рядом с нашим шалашом оказался. Что все это и есть «я».

— Здорово, Гринь, — сказал мальчишка.

— Здорово, — буркнул Фролыч, не отрываясь от карт.

Мальчишка постоял немного, наблюдая за игрой, потом присел на корточки.

— Дай воблы, — попросил он. — Смерть как хочется подсолониться.

— Нету больше, — ответил Фролыч.

— Ну дай… ну дай… ну не жидись… — заныл мальчишка.

— Да я ж тебе говорю, Кутька, нету больше. Было две штуки — съели уже.

— А велик дашь — на станцию съездить?

— Колесо спущено, — соврал Фролыч.

— Вот анекдот тогда расскажу, — неожиданно переключился мальчишка. — Политический. Хрущев, значит. Приходит к Фурцевой. Взял ее за сиську и говорит: «По молоку-то догоняем. Америку». А она его по лысине погладила и говорит: «Зато по шерсти отстаем». А он ей говорит: «Это, — говорит, — смотря в каком районе».

— Ха-ха, — выразительно сказал Фролыч и смешал карты.

— А ты чего — новенький? — мальчишка переключился на меня.

— Ничего я не новенький, — почему-то сказал я. — Старенький я. Всегда тут жил.

— А чего у тебя штаны бабские?

— Чего это?

— Бабские. Только с мотней почему-то.

— Сам ты… — я разозлился. — Нормальные штаны.

— Ага, бабские. Ну ладно. Я пойду.

Он сделал шаг в сторону и исчез в кустах.

— Из деревни, — объяснил мне Фролыч. — Такой прилипала, не отвяжешься. Ходит тут, цепляется ко всем. Разнюхивает все — кто приехал, кто уехал, у кого велик новый.

— А вы уже помирились? — спросил я.

Из рассказов Фролыча было известно, что время от времени по вечерам деревенские приходили большими толпами, задирались, приставали к девочкам, всячески старались устроить крупную драку, а над выловленными на улице одиночками довольно обидно издевались.

— Этим летом пока тихо, — сказал Фролыч. — Мы с ними в футбол играем. Только еще ни разу не выиграли. Может, им этого достаточно. Ну чего? Давай на речку сгоняем. А потом пойдем гулять вечером, я тебя с ребятами познакомлю.

По вечерам вся их дачная компания, как объяснил мне Фролыч, собиралась у водокачки, там жгли костер. Но познакомиться с компанией Фролыча так и не получилось. Как только мы отошли от калитки метров на сто, нас окружили. Рядом с прилипалой Кутькой стоял малорослый пацан, левая ладонь у него была перевязана серым бинтом. Еще человек десять взяли нас с Фролычем в кольцо.

— Вот он, — показал на меня прилипала. — Я его сразу узнал. По штанам.

— В чем дело-то? — спросил Фролыч, и по голосу видно было, что он здорово разволновался. — Чего надо?

— Разобраться надо, — сиплым голосом сказал из темноты некто и вышел в круг света под фонарным столбом.

Я сразу узнал Мирона, хотя и не видел его с тех самых пор, как мы с Фролычем перевелись в четвертую школу. Мирон был в лихо подвернутых кирзовых сапогах, на которые напуском сползали зеленые армейские брюки, а из-под телогрейки виднелась тельняшка с нашитой на груди эмблемой футбольной команды «Динамо». Правую руку он держал в кармане телогрейки, а левой подбрасывал и ловил брякающий спичечный коробок.

— У нас к тебе, Фролыч, вопросов нет, — продолжил он, выдержав небольшую паузу и сверля меня взглядом. — А вот с этим кентом надо разобраться. Ты, Фролыч, не подумай чего, отмудохать его Кутька и сам бы мог. За брата. Но он меня попросил разобраться, чтобы все было по правилам. Я вот только на тебя, Фролыч, удивляюсь, что ты водишься со всякими. И ты это брось, загораживать его.

В этот самый момент Фролыч сделал шаг вперед и влево, прикрыв меня от Мирона.

— Я же тебе говорю, что надо разобраться. Если ошибка вышла, Кутька ответит. Давай отойдем со света.

Мирон явно чувствовал себя здесь самым главным, и ему нравилось, что от его слова зависит, кто должен ответить за какое-то неизвестное мне событие — я или Кутька, которого всего несколько часов назад я впервые увидел.

Мы отошли от фонаря за кусты орешника. Фролыч по-прежнему загораживал меня от Мирона, и от этого мне было спокойно и совсем не страшно.

— Значит, так, — начал Мирон, продолжая брякать спичечным коробком. — Чтоб по справедливости. Мне никто ничего не должен, просто пацаны попросили. Так что давай, Леха, говори все как есть.

— Ну короче…, — начал пацан с перевязанной рукой, — мы, короче, вчера вечером пошли на станцию. А там он, короче…

— Кто? — спросил Мирон. — Ты понятнее говори.

— Вот он, — пацан показал на меня. — Мы закурить спросили.

Мы с Фролычем дружно подались вперед, такой неожиданной и неправдоподобной оказалась эта брехня про вчерашний вечер, но Мирон повелительно поднял руку:

— Спокойно! У нас тут по очереди говорят.

— Ну вот, — сказал пацан. — А он, короче, достал ножик из кармана и меня в руку пырнул.

— Дай я скажу, Мирон, — засуетился Кутька, — Леха прибежал, кровь течет. И говорит, из садов, в желтых штанах. Я сегодня пошел смотреть, а они в шалаше за колючкой. И он в желтых штанах. Ну я сразу к тебе.

— Кутька врет, Мирон, — не выдержал Фролыч. — Как последний гад. Кутька! Не получал давно?

И он замахнулся на Кутьку, но теперь уже Мирон сделал шаг вперед и влево, оттеснив Кутьку в сторону.

— Спокойно, шпана, — скомандовал Мирон, сдержав загомонившую вдруг компанию. — Я же сказал: будем разбираться по правилам. Леха говорит, что этот кент его порезал. Фролыч, понятно, защищает своего приятеля. А ты сам что молчишь?

— Да я только сегодня приехал, Мирон, — сказал я. — Спроси вон Фролыча, если не веришь.

— А Фролыч твой нам не свидетель, — ответил Мирон, и в голосе его прозвучало скрытое торжество. — Он тебе приятель. Он, чтоб тебя отмазать, чего хочешь сбрешет тут.

— А вот это ты видел? — я достал из кармана проклятых бежевых бриджей чудом не выброшенный билет. — Тут число есть. Посмотри сам, если не веришь.

Стая озадаченно замолчала.

— Что скажешь, Леха? — поинтересовался Мирон, изучив помятый билет. — Обознался что ль?

— Ничего я не обознался, — шмыгая носом, обиженно сказал пацан. — Он меня ножом ткнул в руку, а тут подошла электричка, он прыгнул в нее и уехал. Сегодня, видать, обратно приехал, вот он и дурит тебя этим билетом.

Тут уж я совсем не выдержал.

— Мирон, да я тут вообще первый раз. Не был я тут никогда, ни вчера ни вообще никогда.

Из-за мироновской спины высунулся Кутька.

— А вот и врешь! — радостно завопил он, — врешь! Я когда с тобой у шалаша говорил, ты мне что сказал? Ты мне сказал, что всегда здесь жил. Ну скажи, скажи! Не так было? Гриня, ты скажи, только без будды. А то хуже будет.

— Да это он просто так… — растерянно произнес Фролыч, начиная понимать, что мы, кажется, влипли в историю. — Просто взял и ляпнул. Какое имеет значение… Не было его здесь вчера.

— Видишь как, Фролыч, — остановил его Мирон. — Один раз мы его уже на враках поймали. Тут неважно, когда он врет — сейчас или днем, когда Кутька его спрашивал. Не в этом дело, а в том, что веры вам уже нету. Ни ему, ни тебе. И потом. Ему — да и тебе тоже — есть зачем врать, а вот Лехе и Кутьке врать незачем. И чтоб вы тут не шибко трепыхались, я прямо скажу: Леха с Кутькой ко мне вчера сразу прибежали и рассказали, как все было. И про желтые штаны. Если б Леха его вчера не встретил, он про штаны откуда бы знал?

— Штаны здесь при чем?! — просто-таки заорал я. — При чем здесь штаны? Да кто угодно может ходить в таких штанах! Я сегодня приехал только, понимаешь ты или нет — сегодня!

— А вот нас тут двенадцать человек, — возразил Мирон. — Давай спросим, хоть кто-нибудь из них хоть когда видел человека в таких штанах или нет. Давай? Или не будем? С младшего начнем: Леха, ты в таких штанах человека раньше видел?

— Нет, — ответил Леха, с отвращением глядя на мои бриджи. — В таких — никогда.

— Вчера в первый раз? — спросил Мирон, явно из скрупулезного стремления к точности расследования даже в самых незначительных деталях.

— И вчера тоже, — сознался Леха, опустив голову и еще сильнее шмыгая носом. — Вчера они были длинные. А эти по колено.

Наступила неприятная для собравшегося судилища пауза. Версия моей виновности неожиданно дала трещину. Где-то на горизонте замаячила фигура неизвестного в длинных желтых штанах и с ножом в кармане. Этой паузой решил воспользоваться Фролыч.

— Кончай, Мирон, а? — миролюбиво сказал он. — Ты ж знаешь Костю, в одном классе ведь были. Его ж дома с утра до ночи воспитывают, он даже матом ругаться толком не умеет. И ножа у него отродясь не было. Ну ты ведь знаешь…

Но Мирон быстро оправился от неожиданных показаний Лехи. Напоминание Фролыча о моей благополучной московской семье оказалось для Мирона красной тряпкой.

— Вот именно! — заорал он, и в его голосе появились истерические блатные нотки. — Вот так оно и бывает всегда. Из таких вот маменькиных сынков и вырастает всякое… Дома он тихенький, в школе — отличник, пионер примерный, а малого ножиком ткнуть исподтишка — это для него самое оно! Леха! Иди сюда.

И он подтолкнул Леху плечом так, что тот чуть не упал.

— Ты не на штаны смотри, ты ему в лицо смотри. Он?

— Он, — уставившись на меня широко распахнутыми глазами, уверенно заявил Леха.

Трое парней, до сих пор стоявших чуть позади, подались вперед — у них были здоровенные колья. Правая рука Мирона, которую он держал в кармане, с широким замахом врезалась мне в челюсть. У меня потемнело в глазах, но на ногах я удержался и увидел, как Фролыч толкнул на Мирона рванувшегося ко мне Кутьку.

— Бежим! — рявкнул Фролыч, и мы понеслись по улице, а мироновская кодла летела за нами с криками и улюлюканьем. В первые мгновения нам удалось оторваться на приличное расстояние, поскольку никто из кодлы такого резкого броска не ожидал, даже Мирон, явно переоценивший убойную силу своей свинчатки. Но постепенно расстояние начало сокращаться — мне было трудно бежать из-за головокружения. Фролыч же, почувствовав, что нас догоняют, остановился, обхватил меня за колени и стал поднимать на сетчатый забор вокруг чьей-то дачи. Поверх сетки была натянута колючая проволока, о которую я разодрал в клочья треклятые бежевые бриджи и сам до крови исцарапался. Фролыч перескочил через забор без единой царапины, накинув на проволоку телогрейку. Но снять ее он уже не успел, потому что кодла была вот прямо тут, и Мирон подсаживал на фролычевский ватник Кутьку.

И тут Фролыч совершил странный поступок. Он схватил лежащий по нашу сторону забора кирпич, но вместо того, чтобы огреть им по башке Кутьку, швырнул этот кирпич в окно дачи. Зазвенело стекло, и тут же в окне возникла фигура.

— Хулиганье! — завопила фигура. — Шпана! Бандитские морды! Ах вы вот как!

Последнее восклицание было реакцией на второй кирпич, который Фролыч запулил вслед за первым. Фигура исчезла, но тут же появилась снова. И тут я почувствовал, как падаю — это Фролыч бросился на землю и подкатился мне под ноги. Я грохнулся на него и услышал, как он охнул.

Я часто представлял себе, как нам с Фролычем грозит какая-нибудь смертельная опасность, и как я в последнее мгновение закрываю его своим телом и героически погибаю, а он остается жив. Лучше, конечно, не погибаю насовсем, а остаюсь живым, хоть и тяжелораненым, и слышу, как Фролыч клянется за меня отомстить и говорит, что такого дорогого друга, как, я у него никогда не было и никогда не будет.

Так и получилось. Я упал на спину, успел увидеть вспышку, но звука выстрела уже не услышал, потому что потерял сознание. Потом уже я узнал, что выстрелов было два, и второй заряд картечи разделился между мной и Кутькой, который успел перебраться на нашу сторону забора.

Следующее, что я помню, это как меня куда-то несут, свет уличного фонаря и Фролыча, идущего рядом и встревоженно заглядывающего мне в лицо. Потом легковая машина, где я лежал на заднем сиденье, и подушка под головой была в крови. Окончательно я пришел в себя только в больнице, на третий день.

Левый глаз удалось спасти. Как сказал специалист, которому меня показали позже в Москве, шансов на это было меньше, чем один из сотни, но именно этот шанс мне и достался. Еще на лбу у меня получились две здоровые вмятины, так на всю жизнь и оставшиеся. Вообще вся левая половина лица оказалась сильно изуродованной, потому что картечь прошла сквозь щеку, выбила четыре зуба, разорвала верхнее нёбо и повредила какой-то нерв, из-за чего все лицо у меня скособочилось. Это был только первый выстрел, а второй пришелся по касательной и сорвал большой кусок кожи вместе с волосами, так что, увидев себя через две недели в зеркале, я понял, как выглядит человек, с которого сняли скальп. Кутьке же достались только случайные картечины, но зато в такое место, что он вполне мог мне завидовать. Приехавшая вскоре после стрельбы милиция изъяла у Штабс-Таракана охотничье ружье, но его самого не тронули, потому что он был отставным военным и уважаемым человеком. Нашим — моим и Кутьки — родителям милиция объяснила, что Штабс-Таракан действовал в пределах необходимой самообороны, а если они чем недовольны, то могут обращаться в народный суд. Но только вряд ли из этого что выйдет, потому что Штабс-Таракан защищал свой дом от толпы бесчинствующих хулиганов, забросавшей его кирпичами. И скорее уж Штабс-Таракан их засудит, чем наоборот, потому что этими кирпичами хулиганы разбили очень ценный трофейный радиоприемник.

Вот так и получилось, что меня стали звать Квазимодо. Я не обижался, потому что Квазимодо — это такой очень благородный персонаж из книги Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», а то, что он был уродом, не так уж и важно. Тем более что со временем шрамы на моем лице стали не так заметны, как вначале, и я научился говорить так, чтобы было разборчиво. Единственное, что так и осталось, — это свернувшееся набок из-за поврежденного нерва лицо да частично снятый скальп, но сперва я просто стригся наголо и прикрывал голову черной шапочкой, а потом, когда совсем вырос, стал носить парик.

Но это все было потом, а когда с меня сняли бинты, и я впервые посмотрелся в зеркало, то страшно разревелся. До этого у меня лицо было самое обыкновенное, как у всех: нос, рот, глаза, — ничего особенного, а сейчас на меня смотрело из зеркала жуткое чудовище, все в шрамах, а шрамы были развороченными, синими, нормальной человеческой кожи на половине лица почти что и не осталось, а само лицо будто съехало куда-то в сторону, да еще и один глаз прикрыт наполовину. Мало того что я своего нового лица испугался, так еще и представил, как я выйду в таком виде на улицу или в класс войду, а на меня все тут же станут пялиться и пальцами показывать, а я этого просто даже перенести не мог, потому что уже тогда больше всего на свете ценил собственную незаметность, чтобы я на свете был, но только для себя, а для других меня будто бы и не было.

Чуть забегая вперед, скажу, что именно этого я как раз опасался напрасно, что на меня пальцами будут показывать. Первое время, конечно, малявки из младших классов бегали за мной на переменах и кричали: «Эй, Квазиморда, Квазиморда!» — но потом даже они перестали, а все, которые постарше, они вели себя очень даже деликатно и вообще старались не то чтобы даже мне в лицо не смотреть, но и вообще в мою сторону, так что незаметность моя от всего этого только усилилась.

Кстати говоря, именно Фролыч впервые и назвал меня Квазимодо. Я пролежал в больнице больше месяца, почти до самого первого сентября. Потом с меня сняли повязки, а тут как раз Фролыч вернулся с дачи и пришел меня навестить. Мог бы, конечно, и не приходить, потому что назавтра меня уже собирались выписывать домой, но он все равно пришел и увидел, на что я стал похож. Он на меня посмотрел и сказал:

— Ну вылитый Квазимодо!

Ну и когда я пришел в школу, там уже все знали, что меня теперь зовут Квазимодо.

Когда я думаю про своего друга Фролыча, то часто вспоминаю эту детскую историю. Ведь те деревенские хулиганы всерьез думали, что я пырнул ножом одного из них, и мне пришлось бы очень плохо, не заступись за меня Фролыч, — он меня сначала пытался защитить с помощью всяких доводов, а когда это не сработало, то вытащил из окружения. Если бы нас поймали, ему могло достаться намного сильнее моего, потому что насчет меня у них еще могли быть кое-какие сомнения, а Фролыч просто внаглую пытался отобрать у них законную добычу. Так что он вел себя очень самоотверженно, и правильно говорят, что друг познается в беде.

Конечно, если бы мы с Фролычем убегали не к даче Штабс-Таракана, а в какую-нибудь другую сторону, то ничего такого не случилось бы, — и не ходил бы я всю жизнь с изуродованной физиономией и без половины скальпа.

Ну навесили бы они нам пару раз, можно было бы закричать, и тогда прибежали бы взрослые и разогнали всех. Это вовсе не значило бы, что мы с Фролычем трусы, потому что когда двенадцать на двоих — это не по правилам. Но Фролыч сам решил меня выручить, и за это я ему очень благодарен.

Орленок Эд и напрасно загубленные души

Башка болит, просто раскалывается. Пересидел у компьютера, теперь вот расплачиваюсь. Сейчас бы пару таблеток нурофена, мокрое полотенце на лоб и полежать с закрытыми глазами — так ведь нет ни черта здесь, только банки с консервами и сухие галеты. Ну, Бесик, недоумок проклятый, трудно было сообразить, что человеку в полном одиночестве могут элементарно потребоваться лекарства, потому что без них он просто может скопытиться…

Конечно, у него-то самого голова никогда не болит, кость болеть не может.

Что ж делать-то, я ведь реально сдохну тут, и никто даже не чухнется. Крепкого чаю заварить? А вдруг это давление подскочило, и я крепким чаем еще добавлю? Вдруг начнется гипертонический криз, который разовьется быстро в какую-нибудь совсем уж терминальную гадость?

Нет, надо просто полотенце на лоб, срочно лечь и ни о чем таком не думать. Если про что-нибудь долго думать, то можно накликать, это я точно знаю. Вот один из наших, из третьего эшелона, у него к Бесику доступа не было, поэтому когда он понял, что за ним с минуты на минуту придут, то срочно лег в Кремлевку. Два дня полежал, изображая из себя тяжело больного, а на третий день — пожалте бриться — микроинсульт. Думаете, это его спасло? К вечеру и забрали, прямо из интенсивной терапии. Теперь его в «Матросской тишине» на ноги ставят, готовят к проведению следственных действий.

Не помогает полотенце. Вот если крепко сжать зубы, то боль на полминуты уходит, а потом возвращается с удвоенной силой.

Нет, так не годится. Надо вот что — в душ и вымыть голову как следует, три раза вымыть. Или четыре. Если это еще не криз, а просто спазм, то должно помочь. Такой вот отвлекающий массаж. Сразу после этого опять лечь и притвориться дождевым червяком. Лежит червяк в прохладной луже, лениво сокращается от удовольствия и радуется жизни.

Уф-ф… кажется, отходит. Отходит, отходит.

А что если паспорт у Бесика до самой последней минуты не брать, чтобы даже не касаться его? Ведь если документ не у меня и никогда в моих руках не был, то с меня и взятки гладки. А он пусть объясняется, у него это лучше выйдет.

Отходит голова…

Хорошо быть дождевым червяком. Мало того что у него ничего не болит, так если его разрезать на две половинки, то каждая из них будет все тем же изначальным дождевым червяком. Два отдельных червяка, а на самом деле это один и тот же червяк. Здорово природа все устроила, только не довела до логического конца, не распространила этот принцип на человека. Венец творения называется. Вот если бы я так мог, я бы немедленно разделился на две тождественные половинки — одна бы тут осталась, при бесполезных песочных часах и бумажных квадратиках на грузинском языке, а вторая вышла бы наружу и попробовала самостоятельно пробиться к веселым хлопцам, проявляя чудеса изобретательности и отваги. Отвагу легко проявлять, если знаешь, что точно такой же ты в настоящий момент пребываешь в безопасном месте, отгороженном от мира бронированной дверью и наглухо зашторенными окнами.

А вот интересно: если половину червяка взять и растоптать насовсем, то вторая половина что-нибудь почувствует или нет? Существует между половинками червяка телепатическая связь?

Как только Бесик меня вывезет отсюда (решено, паспорт в руки не беру, пусть он сам или его уголовники и на регистрацию, и на паспортный контроль подают, а я буду будто безрукий инвалид), первое, что сделаю, это найду червяка и проведу эксперимент. Вдруг обнаружится что-то такое, а это ведь и на Нобелевку потянуть может, не меньше, вот мне и будет занятие, потому что ничего такого, чем мы с веселыми хлопцами увлекались, нам уже не видать: российский бизнес — штука самобытная и на иностранной почве не приживается.

Ну ладно, вернемся к эксперименту. К игре то есть. Включать сейчас не буду, подожду пока башка пройдет окончательно, а просто проведу в лежачем состоянии сеанс работы над ошибками.

Я не могу перейти на следующий уровень. Для этого нужно, чтобы мои фишки как-то выделились, совершили нечто героическое, что ляжет в копилку их достижений и создаст плацдарм на будущее. Перепробовал решительно все — и все впустую. Может быть, я просто не представляю себе, какие такие действия должны были предпринять тогдашние школьники, чтобы система их заметила и отличила? Может быть, система на школьников и не обращала особого внимания, дожидаясь, пока они подрастут хоть немного? Но как же тогда быть со следующим уровнем?

Все, что я о том времени знал, я уже перепробовал. Фишки ходили со своими одноклассниками на сбор металлолома — на их пути возникала гора ржавого кровельного железа высотой с двухэтажный дом. В первый раз они эту гору с энтузиазмом перетащили на школьный двор, про них написали в стенгазете, что они молодцы, но переход на новый уровень не произошел. Я подсунул им еще одну гору, на этот раз из старых батарей отопления, но им, похоже, надоело таскать тяжести, потому что фишка номер один скомандовала: «Айда в кино, ребята!», и весь класс дружно свалил в кино.

Была хорошая идея со спасением провалившегося под лед ребенка. К мальчику, который угодил в прорубь на Оленьих Прудах в Измайлово, они шли настолько не торопясь, что даже в парк не успели войти, как мальчик уже утонул, а с меня программа срезала пятьдесят очков. Тогда я решил, что тонущую девочку они будут спасать с большим энтузиазмом, чем сопливого пацана, и они были уже совсем близко, но загляделись на народных дружинников, пытающихся поставить на ноги мертвецки пьяного забулдыгу. Еще пятьдесят очков, но я с маниакальным упорством продолжал в этом же направлении, следующую девочку вытащили лыжники, случайно оказавшиеся неподалеку, пока мои фишки только спускались с берега на лед. Так как девочка спаслась, очки с меня не срезали, но я понял, что надо сделать перерыв и подумать.

Опцией «помощь программы» я до этого пользовался только однажды, а тут решил попробовать, за что был немедленно вознагражден: они подхватили под руки подслеповатую бабушку и лихо переправили ее через оживленную городскую магистраль. Плюс десять очков, хотя я к этому доброму делу был вовсе не причастен. Но тут я увидел железный способ отыграть ранее списанные очки, и на их пути стали появляться бабушки и дедушки разной степени увечности, пытающиеся перейти улицу. Следующую бабушку они перевели, принеся мне еще десять очков, а потом охладели к этому занятию, развернулись и ушли в противоположном направлении. Даже сирена «скорой помощи» не заставила их обернуться.

Погибший под колесами трехтонки дряхлый дед обошелся мне в три очка — стариков программа ценила меньше, чем детей, но эту идею я тоже разрабатывать прекратил.

Прошла голова. Знаете, как здорово, когда уходит боль, легкость такая появляется во всем организме, будто вот-вот взлетишь.

Что же мне делать с этими кретинами?

Если бы я знал, что окажусь в таком тупике, я бы их как-нибудь присобачил, например, к полету Гагарина в космос — оказываются они, к примеру, на Большом Каменном мосту, а тут дурацкий псих с геростратовским комплексом пытается совершить покушение на первого космонавта, они, понятное дело, заслоняют космонавта своими детскими телами, ничего страшного с ними не происходит, но их тут же везут в Кремль: бабах — и я на следующем уровне.

Но вернуться назад во времени программа не разрешает, да и откуда я знаю — захотят они Гагарина спасать или обойдутся с ним как с бездарно загубленным дедом? Вообще, если я правильно понимаю, как эта штука работает, затея с Гагариным просто не пройдет — в реальности на него на Большом Каменном никто не покушался, а неизбежного в случае его гибели изменения курса истории, получившегося из-за непредсказуемого поведения моих фишек, программа не допустит.

Мне бы нужно реальное крупномасштабное событие, в котором фишки могли бы поучаствовать, такое, которое все равно бы случилось и без их участия, но чтобы их присутствие меня вывело из тупика.

Информация нужна. Может, было что-то из ряда вон в это самое время и в этом самом месте?

Ау, Элиза!

Квазимодо. Камень четвертый

У нас в соседнем подъезде жил один пацан, которого звали Соболем. Вообще-то он был Костя, как и я, но фамилия у него была Соболев, поэтому его и звали Соболем. Он учился в нашей школе, но не с нами, а в классе «Б». Он был такой маменькин сынок типичный, в очках и освобожденный от физкультуры. Еще у него что-то такое было с желудком: либо понос, либо просто так болит. Ему родители даже запретили ходить в школьный буфет, и он приносил с собой из дома пакетики с едой. А тогда в декабре так по всей школе пахло тушеной картошкой с мясом, что он не удержался, про пакет свой забыл, пошел в буфет и смолотил целую тарелку. Ну, к середине урока, его, как водится, и скрючило.

У них на этом уроке была самостоятельная работа по алгебре, а у нас заболела историчка, поэтому мы просто сидели в классе и ничего не делали, ждали, пока звонок. Вот нас с Фролычем, как Соболевских соседей, попросили проводить его домой. А то он совсем уже помирал от этой буфетной картошки.

Ну, мы, понятное дело, обрадовались, потому что обратно в школу уже можно было не приходить, и поволокли Соболя домой. Мы уже во двор заходили, как смотрю — Фролыч побледнел и начал ртом воздух хватать, я сразу понял, что у него приступ. И у меня тут же светомузыка в голове началась, да так, как никогда еще не было. Такое ощущение было, будто все внутренности у меня пустые, и в них что-то медленно вползает, как будто насосом накачивают меня, и всего меня от этого накачивания просто раздувает. Не больно было, а очень страшно, и, чем дальше в меня это вползало, тем страшнее становилось.

Тут уж нам не до Соболя стало, самим бы доползти. А он увидел, что с нами что-то не так, испугался, и от этого испуга все его желудочное недомогание улетучилось мгновенно. Теперь уже не мы его волокли под руки, а он вместе со мной тащил и Фролыча, и наши портфели. Мы ведь особо не дружили, поэтому он Фролыча в приступе не видел никогда и здорово сдрейфил. Помог мне доставить Фролыча домой и тут же сбежал.

Настя дома была и сразу стала звонить маме Фролыча на работу и врачу. Ей так приказано было — если приступ, то сразу бить тревогу. А Фролыч лег на диван и затих. Я сижу рядом и держу стакан воды, на случай если он пить захочет.

А музыка гремит, и змей многоголовый медленно ползет по моим кишкам и кровеносным сосудам.

С полчаса, наверное, прошло, Фролыч немного в себя пришел и говорит:

— В туалет хочу. Проводи.

Я его взял под руку, и мы вышли в коридор. Тут как раз и позвонили в дверь.

Мы с Фролычем стоим в коридоре, а Настя говорит кому-то за дверью:

— Да иди ты, милок, не до проверок нам сейчас — у нас мальчик заболел. Ты завтра заходи.

И хлопнула входной дверью прямо перед носом у того, кто там стоял. Но я его все равно успел увидеть. Он был не очень высокий, метр семьдесят — не больше, в телогрейке и меховой шапке, а в руке у него был черный чемоданчик под кожу с металлическими уголками.

Я отвел Фролыча в туалет, постоял рядом, пока он писал, воду спустил и отвел его обратно в комнату. Туг меня Настя позвала.

— Чаю хочешь? — говорит. — С печеньем. Пойдем на кухню.

У них всегда чайник, чтобы не остывал, накрывался такой куклой, бабой-чаевницей, в цветастом платье, кокошнике и с румянцем во все лицо. В руках баба держала самовар из папье-маше.

— Это кто приходил? — спросил я у Насти, усаживаясь за стол.

— Газовщик. Газ проверять? А чего тут проверять-то… В прошлом месяце проверяли, теперь вот опять пришел. Ходят, ходят, работать некому, все только ходят.

Тут я вспомнил, что мать как раз собиралась вызывать газовщика, потому что ей не нравилось, как работает духовка. А дома у нас сейчас никого нет, и он уйдет, а духовка так и останется плохо работающей. Я выглянул на лестницу, а там уже никого — он, наверное, звонил-звонил к нам в дверь, да и ушел, не дождавшись.

Вернулся на кухню, и сели мы с Настей пить чай с печеньем. Я, правда, печенья ни кусочка съесть не мог, потому что у меня все внутренности были забиты тем, что туда вползало медленно, да и чай-то еле осилил. Тут меня просто прошиб пот, полилось все со лба и по лицу, и даже китель школьный начал намокать.

— Ты что это? — всполошилась Настя. — Плохо тебе? Давай доктора попросим тебя посмотреть, он уже сейчас будет.

Но я от доктора отказался. Я ей соврал, что у меня вроде от чая всегда так бывает; она не поверила, но приставать перестала, только поглядывала на меня с сомнением. А мне так плохо было, что я даже подумал, будто помираю. Только и хотелось, что добраться до дивана дома, лечь, накрыться подушкой, и чтобы никто меня не видел и не слышал. Я зашел к Фролычу в комнату, чтобы свой портфель забрать, гляжу — он, похоже, задремал. Ну и ладно. К вечеру нормальный будет.

Только на лестнице уже сообразил, какая получилась дурацкая накладка. Этот Соболь так перепугался, увидев Фролыча в приступе, что мой портфель схватил. Вот ведь зараза! Одна надежда, что он все еще животом мается, а то если удрал куда-нибудь, то мне придется к нему еще раз тащиться, потому что все тетради и учебники в портфеле, а без них я никакие домашние задания сделать не смогу.

И вот как раз, как я подошел к соседнему подъезду, дверь открывается и выходит тот самый газовщик. Только теперь он был в темных очках от солнца, и от него просто на километр воняло одеколоном. Я этот запах до сих пор где угодно распознаю и при любой концентрации, потому что сколько помню себя — батя всегда только «Шипром» и мазался после бритья.

Я, хоть и совсем был уже на пределе, но в голове сидело про духовку, вот я ему и говорю:

— Вы — газовщик?

Он вроде как дернулся от этого моего вопроса и сперва даже отскочил от подъезда, а потом вернулся обратно, взял меня за плечо и говорит:

— Я — газовщик. Пойдем, мальчик, я у тебя дома газ проверю.

Мне это все здорово не понравилось. И то, что глаз у него за этими очками не видно было, и как он меня держал (потом, вечером, синяк обнаружился на плече). И акцент. Нерусский акцент. Отец на праздниках, когда тосты говорил, такой же примерно акцент изображал.

Но вот не понравилось, а все равно никак у меня эта духовка из головы не шла, и, вместо того чтобы вырваться и убежать, я ему и говорю:

— Сейчас, только вы меня подождите немного тут, я должен к товарищу по делу зайти. Вы не уходите никуда, я через минутку буквально спущусь.

Ну он остался, короче, внизу, а я на лифте поехал на третий этаж к Соболю и позвонил в дверь, а там никакого движения: как я и боялся, Соболь оклемался и удрал куда-то. Я еще позвонил, а тут у меня внутри совсем что-то завернулось в клубок, и я за ручку двери ухватился, а она возьми да откройся, а тут прямо мой портфель стоит под вешалкой. Это значит, Соболь ушел, а дверь запереть забыл.

Я даже не то, что портфели обменять не успел, я и обрадоваться-то не успел, что так все удачно получилось, как увидел, что из-за открытой двери в комнату торчит человеческая нога, и она так была странно вывернута, что я сразу понял — это не живая нога, а уже мертвая. Серая школьная брючина на ноге задралась, и я тут же догадался, что это нога Соболя.

Я сначала никакого страха почувствовать не успел, меня как потянуло к двери, а там Соболь лежит на полу весь в Крови. У него вся голова была в крови, волосы красные и склеившиеся в сосульки. Он лицом вниз лежал, школьная гимнастерка в трех местах тоже в крови, а левая рука вообще отдельно от него валялась, отрубленная.

А в комнате страшный кавардак: скатерть со стола сдернута, книги с полок свалены в кучу, и посудные черепки по всему полу.

Не помню даже, как я из Соболевской квартиры вылетел, стою у двери, и меня так трясет, будто я за голый электрический провод ухватился и отпустить не могу. А тут лифт зашумел. Кто-то наверх поднимался.

Я в этом страшном месте находиться больше не мог, и рванул вниз по лестнице. В свой подъезд, и на четвертый этаж бегом. Дверь на цепочку закрыл, тут меня и вытошнило. Прямо в коридоре. И вот я рядом с этой лужей сел на пол и сижу, пошевелиться не могу, потому что какая-то невиданная слабость на меня напала. Сколько-то времени просидел, потом встал, пошел в спальню, занавески задернул, плюхнулся на кровать, не раздеваясь, даже ботинки не снял, подушкой накрылся и дальше ничего не помню.

Пришел в себя я от того, что меня трясут за плечо. Открыл глаза, а в комнате полно народу — родители, дворник дядя Кузьма, какие-то незнакомые люди, да два милиционера. И все на меня смотрят.

Мать говорит: «Костенька, Костенька…» — и заплакала, а отец ее за руку взял и стоит весь белый. Дядька, который меня за плечо тряс, спрашивает:

— Проснулся? Давай, Костя, вставай, и пойдем поговорим.

И ведет меня в большую комнату, а там за круглым обеденным столом сидит какой-то лысый, а перед ним бумаги разложены. Меня перед лысым посадили на стул, остальные все, кроме того, который меня из спальни привел, делись куда-то, наверное, в коридор вышли или на кухню, только отец не вышел, я чувствовал, что он тоже у меня за спиной стоит.

Лысый спрашивает:

— Ты, Костя, давно домой пришел?

Я понял, что они уже нашли зарубленного Соболя и теперь занимаются расследованием, чтобы поймать убийцу. Вспомнил все, что было, и тут мне стукнуло в голову, что я, вместо того чтобы вызвать милицию, трусливо сбежал домой и лег спать. И этим самым просто помог преступнику сбежать. Поэтому я получаюсь пособник и соучастник, сейчас они меня за это арестуют и посадят в тюрьму. Пока я про это соображал, который меня из спальни привел, покашлял у меня за спиной и говорит ласковым голосом:

— Тебе, Костя, наверное, неудобно в пальто сидеть. Жарко. Ты бы снял пальтишко, Костя.

Лысый с ним переглянулся, кивнул головой, и тут же тот, второй, с меня пальто стянул и в коридор. Потом вернулся и опять у меня за спиной встал, рядом с отцом. Этих секундочек мне как раз хватило, чтобы сообразить — лучше всего про Соболя не говорить ничего, а будто я от Фролыча прямо пришел домой и сразу завалился спать. А тошнило меня потому, что я в школе картошку с мясом съел, отравился.

Так я и рассказал лысому. Он все записал, поулыбался и спрашивает:

— А сейчас ты себя как чувствуешь, Костя? Животик не болит?

— Нет, — говорю. — Сейчас уже почти не болит. Если только самую малость.

— А что ж ты не спросишь, Костя, почему я тебе все эти вопросы задаю?

Тут я понял, что промашку допустил. Надо было сразу спросить: «А что это вы, дяденьки, здесь делаете?» Но не спросил вовремя.

— Вы, наверное, — говорю, — расследуете, почему многие в школе отравились этой картошкой с мясом.

— А кто еще отравился?

— Костя Соболев, — говорю, — тоже отравился. Мы его с Гришкой Фролычем, с Фроловым то есть, домой привели.

— Вы его прямо домой привели?

— Да нет же, — говорю. — Я уже рассказывал ведь. Мы шли вместе, а по дороге у Фролыча голова заболела. Мы с Соболем, в смысле с Соболевым, зашли к Фролычу домой, а оттуда Соболь сразу к себе.

— И ты к Соболеву домой не заходил.

— А чего мне там делать? Я от Фролыча — и сюда сразу.

— А портфель твой, Костя, где? Где твой школьный портфель с учебниками и тетрадками?

Вот это я влип. Я же, когда мертвого Соболя увидел, у меня из головы все вылетело. Так мой портфель и остался в коридоре рядом с вешалкой на полу стоять. А они его нашли, поэтому и допрашивают меня сейчас.

— Не знаю, — говорю, — где мой портфель. А что, дома нету его? Может, его Соболь по ошибке с собой унес, когда от Фролыча уходил?

Это я ляпнул, не подумав. Сейчас он меня спросит, как такое может быть, чтобы Соболь сразу с двумя портфелями ушел.

Но он на это вроде как внимания не обратил. Опять переглянулся с тем, который стоял сзади, и спрашивает:

— А где ты так пальтишко свое вымазал, Костя? Что это у тебя там за пятна на плече? Может ты пирожки с повидлом неаккуратно ел прямо на улице?

— Костя! — это отец не выдержал. — Расскажи всю правду, сынок. Не надо обманывать. Ты же ничего плохого не сделал. Сынок!

— Вот видишь, Костя, — обрадовался лысый. — Папа тебе правильный совет подает. Хватит неправду говорить. Расскажи все как было на самом деле. Зачем ты пошел к Косте Соболеву. Кого видел там. Откуда кровь на пальто. Ты нам должен помочь. А ты вместо этого только путаешь всякими байками про картошку с мясом. Кто заходил к Соболеву, когда ты там был вместе с ним?

Голос у него такой ласковый-ласковый, а глаза злые. Мне сильно не по себе стало. Не иначе, как он думает, что я преступника знаю, раз так спрашивает. Потому что если я был в квартире у Соболя, когда его убивали, а сам остался жив, то непременно я должен знать преступника. Это намного хуже, чем мое первоначальное опасение, будто меня арестуют за то, что не вызвал тут же милицию и дал убийце уйти.

Пришлось рассказать, как Соболь унес по ошибке мой портфель, как я увидел его, уже мертвого, и как меня вырвало в коридоре.

— Допустим, — согласился лысый. — А ты в квартире у Соболева трогал что-нибудь?

— Нет.

— А кровь на рукаве откуда?

— Не знаю. Меня дядька за плечо схватил. Газовщик.

Как только про газовщика сказалось, так мне вдруг все очевидно стало. Это он, в темных очках, Соболя убил. Это он на лифте поднимался, пока я бежал по лестнице из Соболевской квартиры. Если бы я там еще минуту промедлил, он бы и меня зарубил топором, потому что я его в лицо видел.

— Значит, так, — сказал я. — Пишите. (Это я в кино видел, как следователь кого-то допрашивает, а тот сначала не хочет отвечать, потом соглашается и говорит «Пишите»; мне запомнилось). Все пишите.

И я рассказал все по порядку: как мы с Фролычем стояли в коридоре, когда Настя открывала дверь, как мы с Настей пили чай на кухне, как она сказала про газовщика, а я вспомнил про неработающую духовку, зачем я пошел в квартиру к Соболю, про встречу у подъезда, про темные очки и запах «Шипра», как он меня за плечо схватил, что я увидел в квартире, и как бежал вниз по лестнице, разминувшись с поднимающимся в лифте убийцей.

— Значит, тетя Настя и Гриша Фролов его тоже видели? — спросил лысый.

— Мы вместе в коридоре были, когда Настя дверь открыла, — подтвердил я. — И она видела. И он.

— Так, — сказал лысый. — Складно. Вот теперь вполне складно. А врал зачем?

Я признался, что боялся, как бы меня не арестовали за то, что не сообщил вовремя в милицию. Лысый рассмеялся, и тот, за спиной, тоже хихикнул.

— А описать этого газовщика можешь? — спросил лысый. — Хорошо описать. Чтобы его по твоему описанию всякий узнать смог.

— Так это лучше Настю спросить… и Фролыча…

— Спросим, — кивнул лысый. — Непременно спросим. Ну так как?

— Среднего роста, — решительно сказал я. — В телогрейке и в темных очках. С чемоданчиком. Без особых примет.

— Здорово, — похвалил меня лысый. — Значит, без особых примет? Никаких там шрамов на лице или повязки через глаз? Деревянной ноги? Ничего такого не приметил?

— Нет.

— Борис Львович, — обратился он к отцу. — Мне надо позвонить. И я бы хотел с Костей съездить в одно место. Это ненадолго — часа на полтора максимум. Если хотите, можете с нами, но это необязательно.

Отец хотел, но другой следователь привел Фролыча, и больше в машине места не оказалось. Мы ехали на старой «Победе», и лысый, которого звали Алексеем Дмитриевичем, сидел с нами сзади, а рядом с водителем — тот, который привел Фролыча. За Белорусским вокзалом машина свернула вправо, мы немного поколесили по дворам и наконец остановились у старого двуэтажного дома.

— Приехали, — сказал Алексей Дмитриевич. — Нам сюда.

Оказалось, что это мастерская художника Наума Павловича Карповского, и Алексей Дмитриевич с ним договорился, что он по нашим словам нарисует портрет преступника. Потом этот портрет раздадут всем милиционерам, и они быстро поймают убийцу. Но художник оказался какой-то не очень умелый — у него никак не получалось, чтобы было похоже. По кусочкам он все делал правильно, а когда эти кусочки — брови, рот, нос, волосы — собирались вместе, выходила какая-то ерунда. Битый час он со мной мучился, а Фролыч все это время сидел молча. И вдруг говорит:

— Губы заменить надо.

Вскочил и начал ворошить листки бумаги, на которых были разные губы нарисованы. Ворошил-ворошил, потом один выхватил и подает художнику:

— Вот это, — говорит, — правильные губы. И еще надо лоб другой. Он у него был уже, и волосы были птичкой.

Он еще попросил поменять нос — сделать его короче и потолще, а потом отошел немного, улыбнулся и говорит:

— Вот теперь самое оно.

Я посмотрел — и вправду самое оно. Как вылитый.

Мы еще немного посидели у художника, выпили чаю с пряниками, а потом Алексей Дмитриевич отвез нас домой.

У Соболевского подъезда все еще стояли и не расходились люди. Отцы наши тоже там были. Потом батя пришел и рассказал, что убийца забрал из квартиры те самые темные очки, в которых я его встретил на улице, флакон одеколона «Шипр», старый детский свитер, из которого Соболь уже вырос, и шестьдесят рублей.

Все это случилось перед Новым годом. В школе только и говорили про убийцу, который говорит, что он из «Мосгаза», ходит по квартирам с топором и всех убивает. К нам приходили из милиции и специально предупреждали, чтобы не открывали дверь незнакомым, особенно внимательно надо вести себя во время каникул, когда взрослых нет дома и дети остаются одни. Но, видать, не все внимательно слушали, потому что через несколько дней в нашем районе убили еще одного мальчика, нашего сверстника. Говорили, что ему удалось от преступника убежать и запереться в туалете, но тот взломал дверь и зарубил мальчика топором. А еще появился стишок: «Во Франции ОАС, в Америке Техас, в Техасе Даллас, а в России Мосгаз».

Еще нас с Фролычем Алексей Дмитриевич предупредил, чтобы мы ни в школе, ни вообще никому не рассказывали, что видели убийцу, помогали составить его портрет, а я даже говорил с ним. Мы не сразу поняли, зачем нужна такая секретность, но родители объяснили, потому что им он тоже строго-настрого наказал, чтобы никому и никогда. Секретность была нужна потому, что если убийца узнает про живых свидетелей, то он нас может выследить, подкараулить и тоже зарубить топором где-нибудь в темном углу. Так что мы молчали как партизаны, хотя так и подмывало рассказать.

Потом начались зимние каникулы, наступил Новый год, мы с Фролычем отметили наш общий день рождения и стали культурно отдыхать. Чтобы каникулы не проходили для нас бесполезно, родители покупали нам с Фролычем всякие билеты — на елки, в цирк, в театры. «Синюю птицу» мы с ним смотрели уже раза четыре и «Два клена» — тоже. А тут нам еще купили два билета в Уголок Дурова, смотреть на дрессированных зверей.

Ну мы и пошли смотреть на зверей.

А когда представление закончилось, Фролыч предложил сгонять к гаражу — там неподалеку был гараж «Интуриста». Внутрь нас, понятное дело, не пустили, но через железные ворота все время проходили автобусы со всякими иностранными надписями, вот на них нам и было интересно смотреть. А если повезет, то можно было увидеть и настоящие иностранные машины, на которых возили приезжающих в Москву заграничных туристов.

В одну такую машину Фролыч запулил снежком. Ничего даже не разбил и не поцарапал, но водитель выскочил, погнался за нами, и пришлось тикать. Так мы и оказались в незнакомом дворе.

Это здорово повезло, что водителю за нами надоело гнаться, потому что двор оказался каменным мешком, с единственным входом-выходом через арку. Мы на всякий случай забежали в подъезд, переждали чуток и, убедившись, что погоня отстала, решили уходить. И когда мы к арке направлялись, через нее въехал во двор грузовик. Обычный такой фургон, совсем непримечательный. Он подрулил к подъезду, не к тому, где мы укрывались, а к соседнему, и из кабины вылез человек.

Хоть на нем уже не было черных очков, а вместо телогрейки он был одет в серое пальто с меховым воротником, я его узнал сразу. Я так думаю, что если бы он повернулся в сторону арки, то тоже меня бы узнал, но он что-то сказал водителю и исчез в подъезде.

— Ты чего? — спросил Фролыч.

— Это он, — ответил я.

— Кто?

— Мосгаз.

Фролыч посмотрел на меня удивленно.

— Серьезно что ль?

— Точно тебе говорю. Железно. Он. Только пальто вместо телогрейки.

Во дворе была деревянная горка, и мы спрятались под ней. И грузовик, и подъезд было хорошо видно. Через несколько минут дверь в подъезд распахнулась, и он появился на пороге. Только теперь лица не было видно, потому что он нес телевизор, прижимая его к груди. Водитель выскочил из фургона, открыл вторую дверь и стал помогать запихивать телевизор в кабину. Потом они залезли внутрь, лицом.

и фургон уполз задним ходом через арку.

Я оглянулся на Фролыча — тот стоял с белым как снег.

— Давай галопом в милицию, — скомандовал он. — Тут рядом отделение, я заметил, когда мы бежали.

— А что мы скажем в милиции?

— То и скажем. Что здесь только что Мосгаз был. Я номер машины запомнил.

Нам в милиции, конечно же, не поверили. Это просто повезло, что телефон Алексея Дмитриевича у меня с собой был. Я его дал дежурному, тот посмотрел на номер, дернулся — и сразу к начальнику. Нас тут же вызвали. Начальник разговаривал по телефону стоя. Увидел нас с Фролычем и протянул трубку:

— Кто из вас Фролов? Ты? Сейчас с тобой говорить будут.

— Это я, Алексей Дмитриевич, — важно сказал Фролыч, взяв трубку. — Он, Алексей Дмитриевич. Точно он… Да… Никакой тут не может быть ошибки…. Я еще и номер машины запомнил…. Мы вместе с Шилкиным были… Понял… Все понял… А можно, Шилкин тоже подождет?.. Спасибо. До свиданья.

Фролыч аккуратно положил телефонную трубку на рычаг.

— Товарищ майор, — сказал он начальнику отделения, — сейчас сюда приедет. Он нас просил, чтобы мы его дождались.

Начальнику отделения мы с Фролычем были вовсе ни к чему, но ослушаться он не решился. Нас посадили в насмерть прокуренной комнате, где из мебели были только заляпанный чернилами стол и два стула, да еще металлический шкаф почти до самого потолка. Окна были заделаны арматурой, а на стенах висели два портрета — Дзержинского и Ленина.

— Это у них, наверное, комната для допросов, — сказал Фролыч, оглядевшись, — поэтому решетка на окне, чтобы преступник не сбежал.

Он сел за стол, под ленинский портрет.

— Видишь, как все устроено. Преступник тут вот сидит, смотрит на портрет Ленина, и ему стыдно, что он такой гад. А следователь смотрит на портрет Дзержинского и радуется, что у него холодная голова и горячее сердце. Чего там у него еще? Не помнишь? Вот этот вот стул, он должен быть вделан в пол, чтобы преступник его не схватил и не засандалил следователю по холодной голове.

Но оказалось, что стул к полу не прибит, поэтому я его переставил поближе к Фролычу, и мы оба оказались как будто следователи. Мы немного посидели и решили было попытаться расковырять шкаф и посмотреть, что там хранится, оружие или просто бумажки, но тут открылась дверь, и вошел Алексей Дмитриевич.

Он с нами очень долго провозился, заставил нарисовать на листе бумаги план двора, показать, где мы с Фролычем стояли, где фургон, как именно убийца прошел от фургона к подъезду, и как он вернулся обратно.

— Что-то у меня тут не сходится, — признался он наконец. — Не получается.

— Чего не получается? — спросил я.

— А вот что не получается. Смотрите сами. Вот здесь вы. Вот здесь он. Вот так он прошел. И вы его видели в лицо. Не сбоку, а прямо вот как меня сейчас. Так выходит?

— Так.

— Тогда получается, что и он вас обоих видел. Вы у него прямо по ходу движения находились.

— Так это потом уже было, когда он нес телевизор, — стали объяснять мы с Фролычем. — Он прямо перед собой смотрел, а не по сторонам, Потому что боялся телик уронить. А когда он только появился, мы были возле арки, вот тут.

— Ну допустим. Все равно не выходит, — возразил Алексей Дмитриевич. — Посмотрите сюда. Вот арка, вот фургон. Вот так он пошел, вот здесь вы. Вам только затылок его виден отсюда. Ну может профиль чуток, если он голову повернул вдруг. Но в лицо никак вы его увидеть не могли. И потом тоже не могли, когда он с телевизором вышел. Вот смотрите.

Он встал со стула и очень похоже изобразил, как человек идет в обнимку с телевизором.

— Видите? Когда человек идет с таким грузом, он его обязательно прижимает сверху подбородком. Голова опущена вниз. Смотрит прямо перед собой так, чтобы видно было куда ноги ставить, потому что снег во дворе. Так он шел?

Мы с Фролычем переглянулись.

— Так.

— Ну и каким таким макаром вы разглядели его лицо? Вот отсюда, где стояли? Отсюда кроме шапки и не видно ничего. Я и говорю, что здесь что-то не так. Может, вы к кабине подходили, когда он телевизор туда пихал?

К кабине мы, понятное дело, не подходили. Мы задумались.

— А ведь я, Алексей Дмитриевич, — задумчиво сказал Фролыч, — и вправду его лица не видел. Я вот сейчас подумал — так и было, как вы говорите. Его из-за телевизора видно не было. И когда он только появился, то мы у него за спиной находились. Это Костя первым закричал, что это Мосгаз. Костян, а может, ты ошибся?

— В том-то и дело, — неохотно сообщил Алексей Дмитриевич, — что не ошибся Костя. Это и вправду он был. Он в этом подъезде еще одного мальчика убил. Зарезал ножом. И квартиру ограбил. Забрал деньги, телевизор, еще кое-что по мелочи.

Он еще что-то говорил, но я уже не слышал. Я смотрел на нарисованную схему двора и думал над словами Фролыча. Фролыч был совершенно прав. Мы никак не могли видеть лицо убийцы, потому что при его первом проходе через двор стояли у него за спиной, а при втором — когда он шел с телевизором — сбоку. Да и Фролыч, хоть и засомневался сейчас, тоже был уверен. Я даже помню, когда именно я его узнал — при первом проходе, когда он удалялся от нас, будто бы голова его была нестественно вывернута на сто восемьдесят градусов. Но если бы это было так, то Фролыч тоже видел бы, а он говорит, что нет. Да и не может быть у живого человека голова повернута на сто восемьдесят градусов.

Алексей Дмитриевич потер рукой лоб и заявил решительно:

— В общем, короче говоря, вот так будем делать. Что-то вы здесь, братцы-кролики, мутите, крутите и не договариваете. Я чувствую, что вы там во дворе выкинули какой-то фокус и наверняка попались ему на глаза. А рисковать тут никак нельзя. Надо с руководством посоветоваться, но я так считаю, что пока мы его не арестовали, а может и какое-то время после этого, на случай, если у него есть сообщники, вас надо пристроить в какое-нибудь безопасное место. Чтобы под ногами не путались.

С руководством он советовался из другого кабинета, и что ему там руководство посоветовало, он нам не сказал. Оно ему, наверное, посоветовало поговорить для начала с нашими родителями, потому что через полчаса буквально мы услышали в коридоре голос папаши Фролыча. Он так орал, что решетка в окне начала дребезжать.

— Работать разучились! — доносился до нас командный рев, и решетка тряслась испуганно. — Посреди бела дня в Москве людей режут! Ищите! И нечего тут! Мальчишек они тут, понимаете ли, охранять решили! Без вас как-нибудь обойдемся. Понятно?

Но тут его, видать, все же затащили куда-то, потому что хоть крики его мы еще слышали, но слова уже было не разобрать. А немного спустя к нам зашел Алексей Дмитриевич. Лицо у него все было красное и мокрое от пота.

— В общем, собирайтесь, ребята, — сказал он, с ненавистью глядя на портрет Дзержинского. — Домой поедете. Родители вас в коридоре ждут. Несколько дней дома посидите. Вроде как под домашним арестом.

— Пока вы его не поймаете? — спросил я.

Алексей Дмитриевич кивнул.

— А через сколько дней вы его поймаете?

— Скоро поймаем, — ответил Алексей Дмитриевич, и нам сразу стало как-то скучно, потому что под домашним арестом, чтобы в школу не ходить, мы готовы были сидеть аж до летних каникул.

Но оказалось, что Алексей Дмитриевич говорил чистую правду. Во второй вечер нашего с Фролычем домашнего ареста, когда мы играли у него в морской бой, в дверь позвонили, и Настя проводила Алексея Дмитриевича в кабинет к папаше Фролыча. Они там просидели не меньше часа, а потом я услышал, как появился мой батя и тоже зашел в кабинет.

Мы выглянули в коридор. Настя несла поднос с чайными чашками и печеньем.

— Там что, Настя? — спросил Фролыч.

— Не знаю, — ответила Настя сквозь зубы. — Чего-то разговаривают между собой. Вроде мирно.

Как оказалось потом, мирный разговор был вот про что. Сыщики по запомненному Фролычем номеру нашли фургон, в котором уехал убийца, и водитель назвал адрес, где он выгрузил пассажира и телевизор. Тогда сыщики стали аккуратно проверять квартиры, и в одной из них нашли тот самый телевизор. Но хозяин этой квартиры оказался вовсе не убийцей, а честным гражданином. Телевизор он купил у соседа, который поселился у них в подъезде примерно год назад. Услышав про соседа, сыщики пошли прямо к нему, но его дома не оказалось, а была только его жена, которая сказала сыщикам, чтобы они немедленно убирались вон, потому что муж ее служит в особо засекреченном КГБ и занят очень секретной и опасной работой — ловит всяких глубоко законспирированных шпионов империалистических разведок и разоблачает их коварные замыслы. А когда у нее спросили про телевизор, то она сказала, что телевизор ее муж на днях принес прямо с раскрытой им шпионской явки, вытащил оттуда секретный микроприбор и повез его в лабораторию в Казань, чтобы там разобрались со всеми шпионскими секретами.

Телевизор же он снес к соседу, потому что не хотел ее, свою жену, подвергать опасности, — оставшиеся еще на свободе шпионы вполне могли проследить как-то передвижения телевизора, и тогда ей было бы не сдобровать.

Арестовали ее после того, как Алексей Дмитриевич точно установил, что ни в каком КГБ ее муж не работал — ни в обычном, ни в засекреченном.

Потом уже открылось, что эта дура действительно верила, будто ее муж охотится за шпионами. Что початый флакон одеколона и старый детский свитер — это тайное шпионское оборудование. Что телевизор КВН передает радиосигналы, по которым его можно запеленговать. Но ее это от справедливого возмездия не спасло.

Из всех этих ее слов полезным оказалось, что убийца в Казани и через три дня должен вернуться. Сыщики разработали целый план, как его арестовывать, — даже несколько планов. Один из них состоял в том, чтобы брать его прямо на вокзале, как только выйдет из поезда. Но чтобы так сделать, нужен был кто-то знающий убийцу в лицо. Жену его на вокзал везти было рискованно, потому что она могла подать какой-нибудь условный знак, и тогда преступнику удалось бы скрыться. Пригодились бы соседи по дому, но тут была опасность, что преступник соседа заметит раньше, чем тот его, и опять же скроется, почуяв недоброе. А вот если бы родители согласились отпустить кого-то из нас двоих — меня или Фролыча, то тогда вполне могло бы получиться.

Мои родители от этого предложения Алексея Дмитриевича вполне предсказуемо отказались. Уж чего там он вкручивал родителям Фролыча, я не знаю, но они согласились, и в положенное время приехала за Фролычем машина и повезла его на Казанский вокзал. Как мне потом рассказал Фролыч, там прямо на платформе, к которой должен был подойти казанский поезд, стоял газетный киоск, и его туда очень ловко запихнули, так что никто этого и не заметил.

Этот киоск с трех сторон был стеклянным, а стекла заклеены бумагой, но не до самого прилавка, а немного выше, так что ему всю платформу было очень хорошо видно. Еще в киоске находился милицейский сотрудник, который сразу Фролычу сказал, чтобы он внимательно следил за толпой, которая повалит из поезда, но, заметив Мосгаза, не вздумал орать и махать руками, а спокойно указал бы ему на преступника. Он тогда его в киоске оставит одного, но чтобы он никуда не смел вылезать и не шумел — за ним придут и отвезут домой.

Поезд из Казани пришел вовремя, и сразу же на перроне стало многолюдно: целая толпа вывалила из вагонов и двинулась к выходу с платформы. Но киоск находился как раз у начала платформы, да еще носильщики оставили около него сразу две тележки, поэтому пройти можно было только совсем рядом с киоском и не больше, чем по три человека в ряд, а если большие чемоданы, то и по два.

Фролыч сразу сообразил, что тележки оказались у киоска вовсе не случайно: это их не носильщики, а сыщики туда притащили, чтобы ему было легче разглядеть преступника.

Но эта сыщицкая затея оказалась ненужной, потому что произошла, по словам Фролыча, довольно-таки странная вещь. Он сразу же увидел преступника — вдруг вся заполнившая перрон толпа потеряла цвет и стала как в черно-белом кино, и только один-единственный человек остался как был: с розовым лицом, в сером зимнем пальто и коричневой кроличьей шапке, черных ботинках и с пузатым болотного цвета портфелем из кожезаменителя. Будто бы его специально для Фролыча высветил невидимый прожектор. Фролыч помнил, что орать и махать руками нельзя, поэтому просто ткнул в бок сидящего рядом милиционера, да так сильно, что тот ухнул голосом от неожиданности и весь скривился.

— Который? — спросил он, глядя на Фролыча с неудовольствием.

— С зеленым портфелем, — прошипел тот в ответ. — В сером пальто.

— Сидеть смирно, — приказал милиционер и пулей вылетел из ларька.

Как арестовывали Мосгаза Фролыч не видел, потому что с той стороны окно киоска было заклеено сплошняком. И скорее всего это было сделано очень скрытно и тихо, потому что, когда его выпустили, приезжая толпа уже рассосалась, и нигде не кучковались зеваки, обсуждавшие задержание. Вообще с этой самой минуты Мосгаз исчез для всех, будто бы его никогда и не было. С ним очень быстро — буквально за две недели — разобрались: приговорили к смертной казни и тут же расстреляли. Коротенькая заметка была в газетах — осужден, приговорен, приведен в исполнение.

Просто в то время не было принято рассусоливать в газетах насчет всяких убийц и маньяков, чтобы не волновать население. И наше участие во всей этой истории так и осталось тайной. Это сейчас про двух пацанов, с помощью которых удалось изловить кровавого убийцу, раззвонили бы везде где можно, да и по телевизору бы показывали целыми днями. А тогда был совсем другой порядок. Да и непонятно было в каких газетах про нас писать — «Правда» и «Известия» для этого не годились, для «Комсомолки» мы еще не вышли возрастом, а пугать Пионеров статьей про Мосгаза в «Пионерской правде» было совсем уж негоже.

Но и без награды мы не остались. Вернее, не мы, а Фролыч. Ему была выдана почетная грамота Московского уголовного розыска, да еще бумажка из Министерства внутренних дел, в которой ему объявлялась благодарность за содействие в задержании особо опасного преступника. Ни грамоты, ни бумажки с благодарностью мне увидеть так и не довелось, потому что дядя Петя их у Фролыча тут же отобрал и куда-то спрятал. Он сказал Фролычу, что такие документы никому нельзя показывать, и храниться они должны в надежном месте. Кому про них положено знать, те и так знают, а остальным это вовсе ни к чему.

Сперва Фролычу было передо мной не очень удобно, что он грамоту и благодарность получил, а я — нет, хотя это я, а не он, встречался с Мосгазом лицом к лицу, да и в том дворе, рядом с Уголком Дурова, мы с ним вдвоем были, но я его успокоил и сказал, что переживать тут не надо, потому что если бы не он, то Наум Павлович портрет Мосгаза в жизни бы не нарисовал, да и в киоске на опознании он был один и практически рисковал жизнью. Так что все справедливо. Фролыч очень обрадовался, что я так думаю, он меня обнял как тогда, на лестнице, и сказал, что я — настоящий друг и что он никогда этого не забудет, и всегда будет мне помогать и стоять за меня горой.

Но вот эти его слова, хоть и очень меня обрадовали, однако же, если честно, то мне все равно было здорово завидно, что у него такая грамота есть, а у меня нет, хотя я понимал, что завидовать лучшему и единственному другу нехорошо. Я впервые, пожалуй, испытал к дяде Пете какое-то теплое чувство, потому что он эти документы спрятал, и про них никто не знает, кроме тех, кому положено. Вроде как все по-старому, и мы опять на равных.

Тайну дядя Петя не сохранил, но к тому времени мы уже выросли, и глупая детская зависть меня уже перестала мучить. Когда Фролычу, как и всем советским гражданам, приходилось заполнять множество всяческих анкет и не раз писать автобиографию, он каждый раз вписывал туда, что награжден почетной грамотой МУРа и имеет благодарность от Министерства внутренних дел. Это очень помогало в жизни, несмотря на то, что ему с его происхождением и связями дяди Пети эта помощь не особенно была и нужна.

Еще одну вещь я хочу ко всей этой истории добавить. Впервые и у Фролыча, и у меня возникло странное ощущение, что с нами происходит что-то не очень понятное. Будто бы кто-то невидимый находится неподалеку и как-то влияет на события. Проводить Соболя именно нам поручают, хотя из нашего дома в классе еще шесть человек было. Лицо человека во дворе мы видеть не могли, но видели. Толпа на перроне была разноцветной, а потом — бац! — и стала черно-белой, будто бы специально для того, чтобы Фролыч мог сразу же Мосгаза опознать. Вроде как этот невидимка играет с нами в понятную только ему одному игру. Как капитан Немо на необитаемом острове подсовывал колонистам боеприпасы, инструменты, семена и все такое.

Квазимодо. Камень пятый

Следующая история, хотя ни с каким членовредительством не связанная, в нашей с Фролычем жизни оказалась определяющей. Определяющей в том смысле, что она окончательно сформировала вектор нашей биографии, который до этого однозначно зафиксирован не был.

Дело в том, что в трех рассказанных выше историях — про Куздрю, Штабс-Таракана и Мосгаза, а также в нескольких других мелких эпизодах, которые я сейчас опускаю из-за их несущественности, хотя и для них отведены были свои белые камни, просматривалась некая общая тема, эдакий стержневой сюжет, подобный кукле, являющейся каждый раз в новой одежде; поэтому сперва кажется, что это все разные куклы, а потом обнаруживается при внимательном рассмотрении, что это один и тот же голыш, но по-разному упакованный.

Выглядел этот голыш так, что будто бы окружающий нас мир относится к Фролычу и ко мне как-то сильно недружелюбно, типа постоянно пробует нас на прочность. Выражается это в том, что мы вроде как ничего плохого не делаем, но тем не менее всякие люди, собравшись вместе, от случая к случаю предъявляют либо Фролычу, либо мне, либо нам обоим вместе разные претензии, либо глупые, как Куздря, либо просто высосанные из пальца Кутькой и Лехой. А нам с Фролычем от этих всех наветов приходится отбиваться, что, в общем-то, до сих пор как-то получалось, но нет никакой гарантии, что и дальше так будет. Кроме того, все эти истории могут, конечно, показаться смешными и пустяковыми, но обошлись они нам дороговато: глаз-то я сохранил просто чудом. Да и история с Гришкиным менингитом нам всегда казалась какой-то странной. Ее, конечно, можно было списать на простое совпадение: я ляпнул на собрании, что Фролыч ранен в голову, и по случайному стечению обстоятельств у него в тот же самый момент происходит приступ менингита, но как-то это все было странно, и мы с ним чувствовали заодно, что здесь что-то не так.

Вот тут и произошла история с Джаггой. Мы тогда учились в десятом классе, и Джагга, которого на самом деле звали Семеном Тихоновичем, был директором нашей школы.

Джагга — это такой бандит из фильма «Бродяга» с Раджем Капуром, коварный и жестокий, поэтому сразу должно быть понятно, как мы относились к нашему директору.

Он был среднего роста, подтянутый, с гладким смуглым лицом, изуродованным рваной раной на щеке. Говорили, что во время войны он был танкистом, его танк сгорел, но он успел вовремя выскочить и отделался только ранением в лицо от срикошетившей пули. Пуля разорвала ему щеку, раздробила челюсть и застряла под подбородком, малость не добравшись до артерии.

Директор был первым, кого неизменно по утрам встречал каждый ученик нашей четвертой школы. Джагга стоял у лестницы и тщательно проверял внешний вид учащихся. Нельзя было приходить в мятых брюках, неподстриженным, в кедах, в нечищенных ботинках, со спортивной сумкой вместо портфеля, без дневника. Провинившийся отодвигался в сторону, должен был ждать, пока пройдет мимо него вся школа, стоя, как у позорного столба, а потом вместе с остальными нарушителями брел в кабинет Джагги. После общей для всех словесной экзекуции обладатели ненадлежащего внешнего вида отправлялись домой приводить себя в порядок с четким приказом вернуться и доложить к началу следующего урока.

Самым действенным во всем этом была именно публичная словесная экзекуция. Джагга проводил ее тихим голосом, но это было так унизительно и по-издевательски, что лучше бы орал или бил. К примеру, одним из его требований было то, что девочки ни под каким видом не должны появляться в школе в капроновых чулках и сережках. «Ты, Галахова, — с расстановкой произносил Джагга, вплотную приблизившись к провинившейся, — напрасно думаешь, что надев сегодня капрон, тут же стала красавицей из сказки, и все мальчики будут на тебя глазеть; никакой красавицы из тебя не получилось, и если кто на тебя в таком виде и позарится, то разве что близорукий придурок какой-нибудь, потому что капрон, Галахова, он форму ноги не улучшает, что бы тебе ни рассказывали твои подружки, с которыми ты по вечерам болтаешься в сквере вместо того, чтобы готовиться к экзаменам; а поскольку капрон, как тебе прекрасно известно, Галахова, привлекает внимание именно к ногам, я тебе советую его вообще никогда не носить, а вместо этого попросить родителей, чтобы они купили тебе новую юбку, намного подлиннее этой; а когда у вас в классе будет родительское собрание, то я специально зайду, чтобы поговорить с твоим отцом насчет того, не рано ли ты, Галахова, начала завлекать мальчиков своей так называемой внешностью, которой на самом деле нет и, скорее всего, никогда не будет; встань смирно, Галахова, и смотри мне в глаза! Пусть он тебе объяснит, как называются девушки, которые начинают вот так одеваться и крутить всякими частями тела перед мальчиками, если ты сама еще этого не знаешь».

Совершенно ясно, что девочка, которую прилюдно назвали кривоногой шлюхой и безнадежной уродиной, вряд ли когда-нибудь рискнет еще раз нарушить директорские правила. И для мальчиков он находил очень действенные слова: длинный и смачный рассказ про омерзительную вонь от испорченных резиновой обувью ног убедительно обосновывал, почему надо ходить в школу в ботинках, а не в кедах, а тема мятых брюк виртуозно переходила в проникновенную лекцию о вреде онанизма.

Любого, даже самого незначительного, нарушения школьной дисциплины было достаточно, чтобы Джагга заявился прямо на урок и, подняв класс из-за парт, смешал виновника или виновницу с грязью. Он был изобретателен и беспощаден.

Мы бессильно ненавидели Джаггу самой страшной и лютой ненавистью.

Так вот, история, о которой я хочу здесь рассказать, произошла под Новый год, на школьном вечере. Мы с Фролычем тогда были в десятом классе.

На торжественную часть пришел Николай Федорович, тот самый журналист, с которым я познакомился в истории с Куздрей. Теперь он уже был не журналистом, а инструктором райкома партии. На вечер он пришел потому, что когда-то окончил нашу школу. Он вообще к нам часто приходил. Ему очень повезло в жизни, потому что Джагга стал у нас директором уже после того, как Николай Федорович получил аттестат зрелости. Но Джагге повезло, пожалуй, больше, потому что когда тебя при девочках называют вонючим онанистом, то такое запоминается надолго, а у инструкторов райкома партии память обычно хорошая.

После концерта самодеятельности Николай Федорович не ушел, а остался в зале разговаривать с Лидией Васильевной, которая много лет назад обучала его русскому языку и литературе. Она была уже старенькой, но всегда оставалась на наших вечерах до самого конца и смотрела, как танцуют. Ей это было интересно.

Мы с Фролычем стояли в углу, когда он толкнул меня локтем и мотнул головой в сторону. Я посмотрел на входную дверь и увидел Джаггу. Он стоял в дверях, а через руку у него было переброшено мое пальто.

Дело в том, что мы с Фролычем сговорились немножко выпить в перерыве между танцами, и он мне дал денег и поручил купить бутылку «Мускатели». Сам он, поскольку был секретарем школьного комитета комсомола, рисковать, что его застукают около винного отдела, понятное дело, не мог, поэтому за бутылкой ходил я. Я ее купил, пронес в школу и оставил во внутреннем кармане пальто. Судя по всему, Джагга, отличавшийся совершенно нечеловеческим чутьем, решил устроить шмон в раздевалке и теперь дожидался, когда нарушитель обнаружит себя.

Это хорошо еще, что бутылка была у меня, а не у Фролыча, потому что его куртка с большим количеством карманов на молнии была всем прекрасно знакома. А мое пальто — мосторговское, серого цвета с воротником из искусственного меха — никак свою принадлежность выдать не могло, поэтому Джагга его и принес в зал.

Понятно было, что произойдет дальше. Он встанет у выхода и будет ждать, пока мимо него не попытается прошмыгнуть несовершеннолетний алкоголик без верхней одежды. Потом будет словесная экзекуция, на следующий день комсомольское собрание, при самом благоприятном исходе вкатят строгача с занесением в личное дело, а уж Джагга проследит, чтобы характеристику дали такую, чтобы даже в ПТУ не взяли, не только что в институт. А самое главное — никто ведь не поверит, что я решил выпить один, а Фролыч тут ни сном ни духом, так что ему придется проявлять бескомпромиссную принципиальность на всех этапах определения моей печальной участи.

— Пошли отсюда, — сказал Фролыч. — Покурим. Мы, похоже, влипли.

Он сказал «мы», но понятно было, что влип один я, потому что Фролыча надо будет со всей силой от этой истории отмазывать — в нем одном вся моя надежда на некатастрофический исход.

Слева от входа в школу росло несколько больших кустов сирени, и даже зимой они обеспечивали вполне надежное укрытие. Мы закурили.

— Что будем делать? — спросил Фролыч. — Есть идея?

Идея была. Надо попросить кого-нибудь из ребят, живущих по соседству со школой, чтобы сгонял домой и принес что угодно из верхней одежды, хоть телогрейку. Тогда Джагга останется с бесхозным пальто на руках. Или еще проще — первый же, кто уйдет с вечера, может переправить свое пальто мне через окно. Потом останется только соврать что-нибудь родителям, но это уже проблема совершенно другого уровня.

Вопрос был только в том, к кому обращаться за помощью, но это, как говорится, был всем вопросам вопрос. Это в нормальной школе при нормальном директоре найти человека, который не сдрейфит, было раз плюнуть. А в нашей, образцово-показательной, даже по совершенно пустяковому поводу уговорить кого-нибудь перейти Джагге дорогу — и думать нечего. Тем более что в случае неудачи такой человек неизбежно становился соучастником со всеми вытекающими тяжелыми последствиями.

Тут Фролыч вдруг вздрогнул, схватился за меня рукой, и у меня перед глазами тут же вспыхнуло белым светом и где-то рядом громко прозвучало «ум-па-ра-рам». И я как будто рывком выскочил из ненадежного сна, который бывает перед самым пробуждением, когда уже вроде что-то видишь и слышишь, но все это как сквозь полупрозрачный занавес из ватного дыма. Я почувствовал, как пахнет зимний воздух, услышал далекие голоса и шорохи, и на небе загорелись невидимые из-за уличных фонарей звезды.

Я понял, что стою на белом камне, и что прямо сейчас должно случиться нечто важное.

На школьное крыльцо неторопливо поднимался Мирон.

В нашей школе он не учился, и вообще мы не сталкивались с ним со времен Штабс-Таракана. Скорее всего, он увидел освещенные окна в зале, понял, что там внутри новогодний вечер и решил забрести на огонек. Скадрить девочку или просто покуражиться. По-видимому, с Джаггой ему встречаться еще не приходилось, иначе он бы нашу школу за версту обходил.

— Сейчас он прямо на Джаггу налетит, — сказал Фролыч. — Тот уже в засаде. Посмотрим, что сейчас будет, ага?

Мирон вошел в школу.

Примерно с минуту все было тихо. Потом дверь с грохотом распахнулась, Мирон вылетел наружу, плюхнулся на крыльцо, покатился по ступенькам и замер внизу, скорчившись. За ним вышел Джагга, удержал спружинившую дверь, аккуратно прикрыл ее за собой и встал на крыльце, глядя на лежащего неподвижно Мирона. Из-за кустов нам был видно, как Джагга медленно сжимает и расжимает кулаки. Несколько раз он громко вздохнул. Похоже было, что он ждет, когда Мирон встанет на ноги, но именно этого Мирон и не торопился делать. Не то он здорово расшибся при падении, не то, испытав на себе железную хватку Джагги, вовсе не стремился возобновить знакомство. Джагга еще постоял, повернулся и исчез за дверью.

Мирон сел и покрутил головой. При падении он ободрал щеку, широкая царапина набухала кровью, а под глазом все более отчетливо угадывался солидных размеров фингал.

Мы выскочили из-за куста.

— Эй, ты живой? — спросил Фролыч, добежав до Мирона. — Подай голос.

Мирон сперва встал на четвереньки, потом поднялся и вдруг заплакал, скрипя зубами и матерясь. Как выяснилось, Джагга перехватил его в вестибюле и велел убираться, а Мирон его послал куда подальше, тогда Джагга скрутил его каким-то невероятным приемом, удержал левой рукой в болевом захвате, а правой схватил за волосы и поволок к двери. Тут Мирон не выдержал и обозвал его «полицаем» и «фашистской мордой». Остальное мы видели.

— Давай быстро с нами, — приказал Фролыч, дослушав сбивчивый рассказ Мирона и хватая его за рукав. — Сейчас пойдем внутрь, и твое дело стонать и помалкивать. Чтоб ни слова — понял меня?

Мирон посмотрел в лицо Фролычу, медленно кивнул, вроде даже как попробовал улыбнуться, потом осторожно потрогал ладонью сперва поврежденную половину лица, а потом ощупал другую щеку. Теперь он весь был перемазан кровью, и видок у него стал тот еще. По команде Фролыча мы схватили Мирона под руки, он тут же обвис и жалобно заскулил.

— Театр заканчивай, — приказал Фролыч. — Страдай молча.

Мирон замолчал.

С ноги на ногу он все же переступал, поэтому тащить его оказалось не так тяжело. Уже в вестибюле я вдруг сообразил, что мы вполне могли нарваться на Джаггу, и просто чудо, что этого не случилось. Куда-то исчез Джагга из своего наблюдательного пункта. Поэтому мы сразу же оказались в зале, музыка замолчала, все, кто там был, шарахнулись по сторонам, а мы втроем остались в самом центре. Я только тогда сообразил, что Фролыча нет рядом, когда почувствовал, какой же Мирон здорово тяжелый вдруг стал. Я начал озираться, пытаясь понять, куда же делся Фролыч, и увидел его на сцене, рядом с музыкантами. Он стоял, подняв правую руку, как Ленин на броневике.

— Мы только что видели, — закричал Фролыч, — как наш директор избивал подростка. У нас в школьном дворе. Он бил его — лежачего — ногами. Как собаку. Я при всех называю нашего директора подлецом и подонком. Вы — подлец, Семен Тихонович.

Туг такая тишина наступила! У всех, кто в зале был, рты пооткрывались от изумления, потому что таких слов в адрес Джагги не только никто не произносил вслух, но и представить себе, что когда-нибудь это может быть сказано публично, да еще и прямо в лицо самому директору, просто невозможно было. И вот сначала было такое изумление, а потом стало что-то еще на лицах проступать — может, злорадство или такой странный восторг, который бывает в предвкушении неожиданной и удивительной удачи, когда осталось только руку протянуть, и в нее сам собой свалится невероятный и ценнейший приз. Как-то вдруг сразу лица изменились. А Джагга стоял слева у стенки, смотрел прямо на Фролыча, и физиономия у него было совершенно невозмутимая, будто бы все это не только не про него, но даже и не при нем.

А Фролыч продолжал витийствовать:

— Как секретарь комсомольской организации предлагаю всем комсомольцам в знак протеста против этого отвратительного поступка нашего директора немедленно покинуть вечер. И не приходить в школу, пока Семена Тихоновича отсюда не уберут. Он Недостоин руководить школой. Или он, или мы!

И знаете что? Все, как по команде, стронулись с места и пошли к двери. Они шли и не смотрели на Джаггу, а он провожал взглядом буквально каждого, будто хотел запомнить этих неразумных сопляков, посмевших восстать. Он вот так же каждое утро стоял, отбирая нарушителей, но сейчас он всю свою злую силу растерял, как Кощей, когда Иван-царевич добрался-таки до волшебного яйца с иглой внутри. Он уже ничего не мог с нами сделать.

Я даже не заметил, как рядом с Фролычем на сцене оказался инструктор райкома Николай Федорович.

— Ну-ка остановились на минутку, — скомандовал он, и все, кто еще не успел выйти из зала, повернулись к нему. — Давайте не будем горячиться. Мы в этой истории разберемся. Так что не нужно устраивать тут, понимаете, забастовки. Завтра обычный учебный день, и будьте любезны, чтобы все были на уроках. Без всяких, понимаете, фокусов. Тоже мне, понимаете, волнения в Казанском университете. Вот вы, да вы! Это вы секретарь комитета комсомола? Прекратите эту митинговщину. Завтра в десять жду вас у себя.

— Яс Костей Шилкиным приду, — заявил Фролыч. — Мы с ним вместе были во дворе и все видели.

Николай Федорович кивнул и повернулся к директору:

— Семен Тихонович, на пару слов… мы могли бы у вас в кабинете переговорить?

И они вышли из зала, а мое пальто с бутылкой во внутреннем кармане осталось лежать на скамейке.

Фролыч и я выходили из школы в числе последних, и, когда поравнялись с кустами, нас окликнул Мирон. Мы завернули к нему за кусты. Мирон уже оклемался и курил, выпуская дым через ноздри.

— Выпить хочешь? — спросил Фролыч, протягивая руку.

— А есть? Давай.

Я открыл бутылку и отдал Мирону, тот жадно сделал несколько глотков.

— Классно вы с ним обошлись. Что теперь с ним сделают?

Фролыч обтер носовым платком горлышко, тоже хлебнул и отдал бутылку мне.

— Попрут с работы. Я так думаю. Что и требовалось.

— А что — он вам здорово насолил?

Фролыч кивнул.

— И вот вам прямо так поверят?

Фролыч снова кивнул. Он был очень доволен, просто таки распирало его.

— Еще как поверят. Твою рожу вся школа видела.

— Так ведь он же меня ногами не бил. Он меня вообще не бил, только толкнул, а я не удержался.

— А это пусть он сам доказывает. У нас есть один избитый в кровь — это ты, и мы с Квазимодо свидетелями. Послушай, Мирон, а ты еще кого-нибудь из нашей школы знаешь? Кроме нас?

— Вроде нет.

— Это хорошо. Ты на несколько дней сгинь куда-нибудь. Поблизости не появляйся, пока вся эта история не закончится. Ладно?

— Понятно, — сказал Мирон, тянясь к бутылке. — Боишься, чтобы я чего не надо не сболтнул? А что мне за это будет?

— А что ты хочешь?

— А я подумаю, — неожиданно серьезно ответил Мирон. — Увидимся на днях. Только без обмана чтобы. А то как бы вам не поплохело.

Он покрутил пустую бутылку в руках и запустил ее в стену. Сделал ручкой и исчез за забором.

Фролыч правильно придумал, чтобы обойтись в дальнейшем без Мирона — нам вдвоем договориться было легче легкого, а Мирона пришлось бы долго натаскивать, да еще его могли послать к врачу на освидетельствование, а врач спокойно мог никаких следов избиения не обнаружить, так что без Мирона было куда спокойнее. Конечно, нашу позицию это здорово ослабляло, потому что терялся потерпевший, и получалось, что просто наше слово против слова Джагги. И хоть один из нас — секретарь комитета комсомола, которому нет никакой нужды возводить на директора школы напраслину, но Джагга — старый фронтовик, может даже какой-нибудь герой и орденоносец, и если он расскажет, как Мирон его обзывал полицаем и фашистом, то неизвестно еще как все может повернуться.

Но обошлось все без свидетельских показаний и очных ставок. Мы пришли на следующий день к Николаю Федоровичу в райком, он подробно расспросил нас, что мы видели во дворе, знаем ли мальчика, с которым, как он деликатно выразился, произошел конфликт (мы сказали, что впервые увидели), и как вообще в школе относятся к директору.

Я хотел было рассказать начистоту, как у нас в школе относятся к Джагге, но Фролыч наступил мне на ногу и объяснил, что Семен Тихонович очень строгий директор, и это не всем нравится, но дисциплина и порядок в школе— на очень высоком уровне.

Никаких письменных заявлений с нас не требовали, да и Николай Федорович записей не вел. Просто так поговорили, за чаем с печеньем.

А под конец он сказал:

— Идите, ребята, учитесь. К вам вопросов нет. Есть, впрочем, совет. У вас вся жизнь впереди, так что запомните, Эти вот митинги, крики всякие со сцены, «долой» да «за мной», — этого ничего не надо. Это липшее все, ничего не решает, а вам только повредит, если будете продолжать в таком духе. Увидели где конкретный недостаток, подошли к старшему товарищу, просигнализировали. И все, больше ничего не надо. К вам непременно прислушаются и решат, как этот недостаток следует лучше исправить. Да еще возьмут вас на заметку, что с вами можно иметь дело. Я понятно объяснил?

Вот так и получилось, что историю с Мироном замяли, будто и не было, а Джагга из школы ушел. Вроде как по собственному желанию. Новым директором назначили нашего физика, который сначала старался, чтобы все было как при Джагте, и стоял по утрам у входа, следил за внешним видом, все такое, но у него к драконовским порядкам Джагги душа, судя по всему, не лежала, и как-то само собой спортивные сумки вытеснили портфели, нитяные чулки в резинку сохранились только для самых младших девочек, курилка из-за куста с сиренью переместилась в мужской туалет, а короткие прически у ребят превратились в запретные ранее битловки.

Эта новообретенная свобода соседствовала с сохранившейся памятью о Джагге, и мы с Фролычем вдруг стали частью легенды. Когда спустя полгода мы уже шли на выпуск, уходить из школы было ужасно жалко. Не из-за дурацких сентиментальных воспоминаний про «школьные годы чудесные, с дружбою, с книгою, с песнею», а потому, что здесь, в школе, мы уже были героями, а как там дальше сложится, никто из нас тогда не знал. Но свержение Джагги явилось для нас тем самым камнем на распутье, от которого и началась вся наша история жизни, потому что именно тогда мы поняли, что можем наносить ответные удары и добиваться своего, что мы вдвоем — серьезная сила, которую надо тренировать и наращивать, чтобы никакое внешнее покушение на нас не осталось без сокрушительного ответа. Мы тогда еще не понимали, чем нам надо заниматься и кем надо стать, чтобы сила эта могла проявиться во всей своей победоносной мощи, но жизнь нам через некоторое время это растолковала.

А чтобы закончить, расскажу, как я встретил на улице Джаггу. Это уже несколько лет прошло, и мы с Фролычем только что вернулись из стройотряда. Я шел по улице в зеленой стройотрядовской форме и увидел Джаггу. Он здорово изменился со школьных времен, стал совсем седым, а смуглый цвет лица поменялся на какой-то асфальтовосерый, еще он согнулся, сгорбился и стал вполовину ниже ростом, но я его сразу узнал. Джагга нес тяжелый пакет из прачечной, и я увидел его первым.

— Здравствуйте, Семен Тихонович, — сказал я. — Вам помочь?

Джагга остановился и посмотрел на меня.

— Не припомню что-то, — произнес он, наморщив лоб. — Не припомню. Лицо вроде знакомое. Не припомню.

— Я у вас учился в четвертой школе.

В его глазах появилось напряженное выражение.

— Да-да, — пробормотал он, и я понял, что он меня так и не узнал. — Да-да. Конечно. Если тебе не трудно, помоги, пожалуйста. Тут недалеко, но четвертый этаж. Лифта нет. Помоги. Спасибо большое.

Джагга жил в однокомнатной квартирке в хрущевской пятиэтажке. В комнате пахло старыми вещами и лекарством. Он заставил меня сесть за накрытый выцветшей голубой скатертью стол и ушел на кухню заваривать чай. Я стал озираться по сторонам. На стене висела большая карта Европы с красными стрелками, которые, как я понял, показывали перемещение его танковой части во время войны. Последняя стрелка упиралась в столицу Австрии Вену. Рядом с Веной к карте была приклеена иностранная почтовая открытка, где над зелеными деревьями возвышалось большое колесо обозрения, как в Парке Горького.

— Вас там ранило, Семен Тихонович? — спросил я, когда он вошел в комнату и стал расставлять на столе чашки, сахарницу, печенье и розетки для варенья.

— Там, — кивнул он. — Как только вошли в город, так сразу меня и зацепило. Так и не посмотрел на Вену в результате. Только на подходе, да и то — много ли из танка разглядишь. Тебе сколько сахару класть?

— А вас наши навещают? — ляпнул я и сам устыдился идиотского вопроса. Кому же придет в голову навещать эдакого изверга?

— Бывают, бывают, — неожиданно кивнул он. — Учители — те редко. Семьи у всех, дела. А ребята — те заходят. Ты в каком году оканчивал?

— В шестьдесят шестом, — соврал я, прибавив себе год. — Одиннадцатый «А».

— Ну да, — согласился он. — Конечно, конечно. Ваши часто бывают. Вася Тихонов. Лена Кирсанова. Она замужем уже. За хорошим человеком. Сейчас я тебе покажу.

Он достал из тумбочки под стареньким телевизором «Знамя» несколько толстых фотоальбомов.

— Сейчас, сейчас. Сейчас я ваш выпуск найду, — он шарил по альбомам съежившимися от старости пальцами. — Ага, вот. Вот это она с мужем. Это с их свадьбы. А здесь вот ваши фотографии с зимнего похода на лыжах. Тоже она принесла. Вот выпускная. Ты тут где? Я что-то вижу неважно.

— А я болел тогда, — снова соврал я. — Меня тут нет, на этой фотографии. Без меня снимались.

Джагга покивал головой.

— Да-да, — пробормотал он. — Конечно. Конечно. Жалко. Все же память. Школа. Мальчики; Девочки. Память. Вы же встречаетесь, наверное? Все вместе? Ты в школу-то заходишь? Как там?

— Давно не был.

— Это вот неправильно. Ты еще молодой человек, сейчас просто не понимаешь этого. А это очень важно — часто бывать там, где раньше проходила твоя жизнь. Вот ты жил, скажем где-то, а потом переехал. Надо непременно приходить туда, на старое место, хотя бы во дворе постоять. И в школу. И в другие места. Потому что если ты где-то долго был, там от тебя частичка осталась. И ты когда там бываешь, она с тобой, как сказать, воссоединяется. Если приходишь в старые места, то сам себя по частям собираешь. У меня вот, например, таких мест почитай и нету совсем. Деревню, где я родился, во время войны сожгли, так там ничего и нету с тех самых пор. Под Свердловском, где нашу танковую армию формировали, закрытый полигон; до Вены далековато. Да. Далековато. Ну и все такое. Ты в школу заходи непременно. Да?

Я кивнул.

— И ко мне заходи. Запросто. Я почти всегда дома. Будешь заходить?

Мы так ненавидели Джаггу — и за дело! — что мне и в голову не могло прийти, что есть какие-то другие ребята, прошедшие через все то же самое, но навещающие его и даже приносящие ему свои свадебные фотографии. И что он держит у себя в тумбочке заботливо подобранные альбомы с фотографиями всех выпусков, с зимних и летних походов, со школьных вечеров. Может, действительно, как он сказал, человек, передвигаясь по жизни, оставляет за собой какие-то частички самого себя, и возвращение к этим частичкам для него настолько ценно, что забивает начисто даже самые неприятные воспоминания?

Почему же у нас с Фролычем ничего такого нет? Из-за аффектогенной амнезии?

Я Фролычу про встречу с Джаггой рассказал через пару дней. Про то, что его из школы навещают, и про свадебные фотографии. Фролыч подумал и сказал так:

— Рабская психология. Быдло. Обычное пресмыкающееся быдло. Джагга их всех ногами топтал, а они к нему теперь с любовью и лаской, как собака к хозяину. Он для того и пытался нас в бессловесные подстилки превратить, чтобы боялись и уважали. Вот точно как собаки. Ее палкой по спине из всей силы, а она визжит от восторга и преданно в глаза заглядывает.

Квазимодо. Камень шестой

Мы, как бы это поточнее сказать, понимали общую цель, но не были готовы к тому, чтобы выбирать конкретную профессию. Потому что профессия профессией, но, чтобы реализоваться, надо — независимо ни от чего — быть на самом верху. Не в плане квалификации — к тому, как устроено советское общество, мы относились с полным пониманием и здоровым цинизмом, — а в плане обладания реальной властью, которая только и может в полной мере дать себя проявить, а без нее самая высокая квалификация — всего лишь бесполезная запись в личном деле.

Размышляя на эту тему, Фролыч родил как-то одну очень умную мысль. Он сказал, что кратчайший путь из точки А в точку В непременно должен проходить через точку С, под которой он понимал общественную работу. Но не такую общественную работу, чтобы стенгазеты рисовать, а настоящую. Типа встроиться в систему.

Ему этот самый процесс встраивания в систему казался простым и понятным. Через папашу и его связи. Связей этих было много, потому что, когда его папашу выгоняли из органов, он ни на кого из своих бывших сослуживцев показаний не дал и все взял на себя. Поэтому для него так более или менее благополучно все закончилось хорошим местом в бронетанковой академии, а потом, когда буря вокруг разоблачения сталинских палачей улеглась, его вообще в этой академии назначили первым замом, то есть фактически дали генеральскую должность, а еще вдруг вспомнили его подвиги во время войны и присвоили высокое звание Героя Советского Союза. Звание, кстати, дали не за то, что он командовал каким-нибудь заградотрядом. Сам не видел, но Фролыч мне рассказывал, что у отца вся грудь в шрамах от пулевых ранений, да еще на спине в двух местах следы от вырезанных звезд. Дело в том, что он после войны гонялся по Западной Украине за бандеровцами, попал в засаду, его там пытали, резали звезды на спине, а потом расстреляли. Но он каким-то чудом выжил, и через несколько дней его подобрали в лесу.

До того он нормального цвета был, а когда его нашли, он уже был совсем седой, хотя и не старый.

Но воспользоваться отцовскими связями у Фролыча не получилось, потому что тот скоропостижно скончался. Это произошло на той самой даче, про которую я уже рассказывал, в начале ноября, когда прошел уже первый снег. Обычно в это время папаша Фролыча затевал клеить на даче обои.

У него на даче было много всяких полезных вещей — инструменты, посуда, телевизор, радиоприемник и всякое другое. Вывозить все это на зиму в Москву было хлопотно, а просто так оставлять — боязно, так как вокруг шалили и местная шпана вламывалась на дачи, чтобы поживиться. На этот случай у папаши Фролыча в стене на втором этаже был сделан просторный тайник, в который он убирал свои сокровища. А чтобы никто из грабителей не догадался, что у него в стене тайник, он всегда перед тем как закрыть дачу на зиму, заново клеил в комнате с тайником обои.

Папаша Фролыча на дачу поехал с самого утра, а Фролычу наказал, чтобы тот непременно был к обеду, сразу же после занятий, и чтобы без задержки. Потому что перетаскивать наверх вещи одному не под силу.

Я как раз только пришел домой, и тут мне Фролыч звонит, что у него какой-то облом по комсомольской линии, и надо срочно в райком бежать, и до вечера никак он не освободится, так что не могу ли я поехать вместо него таскать тяжести.

Ну какой райком в субботу… я, однако же, спорить не стад, хотя ехать мне не шибко хотелось. Хоть, как я говорил уже, папаша Фролыча со временем ко мне малость помягчел, но это ведь как — мы когда с ним сталкивались, по его лицу уже не заметно было, что он меня хочет немедленно придушить, но он меня сильно не любил, а меня это очень расстраивало. Я же ему, если честно, ничего плохого в жизни не сделал, а он меня просто так не любил, за то что я есть на свете. Для меня же, если я вдруг понимал, что меня кто-то не любит, не обязательно даже он, а просто кто-то, пусть и совсем посторонний, это было как острый нож. Я тогда старался что-нибудь сделать или найти какие-то слова, чтобы этот, который меня не любит, понял, что он неправ и что я вполне достоин лучшего отношения.

Часто это получалось, но с папашей Фролыча не выходило никогда. Если я начинал к нему подлизываться и говорить всякие правильные слова про коммунизм и про революцию, то он мгновенно мрачнел, замыкался и тут же находил себе какое-нибудь занятие, только чтобы не слышать, как я говорю правильные слова. Я теперь думаю, что это его богатый опыт работы в органах сказался: если видишь, дескать, врага, то так и надо понимать, что это враг, а не слушать, какие он там плетет байки.

Но это я теперь так понимаю, а тогда мне еще казалось, что, чем чаще я буду с дядей Петей видеться и рассказывать, как я уважаю всякие там советские идеалы, тем быстрее он поймет, что я свой и вообще хороший.

Поэтому когда Фролыч мне это задание насчет поездки на дачу подкинул, я сперва расстроился, а потом наоборот — обрадовался, что проведу с его отцом несколько часов, помогу ему таскать вещи и клеить обои, расскажу что-нибудь — например, что я начал серьезно изучать ленинское наследие, и он свое отношение ко мне резко поменяет.

Во-первых, Фролыч мне поздно позвонил, во-вторых, я сам еще проковырялся, собираясь, а в-третьих — отменили несколько электричек, и я два часа проторчал на платформе, из-за чего появился на даче уже поздно вечером. Намного позже, чем должен был приехать сам Фролыч, если бы его не отвлекли важные комсомольские дела.

Дядю Петю я нашел уже мертвым. Он лежал наверху, у вскрытого тайника, а рядом с ним был разбитый телевизор. Я так понимаю, что он ждал-ждал Фролыча, а когда все время вышло, то рассвирепел, решил все сделать сам, а с Фролыча потом спустить семь шкур. Для начала он потащил вверх по лестнице телевизор, но тот был тяжелым, дядя Петя перенапрягся, и тут с ним и приключился удар. Когда я его увидел на полу, то сперва подумал, что на него кто-то напал, потому что все лицо его было в крови, и на полу рядом с головой застыла небольшая лужица черной крови, но потом оказалось, что вся кровь вытекла из носа, потому что он надорвался, поднимая в одиночку по узкой крутой лестнице телевизор «Темп».

Телефонов тогда никаких на дачах не было. И вообще ничего и никого там в начале ноября не было, только заколоченные на зиму домики. Поэтому я побежал за три километра на шоссе, ловить машину, чтобы перевезти тело генерала в Москву. Битый час прыгал я по асфальту, но как только очередной водитель узнавал, в чем состоит срочный калым, как тут же давал по газам. Через час мне удалось, пообещав червонец и бутылку, уговорить трехтонку, и я подогнал ее к калитке дачи.

Вот так я и вез домой дядю Петю, отца Фролыча, — ветерана войны и органов, моего первого в жизни врага, укрытого желто-коричневым одеялом из верблюжьей шерсти, — в кузове зиловской трехтонки с невыметенными полусгнившими капустными листьями. Я сидел в кабине и показывал шоферу дорогу.

Я понятия никакого не имел, что полагается делать с покойником, поэтому мы заехали к нам во двор, я выскочил и побежал наверх.

Дверь открыл Фролыч — у него было накурено, шумно, играла музыка, а в столовой громко хохотали. Я так понял, что неотложные комсомольские дела уже закончились, и все отдыхают и веселятся.

Фролыч, как меня увидел, сразу изменился в лице — раньше завтрашнего дня нас не ждали, а дядя Петя лихие вечеринки сына не одобрял и разгонял тут же со всей беспощадностью, так что мое появление сулило неприятности.

— Фролыч, — сказал я серьезным голосом, — случилась большая беда. Мужайся. Твой папа умер.

— Ты чего несешь? — спросил Фролыч. — Чего случилось?

— Он умер. Я его привез. Он там, внизу, в кузове лежит.

Фролыч остолбенело посмотрел на меня, крикнул вглубь квартиры, что сейчас вернется, и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки. Я — за ним.

Фролыч подтянулся, запрыгнул в кузов, выпрямился и встал уставившись прямо перед собой. Потом сказал хрипло:

— Ну-ка залезай сюда.

Когда я тоже оказался в кузове, он показал пальцем:

— Значит, вот как ты с моим отцом обошелся. Ты понимаешь, кто ты есть? Какая ты мерзкая тварь?

Ему это даже говорить не надо было, я сам все понял, как только увидел. От тряски одеяло, которым был укрыт дядя Петя, развернулось и куда-то делось, скорее всего просто улетело по дороге. В пути тело болтало по всему кузову, поэтому одежда и волосы его были покрыты мокрой черной грязью, а лицо облеплено черно-желтыми капустными листьями. Из-под листьев был виден уставившийся в небо открытый левый глаз.

От удара по лицу я не устоял на ногах и сел на дядю Петю. А Фролыч соскочил на землю и побежал в подъезд. Я же дождался, когда лифт уедет, и пошел к себе наверх пешком. На душе у меня было пакостно, очень пакостно, потому что мне надо было на самом деле не рассиживаться с водителем в теплой кабине, а ехать в кузове и придерживать тело покойного — тогда ничего похожего не случилось бы.

Две вещи меня терзали — как я мог оказаться таким бесчувственным скотом, и что же теперь будет, ведь Фролыч мне никогда этого не простит. Я думал, что он теперь от меня отречется и не захочет меня знать из-за того, что я надругался над телом его покойного отца. Я понимал, какое неслыханное оскорбление я нанес своему лучшему и единственному другу, и от этого мне было так горько и страшно, что никакими словами я этого передать не могу.

Я открыл дверь на звонок — Фролыч стоял на пороге.

— Ты шоферу чирик и бутылку обещал? — спросил он, как ни в чем не бывало, и у меня мгновенно отлегло от сердца.

Я начал лепетать что-то жалобно извиняющееся, но он меня движением руки остановил.

— Понимаешь, какая смешная история — мы тут немного погуляли, и ни одной непочатой бутылки в доме не осталось, а все уже закрыто. У твоих ничего нет?

И больше он на меня не сердился. На похоронах мне даже досталось нести венок, а на поминках Фролыч при всех меня поблагодарил и предложил за меня выпить.

Ну это я немного отвлекся.

Итак, папаша Фролыча уже не мог воспользоваться своими связями в системе и Фролыча в эту систему безболезненно встроить. Тем более что, будь он жив, никогда бы на это и не пошел. Он был таким верующим в советскую власть и всякие идеалы марксизма-ленинизма, причем не просто верующим, а агрессивно верующим. Если при нем что-то такое сказать — что в Америке, например, живут лучше, чем в Советском Союзе, то для него такого человека больше не существовало. Он такого человека готов был своими руками расстрелять прямо тут же и не расстреливал только потому, что времена, все-таки, уже были не такими, как когда он еще служил в органах. Но клеймо врага и чуть ли не шпиона на такого человека он уже ставил навсегда. А если кто ничего про советскую власть и Америку не говорил, но просто не проявлял себя каждую минуту как настоящий советский человек, то папаша Фролыча его все равно считал врагом, но только скрытно затаившимся.

Он, наверное, очень расстраивался из-за того, что не смог вырастить из своего сына достойную смену, потому что Фролыч себя не слишком проявлял как настоящий советский человек в его понимании — и книжки читал не те, и музыку слушал не ту, и вообще больше интересовался собственным будущим местом в обществе, а не приближением окончательной победы коммунизма.

Я так понял, что Фролыч еще при жизни отца к нему как-то подъехал насчет того, чтобы встроить его в систему, но в ответ выслушал много чего неприятного. А потом они вовсе разругались, потому что Фролыч подъехал повторно и напомнил дяде Пете, как тот убавил ему год жизни, записав его родившимся первого января. Вроде как где были тогда твои светлые идеалы. Судя по всему, дядя Петя ему тогда все очень внятно объяснил, потому что больше Фролыч об этом не заикался.

Так вот, у Фролыча после смерти дяди Пети возникла другая идея. Идея лифта. Если наши собственные отцы нас в систему встроить не могут (а мой, собственно, никогда и не мог, потому что сам был не из системы), то надо воспользоваться другими отцами. Удачно жениться. Не на сироте. А так, чтобы был настоящий лифт, желательно скоростной. На самый верх.

Он составил список, как сейчас помню, из шестнадцати кандидатур и начал подбирать себе лифт. Звонил очередной девочке, договаривался о встрече или просто в кино пойти, потом провожал домой. Если дом с виду был не очень, то прощался у подъезда и больше не звонил. Если же экстерьер дома был более или менее подходящим, симулировал внезапный приступ якобы застарелого менингита и просил таблетку от головной боли. Это позволяло ему провести не только беглый осмотр квартиры, но и предварительно оценить, что представляют собой родители.

Через три месяца в списке остались всего четыре имени: Люда, Оля и две Наташи. Если бы их можно было разобрать на составные части, то из этих частей вполне получилась бы подходящая по всем статьям кандидатка. Наташа-большая была дочкой советского дипломата, командированного в Нью-Йорк по линии ООН. Это плюс. Все остальное у нее, если не считать действительно великолепных, белоснежных и очень ровных зубов, было в минусе, а по зубам, как задумчиво заметил Фролыч, лучше все-таки выбирать не жену, а лошадь. Оля, дочка директора крупного завода, внешне была вполне ничего, хоть и не красавица, но совершенно законченная дура. При этом еще смешливая дура, а гоготала она так, что, если это случалось на улице, даже отважные бездомные коты врассыпную летели по подворотням. Это даже не смех был, а какой-то икающий рев. Красивой была Наташа-маленькая: глаза, лицо, фигурка, ножки — Голливуд просто. Ее отец работал большим торговым начальником, и возможности у него были такие, что никаким ооновским дипломатам не снились.

Она настолько была хороша, что Фролыч закрутил с ней по-серьезному и стал водить к себе домой днем, когда матери не было. Мне он об этом сперва не рассказывал, не знаю почему. Про их роман я узнал от фролычевской домработницы Насти, когда встретил ее во дворе и спросил, дома ли Фролыч.

— Дома, — проворчала Настя. — Только ты сейчас туда не ходи. Он со своей проституткой.

— С кем? — переспросил я.

— А то ты не знаешь. С кралей своей. Бесстыдство просто. Я уж ухожу, когда она заявляется.

Я дождался удобного момента и спросил у Фролыча напрямую, правду сказала Настя или нет, и означает ли все это, что он уже сделал окончательный выбор.

— Я еще не решил, — признался Фролыч. — Но скорее да, чем нет.

— А что Людка?

— Да ничего! Ты смеешься, что ли?

Отец Людки был генералом бронетанковых войск и хорошим приятелем папаши Фролыча. Это он помог в свое время дяде Пете устроиться в бронетанковую академию, а потом и сам получил туда же назначение. У них была крепкая мужская дружба. По праздникам они ходили друг к другу в гости, так что Людку Фролыч знал очень давно, и разговоров, что у нас тут жених подрастает, а у вас невеста, наслушался вдосталь. Я бы, например, на месте Фролыча и минуты не размышлял и никакого списка из шестнадцати кандидаток не составлял, потому что Людка, она не была какой-то раскрасавицей, как Наташа-маленькая, но вот если она, например, оказывалась рядом, то это все сразу чувствовали, и что-то менялось немедленно, будто вдруг на тебя направили электрический фонарик, и хоть ничего от этого особенного не произошло, но все равно и стоишь ты уже как-то по-другому, и говоришь особенным голосом, и слова подбираешь более тщательно.

Вокруг нее очень много всяких крутилось, но все это было безнадежно, потому что она была совершенно без памяти влюблена в Фролыча. А он не то, чтобы был к ней вовсе равнодушен, он ее просто не воспринимал в таком качестве и в список внес просто, чтобы не пропустить ни одну из возможностей. Внес, но сказал при этом:

— Это уж точно ерунда полная, Квазимодо. Она ж мне как сестра. Ну не родная, так двоюродная по крайней мере. Мы с ней на горшках по комнате наперегонки соревновались. Какая тут, к черту, женитьба… Кровосмешение какое-то….

А ей было все равно, соревновалась она с Фролычем на горшках или нет. Это ей совершенно не мешало. Она просто ждала, когда Фролыч забудет про эти дурацкие горшки и посмотрит на нее так же, как все остальные из этого мужского хоровода, которые вокруг нее выкозюливались. Как я.

У меня это совершенно внезапно случилось, потому что я, как и Фролыч, на нее первоначально внимания особого не обращал. Она все время рядом крутилась, поэтому мне очень даже понятно было, почему ее Фролыч никак не вопринимает. Просто мы как-то после школы играли во дворе, в беседке, в кинга, и я на «не брать всех» огреб все взятки до одной. Тут она мне и сказала: «Тебе, Квазимодо, должно здорово в любви везти». И меня как током шарахнуло, хотя в этих словах ничего такого особенного не было.

Я, между прочим, был, наверное, единственным, кто доподлинно знал, как она относится к Фролычу. Она мне сама про это сказала, когда я ее попробовал поцеловать. Это еще до списка было. А так бы я в жизни не догадался, потому что она с ним и вправду как сестра держалась. Как старшая сестра, хотя она и была на два года моложе нас. Но она мне когда про это сказала, что она любит Фролыча, у меня, как сейчас помню, самое первое ощущение было — как же я, дурак, раньше этого не замечал, и такую я сразу безнадежность почувствовал, потому что понял, что между мной и ей совершенно непроницаемая стена.

Она мне сказала тогда:

— Ты только к Грише не бегай делиться. Он тебе не поможет. Тут дело не в тебе и не в нем. туг во мне дело.

Ну я и не стал тогда с Фролычем про это говорить. Потому что он и вправду ничем помочь не мог. Но когда он свой список практически закончил отрабатывать и стал обжиматься с Наташей-маленькой, я вдруг почувствовал, что появился у меня шанс.

Я понимал, конечно, что даже если бы не Фролыч, то у меня с моей внешностью вариантов все равно не было никаких. Вот в школе на танцах, например, если девочка чувствовала, что я встал и иду через зал именно в ее сторону, она сразу начинала тревожно озираться по сторонам, а потом либо отворачивалась, либо загораживалась от меня подвернувшейся под руку подругой, либо просто быстро-быстро линяла в сторону двери.

Так что если мне и доводилось с кем потанцевать, то с уж с совсем какой-нибудь нерасторопной уродиной, и все равно эта уродина не знала, куда ей девать глаза и смотрела во время танца преимущественно в пол.

А вот Людка от меня никогда не шарахалась, как раз наоборот. И вообще она любила со мной разговаривать. У нас тема была — ну, вы догадываетесь, конечно, какая, — которую мы могли бесконечно долго обсуждать. Надо ли Фролычу поступать в боксерскую секцию, что он себе думает про сдачу зачетов — времени всего ничего осталось, а он даже не приступал, да понравится ли ему «Пора, мой друг, пора» Аксенова, ну и все такое. Фролыч, Фролыч, кругом Фролыч…

Но хоть и был у нас для разговоров кругом Фролыч, а все же, если молодой человек и девушка проводят вместе много времени, то возникает какой-то такой особый контакт. Главное тут было то, что ее моя внешность не пугала. А еще — общность интересов. Скажем, увижу, что она читает что-то, туг же достану в библиотеке или у знакомых, за ночь прочту — вот уже и контактик. Или с музыкой: я в ней ни ухом ни рылом, а она все Сибелиуса расхваливает, так я этого Сибелиуса сколько нашел, столько и купил, по пять раз прослушал и стал ей заводить, когда она приходила. И вот уже маленькая победа — сидим как-то, разговариваем про Матисса, а она посмотрела на меня задумчиво и говорит:

— Знаешь, мне с тобой так уютно, Квазимодо… как ни с кем… будто бы меня со всех сторон обволакивает что-то теплое и мягкое… не оказывающее сопротивления. — И поцеловала меня в щеку.

А буквально на следующий день у меня случился разговор с Верой Семеновной, матерью Фролыча. Она встретила меня во дворе и сказала, оглядываясь на окна:

— Костя, нам надо серьезно поговорить, только не здесь. Ты никуда не торопишься? Давай пройдемся до сквера и обратно.

Мы вышли на улицу. Вера Семеновна заметно нервничала.

— Я знаю, — наконец начала она, — что ты дружишь с Гришей. Я хочу попросить тебя об одном большом одолжении. Только ты должен дать мне честное слово, что Гриша об этом разговоре не узнает. Ну как?

У меня от Фролыча никаких секретов не было, да и быть не могло. Я подумал и сказал, что честное слово дать не могу, но если решу Фролычу про этот разговор рассказать, то сперва ее предупрежу. Она подумала и сказала:

— Ну ладно. Хорошо, что ты со мной так откровенен. Я только хочу, чтобы ты понял, что дело это очень серьезное, и от него зависит все Гришино будущее. Я говорила с Настей, и она мне сказала, что к Грише приходит одна девушка, Наташа кажется. Ты про это что-нибудь знаешь?

Я кивнул.

— А тебе известно, насколько далеко зашли их отношения?

— Вера Семеновна, — ответил я, — мы с Гришей эти вопросы не обсуждаем. Даже если бы знал, я бы вам все равно не сказал, потому что про это вам лучше у самого Гриши спросить.

— Так вот я сообщаю тебе, что отношения у них зашли очень далеко. Настолько, что они всерьез обсуждают свадьбу. Про это тебе что-нибудь известно?

Я решил не хитрить и честно сказал, что да, известно.

— Это очень большая глупость, Костя. Я эту девушку никогда не видела, Гриша специально так устраивает, чтобы к моему возвращению с работы ее уже у нас дома не было, но кое-что я про нее знаю. Во-первых, она совершенно невоспитана. Она звонит нам домой и, знаешь — «Гришу можно?» — и все, ей даже в голову не приходит поздороваться или сказать «пожалуйста», просто хамка какая-то. Совершенно распущенная и развратная особа. Мне Настя кое-что рассказала. И я навела справки. И она, и родители ее — люди не нашего круга. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я? У нас военная семья, Петр Авдеевич был очень высокопоставленным человеком, а у нее отец работает в торговле.

Слово «торговля» она произнесла с брезгливостью и ледяным презрением.

— Гриша еще не знает жизни, он может думать, что все эти вещи ничего не значат или значат очень мало. Поверь мне, Костя, что это серьезное заблуждение. Если Гриша спутается с торговкой или с дочерью торговца, для него все будет кончено не начавшись. Сын заслуженного генерала, — и тут в ее голосе отчетливо прозвучала медная труба, — сын военного не может связать свою жизнь с обслугой. Дочь ученого какого-нибудь — пожалуйста. Да даже дочь рабочего, если угодно, лишь бы умела себя вести в приличном обществе. Но никаких магазинов, ресторанов, прачечных и подобного всякого в семье быть не должно. Ты понимаешь меня, Костя? Я хочу, чтобы ты, не ссылаясь на этот наш разговор, по-товарищески, знаешь ли, как это бывает между друзьями, объяснил Грише, что эта девица ему не пара. Меня он слушать не будет, а к тебе прислушается. Ты ему скажи, что она вульгарна, не умеет себя вести, что она погубит всю его жизнь, ну и все такое. Если ты хочешь Грише добра, можешь даже прибавить что-нибудь — что она легкого поведения, крутит одновременно с другими парнями…

— А вы про это откуда знаете?

— У меня, Костя, только один сын, и больше никого на свете нет. Я не позволю ему загубить свою жизнь. Я тебя прошу, как мать твоего друга, помоги ему и мне. Неважно, что ты ему, в конце концов, скажешь, но он должен понять, что летит в пропасть. Пойми, Костя, дело не в том, что он собрался жениться. Я считаю, что ему еще рано, надо сперва получить образование, встать на ноги, но если уж решил, так решил. Пожалуйста! Есть чудесная, замечательная девушка Людмила, ты ее знаешь, из прекрасной семьи, совершенно безупречная, великолепно воспитана, иностранные языки, музыка, да если бы он сказал, что хочет жениться на ней, — так хоть завтра! Петр Авдеевич, когда был жив, все мечтал, что Гриша женится на Людмиле. Родители ее — исключительно порядочные, очень уважаемые люди, с прекрасным положением. Так нет! Ему дворняжку подавай! Костя, обещай, что ты с ним поговоришь.

— Вера Семеновна, а почему вы решили, что он меня послушает?

— Он тебя обязательно послушает. Потому что вы одного возраста. Потому что вы товарищи и говорите на одном языке. Это меня он слушать не станет. А ты найдешь, что ему сказать, чтобы он все правильно понял. Обещай мне, Костя. Поверь, что это для его же блага.

Я обещал. Хотя и не представлял себе совершенно, как я могу с Фролычем про это заговорить. А уж тем более объяснить ему, что Наташка-маленькая не его ноля ягода, что она из обслуги и ему в подметки не годится. Она когда по улице проходила, на нее все оглядывались, так она выглядела, а уж одевалась ну просто как где-нибудь на Бродвее, как сейчас вижу— она идет, черные волосы летят по ветру, глазищи зеленые, белый полотняный балахон с ручной вышивкой и светло-голубые джинсы как вторая кожа, проезжающие машины тормозят и сигналят, а она идет, будто не видит и не слышит, и только полуулыбка такая и рукой волосы с лица отбрасывает.

Дворняжка, ха!

Знаете, бывает так, что случается в жизни что-то такое важное, что потом про это много раз приходится вспоминать. Но вспоминается часто по-разному, так что через много лет уже и непонятно — так ли это было на самом деле или просто воспоминания в разные периоды друг на друга наслоились и суть дела заслонили совершенно.

Вот сейчас мне кажется, что я буквально сразу же после разговора с Верой Семеновной поверил в ее абсолютную правоту, будто откуда-то из космоса вошло мне в голову слово «приманка» и так больше никуда не уходило. До разговора я к Наташке-маленькой никак не относился — есть и ладно, даже хорошо, что есть, потому что из-за нее Фролыч Людку просто игнорирует, а как Вера Семеновна со мной поговорила, так я немедленно почувствовал, что она представляет собой очень серьезную опасность для Фролыча и что с этим надо что-то делать.

Вот это самое слово «приманка» у меня до сих пор в голове сидит, как если бы тропинка в лесу, на ней капкан, замаскированный чем-то для Фролыча очень привлекательным, и он по этой тропинке бежит не задумываясь ни на секунду, и еще несколько шагов — и капкан захлопнете^

А с другой стороны, если бы я так вот сразу все понял, то я бы наверняка предпринял какие-нибудь действия, постарался бы Наташку и Фролыча как-то развести, наплел бы Фролычу про нее всякие небылицы, как мне Вера Семеновна подсказала, или еще что придумал, но ничего такого я припомнить не могу.

Единственное, что было, так это я Людке про Наташку-маленькую рассказал. Что есть такая девица, которая хочет Фролыча окрутить и вьется вокруг него, но все это, дескать, в пользу бедных, потому что она дура, стерва и все такое, и Фролыч ею тяготится, но не знает, как от нее избавиться, от этого сильно страдает, и ему надо как-то помочь, только я не знаю как.

На этом наши с Людкой посиделки вдвоем закончились. Стали мы везде втроем появляться — я, она и Фролыч. Людка придумывала, куда бы нам втроем пойти — в театр, или в кафе, или на вечер куда-нибудь, а я звонил Фролычу и говорил, что вот у нас такие и такие планы, и не хочет ли он присоединиться. Фролыч знал, конечно, как я к Людке отношусь, и всегда практически соглашался, потому что думал, что Людке со мной скучно и неинтересно, а если он с нами пойдет, то все будет хорошо, и Людка в результате таких частых встреч может привыкнуть к моему обществу, у нее выработается на меня правильный положительный рефлекс, и потом мы с ней сможем уже вдвоем везде ходить, без его участия.

А я все это планировал потому, что, чем больше времени Фролыч будет проводить с нами, тем меньше он будет видеться с Наташкой. Ее, кстати говоря, эти наши совместные мероприятия ужасно злили, и она Фролычу закатывала скандалы и истерики, а он такое сильно не любил, да и сейчас не любит, ему нравится, когда жизнь протекает спокойно.

С Верой Семеновной у меня больше никаких разговоров не было, но того, что Фролыч стал больше времени проводить с Людкой, она не заметить не могла, и это ей, несомненно, нравилось.

А дальше произошла одна история, которой я сначала значения никакого не придал.

Дело было днем. Я шел по улице Горького мимо ресторана «Минск», совершенно случайно посмотрел в окно и увидел внутри за столиком Веру Семеновну. На столе было много всякой еды, стояла бутылка вина, но она ничего не пила и не ела, а что-то очень энергично говорила и все время махала правой рукой. А напротив нее сидел очень знакомый мужчина, который слушал все, что она говорит, я пригляделся и узнал Николая Федоровича. Он к тому времени вырос по службе и стал вторым секретарем райкома партии — мне про это Фролыч рассказал как-то.

Я немного постоял сбоку, чтобы меня не было видно. Вера Семеновна еще немного порубала воздух рукой, а потом полезла в сумочку, достала носовой платок и стала вытирать глаза. А Николай Федорович взял ее за запястье, стал успокаивать, потом сам начал говорить что-то, а Вера Семеновна слушала его, кивала головой и лицо ее менялось на глазах — будто перед ней раскрывались дали светлого коммунистического будущего. Николай Федорович говорить закончил, разлил вино по бокалам и Вере Семеновне подмигнул — он ко мне вполоборота сидел, так что мне это хорошо видно было. Вера Семеновна ему улыбнулась, и они чокнулись.

Первое впечатление у меня было, что Вере Семеновне надоело вдовствовать, и у нее роман с Николаем Федоровичем. Он-то уж точно человек из ее круга. Так я про себя подумал тогда и больше про эту встречу не вспоминал.

Потом была короткая заметка в «Правде», а вслед за ней длинные статьи в «Известиях», «Труде» и целый разворот в «Литературке» — про разоблаченную группу расхитителей в сфере торговли. Группу возглавлял отец Наташки-маленькой. Он сразу во всем признался, что неудивительно, потому что при обыске у него нашли много сотен тысяч рублей наличными, всякие украшения из золота и драгоценных камней, а на даче, под яблоней, закопанную трехлитровую банку с иностранной валютой. Суд состоялся через неделю после Пасхи, и его и еще троих вместе с ним приговорили к высшей мере наказания, а остальных расхитителей — к длительным срокам тюремного заключения.

Вот тут-то я понял сразу две вещи. Что Вера Семеновна, когда она говорила про торгашей и обслугу, общение с которыми наверняка погубит Фролыча, была совершенно права. А второе: мне как-то сразу стал понятен подлинный смысл засевшего у меня в голове слова «приманка» — Наташка-маленькая была очередным испытанием, заброшенным нам из внешнего мира, и если бы не Вера Семеновна с ее классовым чутьем, то этого испытания Фролыч мог бы и не выдержать.

Фролыч рассказывал мне потом, что даже после ареста расхитителей Наташка-маленькая все еще пыталась ему звонить и набивалась на встречу, но он проявил настоящую мужскую стойкость, а когда она без приглашения заявилась к нему домой, то он просто грубо послал ее куда подальше и захлопнул дверь прямо у нее перед носом.

Этот момент я, кстати, наблюдал — она вылетела из нашего подъезда как пробка из бутылки и бежала через двор, закрывая лицо руками.

Надо сказать, что благополучное для всего будущего Фролыча завершение этого романа Веру Семеновну не сильно успокоило. Она из всей этой истории вынесла твердое убеждение, что сын у нее — сексуально озабоченный недоумок, и что в следующий раз, когда он подберет себе очередную дворняжку с привлекательным экстерьером, все может закончиться намного хуже. Если бы она знала, что Фролыч вовсе не недоумок, а просто пытается отстроить правильный лифт в будущую жизнь, и что экстерьер для него хоть и имеет значение, но вторичное, она бы себя по-другому повела, но Фролыч с матерью особо не откровенничал, поэтому она решила раз и навсегда обезопасить его от всяческих опасных происков со стороны.

Произошло это как раз на Первое мая. С утра Вера Семеновна и Фролыч поехали на кладбище к могиле Петра Авдеевича, а вечером позвали гостей. Не помню сейчас, почему не пришли мои предки, так что я был один, еще пришел Николай Федорович, двое незнакомых мне военных в штатском и Людка с родителями.

В коротком перерыве между холодными закусками и горячим было объявлено о будущей свадьбе, что назначается она на осень и что немедленно после молодожены уедут на две недели в свадебное путешествие в Венгрию. А Вера Семеновна предложила выпить сперва за счастье молодых, а потом — сразу же и не садясь — за настоящих друзей, которых так мало, но которые так нужны и так помогают.

Это она, конечно, Николая Федоровича имела в виду, но и меня тоже. Я так думаю.

Мне кажется, что когда отцу Наташки-маленькой на суде объявили, что его расстреляют, он то же самое почувствовал, что и я в тот момент. Он, конечно, понимал, что его непременно должны расстрелять, но одно дело понимать, и совсем другое — вдруг услышать, что вот так будет, и что это окончательно и не подлежит никакому пересмотру. В этот момент будто ватной дубиной по голове ударяют, и сразу перестаешь слышать, что происходит вокруг.

Я ведь никаких надежд и не питал, понимал прекрасно, что Людка не для меня, что она Фролыча любит, но, пока она его только и любила, а он на это внимания не обращал, мне как-то… спокойно, что ли, было. Вроде как если она ничья, то это значит, что хоть на немножко, но моя. А теперь это все кончилось.

Я понимал, что и для Фролыча это самый наилучший вариант, и для нее — мечта всей ее жизни, поэтому как настоящий друг должен был только радоваться, что так все закончилось.

Я потом уже научился этому радоваться. Постепенно, не сразу.

А на свадьбе у них я был свидетелем со стороны жениха, и чуть всю свадьбу не испортил, потому что в первый раз напился по-настоящему. То есть я и раньше выпивал, как водится, но так, чтобы до полного беспамятства — ни разу. Единственно помню, как я вроде как начал тост говорить и стоял при этом рядом с Фролычем и Людкой в белом платье, а потом все закружилось, и я оказался на полу. Помню, что Людка на меня с каким-то таким ужасом смотрела, а потом я вырубился и больше ничего не помню.

Через два дня после свадьбы, когда они уже уехали в Венгрию, меня Вера Семеновна в подъезде встретила и сказала:

— Не умеешь пить — не пей. Извиняться за тебя пришлось перед гостями.

Орленок Эд и разбуженное лихо

Сегодня с утра смотрел в окно. У меня с краю есть небольшая щель, и можно незаметно видеть, что там снаружи творится.

Там внизу, на засыпанной снегом лавке сидит сильно огорченный жизнью амбал. Он пьет пиво из большой двухлитровой пластиковой бутыли, чтобы хоть как-то залить тоску. Хлебнет, аккуратно крышку завинтит, пристроит бутыль у ног и начинает что-то бормотать себе под нос. Какой-то гад ему сильно испортил жизнь. Амбал, похоже, из-за этого всю ночь пил, а теперь просто приходит в себя посредством пива. И чем больше он приходит в себя, тем сильнее ему хочется поделиться с миром своим огорчением. Поэтому чем дольше он сидит, тем активнее бормочет.

Мне отсюда не слишком здорово слышно, но впечатление такое, что у человека серьезные проблемы на производстве. И ему решительно не хватает аудитории. Чтобы аудитория разделила его горе.

Только я подумал про аудиторию, как тут тебе и пожалуйста. Возникла аудитория в количестве одной пенсионерской единицы мужского пола. Только я бы такую аудиторию самому кровавому врагу не пожелал. Красномордый дубленочный общественник. Если по физиономии судить, то в прошлом вохра какая-нибудь. А если по одежке, то бывший профсоюзный деятель из какого-нибудь министерства местной промышленности. Ему очень не нравится, что непорядок. Во-первых, безобразный пьяный на территории. Во-вторых, продолжает усугублять. А в третьих, расселся нахально на спинке скамейки, а грязные конечности свои расставил на сиденье.

Общественник пристроился на безопасном расстоянии и грозится милицию вызвать. Руками машет. А амбал на него — ноль внимания. Так и общаются в два голоса, общественник — орет, а амбал — бормочет. Дуэт.

Был бы этот профсоюзный вохровец нормальным человеком, он, вместо того чтобы разводить дуэты, давно пошел бы к себе домой и вызвал по телефону участкового. Но он простых путей не ищет. Ему, скорее всего, и не надо вовсе, чтобы амбала забрали в каталажку. Ему хочется всему миру свою приниципиальность и безудержную отвагу продемонстрировать. Чтобы весь дом знал, что есть такой Петр Петрович Добчинский, который никакому антисанитарному хулигану спуску не даст. И чем больше он машет руками, тем больше распаляется и уже начал потихоньку расстояние между собой и скамейкой сокращать.

Это он зря. Это он очень неосторожно поступает. Амбал и так огорчен до крайности.

Ну вот. До амбала дошло, что тут рядом какой-то клоп выступает с претензиями. Перестал бормотать и начал внимательно вглядываться. Фокусирует зрение. Если сфокусирует, деду хана.

Сфокусировал. Сложил правую лапу в кулак, вытянул вперед и как рявкнет:

— Ну ты, сучье вымя, подь суды! Ткнись рылом. И по-шелнах!

Общественник даже подскочил от ярости. Не ждал он, что его прилюдно обзовут сучьим выменем. Раньше, видать, все больше по имени-отчеству величали. Очень оскорбился.

— Да я! — орет. — Да ты! Да мы!

Амбал — хоть и пьяный в хлам — но очень убедительно изобразил рывок со скамейки. Общественник так резво отскочил, что не удержался и плюхнулся в сугроб. Рядом урна стояла, так он ее зацепил и опрокинул. Сидит в сугробе, на ногах — урна, вокруг полно всякого дерьма, из урны вывалившегося. Амбал ржет во всю свою богатырскую мощь..

Трагическая история разворачивается прямо на глазах. Самое время общественнику валить домой под надежную защиту бронированной двери и оттуда звонить в отделение милиции, соскребая с себя налипший мусор. Но это уже безнадежно. Весь дом видел, как унизили борца за правое дело, и отступать теперь никак нельзя. Сейчас этот кретин полезет на амбала.

Так и есть. Встал и решительным шагом двинулся вперед. В атаку. За Родину, за Сталина. «Броня крепка, и танки наши быстры». «Ярость благородная вскипает как волна».

Но амбал попался добродушный. Он крови не жаждет. Не рвет на куски старческий организм, не топчет деда ногами. Он дождался, пока дед приблизился к скамейке, и изображать уже ничего не стал, а просто с легкостью спрыгнул ему навстречу, приблизившись почти вплотную. Дед этого настолько не ожидал, что снова сел. Практически упал к ногам хулиганствующего субъекта.

Это он от неожиданности сел, вовсе не потому что был хоть как-то травмирован. Сел, но не сдался. Пошарил в кармане и выудил оттуда милицейский свисток. Это он зря. Потому что даже самый добродушный алкаш на эти звуки реагирует очень даже болезненно. В какое-то мгновение он развернулся, и свисток улетел в кусты. Амбал схватил деда за грудки, приподнял как перышко, водрузил на скамейку и что-то ему втолковывает. Мне видно из моего наблюдательного пункта, как у деда цвет лица меняется с кирпично-красного на синевато-бледный и обратно.

Что такое интересное объясняет амбал пенсионеру, мне отсюда не слышно, но действуют на него эти слова по-сильнее, чем про сучье вымя, — он прямо на глазах обмякает и уже почти висит на руках у амбала.

Потом амбал его отпустил и показал куда-то в сторону своим сосисочьим пальцем. Дед покорно закивал, поковылял неверной походкой к кустам, долго там копался и снова вернулся к амбалу. Протягивает ему облепленный снегом милицейский свисток и слегка приседает при этом от внезапно пробудившейся почтительности перед грубой силой.

Амбал подношение принял, сунул в карман, развернул "деда в сторону улицы, еще что-то сказал повелительно и снова устроился на скамейке, а дед потрусил в указанном направлении. Минут через десять вернулся с полиэтиленовым пакетом.

Амбал вытащил из пакета полную емкость с пивом, пристроил рядом с собой на скамейке, а деду махнул пренебрежительно, чтобы исчез и более не маячил.

Тот и исчез в подъезде. Не в моем — в соседнем.

Пословица такая народная есть: «Не буди лихо, пока оно тихо». Вот ведь дед. Наверняка обладатель славной трудовой биографии, выбившийся в советское время в начальники среднего звена. Привык командовать, обличать и искоренять. Неукротимый общественник. Пока на пенсию не вышел, перед ним все подчиненные тряслись и дрожали, да и домашние наверняка по струнке ходят. Могло ему в голову прийти, что на старости лет он для какого-то занюханного алкаша будет за пивом бегать? На глазах у всего дома.

А ведь пройди он мимо, не начни он приставать к нарушителю общественного порядка, так бы и сохранял незыблемое чувство собственного достоинства на протяжении всей своей почетной старости.

Нет, он решил, что ему былое профсоюзное величие вполне позволяет подразнить лихо. Что ему с его партийночиновничьей биографией сам черт не брат. И море по колено.

А настоящее лихо, братцы, это такая штука, с которой шутки плохи. Просто ужас что такое. Взбесившаяся пьяная шобла к примеру или, как в нашем с веселыми хлопцами случае, волевой государственный акт. Так вот, если это самое лихо появляется в непосредственной близости, то нужно просто зарыться в солому, зажмуриться и ждать пока пронесет. Некоторые любознательные, конечно, не зажмуриваются и потихоньку из соломы выглядывают — интересно же узнать, что это за такое лихо, на что оно похоже и с чем его едят. Есть, понятное дело, подслеповатые дураки, которым плохо видно, и они начинают себя постепенно обнаруживать, чтобы лихо чуточку приблизилось, и его можно было бы идентифицировать. Чтоб в будущем ни с чем не спутать. Ну оно и приблизится, как только учует, что за ним наблюдают в познавательных целях.

Вот и пенсионер этот — такой же любознательный придурок. Неужто непонятно было с самого начала, что амбал слов никаких не понимает, а управы на эдакую тушу у одинокого ветерана труда нет и быть не может. Так нет — он все скакал кругом, втягивался, так сказать, в орбиту притяжения лиха, ну а теперь для него за пивком бегает, попал на старости лет в холуи к дворовому алкашу.

Вряд ли этот его позор весь дом наблюдал, но пара разговорчивых старушек наверняка видела, а этого вполне достаточно.

Он, старик этот, привык искоренять любой попавшийся на его пути недостаток, увидел не понравившееся ему лихо и погрозил ему пальцем. Не обращает внимания. Он руками махать начал. Лихо повернулось, посмотрело равнодушно и опять своими делами занимается. Он — орать. Лихо заинтересовалось. Он — свистеть. Теперь вот шестерит, за пивом на глазах у всех бегает.

А амбал себя прекрасно ощущает. Пустую пивную емкость запулил подальше, зашел за соседнюю скамейку, помочился и вернулся на место.

С интересом рассматривает окна.

Человек от Бесика?

Скорее всего. Мне отсюда провод с наушником и микрофоном не видно, но бормочет он явно не просто так.

Орленок Эд и раздвоение личности

Это я прервался на час — отошел перекусить. Насчет съестного с фантазией у Бесика не очень. Консервы, консервы, консервы… выберусь отсюда — никогда больше ни к какой сосиске не притронусь. И к лапше быстрого приготовления тоже. Эдакая гадость.

Начало темнеть, но амбал все еще на месте и ко второй пивной емкости пока что не приступал. Продолжает бормотать, но не так интенсивно.

А приятно все-таки ощущать себя под охраной. Спокойнее как-то.

Ну да ладно. Вернемся к нашей компьютерной сказке. Богиня Судьбы Клото прядет нить, а вторая богиня Лахезис эту нить укладывает, определяя жизненный путь персонажа. Я — эта самая Лахезис и есть, только богине из древнегреческого мифа приходилось не в пример легче. У нее компьютера с дурацкими правилами не было, поэтому она то налево жизненный путь завернет, то направо, и персонаж — топ-топ-топ — послушно по дорожке шлепает.

У меня же все не так — я своим фишкам, ни первой, ни второй, ничего указать не могу. Я только декорации вокруг них менять и строить могу, а все остальное — их личная свободная воля. Бред, конечно, потому что управляет ими компьютерная программа, но пока что она эту свободную волю вполне неплохо имитирует. Скажем, менингит на фишку номер один я наслать могу, чтобы их обоих из придуманной мною же идиотской интриги с честью вызволить, я больше ничего не могу. У меня и выхода другого не было, когда этот рыжий недотепа придумал небылицу про пистолет, вот и пришлось менингит насылать.

Это все потому, что я в рыжего придурка не смог засунуть придуманный мною изящный выход из положения. Я и так старался, и эдак — все заблокировал безжалостный компьютер и сам смоделировал его дурацкую свободную волю.

Еще хорошо, что мне вовремя пришла в голову идея про менингит, а то этот уровень был бы вчистую проигран.

Или как вам такое. Мне для моих целей непременно надо, чтобы один из них был невыразительным уродом, чтобы его никто всерьез не воспринимал. Это такая задумка, которая на более высоких уровнях обязательно окажется востребованной. Когда она мне пришла в голову, то показалась такой удачной, что я даже попытался было вернуться на уровень роддома, чтобы он таким сразу уродился, но оказалось, что для этого надо проходить еще какие-то преднулевые уровни с его родителями, — вот уж чего мне точно не хотелось, поэтому я все организовал по-другому.

Мне важно побыстрее до конца доиграть, чтобы — хоть виртуально — но расквитаться, расплатиться и получить удовольствие.

Пришлось устраивать дачную историю с военным пенсионером. Тут уж все сложилось как нельзя лучше, да еще и возник повторно и без моего участия дополнительный персонажик по имени Мирон, а в этом компьютере просто так ничего не происходит — раз уж Мирон второй раз появляется, то ему определенная, неизвестная мне пока что роль отведена, и ее хорошо бы угадать, пока это роль не преподнесет сюрпризик.

В общем, надо сказать, что с основными принципами этой игрушки все более или менее определилось. Сперва непривычно и трудно было, потому что все не по-людски. Вот, к примеру, шахматы — фигурки тебе полностью подвластны, а ситуация на доске — нет. Здесь же ровно наоборот, и психологически дико трудно привыкнуть — ситуацию создаешь сам, а фигурки в ней ведут себя, как хотят.

Типа шахматный этюд, где комбинация выстроена, а живые фигурки сами собой тыкаются в разные стороны и пытаются изобразить мат в три хода.

Только данным фигуркам про мой конечный интерес в этой игре ничего не известно, да и кто их знает, чего они удумают если я это знание в них сейчас начну впихивать. А поэтому, если я не хочу разыгрывать с ними бесконечное число этюдов с непредсказуемым исходом, надо так исхитриться, чтобы на каждом уровне их свободный выбор все сильнее ограничивался.

Вот! Нужно ввести еще один элемент. Такой элемент, поведение которого было бы мне полностью подвластно. Чтобы в нужный момент этот элемент вмешался в игру и резко подтолкнул, так сказать, в нужном направлении.

Это еще один персонаж должен быть, которого раньше не было.

Ах ты, черт! Любой, кого я сейчас введу в игру, будет подчиняться тем же правилам. Вот ведь зараза… мне двоих, которые своевольничают, уже выше крыши, еще только не хватает с третьим управляться, да и не пришлось бы еще возвращаться на нулевой уровень и придумывать для него отдельную историю.

Ау, Элиза!

Я: «МОЖНО ЛИ ВВЕСТИ В ИГРУ НОВОГО ПЕРСОНАЖА ПРЯМО СЕЙЧАС?»

Элиза: «МОЖНО».

Я: «КАК ОН СЕБЯ БУДЕТ ВЕСТИ?»

Элиза: «НЕПРЕДСКАЗУЕМО».

Я: «МОЖНО ЛИ СДЕЛАТЬ ЕГО ПОВЕДЕНИЕ БОЛЕЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ?»

Элиза: «ДА».

Я: «БОЛЕЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ, ЧЕМ У ЭТИХ ДВОИХ?» Элиза: «ДА».

Я: «ВПОЛНЕ ПРЕДСКАЗУЕМЫМ?»

Элиза: «ДА».

Я: «А УПРАВЛЯЕМЫМ?»

Элиза: «МОЖНО».

Я: «ПОЛНОСТЬЮ УПРАВЛЯЕМЫМ?»

Элиза: «МОЖНО, НО ЕСТЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ».

Я: «КАКИЕ?»

Элиза: «ТАКОЙ ПЕРСОНАЖ МОЖЕТ БЫТЬ ТОЛЬКО ОДИН».

Я: «А МНЕ БОЛЬШЕ И НЕ НАДО».

Элиза: «ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВВЕСТИ В ИГРУ ЭТОГО ПЕРСОНАЖА».

Я: «А КТО МОЖЕТ?»

Элиза: «Я».

Я: «ОН ТОЧНО БУДЕТ ДЕЛАТЬ, ЧТО Я СКАЖУ? ИСПОЛНЯТЬ МОЮ ВОЛЮ?»

Элиза: «ДА».

Я: «ОТЛИЧНО! ВВОДИ!»

Элиза: «ПРОШУ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НА ВВОД».

Я: «ДОПОЛНИТЕЛЬНО ПОДТВЕРЖДАЮ».

Элиза: «ИСПОЛНЕНО».

Я: «НУ И КТО ЭТОТ ПЕРСОНАЖ»?

Элиза: «ТЫ».

Я: «КТО?»

Элиза: «ТЫ».

Во как! И действительно — что-то щелкнуло, сверкнуло и появился на экране я собственной персоной, в майке, джинсах и тапочках. Сижу экранный я в кожаном кресле, которое почему-то оказалось на улице, а вокруг сплошная московская новостройка, из земли железяки торчат, и мусор по ветру летает.

Здорово как — тут я и там, в компьютере, тоже я. Если я, который тут, только захочу, к примеру, с кресла встать, то я, который там, тут же и встанет. Я, который тут, захотел встать, но продолжаю сидеть, а он, который там, встал-таки и идет не спеша к подъезду девятиэтажки.

Как-то ведь я уже размышлял об этом, представляя себе разрезанного на две половинки дождевого червяка. Хорошо бы, дескать, чтобы и человек так мог: делиться на тождественные части, а чтобы каждая часть это он сам и был.

Вот ведь что интересно — если бы вдруг забегали по экрану люди с чугунными мордами и захомутали меня, который там, они от меня, который здесь, отстали бы навсегда или нет?

Это вряд ли. Ладно. Играем дальше.

Квазимодо. Камень седьмой

Сразу же после того первомайского застолья Вера Семеновна и родители Людки стали серьезно задумываться о судьбе молодой пары. У них, наверное, было что-то вроде военного совета. Их при этом мало интересовало, сколько придется потратить на собственно торжество и подготовку к нему. Дело в том, что у Фролыча были собственные деньги. Много денег. У меня их могло бы быть не меньше, но я почти все заработанное в стройотрядах сдал в семейную кассу. А Фролыч не сдал, потому что там и так уже не помещалось.

Стройотрядовская закалка — это великая вещь. Совершенно бесценный опыт. Потом, в новое время, многие, пробившиеся наверх, могли честно сказать большое человеческое спасибо зеленой стройотрядовской форме. Если они, конечно, не особо увлекались таежной и прочей романтикой, не орали до утра песни у костра под гитару и не уводили в ночь однокурсниц под предлогом послушать тишину, а смотрели вокруг внимательно и пытались понять, как устроена жизнь. По каким правилам эта жизнь функционирует.

Слева шифер, справа цемент, в часе езды карьер с песком, на складе доски, на базе гвозди, в соседнем детском садике в сарае залежи столярки, завезенной под будущий ремонт, который не включен в смету. Собери все это в одном месте, и ты — король. Потому что только ты сможешь хоть что-то построить. А они — те у кого цемент и шифер — не смогут никогда в жизни. Из одного цемента или из одного только шифера не то что дом, но и коровник захудалый построить не получится. Да они и не собираются строить, потому что они все это свое богатство получили по разнарядкам и фондам и сидят на нем, как Плюшкины. Загорают.

А мы на два месяца приехали, нам с ними загорать несподручно. Нам строить надо, а не из чего.

Вот тут и начиналось самое главное, надежно упрятанное за создающим уют дымом костра и песнями про милую мою, солнышко лесное. Шифер сюда, кирпич туда, ящик водки сверху — и завтра пять самосвалов с песком дымят под штабным окошком.

— Дык что ж я скажу, когда спросят?

— Дык то и скажи! Сгнила столярка твоя. Списали подчистую. Понятно или еще повторить?

Нас Уголовный кодекс тогда не волновал, хотя все статьи, которые про хозяйственные преступления, мы нарушали практически в открытую, весело и с энтузиазмом. Не себе ж берем, не воруем — мы дома строим. Да и команда была — не трогать. Это в новые времена журналисты вдруг хором заговорили про крышевание, будто Америку открыли. А на самом деле каждый командир отряда, если хотел, чтобы его ребята хоть что-то кроме харчей заработали, по три, а то и по четыре липовых прорабских ставки держал для вышестоящих линейных штабов.

Отсюда и невиданные по советским временам заработки — по три тысячи, по четыре с половиной. Помню, как я в Иркутске встречал наших — решили перед возвращением домой по Байкалу прокатиться, и я выехал квартирьером. В гостиницу не попал, спал в парке на лавочке. В телогрейке, в ватных штанах, по карманам рассовано семьдесят тысяч рублей в банковских упаковках — зарплата на двадцать человек, взятая с вечера в банке.

А на последнем в нашей студенческой жизни выезде, это летом перед свадьбой было, мы вообще взяли рекордный заработок — по шесть тысяч. Это было на Припяти, где мы с Фролычем оказались в разных бригадах — он на жилом объекте, а я — на промышленном. Занимались одним и тем же: он заливал фундамент, и я заливал фундамент. Разница была только в том, что ко мне на объект самосвалы шли, построившись в затылок, без разрыва в цепочке, а к нему поутру один придет, а дальше можно загорать.

Но поскольку основной заработок был как раз на жилье, то это мы отрегулировали: по три-четыре самосвала дополнительно заворачивали к Фролычу ежедневно. Приемку отмечали у себя, а потом давали шоферу на бутылку, он разворачивался и рулил к Фролычу. А чтоб никто не прикалывался насчет несоответствия объема выполненных работ, один самосвал подрядили на завоз к нам песка и щебенки: мы их вываливали в котлован, а сверху уже заливали бетоном. Так что у нас фундамент получился такого бутербродного плана, но раскапывать его, чтобы проверить, сколько там бетона, а сколько щебня, — это себе дороже.

Надо сразу сказать, что когда много лет спустя там грохнуло и весь мир узнал слово «Чернобыль», я сначала решил, что это наш бутербродный фундамент дал себя знать. Но оказалось, что это просто начальство объекта проводило какой-то несанкционированный эксперимент.

Это я к тому, что деньги на свадьбу и первоначальную жизнь у Фролыча были, так что совещались родители совершенно о другом. И вот какое они приняли решение, определившее судьбу и молодой четы, да и мою за компанию.

Молодая чета снимает квартиру и от родителей съезжает, начинает вести свое хозяйство. А Фролыч переводится на вечерний и устраивается работать. Если он намерен быть хозяином в собственной семье и не хочет получать от старшего поколения ежедневные инструкции, как ему надо строить свою жизнь. Стройотрядовские же деньги частично идут на свадьбу, а остаток — на первый взнос на кооператив. С вступлением в кооператив будущий тесть поможет.

Про начало нашей с Фролычем трудовой жизни (я, несмотря на вопли родителей, тоже перевелся на вечерний) я расскажу чуть позже. Сначала про кооператив. Потому что с этой первой квартирой Фролыча на Нагорной улице, в которой он и прожил всего-ничего, связана одна странная история. С чертовщинкой, как в «Мастере и Маргарите».

Дело было так. Фролыча впихнули в уже готовый кооператив, для которого только что был построен девятиэтажный дом. Уютная такая квартирка из двух комнат с раздельным санузлом и микроскопической кухней. Как раз для молодой семьи. Дом был сдан, но еще не заселялся — не знаю почему. Воду, кажется, не подключили, поэтому не заселялся. Но у Фролыча ключи от квартиры уже были на руках. Потому что для того, чтобы его в этот кооператив впихнуть, кого-то пришлось выпихнуть, а этот кто-то начал бузу. Поэтому Фролычу выдали ключи без всякой очереди и посоветовали поскорее врезать замки во входную дверь и завезти какую-нибудь мебель, хоть пару табуреток.

Он мне позвонил утром в субботу, еще восьми не было, и говорит:

— Выручай, старик, тут накладка получилась. Мне сегодня надо с мебелью вопрос решать, а я вызвал на квартиру мастеров с утра — замки врезать и циклевка полов. Ты можешь прямо сейчас взять такси и туда? Они к десяти появятся. В полдесятого комендант подойдет, я с ним договорился, он тебе подъезд откроет.

Я забрал у него ключ от квартиры, пакет с новыми замками, поймал на углу такси и поехал начинать обустройство Фролыча на новом месте.

Отпирая подъезд, комендант сказал:

— Тут такое дело, гражданин. Входная дверь запирается только снаружи. Как будем решать?

— А что тут решать? — не понял я.

— Ну я же не могу ее открытой оставить, — объяснил комендант. — На мне ответственность. Забредет какой-нибудь шаромыжник, отвернет батарею и унесет, а мне отвечать потом. Давай я тебя запущу внутрь и запру снаружи.

Ну это меня никак не устраивало. Будучи надежно заперт внутри, я не смогу впустить мастеров. Да и Фролыча, когда он появится, тоже. Вообще — как-то мне не хотелось быть запертым снаружи.

Но караулить полдня у подъезда комендант никак не хотел. У него были другие планы.

тут я увидел доску.

— А если вот так? — спросил я коменданта. — Смотрите, как здорово получается.

Мы зашли в подъезд, и я лихо вогнал доску между дверными ручками, наглухо заблокировав дверь.

— И ключ можете мне оставить, — предложил я, радуясь найденному выходу из положения. — Когда мастера закончат, я дверь запру и занесу ключ куда скажете.

— А документ у тебя с собой есть какой-нибудь? — спросил комендант, оценив прочность конструкции.

— Паспорт есть.

— Вот и давай мне паспорт, — распорядился комендант. — Когда закончите, принесешь ключи в красный уголок в соседнем доме, я тебе паспорт верну.

Я объяснил, что за паспортом, скорее всего, зайдет мой товарищ, и остался ждать мастеров. Двое умельцев с циклевочной машиной появились в начале одиннадцатого, быстро смекнули, что лифт не работает, и машину надо на руках тащить на четвертый этаж, и тут же слупили с меня пятерку. Они подключились к распределительному щитку, натянули марлевые респираторы, и работа закипела.

У меня респиратора не было, поэтому я укрывался от пыли и рева машины на лестничной клетке, курил и жалел, что не захватил из дома какую-нибудь книжку или, на худой конец, газету.

Окно подъезда выходило на строительный пустырь с холмами желтой глины, из которых торчали разбитые бетонные плиты и арматурные загогулины. По пустырю гулял ветер, поднимая пыльные смерчи дворового масштаба. Один из таких смерчей оказался неожиданно большим, растянулся в полдвора, вспыхнул белым и вдруг растекся по всему видимому горизонту, полностью заслонив пейзаж. Или то, что можно было считать пейзажем. Такое впечатление было, что за окном натянули огромный ярко светящийся киноэкран. А в самом низу, на земле, я увидел кожаное кресло и сидящего в нем человека. Мне бросилось в глаза, что человек этот — явно не по погоде и не по обстановке — был в домашних тапочках на босу ногу и в тонкой черной футболке.

Человек смотрел прямо на меня.

Тут кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся.

— Ну тебя не докричишься, — сказал старший умелец. — Вынеси во двор. Только там вытряхни где-нибудь и тащи мешок обратно. У нас запасных нет. — И он плюхнул рядом со мной огромный бумажный мешок со стружкой.

Я взял мешок и снова посмотрел в окно. Киноэкран исчез. Вместе с креслом и человеком в тапочках.

Тут бы следовало сказать, что я ущипнул себя за какую-нибудь часть тела и покрутил головой, чтобы убедиться, что не сплю, но это неправда, потому что перед глазами у меня гуляли белые вспышки, а в голове наяривала целая симфония. Так что головой я крутить не стал.

— Ты чего такой зеленый? — спросил сочувственно умелец. — Перебрал что ли вчера?

Ну, я ему отвечать не стал, а просто потащил мешок вниз. Вытащил доску из дверных ручек, распахнул дверь и замер. Прямо передо мной стоял человек в тапочках и футболке. Мне бросилось в глаза, что в центре футболки был изображен орел с распростертыми крыльями, а над орлом красовался американский звездный флаг.

— Здравствуйте, — вежливо сказал человек. — Позвольте пройти.

— Вам зачем? — спросил я, загораживая вход в подъезд. — Сюда нельзя.

— Ну вам же можно, насколько я понимаю.

— Мне комендант разрешил.

Человек улыбнулся.

— Да мне на секунду буквально. Я тоже, видите ли, здесь жить буду. Просто хотел взглянуть на свою будущую квартиру.

— А как вы на нее взглянете? Все квартиры заперты. На дверь, что ли?

— Вот именно, — сказал человек. — На дверь. Взгляну — и тут же обратно. Буквально одно мгновение.

Даже не знаю, почему я уступил ему дорогу. Мысль о том, что это претендент на квартиру Фролыча, который желает воспрепятствовать врезанию новых замков и циклевке пола, у меня возникла ровным счетом через секунду, когда он уже бежал вприпрыжку по лестнице. Я бросил мешок у двери, засадил доску на место и полетел за ним.

До четвертого этажа мне его догнать не удалось, и я немного успокоился. Видать, не претендент, а настоящий жилец, который из сентиментальных соображений желает прикоснуться дрожащей от волнения рукой к своей вековой мечте. Дверь квартиры Фролыча была открыта, и оттуда торчала задница умельца, выгребающего на лестничную клетку очередную порцию стружки.

— Не заходил никто? — спросил я на всякий случай.

— А чего, кто-то должен был зайти? — пробурчало с той стороны задницы. — Где мешок?

— Сейчас принесу, — пообещал я. — Я мужика одного впустил на минутку, на его квартиру взглянуть. Он тут не пробегал?

— Без понятия.

— На всякий случай. Если подойдет — вы его внутрь не пускайте. Я сейчас принесу мешок и выпровожу его.

Я запер за собой дверь на ключ, вытряхнул мешок в мусорную емкость за углом и вернулся обратно. Жилец в футболке и тапочках все еще не спускался. Наверное, продолжал умиляться у родимой двери. Я отдал мешок строителям и пошел искать гостя.

Его в подъезде не было. Я дошел до самого верха, и там не было никого. Дверь на чердак была закрыта на амбарный замок и для пущей солидности заклеена бумажной лентой с кляксами круглых печатей. Я проверил двери всех квартир на всех этажах. Я убедился, что лифтовые двери не поддаются никакому внешнему воздействию. Под недоуменными взглядами умельцев осмотрел квартиру Фролыча, вышел на балкон и удостоверился, что никто с него не свисает. Еще раз спустился вниз и убедился, что входная дверь надежно заблокирована доской.

Человек в футболке с американским орлом исчез. Он вошел в подъезд, побежал вверх по лестнице и растворился.

Когда появился Фролыч, я ему все это рассказал.

— А зачем ему в подъезд понадобилось? — спросил Фролыч.

— Он сказал, что он здесь будет жить.

— И не выходил?

— Я ж говорю — сгинул. Не выходил.

— Так что ты переживаешь? Значит, он здесь уже живет. Хочешь пива? Там в овощном дают, я взял шесть бутылок.

Он пошутил, конечно, насчет того, что этот самый человек здесь уже живет. Потому что у него было хорошее настроение, и вечером они с Людкой собирались в театр, да и с пивом повезло. Если бы он знал, насколько был прав, ему было бы не до шуток.

Тут придется немного забежать вперед. Из этой квартиры Фролыч впоследствии съехал, потому что его взяли на работу в райком комсомола и дали другую жилплощадь, не в пример лучше, но продавать старую квартиру не спешил, думаю, что из соображений сентиментальных. Он ее переоформил на Людкиного отца, а сам с Людкой прописался в новой квартире. Потом он ее все же продал много лет спустя, но я про это узнал, только когда меня выпустили из тюрьмы. Помню, как меня это зацепило, что меня арестовывали из-за него, а он в этот самый момент, вместо того чтобы мне помогать, занимался продажей старой квартиры. Впоследствии мы все это типа отрегулировали, но об этом в свое время.

Так вот, через несколько дней после моего освобождения из тюрьмы звонит мне Фролыч и объявляет, что квартира уже четыре месяца как продана. «Но понимаешь, старик, все в такой спешке было, ты же понимаешь, что я кое-что так там и оставил. На антресолях в коридоре там лежит синяя папка. Картонная. Она мне не то чтобы нужна, но там ей делать совершенно нечего. Я тебя как друга прошу — подскочи туда, на Нагорную, сегодня вечерком, хозяин будет дома, я с ним переговорил уже, так что папочку забери, а я ее у тебя завтра-послезавтра перехвачу. Сделаешь? Ну и лады. Обнимаю».

Ну я и поехал. Поднялся на пятый этаж, позвонил. За дверью мужской голос:

— Кто там?

Я как только этот голос услышал, меня так затрясло, что я еле-еле из себя выдавил, что это я, от прежнего хозяина, за синей папкой. Дверь открылась. И стоит на пороге тот же самый мужик, которого я тогда видел в кожаном кресле, который мне сказал, что он в этом доме тоже жить будет. Тот самый, что совсем недавно ко мне в тюрьму приходил, представлялся адвокатом — не случайно он мне таким знакомым показался. А одет он точно так же, как и когда я его увидел в первый раз — в джинсах, в черной футболке с американским орлом и в кожаных тапочках. И лет ему на вид ровно столько же, сколько тогда, а ведь это сильно поболе двадцати лет тому назад было, наша первая встреча.

Смотрит он на меня и с трудом удерживается от того, чтобы не расхохотаться, — уж больно я смешно выглядел в тот момент, с раскрытым от изумления ртом.

— Здравствуй, — говорит, — Квазимодо, с освобождением тебя. Я же говорил, что все хорошо закончится. — И протягивает мне синюю папку.

— Ты же приличный человек, Квазимодо, — говорит, — ты в чужих бумагах копаться не приучен. Но вот именно эту папочку я бы тебе очень советовал пролистать. Кое-что интересное узнаешь. Пригодится в жизни.

Я папку взял молча и смотрю на него как заколдованный. А он, прежде чем дверь захлопнуть, говорит мне:

— Я же тебе рассказал тогда, что я в этом самом доме буду жить. Так что нечему тут удивляться. — И захлопнул дверь.

Тут его и прорвало. Все время, пока я лифта ждал, слышал, как он за дверью хохочет.

Квазимодо. Камень восьмой

Мы с Фролычем со временем стали большими начальниками: он был вторым секретарем в райкоме партии, а я — в райкоме комсомола, но зато первым. Это мы так здорово продвинулись, потому что из-за женитьбы Фролыча перевелись на вечерний и начали трудовую жизнь. Конечно, без тестя Фролыча и связей Николая Федоровича тут не обошлось, но они Фролычу объяснили, при каких условиях смогут ему наиболее эффективно посодействовать, так сказать, изобразили траекторию с наименьшим сопротивлением окружающей среды, вот Фролыч этой траектории и придерживался неукоснительно, а я ее просто скопировал и двигался у Фролыча в фарватере. Вернее сказать, на буксире, потому что он меня ни на минуту не забывал и тащил за собой.

По тем временам находились мы хоть и не на самом верху служебной лестницы, там все места были членами Политбюро заняты, но, скажем так, первый лестничный пролет преодолели вполне успешно. Машины у нас были персональные с водителями, приличный заработок, квартиры — у Фролыча побольше, потому что должность повыше, а кроме того, Людка в тот момент в очередной раз была беременна, поэтому Фролыч подсуетился и выбил еще дополнительную площадь, хотя с ребенком опять ничего не вышло, но и мне было грех жаловаться: двухкомнатная улучшенной планировки, с паркетом, холлом, раздельным санузлом и большой кухней. А нам еще и тридцати не было — вот и прикиньте, какие перед нами открывались сияющие горизонты.

В это самое время Фролыч мне сказал, что у него есть идея, которую он усиленно обдумывает. Идея такая, чтобы с партийной работы свалить и двигать куда-нибудь в науку. Потому что если нацелиться в какой-нибудь отраслевой НИИ — Минобороны или Минрадиопрома, например, то с должности второго секретаря райкома прямая дорога сразу на директорскую должность. Надо только поторопиться с защитой кандидатской — у Фролыча уже был практически готовый кирпич с внушительным названием «Общесистемные и методологические основы разработки концепции…», вот черт, забыл как дальше, но это и неважно. А став директором НИИ, Фролыч быстро сляпает докторскую и будет уже готовиться в членкоры.

Вера Семеновна, кстати, эту идею, насчет продвижения по академической линии, очень приветствовала, потому что хотя партийные начальники и были людьми ее круга, но числились они в этом круге не на самом почетном месте. Военные, ученые и министры какие-нибудь, директора заводов на худой конец были предпочтительнее. К Николаю Федоровичу это, понятное дело, не относилось, он был вне конкуренции.

Про меня Фролыч тоже подумал и решил, что я с моей комсомольской биографией вполне в этом самом НИИ сгожусь на должность начальника отдела. На худой конец — на заведующего лабораторией. Ну и дальше — по уже протоптанной им дорожке.

Чтоб не показалось, что по протоптанной дорожке двигаться так уж легко, я расскажу, как мы только-только перевелись на вечерний и пошли устраиваться на самую нашу первую работу в конструкторское бюро «Рубин».

Я, кстати, никогда не мог понять, почему всякие секретные почтовые ящики всегда называют то «Алмаз», то «Топаз», то еще как-то ласково. И чем ласковее название, тем секретнее предприятие. У меня на учете состояла организация КБ «Ромашка», так чтобы к ним на комсомольское собрание приехать, заявку надо было за четыре дня подавать. Это мне-то, первому секретарю.

Но это так, к слову.

Так вот, мы сперва подались с Фролычем в «Рубин», потому что там бронь была от армии даже на молодых специалистов, отпахали полтора года, стали кандидатами в члены партии и, по наущению Людкиного отца, свалили трудиться на обычную швейную фабрику. К тому времени мы уже дипломы получили, и капал кандидатский стаж, — таких молодых и дипломированных, я думаю, ни на одной швейной фабрике в стране не было, поэтому Фролыча через какое-то время назначили секретарем комитета комсомола фабрики, а меня при нем заместителем — ну про это я позже немного расскажу, как нас Николай Федорович отметил и зачислил в свой личный кадровый резерв, уже не как блатных, а как настоящих перспективных товарищей. Как только вышел стаж, нас приняли в партию и тут же Фролыча забрали в райком партии инструктором, а меня — тоже инструктором, но в райком комсомола. Вот тут и начался наш настоящий карьерный рост.

Ну так я про «Рубин». Надо понимать, что я Людкиному отцу никаким родственником не приходился. За зятя — за Фролыча то есть — он попросить мог, и всем это было понятно, а кто я ему? Никто. И хоть Фролыч с Людкой на него здорово наседали, и отказать им было никак невозможно, но за Фролыча он просил по первой категории, а за меня — так, постольку-поскольку. Да ему и не шибко удобно было за меня просить, потому что, хоть я по всем документам был русским, но это ровно до тех пор, пока кадровики не начнут копать.

Заполнили мы с Фролычем анкеты в комнате с зарешеченными окнами рядом с проходной, сдали их тетке-кадровичке и стали ждать, пока нас проверят. Недели через три звонит мне Фролыч и кричит в трубку, что все склеилось, и в понедельник можно уже выходить на работу. И что завтра же надо бежать в институт и подавать заявление о переводе на вечерний. Ну мы заявления подали и в понедельник с утра пошли в «Рубин».

Вот тут и оказалось, что все склеилось только у Фролыча, а у меня ничего не склеилось, и я теперь подвис между небом и землей, потому что с дневного уже ушел, и реально мне светит армия. «А для тебя, родная, есть почта полевая…» Моя изуродованная внешность никаким препятствием для службы в армии, как мне еще в школе сказали на военкоматской комиссии, не является, а про аффектогенную амнезию — я уже объяснял выше — решено было раз и навсегда забыть и не заикаться даже. Когда Людкин отец Фролычу сказал, что все склеилось, он, оказывается, вовсе не меня имел в виду. Фролыч весь покраснел, велел мне сидеть и не дергаться, а сам побежал на улицу к телефону-автомату. Вернулся через десять минут, сел рядом со мной в проходной — меня ведь даже внутрь не пропустили, и начал меня успокаивать. Прошел примерно час, вахтер кричит: «Гражданин Шилкин, получите разовый пропуск в отдел кадров». И пошли мы с Фролычем. Кадровик нас встретил на лестнице, буркнул что-то и побежал по коридору, а мы за ним. Прибежали в приемную директора. Кадровик махнул рукой и исчез за дерматиновой дверью с табличкой, а мы с Фролычем остались ждать. Через какое-то время выходят двое — кадровик и директор. Директор с нами за руку поздоровался и говорит: «Так в чем вопрос?» А кадровик — он ниже ростом был — встал на цыпочки и начал директору что-то шептать на ухо. И я так понял, что это он про меня шепчет, потому что он во время этого своего шептания с меня глаз не спускал, да и директор пару раз на меня взглянул. А потом директор как-то так рукой сделал и говорит: «Да я в курсе, в курсе». Но кадровик не унялся и снова начал шептать. И рукой размахивать, будто рубит что-то. Директор послушал его еще немного и опять говорит: «Да я в курсе, в курсе». Повернулся и пошел обратно за дерматиновую дверь, а мы все остались в приемной. Кадровик постоял, подумал и как рявкнет: «Следуйте за мной». Морда красная, злая…

Но раз директор в курсе, то делать нечего. Вот так меня в «Рубин» и взяли. Техником на сто десять.

Я про этого кадровика потом вспомнил, уже в райкоме. Я как раз только-только первым секретарем стал, и нанимается ко мне некто Белов Александр Сергеевич. Меня за него Фролыч попросил неофициально, и я обещал. И тут приходит ко мне наш кадровик вместе с этим Беловым и начинает мне на ухо шептать, что этот самый Белов, сын Белова, на самом деле вовсе не Белов, а Вайсман, а установка теперь такая, что к кадровым вопросам надо относиться более вдумчиво, потому что если этот Белов-Вайсман задумает свалить в Израиль, то мало не покажется, и что он, кадровик, считает своим долгом просигнализировать.

Я сразу вспомнил кадровика из «Рубина» и сыграл точь-в-точь рубиновского директора — делаю ручкой и говорю кадровику ленивым голосом «В курсе я, в курсе…»

А потом случилось такое, что этот неизвестно откуда взявшийся Белов поставил на нашей с Фролычем планируемой научной карьере точку. Потому что вскоре нам пришлось в очередной раз столкнуться с Мироном, и больше мы вопрос о продвижении в академическом направлении не рассматривали.

Я по порядку расскажу.

Белов у нас определился по хозяйственной части. Говорили, что он везде представляется как управляющий делами райкома комсомола, хотя таких должностей в штатных расписаниях райкомов отродясь не было, и даже раздает визитные карточки, на которых эта должность напечатана чуть ли не золотыми буквами. Но сам я этих карточек не видел, а то врезал бы ему по первое число. Я с ним вообще практически не пересекался. Он даже когда заказы мне приносил по пятницам, то просто оставлял в приемной с записочкой — сколько чего стоит. Но уже через месяц я заметил, что снабжение сильно улучшилось. Кофе растворимый — не отечественный, а индийский, чай не со слоном, а «Липтон», венгерская салями, вместо красной икры — все больше черная, ну и так далее. Раз в неделю — блок «Кэмела» за пятнадцать рублей. Какие-то пропуска на оптовые базы начал организовывать — девки наши приоделись как в импортных журналах мод. Еще бы чуть-чуть, и организовал бы он нам чистый коммунизм районного масштаба, но тут у него произошел диверсионноидеологический прокол.

Это все случилось утром в понедельник. У меня дома раздался телефонный звонок, и незнакомый мужской голос вежливо осведомился, не с Константином ли Борисовичем имеет удовольствие общаться. Я подтвердил, что именно с Константином Борисовичем.

— Вы не могли бы по дороге на работу заехать в райотдел КГБ? — спросил голос. — Это вас старший оперуполномоченный беспокоит, Миронов Сергей Иванович. Есть одна тема, которую непременно надо обсудить.

— Только после обеда, — ответил я. — С утра никак не могу. Оперативка. А в чем дело, собственно?

— Тогда в четырнадцать ноль-ноль, — согласился собеседник, проигнорировав вопрос. — Паспорт с собой захватите, пожалуйста.

Не могу сказать, что я как-то разволновался из-за этого звонка, но беспокойство было. Немного не по себе. Какого рожна от меня надо этому оперуполномоченному?

Райотдел комитета находился недалеко, пешком минут десять через парк, да и на машине столько же. Я пошел пешком, обогнул особняк с зарешеченными окнами и предъявил на проходной паспорт.

— Мне к товарищу Миронову, — сказал я.

— Да-да, — вежливо согласился сержант с голубыми погонами. — Одну минуточку.

Он выписал пропуск, вложил его в паспорт и сказал:

— Второй этаж, кабинет двадцать три. Вас проводят.

Второй сержант пошел за мной по лестнице, держась чуть позади и справа. Довел до кабинета, постучал в дверь и сделал приглашающий жест.

В кабинете сидел Мирон, с распущенным галстуком, без пиджака и в дымчатых очках.

— Квазимодо! Здорово! — развел он приветственно руками. — Большой комсомольский босс! Ну что? Не ожидал меня здесь встретить?

Я, действительно, никак не предполагал, что оперуполномоченный Миронов — это и есть тот самый Мирон моего детства.

— Да ты садись, садись, — засуетился Мирон. — У нас тут попросту. Чайку, может быть, а?

— Нет, чаю не хочу, — отказался я. — У тебя здесь курят?

— Чего это ты куришь такое? — с интересом спросил Мирон, когда я затянулся «Кэмелом». — Не видел таких никогда. Ну-ка покажи.

Он покрутил пачку в руках, понюхал и вернул обратно.

— Угощайся, — предложил я.

— Спасибо, — сказал Мирон. — Но не могу. Если не болгарские, то сразу кашлять начинаю. Ты уж извини.

Он закурил «БТ» и стал перекладывать на столе какие-то бумаги. Когда пауза затянулась, спросил:

— А ты как в райком-то угодил? Фролов устроил по старой дружбе?

Я пожал плечами.

— Почему Фролов? Я сначала инструктором был, потом завотделом. Ну вот и назначили, когда первый в ЦК ушел. При чем тут Фролов?

— Ну будет вкручивать тут. А то я, можно подумать, вчера родился. Вы же со школы не разлей вода. Он — начальник, ты — начальник. Он в райкоме партии, ты в райкоме комсомола. Часто видитесь-то?

— Видимся.

— Да ты не скромничай, не скромничай. Ну, близкий друг второго секретаря. Оно, конечно, не каждому так везет в жизни, но все равно скрывать незачем. Ты, наверное, и с тестем его знаком хорошо?

— Видимся иногда, по праздникам. Мирон, у меня куча дел. Зачем я тебе понадобился?

Мирон посерьезнел.

— Тут вот такая петрушка получается, понимаешь ли. Что ты можешь вот про это сказать?

Он показал мне издали кусок обыкновенной поздравительной открытки. Вроде как новогодней.

— Ну, открытка. Кто-то ножницами вырезал. Зигзагом. А что?

— Я же говорю, тут петрушка какая-то получается. А ты в последний раз эту открытку когда видел?

— Да я ее вообще никогда не видел. Мирон, я тебе русским языком говорю, у меня куча дел…

— А Фролов когда эту открытку видел?

— Да я понятия не имею. Никогда он ее не видел. Если тебе интересно, спроси у него. Если у тебя все, то я пошел.

И я встал со стула.

— Ты не торопись, — предупредил Мирон. — Без отмеченного пропуска отсюда даже первого секретаря райкома комсомола не выпустят. Ты сядь. А дел у тебя, как мне кажется, в точности одно. Вот про него мы сейчас и поговорим. Значит, так. Фамилия, имя, отчество?

— Мирон, ты что? — не поверил я своим ушам. — Ошалел?

— Вы, Константин Борисович, раз уж у нас начался официальный разговор, лучше обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Сергей Иванович. И на вы, — посоветовал Мирон, нацеливаясь авторучкой на находящийся перед ним лист бумаги. — Этот официальный разговор в процессуальном плане называется допрос свидетеля. Повторяю вопрос. Фамилия, имя, отчество?

Я понял, что Мирон не шутит. Быстро прикинул, нет ли у меня за спиной какой-нибудь провинности перед комитетом. Не обнаружил и немного успокоился.

— Погоди. Пока я тебя еще не начал Сергеем Ивановичем называть, ты можешь хотя бы объяснить, в чем дело?

— Здесь, Константин Борисович, не образовательное заведение, — в голосе Мирона прозвучали металлические нотки. — Здесь ликбезом не занимаются, а отвечают на вопросы. Я сколько еще должен один и тот же вопрос спрашивать?

Я посмотрел на часы. Времени и вправду не было вовсе, а уж на бессмысленные препирательства тем более. Понятно, что, пока я ему не отвечу на все его идиотские вопросы, он меня не выпустит. Ну ладно. Лишь бы только выйти, а там мы уже разберемся. Я сообщил, как меня зовут, где проживаю, и перечислил места учебы и работы. Услышав про швейную фабрику, Мирон ухмыльнулся и даже стал немного похож на человека.

— Ладно, — сказал он. — С обязательной программой закончили. Переходим к произвольной. Я вам предъявляю вырезанную острым предметом часть почтовой открытки. Вопрос: когда вам приходилось видеть эту открытку и держать ее в руках?

— Видел я ее пять минут назад, когда ты же мне ее и показал (я решил, что именовать Мирона Сергеем Ивановичем и на вы — это уж слишком), а в руках вообще никогда не держал.

— Хорошо. Так и запишем. Когда вы видели эту открытку в руках у гражданина Фролова?

— Никогда не видел.

— Запишем отрицательный ответ. Вы имейте в виду, Константин Борисович, что я никаких изменений в протокол допроса вносить не буду. Если вы чуть попозже пожелаете дать правдивые показания, то это уже будет новый протокол, а в дело пойдут оба. Значит, вы отрицаете, что видели когда-либо эту открытку и не желаете показать, что гражданин Фролов ее видел и держал в руках?

— Вот именно. Можете отпечатки пальцев проверить.

— Это пока преждевременно. Известно ли вам, для каких целей использовалась эта открытка, и почему она так странно разрезана?

— Понятия не имею.

— Хорошо. Как часто вы бываете в кинотеатре «Балтика»?

— Да я там вообще не бываю. У меня на кино времени нет.

— Не бываете? А если подумать?

Это я сгоряча ляпнул. Раз в год точно бываю. Мы же там ежегодные районные конференции проводим. Для комсомольского актива. Пришлось поправиться.

— С директором кинотеатра знакомы?

— Видел как-то. Ну, здоровались.

— И все? Только здоровались? Не встречались помимо конференций? Или, может, по телефону приходилось говорить?

— Да на кой черт он мне сдался! Организацией конференций у нас орготдел занимается. Они там с ним и встречаются, и по телефону говорят.

— Хорошо. Я так и запишу. А вот вам пока книжечка, Константин Борисович, лист бумаги и карандаш.

— Зачем? — спросил я, взглянув на книжечку.

Это был Уголовный кодекс РСФСР.

— А я там закладки сделал и пометил некоторые статьи. Когда будете их просматривать, обращайте особое внимание на то, что относится к совершению преступления в составе организованной группы. Предусмотренные сроки выписывайте на бумажку и суммируйте. Окончательный итог можете мне не сообщать — это для вашего сведения.

Я пролистал по закладкам. Суммировать полагалось за антисоветскую агитацию и пропаганду, нарушение законодательства о собраниях, митингах и демонстрациях, мошенничество и превышение власти и служебных полномочий. Если по максимуму и все просуммировать, то как раз получалось до достижения пенсионного возраста.

— А какое это все имеет ко мне отношение? — поинтересовался я.

— Непосредственное, — с удовольствием ответил Мирон. — Самое непосредственное. К сожалению.

Он поспешно изобразил лицом сожаление и протянул мне лист бумаги.

— Ознакомьтесь.

Это было письмо на райкомовском бланке, адресованное директору кинотеатра «Балтика». Уважаемый такой-то, в связи с договоренностью прошу предоставить такого-то числа просмотровый зал кинотеатра «Балтика» для проведения закрытого культурно-массового мероприятия.

— Это ваша подпись?

Вообще говоря, я подобные письма обычно не подписывал, — этим занимался либо орготдел, либо отдел пропаганды и агитации, но здесь подпись явно была моей.

— Вроде моя. Ну моя. И что?

— При каких обстоятельствах вы достигли с директором кинотеатра «Балтика» указанной в письме договоренности?

— Да ни при каких! Я его всего раз в жизни видел!

— То есть, вы отрицаете?

— То есть, отрицаю.

— Несмотря на то, что вы здесь явно ссылаетесь на договоренность?

— Да не ссылаюсь я ни на что. Мне принесли кучу бумаг на подпись, я и подписал. Я что, все читать должен? На это аппарат есть.

— Кто принес?

— Кто всем приносит! Секретарша.

— Ладно, разберемся. Значит, вы ни про что не знаете, ни с кем не договаривались, письмо подмахнули не глядя и открытку видите впервые. Так?

— Именно так.

— Ладно. Двинемся дальше. У вас работает гражданин Белов Александр Сергеевич. Как можете его охарактеризовать?

— Никак не могу. Он по хозяйственной части. Как я могу характеризовать завхоза? Работает. Тряпки-веники все на месте.

— Какие у вас с ним отношения?

— Ты что, совсем рехнулся? Какие у меня с ним могут быть отношения? Он что, девушка?

— Нет отношений?

— Нет!

— Да что ж это за удивительное дело такое? — вздохнул Мирон. — Куда ни ткнешь, ни с кем отношений нет. С Беловым — нет, с директором кинотеатра — тоже нет, с лучшим другом и его тестем — нет.

— Послушай, Мирон, ну что ты цепляешься? При чем здесь Гришка? И его тесть? Где они и где Белов.

— А я не знаю, при чем здесь кто. Это вы мне, гражданин Шилкин, сейчас расскажете, когда немного пораскинете мозгами и поймете, что здесь с вами шутить не собираются. Потому что получается у нас вот какая петрушка. Есть сигнал, что гражданин Белов был принят на работу в райком комсомола по вашему прямому указанию. Несмотря на то, что по части анкеты были обоснованные возражения. Из этого делаем простой вывод, что он вам зачем-то был нужен. Сейчас выясним, зачем именно. Вы вступили с ним и с директором кинотеатра «Балтика» в преступный сговор с целью личного обогащения. Вы направляли директору письма с просьбой предоставить помещение кинотеатра для якобы культурно-массового мероприятия. Белов незаконным путем доставал кинофильмы иностранного производства для демонстрации. Входным билетом являлась вот такая открыточка, которую вы впервые здесь увидели, как утверждаете. Эти билетики гражданин Белов через разветвленную сеть распространителей продавал по три рубля за штуку. Тридцать рядов по тридцать два места — умножать умеете? Вся вот эта петрушка в первую очередь должна интересовать органы милиции, но в пятницу ваша группа допустила серьезную ошибку, из-за которой мы с вами беседуем в этом кабинете. А именно: аудитории был показан фильм производства США «Рожденные неприкаянными». Это неприкрытое прославление американских «зеленых беретов», прославившихся своими зверствами во Вьетнаме. Про порнографические сцены, пропаганду гомосексуализма и прочее я уж не говорю.

А интересует меня конкретно вот что. Какую роль во всем этом безобразии играл ваш дружок Фролов. Вы же не будете мне рассказывать тут, что с такой наглостью орудовали, практически в открытую, не заручившись его поддержкой? Если будете предельно откровенны, то… сами понимаете. Будете продолжать валять Ваньку… тоже все понятно. Понятно?

Если бы мне в эту минуту попался под руку Белов, я бы его, честное слово, своими руками удавил. И Фролыча, по чьей просьбе я его на работу взял. В то, что Белов действительно проворачивал подобные дела, я поверил как-то сразу. И в то, что сам по себе он комитету на фиг не нужен, а они хотят раскрутить громкое дело, чтобы и секретарь райкома комсомола, и второй секретарь райкома партии, да и про тестя Фролыча он не случайно интересуется, явно соображает, как бы сюда подстегнуть ведение вражеской пропаганды в армейских кругах.

— Будем играть в молчанку? — спросил Мирон, делано зевнув. — Или начнем сотрудничать со следствием?

— А ты меня не пугай.

— Так я и не пугаю. Здесь уже давно не пугают, не те времена. Распишись вот здесь.

— Это что?

— Это повестка. Завтра в десять ноль-ноль придешь сюда же. И будешь ходить каждый день, пока длится следствие. И вот что имей в виду. Если займешься сейчас самодеятельностью, начнешь улики уничтожать или предупреждать свидетелей и подозреваемых, то завтра получишь постановление об аресте. И не думай, что я с тобой шучу. А сейчас можешь идти.

На этот раз десятиминутная дорога от райотдела КГБ до райкома заняла у меня почти что час. Я позвонил Фролычу с проходной, узнал, что он только что вернулся из горкома и готов со мной встретиться.

— Все понятно, — сказал он, выслушав мой рассказ о встрече с Мироном. — Сука какая. Под меня копает. Ты ему сказал, что я к тебе Белова пристроил?

— Ты с ума сошел, Фролыч, — я так разволновался, что он мог про меня эдакое подумать, что покраснел и прижал обе руки к сердцу. — Ты что думаешь, что я тебя могу предать?

— Вот и хорошо. Значит, двинемся на врага единым фронтом. Имей в виду, что Мирон серьезно прокололся. Если бы был сигнал в горком, ты бы сейчас ух как парился. А так он захотел сам по себе выехать на белом коне. Ну сейчас ему будет.

— Что будем делать?

— Ты иди со своим Беловым разбирайся. Чтобы он уже через час работал не у тебя, а на стройке коммунизма. А я пошел к первому.

Белов этот был, как я уже сказал, не мой, а Фролыча, но эти слова «со своим Беловым» означали, что Фролыч от него отвернулся и знать не знает, поэтому у меня руки развязаны.

Через час меня вызвали к Николаю Федоровичу, первому секретарю райкома партии. В коридоре отирался Белов, на которого я полчаса назад спустил всех собак и велел убираться к чертовой матери, пока за ним не пришли. Он взглянул на меня и демонстративно отвернулся, заложив руки за спину. В приемной переминался с ноги на ногу незнакомый мне толстяк, все время вытиравший лоб мятым носовым платком.

— Николай Федорович, товарищи подошли, — доложила по внутреннему телефону секретарша и сделала нам с толстяком пригласительный жест.

Николай Федорович сидел рядом с Фролычем за длинным столом, покрытым красным сукном. Мы с толстяком заняли места напротив.

— Так, — сказал Николай Федорович. — Мне тут доложили одну интересную историю. Детали меня не волнуют. Я хочу выяснить, почему в нарушение партийной дисциплины ваши сотрудники позволяют себе проводить допросы ответственных работников аппарата, не доложив предварительно в райком партии. Вас когда на должность назначали, не предупредили о порядке? Вы что тут возомнили о себе? Слушаю вас.

— Я… — начал толстяк, мгновенно покрывшись красными пятнами.

— Вот именно что «я», — перебил его Николай Федорович. — А такого понятия в нашем деле нет. Есть органы государственной безопасности и есть партийные органы. Есть совершенно определенные правила взаимоотношений. Эти правила определяют партийный контроль над работой органов государственной безопасности. А не наоборот. И никому не позволено эти правила нарушать. Вы, начальник райотдела, никакого права не имеете вбивать, понимаете ли, клин между органами и партией. Вам кто дал полномочия допрашивать и шантажировать ответственного работника райкома комсомола? Первого секретаря? Кто санкционировал попытку получения показаний на ответственного работника райкома партии? Моя санкция у вас есть? Санкция руководства есть? Я вас спрашиваю: у вас есть санкция?

— У нас сигнал…

— По сигналу павловские собачки слюну выделяют. У вас звание какое?

— Полковник, товарищ первый секретарь.

— С кем из руководства города согласован допрос товарища Шилкина? Быстро отвечайте. — И Николай Федорович снял телефонную трубку.

— Да это не допрос, — дрожащим голосом заявил полковник. — Просто беседа. С целью выяснения…

— Да что вы мне тут вкручиваете! — взъярился Николай Федорович, швырнув трубку на стол. — Беседы они, понимаете, проводят! Хочет твой сотрудник побеседовать с первым секретарем райкома комсомола — пусть позвонит по телефону, запишется на прием и беседует сколько ему разрешат. А не вызывает, понимаешь, ответственного работника в свой кабинет. Ты своих людей контролируешь? Или не контролируешь? Что вы там о себе возомнили? Да я сейчас переговорю с твоим начальством — мне через пять минут твои погоны привезут и на стол положат. И свободен! Этого умника твоего после армии в органы направили? А обратно в гарнизон он не хочет? Под твоим чутким руководством? Там ему пояснят дополнительно насчет военной дисциплины. Есть еще вопросы? Чтобы немедленно извинился, и я про эту твою самодеятельность постараюсь забыть. Считай, что легко отделался.

Полковник вытянулся по стойке «смирно», будто пружина внутри сработала.

— Приношу вам свои извинения, Константин Борисович, в связи с возникшим недоразумением, — отчеканил он, глядя при этом вовсе не на меня, а на Николая Федоровича. — Все будет отрегулировано.

— А повестка на завтра? — спросил я, достав из кармана серую бумажку и тоже глядя на Николая Федоровича.

Полковник выхватил у меня повестку и скомкал в руке.

— Будет отрегулировано, — повторил он. — Разрешите идти, товарищ первый секретарь райкома партии.

Николай Федорович изобразил прощальный жест. Полковник испарился. Мы остались втроем.

— Где этот? — спросил Николай Федорович.

— Забирает трудовую книжку, — ответил я, сообразив, что это он про Белова.

— Хорошо. Все свободны. А ты, Костя, к кадровым вопросам относись впредь более внимательно. Хорошо, что у этого дурака гонору хоть отбавляй, решил, понимаешь, в одиночку раскрыть антисоветский заговор. Если бы он в горком доложил, не знаю, смог бы я тебе помочь или нет.

Мы с Фролычем вышли в коридор. Белов оживился и затоптался на месте.

— Все, Квазимодо, — выдохнул Фролыч. — Я же тебе говорил: наше дело правое. Ну давай.

И он зашагал по коридору, сделав Белову приглашающий знак. Тот засеменил за Фролычем.

Эта стычка с Мироном хоть с первого взгляда выглядит незначительной, но именно она заставила нас, и прежде всего Фролыча, пересмотреть планы на будущее. Как-то вдруг стало понятно, что место в жизни мы себе выбрали самое что ни на есть правильное, и менять его на другое было бы серьезной ошибкой. Потому что исключительно партийная элита, в которую мы только-только вошли одной ногой, и была реальной властью, а все остальные институты общества этой власти смотрели в рот и даже помыслить не могли, чтобы сделать что-нибудь поперек. Вот Мирон, человек из органов, попробовал, и его тут же Николай Федорович жестко поставил на место. Не потому, что Мирон замахнулся на конкретного Костю Квазимодо с дополнительным прицелом на Гришку Фролыча, а потому, что замах этот был фактически обращен на систему, которая к нам уже очень пристально и благожелательно присматривалась. И пока система не определит окончательно, годимся мы для нее или нет, она всегда будет защищать нас, потому что тем самым она защищает саму себя и утверждает свое право на верховную власть.

А Мирона, после того как все улеглось, мне даже стало по-человечески жалко. Та школа, где мы с ним вместе учились, в ней большинство ребят было из новых домов, построенных вскоре после войны, а из довоенных бараков только несколько человек, в том числе и Мирон. Он читать только к концу первого класса научился, и то по слогам, а потом еще и на второй год остался. Для него единственный способ хоть как-то выделиться — это такое было показное наплевательство на всю эту школу, и на маменькиных сынков, и на учителей, на всех вообще. Он во втором классе уже курил в открытую, ругался матом, а если что не так, то психовал по-настоящему — с истошным криком и битьем чернильниц. Он свое превосходство перед всеми нами утверждал нарочитой приблатненностью, с вихляющейся походочкой, дворовым жаргоном и короткими плевками через стиснутые зубы. Но, утверждая это превосходство, сам он его не чувствовал, а наоборот — я так думаю, что он здорово страдал, что не может быть таким же, как мы. Я помню один случай, когда я в четверти огреб четверку по арифметике. Мы с ним тогда в коридоре столкнулись, он посмотрел на меня с прищуром и говорит:

— Ну что, пролетел насчет отличника? А? Пролетел, а?

Я ему ничего не ответил, потому что очень сам расстроен был и еще не знал, как родителям про четверку скажу, поэтому я просто повернулся и пошел от него, а он начал орать мне вслед:

— У тебя там дома все условия есть, чтобы быть отличником! У тебя и комната своя, и стол для занятий, и обхаживают тебя там все, чтобы только учился как следует. А ты и этого не можешь. Ты вот в бараке бы пожил, в восьмиметровой комнате, я бы посмотрел, как тогда бы у тебя успехи были.

Ну и еще что-то в этом роде.

Его вот это неравенство начальных условий, которое даже в нашей советской стране нас с Фролычем разместило на одной ступеньке, а Мирона где-то тремя этажами ниже, сильно, как я считаю, угнетало. Он всячески хотел расстояние между нами преодолеть одним прыжком. И когда оказалось, что через приблатненность это не очень получается, то уцепился за возможность поступить в органы, а тут и Белов-Вайсман дал ему в руки хороший козырь.

Но подвело нетерпение. Захотелось сразу и все, одним мастерским ударом.

Это вовсе не потому, что он меня или Фролыча как-то лично ненавидел. Он скорее ненавидел несправедливую жизнь, которая нам с Гришкой щедро отваливала по полной мерке, а ему выдавала по карточкам.

Квазимодо. Камень девятый

Вот я про нашу с Фролычем работу на швейной фабрике, которая так Мирона развеселила^ говорил уже, и это вовсе не случайно и не потому, что на всяких мелочах хочу заостряться. Оно может показаться странным, конечно, что при своей последующей славной карьере, я еще и про швейную фабрику вспоминаю, но дело тут в том, что именно там и случилось, как я потом уже понял, то самое главное, что всю нашу последующую жизнь определило.

Это я не про прием в партию, хотя это тоже было событием немаловажным, но про совсем другое, хотя с партийностью нашей связанное прочно.

В бытность нашу на фабрике там произошел один уголовный эпизод, и так получилось, что нам с Фролычем с ним пришлось разбираться. И если до того Николай Федорович, хоть и отличал нас среди прочих, но не слишком, то потом сразу же выделил и отметил. Причем не просто отметил, а, как я сейчас понимаю, поделился наверху, что есть вот такие Григорий Фролов и Константин Шипкин, отлично усвоившие партийно-государственные корпоративные правила и пригодные для ускоренного продвижения.

Я-то думаю, что он в основном насчет Фролыча поделился, а меня если и упомянул, то так просто, в скобках, но Фролыч без меня никуда не двигался, так что это все одно было.

Хотя само по себе дело это гроша ломаного не стоило, но на вот таких мелочах и проверяются кадры. Тем более что стоило нам себя не совсем правильно повести, и у многих больших людей возникли бы никому не нужные проблемы.

Фабрика наша, хоть и не в самом центре Москвы находилась, но от Кремля минутах в пятнадцати на метро. Такое серое обшарпанное здание в три этажа, и шили там всякую детскую одежду. Напротив, через трамвайные пути, помещалось фабричное общежитие.

Архитектурой своей фабрика и общежитие напоминали не то тюрьму, не то казарму, а по сути своей это был монастырь. Женский, потому что мужчины к швейному делу приспособлены не очень. И вот в этой обители появляемся мы с Фролычем, молодые, видные, с институтскими дипломами, он — начальником цеха, я — комендантом общежития. Остальные же все, если вычесть директрису, бухгалтерш и прочие белые воротнички, — девушки в цветущем детородном возрасте, набранные преимущественно по лимиту и проживающие в подчиненном мне общежитии.

Если кто подзабыл, как все было в те годы, или не посмотрел в свое время хороший фильм «Москва слезам не верит», то я напомню — и наша фабрика тут никак не была исключением, — что наиглавнейшей мечтой каждой девушки-лимитчицы было любым путем получить московскую прописку, после чего тут же с фабрики уволиться и забыть и средневековое семидесятирублевое рабство, и ненавистную общагу как привидевшийся жуткий кошмар.

Самой же главной угрозой было — вылететь из общежития за нарушение режима. Потому что после этого на наиглавнейшей мечте можно было ставить крест. Вот и метались наши швеи-лимитчицы между вожделенным пряником и свистящим кнутом подобно взбесившимся шаровым молниям.

Дело в том, что наиболее верным и испробованным многократно способом заполучить московскую прописку было замужество, тогда как нарушением, неизбежно влекущим высшую меру наказания, считалась беременность, поскольку на содержание непонятно откуда взявшихся младенцев общежитие рассчитано не было. Даже если бы наши девушки были взращены в строгости и послушании, бесправное положение лимиты превращало их в легкую добычу легкомысленных и коварных донжуанов. Замуж хочется? Ну что ж, ты ложись, а потом обсудим.

Тут я упомянул послушание и строгость воспитания, но это скорее риторический прием, нежели факт реальной жизни.

Для нас швейная фабрика была всего лишь хорошо вычисленным, а значит, временным этапом на жизненном пути, и поэтому исключительно целомудренная строгость в обращении с контингентом признавалась нами обоими как единственно приемлемая норма поведения.

Я потом узнал, что эту единственно приемлемую норму только я и признавал, но это было существенно позднее, да и приходилось Фролычу все же легче, чем мне: его рабочим местом был забитый оборудованием цех, девушки у швейных машинок одеты были в темно-синие глухие комбинезоны, прически надежно укрывались белыми косынками, а еще у него имелось обручальное кольцо. На многих, хотя и не на всех, оно оказывало магически отпугивающее действие, подобное тому, которое чеснок производит на вампирш. Кроме того, время окончания рабочей смены было регламентировано трудовым законодательством, поэтому при первом же кукареканье петуха Фролыч укрывался в своей начальнической конуре на третьем этаже, а вампирши отправлялись в сторону общежития.

У меня кольца не было. Не было и производственного оборудования, но зато в наличии имелись три десятка оборудованных спальными местами комнат, две общие душевые, две кухни и одно большое помещение для коллективного культурного отдыха с телевизором и магнитофоном. Темно-синие комбинезоны менялись сперва на легкомысленные полупрозрачные халатики, позже на платья разной степени нарядности и откровенности, ближе к ночи — снова на халатики.

Ну, в общем, вы понимаете.

Можно подумать, что моя внешность должна была оказывать отпугивающее воздействие, но не тут-то было. Если девушке позарез нужны штамп в паспорте и прописка, то сгодится кто-угодно — хоть Змей Горыныч с тремя головами, хоть пугало огородное. А еще они меня втихую жалели, что я и молодой, и с дипломом, и москвич, а такой урод, а девичья жалость, доложу я вам, — это такая штука, от которой не спрячешься.

Мне приносили свежеиспеченные пирожки. Меня заваливали домашним — откуда-то из Калужской области — вареньем. Настойчиво приглашали поучаствовать в отмечании дней рождения — это почти что через день. Впархивали игриво за сигареткой или огоньком. Округляя от ужаса глаза, приглашали в пустую комнату под предлогом излавливания и уничтожения случайно залетевшей осы.

Так вот, среди этих многочисленных фей, была одна, с которой приключилась история. Звали ее Мариной Суриной, а родом она была из неизвестного мне до этого города Сарапула. Пирожков она не пекла, варенье из дома не получала, не курила, и дней рождения у нее не наблюдалось. И вообще она была вся какая-то серенькая и настолько неинтересная, что при первом же взгляде становилось понятно: для нее эта фабрика и это общежитие — навсегда, потолок.

Началась история так. Фролыч мне позвонил и попросил срочно зайти на фабрику, в комнату профкома. Он там что-то важное обсуждал с директрисой, и необходимо было мое присутствие.

Это важное они обсуждали уже довольно долго, потому что в комнате было полно табачного дыма, и не спасала даже открытая форточка.

С директрисой у меня были не совсем служебные отношения. Дело в том, что, так уж получилось, я в то время начал выпивать, и несколько раз мои подопечные нимфы, как и полагалось сознательным строительницам светлого будущего, строчили на меня анонимные доносы в комитет комсомола и — само собой — в дирекцию. У меня из-за этого были очень неприятные стычки с Фролычем, который на меня орал, разок даже съездил по физиономии и требовал, чтобы я немедленно взял себя в руки, потому что он не может допустить крушения всей будущей карьеры из-за моих пьянок на рабочем месте и скорее меня своими собственными руками задушит и потребует уволить с волчьим билетом, чем будет и дальше сидеть на пороховой бочке и ждать, когда грохнет. А директриса — не знаю уж, чем я ей так полюбился, — его все время придерживала и за меня заступалась, говорила, что я еще молодой и что всякое в жизни бывает. Она даже приходила ко мне в общежитие и подолгу вела со мной душеспасительные беседы. Совсем уж пить я, понятное дело, не бросил из-за этих ее уговоров, но держать на рабочем месте спиртное прекратил и внешне типа исправился.

Она потом Фролычу сказала при мне: «Видишь, Гриша, а ты сразу с шашкой наголо… к людям надо помягче. Подушевнее. Костик — он хороший, ты уж не обижай его».

Ну, я на Фролыча никакой обиды за его вопли не держал, потому что понимал прекрасно, что он прав, а я его и вправду подвожу, но к директрисе с тех самых пор испытывал самую искреннюю благодарность.

— Случилось что-нибудь? — спросил я, закрывая за собой дверь. — Здрасьте, Татьяна Игнатьевна.

— Случилось, — угрюмо ответила директриса. — Добрый день, присаживайся, Костик. У нас ЧП.

И она мне все рассказала. Два дня назад возле магазина «Детский мир» сотрудниками милиции была задержана работница фабрики Сурина, продававшая с рук по спекулятивной цене предметы детской одежды. При задержании у Суриной была изъята большая спортивная сумка с предметами спекуляции на общую сумму сто двадцать восемь рублей с копейками по госрасценкам. Сурина свою вину признала полностью, пояснила, что предназначенные для продажи предметы в разное время вынесла с производства, укрыв под верхней одеждой, в содеянном искренне раскаивается и просит ее строго не наказывать. Потому что у нее это первое правонарушение, а пошла она на него из-за тяжелого материального положения и крайней необходимости помогать больной матери, проживающей в городе Сарапуле.

— Вот такая печальная картинка, — сказал Фролыч, когда директриса замолчала. — Но у этой истории счастливый конец. Если бы начальник отделения не был женат на одной из наших бывших тружениц и если бы его жена аккурат в это время не пришла к нему по какой-то своей надобности, то девица сейчас сидела бы на нарах. А завтра-послезавтра мы бы имели тут чрезвычайную комиссию по расследованию. Что у нас отсюда выносят под нательным бельем. Со всеми вытекающими. А так — жена участкового враз сообразила что к чему, позвонила сюда, и тут уж Татьяна Игнатьевна все организовала.

Сурину отпустили, оформив административное правонарушение и изъяв предметы спекуляции. Взамен администрация фабрики обязалась рассмотреть инцидент на заседании товарищеского суда, который заклеймит правонарушительницу, а протокол прислать в отделение, после чего дело будет закрыто. Председательствовать на товарищеском суде будет Фролыч как непосредственный начальник, это уже решено, общественным обвинителем выступит Лариса из отдела кадров, а мне предлагается взять на себя почетную, но не трудоемкую миссию общественного защитника.

— В каком смысле — не трудоемкую? — поинтересовался я.

— В том смысле, что тут нечего обсуждать, — ответила Татьяна Игнатьевна. — Уволить по статье, и пусть катится в свой Сарапул. Вот такое будет решение.

— А зачем тогда суд? Увольняйте, раз такое решение.

Татьяна Игнатьевна повернулась к Фролычу, будто ища поддержки, и выразительно пожала плечами.

— Так положено, — пояснила она мне, продолжая смотреть на Фролыча. — Ее бы иначе замотали в милиции. Возбудили бы дело. А под товарищеский суд ее отпустили.

Без этого никак. Она нам всем еще руки должна целовать, что так все закончится. Что у нее товарищеский суд будет, а не уголовный, за хищение государственного имущества.

Изображать из себя защитника, тем более в подобных обстоятельствах, мне как-то не хотелось. Несмотря на объяснение директрисы. Клоунада какая-то. Я открыл было рот, чтобы отказаться, и тут же его закрыл. Понятия не имею — почему, но у меня вдруг появилось ощущение, что эта история с двойным дном и что-то здесь не так.

И чем дольше у меня в голове играла музыка, тем больше я в этой мысли укреплялся.

Директриса продолжала говорить, что из меня самый подходящий защитник, потому что я — единственный, кто имел возможность наблюдать подсудимую, так сказать, в быту, и потому могу сказать, что она вполне нормальный член коллектива, имеет подруг, старательно и по графику участвует в уборке помещений, скромна и не водит мужиков. Вот в таком разрезе примерно.

— А, ну теперь понял, — торопливо сказал я, чтобы поскорее все это закончить. — Только вы имейте в виду, что, раз я теперь защитник, то и защищать ее я буду по-настоящему. Иначе я не согласен.

— Ты что? — спросил я с тревогой у Фролыча, когда мы остались вдвоем.

— Вот черт, — он с силой потер виски. — Я уж думал, что прихватило. Нет, ложная тревога. Все нормально. Вроде.

Он пересел на подоконник, под форточку, и неожиданно улыбнулся мне.

— Ну вот Плевако. Вот и попробуешь теперь на практике, чему тебя в вузе обучили.

— А ты что, не попробуешь?

— Я? Нет. Это же товарищеский суд, тут коллектив решает, а не председатель. Мое дело только слово предоставлять в порядке очереди, да результат голосования огласить. Приговор то есть. Потом протокол подписать. Это как комсомольское собрание вести.

Он посмотрел на меня, не переставая улыбаться.

— И как ты собираешься готовиться ее защищать? Чтобы совсем по-настоящему?

— Не знаю пока. С соседками по комнате поговорю. С начальством ее. Она ведь у тебя в цехе?

— У меня.

— Ну и как?

— Да так. Звезд с неба не хватает. Как все. Есть работа — распашонки шьет, нет работы — так сидит. Ничем не выделяется. У меня ни передовиков нет, ни отстающих — все на месте бегут. Да и не гожусь я тебе в свидетели, председателю не положено. Ты знаешь что — ты с соседками поговори для порядку, но Татьяна тебе правильно подсказала: ты больше на жалость дави — мать больная, детство тяжелое, отец на войне героически погиб…

— Да она ж моложе нас — как у нее отец мог на войне погибнуть?

— Да это я к примеру. Может, он на производстве где-нибудь героически погиб.

— А если он не погиб?

— Значит, что-нибудь другое есть. Ты ж не думаешь, что девушку, родившуюся в нашей стране, да еще в городе Сарапуле, пожалеть не за что?

И пошел я думать, за что можно пожалеть девушку, родившуюся в городе Сарапуле. Но сперва я съездил в отделение, чтобы поговорить с милиционерами, которые ее задерживали и допрашивали, эти разговоры затянулись, так что с Мариной Суриной у меня получилось побеседовать только на следующий день. Но сначала ко мне в кабинет заскочила девушка Клава с очередной порцией пирожков, как бы невзначай поинтересовалась будущим товарищеским судом и сообщила многозначительно, что народ сильно настроен против Марины Суриной и голосовать будет за самое строгое наказание, какое только возможно.

— Почему? — спросил я озадаченно.

— А потому, — сказала Клава с какой-то неожиданной ненавистью в голосе, — что они там жируют.

— Кто они и где жируют?

— Вся восьмая комната. Еда у них, косметика у них, дефицит у них всякий. Мы никак понять не могли, откуда что берется, а теперь вот раскрылось. Они всей комнатой с фабрики тащат, потом перепродают и шикуют. А мы — от аванса до получки. Это просто она одна попалась, из всей их гадючьей норы.

— А что же вы раньше молчали?

— Так мы ж не знали. Мало ли как девушка может подзаработать… — Клава многозначительно потупилась. — Теперь-то уж все ясно.

— И что, все общежитие против нее?

— Ну не все. Эти, из ее комнаты, ну из восьмой, они все за нее будут, ясное дело. Но мы-то уж молчать не станем. Разбираться — так со всеми. Пусть валят к себе в Сарапул, коровам хвосты крутить.

— А разве в восьмой комнате все из Сарапула?

— А как же! Сперва две приехали, поселились вместе, потом еще одна. И еще две. Это до вас было, ходили к прежнему коменданту, просились, чтобы вместе поселили. Видать, с самого начала у них такой план был, насчет тырить с производства, ну а без лишних глаз оно и сподручнее.

Вызвать ко мне Марину Сурину девушка Клава согласилась с готовностью. Через несколько минут она вернулась, но не с Мариной, а с другой девушкой, которая оказалась Ниной Рябчиковой из восьмой комнаты. Марина, как сказала мне Нина Рябчикова, говорить со мной не может, потому что плохо себя чувствует и вроде как задремала.

Я сказал Нине, что меня назначили общественным защитником, и мне нужны будут свидетели, которые знают Марину Сурину с хорошей стороны. Она тут же согласилась. С Мариной она познакомилась год назад, когда сама поступила на фабрику, про тяжелобольную мать, как мне показалось, она впервые услышала от меня, но тут же правильно сориентировалась, хотя от ответа на вопрос, чем же таким тяжелым болеет мать Марины, ловко ушла. Пообещала, что остальные девушки из восьмой тоже за Марину на суде, как она сказала, заступятся.

Но в целом от беседы с ней у меня осталось какое-то странное впечатление. С одной стороны, готова быть свидетельницей и говорить про Марину всякие хорошие слова, а с другой стороны, как-то ненавязчиво дает понять, что при первом же заданном в лоб вопросе тут же поплывет.

Будто бы намекает, что свидетельствовать будет, но так, что лучше, чтобы ее и вовсе не было.

Переговорил еще с двумя девушками из восьмой — тот же результат. Боятся, что с ними, свидетелями защиты, разберутся так же, как и с подзащитной?

Сказал прямым текстом, чтобы не боялись. Не помогло. Да мы и не боимся вовсе, как раз наоборот. Со всем старанием готовы помочь. А что надо говорить? Вы нам напишите, мы заучим наизусть и все скажем правильными словами.

Ну уж это дудки.

А потом появилась и сама моя подзащитная, с красными глазами и опухшим лицом. И вот тут я насторожился, обнаружив совершенно явное, но необъяснимое нежелание участвовать в каком-либо обсуждении содеянного. Ни про свое трудное детство, ни про неизлечимо больную мамашу, ни про сарапульское землячество, ведущее необъяснимо роскошную жизнь, полную еды и косметики, она говорить категорически не хотела. Кивала, вроде как подтверждая, но не распространялась. А у меня к ней был один любопытный вопрос, который, как я тогда считал, никакого реального влияния на предстоящий товарищеский суд, да и на всю ее дальнейшую судьбу оказать не мог, но покоя мне не давал. Потому что рассказанное мне в милиции и то, что я своими глазами почти ежедневно наблюдал, никак не клеилось вместе.

Дело в том, что цех Фролыча производил всякие штучки для новорожденных — ползунки, рубашечки, чепчики и прочую мелочь. А задержали Марину с пачкой комбинезонов для примерно пяти- или семилетних. Эти комбинезоны она никак из цеха вынести не могла. Да и укрыть их под верхней одеждой у нее вряд ли получилось бы: один такой комбинезон, спрятанный под спецовку, немедленно превращал бы ее субтильную фигурку в нечто сильно беременное. Не заметить такое было бы невозможно.

Так вот, когда я ее про это спросил, тут и произошло странное — она стала прямо-таки багрового цвета и начала довольно громко и просто на грани истерики уверять меня, что либо в милиции напутали, либо я сам не в своем уме, потому что никаких комбинезонов она знать не знает, а в сумке у нее, кроме распашонок и ползунков, отродясь ничего не было. Я не сразу сообразил, что за эту историю она будет биться, как все триста спартанцев одновременно, и попытался воздействовать на нее элементарной арифметикой, поделив указанную в протоколе стоимость содержимого ее сумки на цену одной распашонки, а потом умножив полученное на физический объем той же самой распашонки, — получалась вовсе не сумка, получался купеческий сундук.

Но это все было в пользу бедных, так что разговор с ней я прекратил — ввиду полной его бесполезности, отправил преступницу восвояси, а сам позвонил Фролычу. Договорились после работы выпить пива в пивбаре на Ухтомской и поговорить.

Когда спускался по лестнице, услышал внизу громкие и возбужденные голоса и притормозил. Там, у входа, Клава обрабатывала подруг.

— Замотать хотят! — яростно вопила она. — Нашего Квазиморду общественным защитником поставили, а он с этим красавчиком вась-вась, все на тормозах спустят. Девки! надо чтобы мы все! Чтобы всю эту шайку-лейку вверх ногами поставить! Не хрена, понимаешь! Ишь, понимаешь, устроили кормушку, — как говорится, ты воруй-воруй да знай меру! Все должны выступить и надавать по рукам, чтобы неповадно было!

Клавины товарки солидарно гудели в ответ. Я еще немного послушал, понял, что у общественного обвинения недостатка в свидетелях не будет и продолжил движение.

— Константин Борисыч! — радостно-медовым голосом воскликнула Клава, как только я попал в ее поле зрения. — А мы вот в кино собираемся — не составите компанию?

В то далекое время бар на Ухтомской еще не был превращен в стоячий притон с автоматами вдоль стен и хроническим дефицитом кружек, — посетители сидели за столиками, между которыми резво перемещались разносчики пива. Ходили небезосновательные слухи, что место разносчика стоило около двух тысяч рублей, и деньги эти отбивались минимум за полгода.

— Понимаешь, — сказал я, — они все себя странно как-то держат. Соседки ее по комнате, как мне кажется, без проблем готовы ее сдать. Ну, они, конечно, будут за нее выступать на суде, но таким макаром, чтобы от этих их выступлений вреда было больше чем пользы. Чтобы ее как можно скорее погнали в три шеи и с фабрики, и из общаги. Я не понимаю чего-то. Ведь подруги же. И вот эти самые подруги фактически спят и видят, чтобы она прямо завтра оказалась у себя в Сарапуле. А остальные все поголовно в открытую жаждут крови. Это не товарищеский суд будет, а публичная казнь.

— Тебя моральная сторона интересует? — иронично спросил Фролыч.

— Может, она меня и интересовала бы, — ответил я, — да только сдается мне, что тут дело вовсе не в морали. Я почти уверен, что они в «Детском мире» промышляли всей комнатой. Попалась, на свою беду, одна Сурина. И они сговорились, что она должна немедленно валить домой, чтобы некому было задавать вредные вопросы. Так что ни она не будет отбиваться, ни они ее не станут выгораживать.

— А тебя это не устраивает?

— Не устраивает.

— И что ты собираешься делать? Привлечешь всю восьмую комнату? Ей от этого легче не станет. Ей даже хуже станет, потому что сейчас она в одиночку будет отдуваться, хоть и за всех сразу, а так из нее получится соучастница преступной группы расхитителей. Я думал, что ты у нее защитником числишься.

— Я не числюсь. Я ее защищаю. Но это невозможно по-честному сделать, если я не буду полностью в курсе. Как я могу ее защищать, если все либо молчат, либо врут, либо просто сговорились изображать из себя идиоток. И вообще все это как-то странно. Вот посмотри.

Я протянул Фролычу свои расчеты, те самые, которые так разволновали Марину Сурину. Он выслушал мои пояснения, насторожился сперва и замолчал, а потом ухмыльнулся во все лицо и эдак пренебрежительно отмел все мои рассуждения.

— Ты, Квазимодо, недооцениваешь мощь наших русских баб. Если они коней на скаку останавливают, то уж кубометр распашонок вполне могут до магазина донести, тем более если сильно башли нужны. Ты что — собираешься ее защищать, напирая на то, что ей такой груз поднять не под силу? Будешь отрицать сам факт спекуляции? Так это безнадежно — есть же милицейский протокол.

— Вот в этом-то все и дело. В протоколе ни слова про распашонки. Ты знаешь, что она там толкала, если верить протоколу? Детские комбинезоны.

Вот тут-то Фролыч напрягся по-настоящему, уже не улыбался.

— Откуда ты знаешь?

— Я не поленился и съездил в отделение.

— Ты кому-нибудь про это говорил? — Фролыч совсем помрачнел.

— У нее спросил. Она орать начала, что в милиции все напутали, и что никаких комбинезонов не было. Я на всякий случай позвонил в отделение сержанту, который ее задерживал. Он подтвердил, что были комбинезоны, и что она пыталась ему один всучить, чтобы он ее отпустил. А он не взял, потому что у него детей нет.

— А комбинезоны ты сам видел?

— Нет. Я акт видел, а когда Сурину отпустили, то Татьяна Игнатьевна договорилась, чтобы изъятое вернули на фабрику. Сержант сказал, что сама приезжала.

— Ну и какой вывод ты из всего этого делаешь?

— Очень простой. Ничего Сурина не воровала и с фабрики не выносила. Потому что никаких комбинезонов у тебя в цехе не делают. Их в четвертом шьют? Вот оттуда их кто-то и выносил. Незаметно это сделать нельзя — это тебе не распашонка, его под юбкой не спрячешь. Значит, как минимум, охрана была в курсе. Или кто-то из охраны. А потом восьмая комната стройными рядами направлялась на сбыт дефицита. Сурина попалась — и что? Ну устроим мы этот цирк с товарищеским судом, выгоним ее на фиг, а завтра вся эта гоп-компания переведет дух и продолжит свою коммерцию. Это тебе не пять лимитчиц из восьмой — это, дружище, целая организация. И имей в виду, что против них вся общага, малой кровью можно не обойтись. Этим бабам рот не заткнешь, у них классная отмазка — хищение социалистической собственности. Короче говоря, давай вместе поговорим с Татьяной. Я понимаю — она счастлива, что договорилась с милицией сор из избы не выносить. Только это ведь все мура — даже если на суде все пройдет гладко, во что я совершенно не верю, через неделю, ну через месяц максимум, еще кто-нибудь попадется. Что тогда? И вообще — это несправедливо. Туг, понимаешь ли, целая банда, может быть, орудует, а одна девчонка за всех отдуваться должна. Если по правде, то надо все выяснить, а потом уже раздавать по серьгам, кому что положено. Согласен?

— Давай еще, — предложил Фролыч, сдвинув на край стола пустые кружки и подзывая разносчика. — Ты почти прав, но ты не все знаешь. Все куда сложнее.

И он рассказал мне печальную историю, в которой причудливо переплетались нереальные планы, спускаемые вышестоящим главком и впоследствии этим же самим главком и корректируемые, чтобы трудовой коллектив не остался без квартальной и годовой премий, нерешаемые проблемы с поставками сырья, которые приходилось решать исключительно на уровне личных связей, хроническое отсутствие профсоюзных путевок и так далее. Во всем этом для меня ничего нового не было, в стройотрядах мы и не на такое насмотрелись, да и изобретенный руководством фабрики путь решения всех проблем особого удивления не вызывал, но вот неожиданная и даже немного забавная преграда, возникшая на этом пути и потребовавшая содействия Марины Суриной и ее товарок, представляла собою нечто новенькое.

— И все было нормально, — рассказывал Фролыч, потягивая пиво, — совершенно все было нормально, пока не произошел, как сейчас говорят, демографический кризис. Ты представь. У тетки, которая нас курирует в главке, подрастают внучка и племянница. Раз комбинезон, два комбинезон — нет проблем, вопрос решен. Ну в третий же раз ты с комбинезоном к ней не поедешь! За четыре года дети, которых можно было в эти чертовы комбинезоны засунуть, закончились напрочь. Везде закончились — в главке, в райкоме профсоюза, в Мосэнерго — вообще везде. А это единственная наша продукция, которую нестыдно людям показать, потому что их шьют по гэдээровским лекалам, да еще и из импортного материальчика. А Татьяна не может с пустыми руками ездить договариваться — ее и на порог не пустят. Так она решила ездить с конвертами. Вот тебе и вся страшная тайна восьмой комнаты. Эти твои лимитчицы себе вообще ни копейки не брали, им, если хочешь знать, всего-то раз в квартал матпомощь выписывали. Да и то не из кассы взаимопомощи, а из директорского фонда. По сорок рублей в квартал, не сильно-то разжиреешь. Ты правильно заметил, что они все впятером из Сарапула. Лиля Петровна, наша завскладом, родом оттуда, она-то с ними и договорилась. Кстати, милиции тоже перепадало, поэтому твою Сурину так легко отпустили. Ее, если хочешь знать, вообще не должны были задерживать, но сержант оказался новенький, и его забыли предупредить. Так что никакой банды расхитителей тут нет, можешь успокоиться: девушки, лично рискуя, и за сущие гроши обеспечивали бесперебойное функционирование производства, на котором мы с тобой имеем честь трудиться.

— А теперь Сурина должна будет за всех отдуваться?

— Вот именно. И не потому что она какая-то не такая или хуже других, а потому что с ней произошел, если хочешь знать, фактически несчастный случай на производстве. Попала под паровой каток. Да ты за нее особо не переживай, никто ее в обиду не даст. Ведет она себя правильно, вот даже с тобой откровенно говорить не стала. Суд судом, а Татьяна даст ей уйти по собственному желанию и обещала похлопотать, чтобы ее сразу же взяли на стройку штукатурщицей. Там, кстати говоря, платят побольше, чем у нас. По-моему, уже договорилась.

— А вообще без суда нельзя? Я тебя предупреждаю — будет скандал. Ты напрасно думаешь, что никто ни о чем не догадывается.

— Нельзя, я же тебе объясняю. Ее иначе никак бы из милиции не отдали. Тут ведь выбор простой — либо суд народный, либо суд товарищеский. Все решили, что товарищеский — это то, что нужно.

Мне вся эта история не понравилась категорически. Все было понятно, но в безболезненное окончание верилось с большим трудом. Тем более что особенной веры в то, что Татьяна и дальше сможет вот таким макаром вытягивать производство, у меня не было. Это ведь так — если начало сыпаться, то скоро развалится до конца.

Я про это Фролычу сказал. Тот подумал и согласился.

— А раз так, — сказал я, — то надо думать, как нам с тобой из этой истории выбираться. Мы же сюда не на всю жизнь подписались. Еще полгода, ну год. Но уходить надо с предприятия с правильной репутацией, а не с такого, где продукцию на толкучку таскают, чтобы было что начальству поднести.

— Хочешь улучшить репутацию этой богадельни? Я уже думал — не выйдет.

— Фролыч, я плевать хотел на репутацию богадельни. Я на нашу с тобой репутацию плевать не хочу. Она нам еще пригодится.

— У тебя есть предложение?

— Есть. Раньше не было, а теперь есть. Не знаю как, но только никакого товарищеского суда. Потому что он всю эту ситуацию в лучшем случае только чуть пригасит, а скорее всего, раздует во вселенский пожар общефабричного масштаба. Причем когда полыхнет — мы с тобой знать не можем. Надо сдавать Татьяну с ее шахер-махером, и надо, чтобы ее сдали именно мы. Пока она директорствует, тут все будет только хуже. А если именно мы, ни в чем не замазанные, ее выведем на чистую воду, то нам это плюс в копилку. И пойдем дальше.

Фролыч задумался на пару секунд, потом решительно замотал головой.

— Ты не учитываешь кое-что. Если бы Татьяна эти деньги себе в кубышку запихивала, я бы с тобой тут же согласился. И не я один. Но ведь я тебе объяснил, что она с ними делала. Это же наша советская мафия, хоть и маленькая, — пойми. Если пойдем ее закладывать, то мы, считай, замахнемся на всю сложившуюся систему непростых товарно-денежных отношений в условиях развитого социализма. Что-то я не чувствую в себе готовности начинать войну с ветряными мельницами. У меня ведь полного списка, кому она и сколько таскала, нет. В милицию таскала, это я знаю. Ну предположим, этих дядей Степ мы с тобой не боимся. А если она еще и в прокуратуру таскала? Или в комитет? А тут мы с тобой — здрасьте, дяденьки. Ты так примерно представляешь себе, какие люди нам за это спасибо скажут, и сколько их вообще?

— Ну что ж ты меня, совсем за дурака держишь? Я же не призываю тебя заявление писать или превращать товарищеский суд в уголовный. Давай позвоним Николаю Федоровичу. Он у нас партийный начальник, к нам относится вполне даже хорошо. Встретимся, все объясним. Честно скажем, что совсем не собираемся выносить сор из избы и устраивать из всего этого общественный базар. Но нас тревожит собственное будущее, рисковать которым очень не хочется, поэтому мы у него, как у старшего товарища просим совета. Потому что мы, с одной стороны, законы уважаем, а с другой — не хотим затевать разоблачительную бучу. Мне кажется, он правильно поймет и оценит. Райкому ведь эта история, если она как-то неправильно начнет развиваться, на пользу тоже не пойдет.

— А знаешь что? — сказал Фролыч. — А это гениальная идея. Мы с тобой получаемся не просто честные комсомольцы, но еще и такие, которые не любят несанкционированную самодеятельность. Таких ценят. Я, пожалуй, согласен. Надо только решить — Татьяну будем предупреждать или нет?

— А это просто. Надо сначала решить, мы вдвоем к Николаю Федоровичу идем или я один. Если я один, то можно не предупреждать, потому что со мной она не откровенничала, и я всю интригу раскопал сам, готовясь защищать Сурину. Если вдвоем, то тебе надо ей сказать, что я такой сукин сын, но ты меня одного не отпустишь и будешь держать руку на пульсе.

Вот так мы и порешили. Визит к Николаю Федоровичу прошел на редкость гладко и с очень положительным результатом для нас лично. Николай Федорович сказал, что у нас обоих великолепные данные для комсомольской, а впоследствии и партийной работы и что он сформулирует предложения и даст рекомендации. Через месяц Фролыч уже был секретарем комитета комсомола на фабрике, а я у него — заместителем по общим вопросам.

А дня через четыре после нашей беседы с Николаем Федоровичем я с Татьяной Игнатьевной столкнулся на лестнице. Я поднимался вверх, а она на лестничной площадке стояла и загородила мне дорогу. «Здрасьте, Татьяна Игнатьевна», — говорю я ей, — «позвольте пройти», а она молчит, смотрит на меня в упор, и в глазах что-то такое… будто бы она пытается вспомнить, где она меня раньше видела и видела ли. Постояла, потом повернулась боком и рукой эдак сделала — «проходите, Константин Борисович, проходите». И больше мы с ней с тех пор не разговаривали, а если доводилось встретиться, то она делала вид, что меня не замечает.

Ну а что? А как она хотела? Чтобы как было?

Вообще ситуацию вокруг восьмой комнаты разрулили мгновенно и с необыкновенным изяществом, каковое для нас с Фролычем в те времена представлялось совершенно недоступным. На фабрику прислали комиссию не то из партийного, не то из народного контроля, и комиссия эта товарищеский суд попридержала до окончания своей работы. Мы уже с Фролычем уволились, а работа эта все не заканчивалась. Татьяну Игнатьевну перевели на какую-то другую руководящую должность, довольно скоро она забрала к себе переводом заведующую складом, Сурина и товарки ее из восьмой комнаты уволились по собственному, но в Москве зацепились, потому что им не без помощи сверху удалось устроиться в разные другие места, а скандалистку Клаву назначили заведовать складом.

Мне Фролыч потом, уже года два спустя, сказал, что никакого акта комиссия так и не представила.

Квазимодо. Камень десятый

Звали ее Инной, и она работала в бюро переводов. Мы познакомились совершенно случайно: я просто шел мимо, а у нее был лишний билет в музыкальный театр Станиславского на какой-то, сейчас уже и не вспомню, балет. Вечер у меня был свободный, в антракте мы пошли в буфет, где я купил лимонад и два бутерброда, потом она долго отказывалась взять у меня за билет деньги, в общем я ее проводил до дома.

Уродиной она не была, она просто была некрасивой — с большим ртом, длинным носом, невероятно высоким лбом и мышиного цвета волосами. Еще у нее все время что-то болело — то сердце, то желудок, то еще что-нибудь. Ее отца, военного, перевели в свое время служить в Москву, а подходящей жилплощадью не обеспечили, поэтому первые годы их семья ютилась в подвале на Маросейке, и вот в этом подвале она родилась, и там же прошли ее младенческие годы. «Я — дитя подземелья», — говорила она и вроде бы объясняла этим и свою непримечательную внешность и постоянные недомогания.

Хотя глаза у нее были красивые — большие, светло-зеленые, продолговатые и со слегка припухшими веками, что делало бы ее немного похожей на китаянку, если бы не все остальное.

Когда после театра я вызвался ее проводить, она согласилась и тут же с какой-то торопливой готовностью взяла меня под руку. Это все и решило — мы начали встречаться.

На второй или на третий вечер ей вдруг захотелось рассказать мне о себе. В этой короткой жизненной истории не было ничего необычного: мать нашла себе другого, ушла из семьи и исчезла, отец умер, живет вдвоем с младшей сестрой, есть две подруги, еще со школы, но одна уже выскочила замуж, а вторая, для которой и был предназначен билет в театр, только собирается, училась всегда на «хорошо» и «отлично», иняз закончила с красным дипломом, но распределилась не очень удачно, хотя работой довольна, обожает русскую литературу («Представляешь, — говорила она, — папе присвоили майора за два дня до моего рождения, чуть-чуть не сошлось, а то я была бы капитанская дочка») — в общем, старая дева, — это ведь не физиологически-возрастное понятие, а состояние души.

У нее никогда никого не было, если не считать одного мальчика, еще в школе, с которым она дружила, но из этой дружбы ничего не произросло, потому что у мальчика обнаружилось серьезное психическое заболевание, что-то вроде шизофрении. «Он очень любил рисовать, — рассказывала она, — у него такие чудесные картины получались, он меня много раз рисовал и собирался поступать в Суриковское, а потом что-то случилось, и картины у него начали получаться какие-то страшноватые, а потом уж совсем жуткие, все такое, и невозможно стало разобрать даже, что нарисовано, а потом начались изменения в поведении, очень тяжело про это вспоминать, он перестал узнавать близких, все такое, и его поместили в стационар, причем похоже, что навсегда». Уже несколько лет дважды в месяц она ездит его навещать, привозит яблоки и апельсины, но увидеться не всегда удается, потому что это зависит от его состояния, и если не удается, то она оставляет передачу и уезжает, а если удается, то им иногда разрешают погулять по парку при лечебнице.

— Ты должен быть готов к тому, — сказала она очень серьезно, — что я и дальше буду его навещать. Ты ведь не будешь против, правда?

Я тоже рассказал ей про себя — про то, что у меня есть лучший друг Фролыч и про его семью, про Мосгаза (она ахала от ужаса и все время заглядывала мне в глаза), про Джаггу, про Людку, которая теперь жена Фролыча, и про ее семью. Конечно же, я рассказал, как угодил под выстрелы Штабс-Таракана. И про свою нетипичную аффектогенную амнезию.

Услышав про амнезию, она расплакалась, и мне пришлось ее успокаивать и объяснять, что мне, в отличие от ее первого кавалера, психушка не грозит. Утешать тем не менее пришлось довольно долго, потому что такое совпадение, нарушающее обычные представления о теории вероятностей, произвело на нее очень сильное впечатление, — именно с ней, и второй раз подряд..; как не увидеть в этом руку неблагосклонной судьбы…

И хоть я ее и успокоил на свой счет, но, видать, не окончательно, потому что практически при всех наших встречах она так или иначе этой темы касалась, — она заполучила доступ к иностранным медицинским журналам и каждый раз, вычитав что-нибудь новенькое, начинала меня просвещать. «Тебе обязательно нужно ежедневно есть артишоки, — говорила она авторитетно, — в них идеальное сочетание микроэлементов, я прочла в одном журнале, что при некоторых заболеваниях, в особенности нервных…». — «У меня нет нервных заболеваний, а у нас нет в продаже артишоков, — останавливал ее я, — и не будет никогда». — «У нашей начальницы, — торжествующе парировала Инна, — есть подруга, у которой двоюродная сестра живет в Лионе, она замужем за дипломатом, я могу попросить. А ты не знаешь, артишоки, они скоропортящиеся или могут лежать?»

Я думаю сейчас, что ее покорная готовность к любви, проявившаяся в первые же дни, была намного действеннее любой настойчивости, — она не сомневалась ни на секунду, что впереди у нас свадьба с цветами и шампанским, а потом долгая и счастливая жизнь, и с каждым днем верила в это все сильнее и истовее, хотя ни одного слова мною на этот счет сказано не было, так что я просто не мог представить себе, как возможно эту веру поколебать, и постепенно сам стал воспринимать это придуманное ею будущее как неизбежность.

Это может показаться странным, но при всем при этом у нас с ней практически ничего не было — мы целовались, это да, но когда при очередных проводах у нее в подъезде я попробовал расстегнуть ее блузку она отвела мою руку и сказала молящим голосом: «Нет-нет, это нельзя, — и тут же поправилась: — это сейчас нельзя, это будет можно только потом».

Каким-то непостижимым образом Фролыч узнал, что у меня кто-то появился. Сперва он в свойственной ему дружеской манере подшучивал надо мной, потом пристал всерьез, требуя признаться, а когда я рассказал, что мы познакомились на балете, он от души расхохотался и спросил:

— На «Эсмеральде», что ли?

А закончилось это тем, что он пригласил меня с Инной в гости.

— Я Люшке все рассказал, — сообщил он, — она аж до потолка подскочила. Не поверила сначала. Приходите в субботу. Люшка обещала гуся зажарить по такому поводу. Часиков в семь, ага?

— Я не знаю, — жалобно сказала Инна, — я не знаю, как я успею. Уже через два дня?

— А куда ты должна успеть?

— Ну как же… мне ведь нужно подумать, что надеть… в такой дом…

— Дом у них, — объяснил я, — не в Кремле. У них дом на Нагорной. Двухкомнатный кооператив. Кухонька — вот такусенькая.

— Все равно. Ты не понимаешь.

Я встретил Инну на автобусной остановке рядом с домом Фролыча.

— Что это у тебя с головой? — спросил я, озадаченно глядя на зеленую мохеровую башню.

— Я прямо из парикмахерской, — кокетливо улыбнулась Инна и изобразила подобие книксена. — Я прическу сделала. Хочу сегодня быть красивой. Скоро увидишь.

Жареным гусем пахло на весь подъезд. Фролыч и Людка в одинаковых джинсовых костюмах из «Березки» встретили нас в дверях.

— Меня зовут Григорий, — представился Фролыч. — Назван так в честь легендарного комбрига Котовского. После первой рюмки отзываюсь на Гришу. Потом уже отзываюсь на что угодно. Некоторые невоспитанные называют Фролычем. А это моя боевая подруга и верная спутница жизни Людмила. Я ее обычно называю Люшкой, а Квазимодо — Людкой.

Два дня были потрачены Инной не напрасно: она раздобыла где-то открытое бархатное платье на бретельках. На груди у нее красовался металлический кулон с профилем Нефертити, размером меньше блюдца, но достаточно солидный. Безжалостная парикмахерская рука забрала все волосы вверх, соорудив из них яйцеобразный купол, и закрепила это сооружение неимоверным количеством лака.

— Как у вас уютно! — восторженно воскликнула Инна, оглядывая коридор.

— Уютно, — оторопело согласился Фролыч, уставившись на Нефертити. — Очень уютно. Просто ужас как уютно. Какая у вас прическа красивая.

— Вам нравится?

— Очень. Люшка, а тебе?

— Потрясающая прическа, — согласилась Людка, задумчиво прикусив губу. — Просто как при дворе какого-нибудь Людовика. И платье какое у вас элегантное. Сразу видно, что привозное. Фирменную вещь вообще сразу видно.

— Люшка, а духи какие! Ты чувствуешь? — Фролыч потянул носом. — Чудо какие духи. Даже гуся перебивают. Это у вас что, если не секрет? Нет-нет, не говорите, я сейчас попробую угадать. «Диор»? Нет, «Диор» резче. «Шанель»? Ощущается такая нежная бергамотная нота…

— Я даже сама не знаю, — застеснялась Инна. — Может быть. Это мне подарили, я на название и не взглянула.

— Это мы выясним, — Фролыч элегантно предложил Инне согнутую в локте руку. — Надо будет просто внюхаться. Не возражаете, если время от времени я буду оказываться в рискованной близости? Прошу к столу. Мы сядем рядом, не правда ли?

— Это она? — спросила Людка, когда Фролыч с Инной прошли вперед. — Это и есть Инна?

— Нуда.

— Понятно, — сказала Людка и посмотрела на меня со странной серьезностью. — Ну пошли.

— Вот про покойников, — объявил Фролыч, когда я ему позвонил назавтра, поблагодарил за прием и осторожно спросил, как ему понравилась Инна, — про покойников — либо хорошо, либо никак. А невесты от покойниц отличаются тем, что о них можно только хорошо.

— Она мне еще не невеста.

— Это тебе, Квазимодо, просто так кажется. Ты у нас еще мальчик молодой, неотесанный, так послушай опытного человека, — ты моргнуть не успеешь, как это забавное существо тебя окрутит. Такие беззащитные тихони опаснее любой стервы. Послушай, а ты не знаешь, что это с ней по части артишоков? Она меня напрочь замучила вчера, все спрашивала, не могу ли артишоки достать. Сейчас, погоди секунду, Люшка что-то спрашивает… А! Она интересуется, это ты Инне сказал, что у нее глаза, как у княжны Марьи из «Войны и мира»? Или это она сама так решила?

У меня и раньше такое ощущение возникало, а уж после этого вечера я бесповоротно убедился, что Инна и Фролыч с Людкой ну совершенно несовместимы, не их она круга, никогда не была и никогда не будет. Ну и что? Ведь если пораскинуть, я тоже не из их круга, просто исторически так сложилось, что мы оказались вместе и разделить нас невозможно, как сиамских близнецов. А для меня она в самый раз, ну и ладно, что некрасивая… надо только сжечь бархатное платье, сдать в металлолом Нефертити, и чтобы парикмахерскую эту за версту обходила, и будет все как раньше.

Вот в этот момент, как мне кажется сейчас, я все для себя и решил. Но что-то меня держало, не знаю даже, что именно, наверное, подколесинский страх перед окончательным и бесповоротным решением, поэтому Инне я ничего не говорил, и мы продолжали встречаться, хотя я и чувствовал, как она ждет моего слова и даже начинает понемногу уставать от того, что я о чем угодно говорю, а о самом важном для нее — нет.

Она даже затеяла немудреную интригу, пытаясь вызвать во мне ревность и заставить поторопиться, — опять начала мне рассказывать про свою первую любовь, про мальчика этого из психушки, как она опять к нему ездила, и о чем они говорили, и как ему вроде бы становится немного легче, и врачи им очень довольны.

Как раз в тот самый период, когда рассказы про ее полоумного возлюбленного стали чуть не ежедневными, и случилась история с дверной табличкой.

Может сложиться такое впечатление, что мои отношения с Фролычем — это всегда была такая безоблачнобеззаветная дружба, что ничто их не омрачало. Это не совсем так. Вот, к примеру, та ночь, когда я привез в грузовике тело его отца, а он меня ударил по лицу, так что я упал. Или когда я в больнице лежал, после Штабс-Таракана, а он ко мне только в последний день пришел навестить, перед самой уже выпиской — разве не обидно мне было? Конечно, это проходило все, а наша нерушимая дружба оставалась, но все же были в ней и не очень светлые эпизоды.

У него ко мне тоже иногда были претензии. Вот например, через некоторое время после того, как мы с Инной у них были, он мне скандал закатил. Кто-то у него на входной двери мелом написал «ФРОЛЫЧ — КАЗЕЛ», и он решил, что это я ему мщу за то, что им Инна не понравилась. Потому что, кроме меня, его Фролычем никто не называет. Ну вы сами подумайте, на фига мне тащиться к нему через весь город, чтобы такую глупость у него на двери написать? Это же просто дурное мальчишество.

Ну я ему дал честное слово, что это не я, и он, как мне показалось, поверил. А мне ему поверить в истории с табличкой было куда труднее, и сейчас вы поймете почему.

Сразу оговорюсь, что он мне, до этой истории во всяком случае, никогда не врал. Ну, почти никогда. Когда он пропал и вкручивал мне про преферанс, то врал, конечно, но это же он не мне, а Людке врал через мое посредство. Если же нас двоих касалось — никогда не врал. А тут… Я ему говорю, Фролыч, ну признайся, что это ты все устроил, ведь некому кроме тебя, у меня же не бывает никто, только ты, ну что уж теперь запираться, когда все уже закончилось, а он — белый весь, глаза бешеные, но никак не хочет сознаться, вижу, что в глаза врет и что умрет скорее здесь на месте, чем правду скажет.

А вдруг и вправду не он? А кто тогда? Тогда кто?

Ну это я вперед забегаю.

В какой-то день я все же решился. Пригласил Инну к себе домой. Я и раньше ее приглашал, но она под всякими предлогами отказывалась, а тут почувствовала, что момент приблизился, и сразу согласилась. Договорились на семь вечера, я ей сказал адрес и поехал домой готовиться. Шампанское по дороге купил, цветы.

У меня на входной двери обнаружилась привинченная табличка. Это я ее называю табличкой, а на самом деле это была квадратная металлическая плита размером с полдвери. Тридцать шурупов сверху, тридцать снизу и по бокам по двадцать четыре. Всего сто восемь шурупов. А на этой доске выгравирована, с виньетками и узорами, огромная надпись: «КОНСТАНТИН БОРИСОВИЧ ШИЛКИН. БОЛЬШОЙ СПЕЦИАЛИСТ».

То, что это работа Фролыча, мне не сразу в голову пришло. Первая и единственная мысль, мною овладевшая, в том состояла, что времени у меня чуть больше часа, а допустить, чтобы девушка это украшение увидела, никак не возможно. Что надо эту доску немедленно отвинтить и выкинуть или спрятать куда-нибудь.

Единственная имевшаяся у меня дома отвертка оказалась совершенно бесполезной — прорези на шурупных головках были под звездочку. Я позвонил в квартиру напротив. Мне открыла девушка лет семнадцати, в коротком халатике и с конским хвостом на голове. Я вежливо поздоровался.

— У вас отвертка-звездочка есть? — спросил я.

— А вы из этой квартиры? — поинтересовалась девушка, осмотрев меня сверху донизу. — Подождите минутку, сейчас посмотрю.

Она удалилась, захлопнув за собой дверь, через минуту вернулась с коробкой:

— Выбирайте. Я в этом не понимаю ничего.

В коробке нашлась отвертка с набором стержней, третий по счету к моим шурупам подошел.

— Спасибо большое, — сказал я, — через полчаса верну.

— А это вы — Константин Борисович? — спросила девушка, изучая доску. — Вы по какой части большой специалист?

Ответа она дожидаться не стала, потому, наверное, что заметила мой пакет с шампанским и цветами, и ей стало сразу понятно, по какой части я большой специалист.

Негодяй, приделавший к моей двери эту плиту, был еще большим мерзавцем, чем я думал с самого начала, — он посадил шурупы на масляную краску, и, вернись я на час или два позже, пришлось бы просто менять дверь на новую. Сейчас краска еще не успела схватиться, но все равно пришлось здорово попотеть. Все же сто восемь шурупов — это не кот начихал.

А вот когда я вывинтил последний шуруп и снял плиту (весила она, по моим прикидкам, килограмм двенадцать), я сразу понял, что это привет от Фролыча. Потому что под плитой красовалась огромная черная надпись масляной краской, той же, на которую были посажены шурупы: «КОСТЯ ШИЛКИН — КАЗЕЛ».

Я достал носовой платок и потер черные буквы. Они немного размазались, но это ничего не изменило. Положение становилось критическим — встретить Инну у двери, украшенной этим, было несоизмеримо хуже. Оставалось только одно — привинтить плиту на место, но гравировкой к двери, и хотя выглядеть все это будет по-идиотски, но все же не так, как в первоначальном варианте.

Одного я не учел. В центральной части плита была вдвое толще, чем по краям, поэтому когда я ее перевернул и вкрутил первый шуруп, он вошел в дверь только до середины, и стоило мне убрать руку и потянуться за вторым шурупом, как первый из двери вырвало, и вся эта двенадцатикилограммовая махина углом грохнулась мне на левую ногу.

У меня потемнело в глазах. Наверное, я не то даже чтобы вскрикнул, а просто взвыл, потому что дверь напротив тут же распахнулась.

— Что с вами? — услышал я встревоженный голос.

Я сидел на полу и раскачивался от невыносимой боли, держа левую ногу на весу.

— Ушиблись? — догадалась девушка. — Вам надо срочно в травмпункт, это, вероятно, перелом или трещина в кости. Я в медицинском учусь, это может быть серьезно. Я вызову «скорую»?

Я помотал головой. Мною владело какое-то неслыханное упрямство.

— Не надо «скорую». Ко мне прийти должны.

— Тогда надо непременно холодный компресс. Или опустить ногу в ледяную воду. Давайте я вам помогу дойти до ванной.

— Нет, — сказал я. — Не надо помогать. Видите, что у меня тут случилось. Я человека жду, а дверь в таком состоянии.

— Ну давайте я вам принесу таз с водой, — предложила девушка. — И льда туда набросаю, у меня полная морозилка льда. Вы сами ботинок снять сможете?

Когда она вернулась, я с трудом встал и осторожно опустил босую ногу в таз. Ступня распухла и была синекрасного цвета. Но опираться на пятку было можно.

— А что вы собираетесь с дверью делать? — спросила девушка.

— Скоблить, — ответил я. — Строгать. У вас рубанок есть?

Рубанка, вполне предсказуемо, не было. Принесенный соседкой кухонный нож оказался тупым и никакого видимого воздействия на краску не оказал. Тут девушке пришла в голову блестящая идея.

— А если это закрасить? — предложила она. — У меня набор гуаши есть и кисточки. Взять и закрасить. А еще лучше — нарисовать какую-нибудь картинку сверху. Я бы вам даже помогла, но мне бежать надо. А вы рисовать умеете? Ну хоть что-нибудь? Ну вот, например…. «Буратино» помните? Очаг, огонь, котел какой-нибудь сверху, из котла дым идет. Пар то есть. Это совсем просто.

Пока она бегала за гуашью, я попытался представить себе будущий рисунок. Камин — это, скажем, две такие дуги в клеточку, типа камни выложены. Огонь — ну это просто, три красных изогнутых треугольника, котелок — черный. Из него пар идет. На десять минут работы. Я снял пиджак и решительно приступил к изображению очага из каморки папы Карло. Это, как вы понимаете, был мой первый художественный опыт со времен школьных уроков рисования.

Если вам повезло в жизни и не приходилось никогда заниматься совершенно незнакомым и чуждым делом, стоя на одной ноге, а на вторую, погруженную в таз с холодной водой, лишь осторожно опираясь, если вас никогда не переполняла при этом смертельная обида на лучшего друга, благодаря идиотской шутке которого вы попали в эту историю, если вам не приходилось чисто физически ощущать, как утекают драгоценные минуты, а вместо воображенной вами вполне осмысленной картинки получается совершенно бессюжетная мазня — вам меня не понять. На этом фоне безнадежно испорченный пиджак, на который упала банка с гуашью, — просто мелочь. Пот, по рассеянности или в творческом порыве стертый со лба правой рукой, в которой зажата кисточка. Мелочь, все мелочь. Неважно даже то, что, пытаясь поубедительнее изобразить пар, выходящий из угольно-черного, похожего на мочевой пузырь котла, я потерял равновесие, выплеснул из тазика половину воды и еще приложился к свежеразрисованной двери грудью и правой половиной лица.

Вот тут и открылась лифтовая дверь. В кабине стояла улыбающаяся Инна.

Эта улыбка, с каждым мгновением все более переходящая в результат простого мышечного напряжения, так и сохранялась на ее лице, пока она переводила взгляд с меня на дверь с кипящим котлом, с двери на таз с водой и мою синюю ногу, на меня — и потом снова на дверь.

— Боже мой, — произнесла она наконец сдавленным голосом, — боже мой… неужели опять… за что мне это…

Она зарыдала и, не отрывая взгляд от таза, стала вслепую шарить рукой по кнопкам, дверь схлопнулась, и лифт, мерно жужжа, увез ее из моего дома и из моей жизни.

Я ей пару раз позвонил после этого, хотел объяснить, но она просто бросала трубку. Надо было бы подъехать и поговорять, но, когда гипс сняли, мной овладела какая-то апатия, будто перегорело все внутри. Я ведь не очень-то и стремился, если по-честному, просто духу не хватало разорвать, жалко ее было очень, хотя понятно было, что она настолько не из круга Фролыча, что ни ему с ней, ни ей с ним никогда комфортно не будет, а променять Фролыча на нее — это уж дудки. Если бы не ее предыдущий возлюбленный, тот самый, из дома скорби, она бы — я так думаю — не отреагировала так резко, даже зная про аффектогенную амнезию. Но уж как получилось, так получилось.

Фролычу, как я уже говорил выше, я все высказал в довольно-таки резкой форме. Меня больше всего оскорбило, если хотите, не то даже, что он мне совершенно ни за что устроил такую замысловато ухищренную подлянку, а то, что не признался и горячо отрекался от всего — ни сном ни духом, — и все его передвижения в тот день можно проверить, и на все у него свидетели есть и так далее.

Это все очень недостойно выглядело. Оскорбительно.

Так меня за полнейшего дурака держать…

Ведь это он был, очевидно.

Но когда я об этом вспоминаю, то иногда закрадывается сомнение. Слишком много странного было в нашей с ним жизни. Мне часто ведь казалось, будто кто-то идет рядом и играет с нами в непонятную игру, подбрасывая приманки и расставляя ловушки. Вот ведь телефонные звонки в ту ночь, когда я с Людкой был, — она уверена, что это Фролыч звонил, а когда он мне сказал, что даже и не думал, я ему почему-то сразу поверил. Но если не он, то кто тогда звонил?

А вот с доской и надписью — это точно он.

Квазимодо. Белая гряда

У Фролыча с Людкой жизнь не заладилась практически с самого начала, но я это заметил не сразу. Я должен был сообразить еще в первый раз, когда он пропал, но мне это просто в голову не могло придти, чтобы он от Людки — Людки! — решил загулять.

Дело было так.

Меня разбудил телефонный звонок, я посмотрел на будильник — половина первого.

— Гриша у тебя? — спросила Людка, стараясь говорить спокойно, но тут же сорвалась и зарыдала в трубку, когда я сказал, что разговаривал с ним утром на фабрике, а с той поры мы не виделись.

— Он пропал, понимаешь, он пропал, — кричала Людка, — он мне позвонил около семи, сказал, что через полчаса будет дома, и ни через полчаса, ни через два часа… я не знаю, что думать… ты можешь приехать к нам прямо сейчас, немедленно, мне плохо…

Через полчаса я уже был у них на Нагорной. Евгений Иванович, Людкин отец, прибыл за минуту до меня и уже успел переговорить с Верой Семеновной. Та от Фролыча тоже никаких вестей не имела.

— Ладно, — мрачно сказал Евгений Иванович, — идите, молодежь, на кухню и организуйте чай. Я тут сделаю несколько звонков.

На кухне Людка упала на табуретку и закрыла лицо руками, не переставая плакать, а я сперва постоял растерянно, не зная, как ее успокоить, а потом стал греметь чашками.

Но выпить чаю не получилось.

— Людмила, — приказал Евгений Иванович, заглянув на кухню, — мне надо в одно место съездить. Ключи от машины дома?

Людка побелела.

— Куда?

— Тебя это не касается. Я через час-полтора вернусь.

— Я тебя не пущу одного! Я с тобой.

— Тебе там делать нечего. Сиди вот с Костей, пей чай. Я позвоню.

— Что с ним? Куда ты едешь? Что ты узнал?

На Людку было страшно смотреть — она вся распухла от слез, покрылась багровыми пятнами и ее начала бить крупная дрожь. Она схватила лежавшие на холодильнике ключи от машины и зажала их в кулаке.

— Ты без меня не поедешь!

— Дура! — завопил Евгений Иванович, — прекрати истерику сейчас же! Ничего не известно пока.

— Я знаю, что ты едешь в м-м-м…. я знаю, куда ты едешь, тебе сказали, что он там, я должна его видеть…

На какое-то мгновение я будто бы отключился и опостылевшая музыкальная фраза в голове, зазвучавшая сразу же после белой световой вспышки, заглушила и Людкин плач и слова Евгения Ивановича.

— Евгений Иванович, — с трудом проговорил я слова, входящие откуда-то извне в мою гудящую голову, — Люда права, она должна ехать с вами, а я останусь здесь, на телефоне. Я совершенно уверен, что с Гришей все в порядке, вы мне скажите только, что надо делать, если он появится до вашего возвращения.

Евгений Иванович, оставшись в меньшинстве, неохотно сдался.

— Иди одевайся, Людмила, — сказал он. — Чтоб через пять минут была готова.

Мы остались вдвоем.

— Плохие новости, Костя. Я дозвонился до Склифосовского. К ним привезли… без документов, всего изуродованного, умер не приходя в сознание… по описанию может быть Гриша. Я договорился, что сейчас подъеду. На всякий случай, если он действительно найдется, пока нас не будет, вот тебе телефон дежурного по училищу. Он меня найдет.

Минут через десять после их отъезда я услышал, как открывается входная дверь. Фролыч покопошился немного в коридоре, потом заглянул на кухню и удивленно поднял брови, увидев меня:

— Нежданный гость. Здорово. А где законная супруга? Что тут вообще творится?

— Ты где был?

— Если я тебе скажу, что в консерватории, ты все равно не поверишь. А где был я вчера, позабыл хоть убей…

У тебя в гостях, похоже, не был, раз ты тут. У мамы засиделся. А телефон у нее что-то барахлит, не смог дозвониться.

— Вере Семеновне звонили уже. Перед тем как начали морги обзванивать. Сейчас они в Склиф поехали, там похожий покойник объявился.

— Кто это — они?

— Людка и Евгений Иванович. Она всех на ноги подняла.

Услышав про тестя, Фролыч почернел.

— Она его сюда выдернула?

— Ну да. Он еще до меня приехал.

— Ас мамой кто говорил?

— Он и говорил.

Фролыч причмокнул языком и сел.

— Хреново. Вот ведь дура. Что ж теперь делать-то?

Он призадумался, потом вскочил и выскочил в комнату. Вернулся через минуту с бутылкой водки в одной руке и фужером в другой. Налил доверху, залпом выпил, сморщился, закусил печеньем и тут же налил повторно.

— Когда они вернутся, скажешь, что позвонили в дверь, а там мужик, которого ты никогда в жизни не видел, меня поддерживает. И мужик этот меня тебе сдал с рук на руки, рассказывать ничего не стал, потому что сам был сильно нетрезвый, и тут же ушел. Понял?

Пока Фролыч укладывался, я вымыл и убрал фужер, вынес в мусоропровод пустую бутылку, заглянул в спальню и убедился, что он уже спит, поверх одеяла, в костюме и ботинках, а потом набрал телефон дежурного по училищу и передал информацию для Евгения Ивановича. Срочно.

— Он у тебя что?.. — спросил Людку Евгений Иванович, выслушав мой рассказ про незнакомого пьяницу, который посреди ночи приволок Фролыча домой. — Пьющий? Давно это с ним?

Людка помотала головой. В глазах у нее все еще стояли слезы.

— Ну как все. Если в компании. Он вообще-то умеет пить, я в первый раз его вижу в таком состоянии.

— Ну смотри, доченька. Это такая штука, она затягивает. Многих загубила, зараза.

Ну, то что Людка и Евгений Иванович поверили, будто Фролыч просто нажрался с каким-то мужиком до полной бессознательности, это в порядке вещей. Но ведь и меня на следующий день он уговорил, что всего лишь засиделся в компании за преферансом и что это не в первый раз, и с Людкой у него уже было несколько стычек по этому поводу, и она даже Евгению Ивановичу жаловалась, и он им обоим обещал, что больше не будет. Просто так получилось, что ему здорово шла карта, и он элементарно забыл про время. А поскольку так все получилось, со всеобщим сбором и с поездкой в морг, то преферанс бы ему в этот раз уже никак не сошел с рук, а с Евгением Ивановичем ему ссориться совершенно невыгодно.

Очень удачно вышло, что я оказался дома один и смог его историю подтвердить. Ну выпил мужик, с кем не бывает. Это тестю должно быть близко и понятно.

Я ему почему поверил тогда про дурацкую байку о преферансе, как я думаю — это, наверное, было оттого, что я Людку очень сильно любил, она для меня была просто идеалом каким-то недостижимым, поэтому представить себе, что человек, который с ней может быть рядом каждый день и каждый час, который с ней и в постель вместе ложится и все такое, — чтобы человек, у которого это все есть, мог ее на какую-то другую променять, хоть на час, из дури или по пьянке, это для меня совершенно было непостижимо.

Фролыч со мной свои кобелиные делишки никогда не обсуждал, поэтому я довольно долго ни о чем не догадывался. А Людка почуяла недоброе быстро, на то она и жена. Как я узнал позже, у него постоянно кто-то был, а иногда и по две-три связи одновременно. Частенько она его ловила практически с поличным — был случай, когда он уже работал в райкоме комсомола и соврал ей, что на два дня отбывает на выездной актив, а она случайно позвонила ему на работу, и ей сказали, что он буквально пять минут назад ушел обедать. Людка два дня выждала, пока выездной актив не закончился, а когда он заявился домой, приперла его к стенке. Но он отбивался изо всех сил и уговорил ее, что в райкоме просто все перепутали и что дуру-секретаршу он непременно завтра же уволит.

Ей очень хотелось ему поверить, она и поверила. Или сделала вид.

Но все это шло по нарастающей. Первые месяцы или даже год-другой он гулял исключительно на стороне, а потом стал водить баб домой. Например, если Людка уезжала на дачу. Она как-то вернулась без предупреждения и не смогла попасть в квартиру, потому что Фролыч на всякий случай оставил в двери с внутренней стороны ключ. Людка промучилась с полчаса, пытаясь открыть дверь, а потом побежала вниз звонить ему на работу из автомата. Пока она звонила, он девицу спровадил и привел квартиру в порядок, а Людке сказал, что заехал домой переодеться, потому что залил рубашку чаем, и был в душе, оттого ее шуршанье и лязганье у двери не слышал.

Если она находила под кроватью чужой бюстгальтер, он врал, что заходили приятели и подшутили над ним по-дурацки. Что он придумал, когда она перестилала постель и обнаружила на простыне длинные черные волосы, даже представить себе не могу. Ее некоторое время сбивала с толку записная книжка Фролыча, которую он оставлял на видных местах, потому что ни одного женского имени в ней не значилось, но впоследствии она его нехитрый шифр раскусила — например, запись «Светланин В. Кл. ++.» означала «Светлана. Высокий класс», а «Олег Кац», как выяснялось при проверке, оказывался Ольгой.

Рабочий телефон он бабам не давал, поэтому они ему звонили домой без всякого стеснения и днем и ночью. Были такие, которые, услышав женский голос, тут же трубку вешали, а от особо наглых Фролыч защитился оригинально — он, на первых порах во всяком случае, представлялся не Гришей, а Сашей, поэтому Людка отвечала, что таких здесь нет, и только удивлялась, кто такой этот Саша, и почему его так домогаются самые разнообразные девицы.

С одной особо настойчивой чуть не случился облом: она после нескольких неудачных звонков затеяла с Людкой женский разговор и подробно описала, как выглядит разыскиваемый ею Саша. Описание оказалось очень точным, но Фролычу и в этот раз удалось отбиться.

Кризис наступил, когда тогдашнюю лучшую Людкину подругу Эмму замучила совесть. Не берусь судить, может, так оно и было, хотя сам Фролыч убежден, что у «этой суки» просто появилась идея увести Фролыча из семьи, и эту идею она попыталась реализовать с особой изощренностью и крайним лицемерием.

Эта самая Эмма, девушка очень видная, никак не могла выйти замуж, Людка за нее сильно переживала и все время приставала к Фролычу, чтобы тот знакомил Эмму со своими холостыми приятелями. Сперва он попробовал подсунуть ей меня с очевидным результатом, потом еще кого-то, тоже ничего не вышло, а в третий раз холостой приятель не пришел по какой-то причине, и они так и просидели весь вечер втроем, ожидая перспективного жениха, а потом Фролыч отвез Эмму домой на машине. Двухчасовое отсутствие он объяснил тем, что неожиданно сел аккумулятор и пришлось долго голосовать, пока не удалось остановить автомобиль, в котором нашлись провода для прикуривания.

На самом же деле ничего подобного не было — он без приключений довез Эмму до ее дома, там же в подъезде (Эмма жила с родителями и с семьей брата) трахнул и вернулся к Людке, предварительно вымазавшись для достоверности машинным маслом.

Через пару недель Эмма вызвала Людку на встречу в кафе «Огни Москвы» и трагическим голосом призналась, что Фролыч ее любит, что у нее с Фролычем уже все было, что она чувствует себя последней предательницей и хочет, чтобы ее лучшая подруга узнала об этом от нее самой, а не от посторонних людей. За эти две недели Фролыч и Эмма уже успели сходить в ресторан, и там их видели некие общие знакомые, съездили на дачу, где их засекли соседи, а еще Фролыч специально для нее снял квартиру, и вот ключи.

Про квартиру она точно соврала, потому что снял ее Фролыч вовсе не специально для нее и не только что, а давным-давно, но Людке это все было по барабану. Муж, который гуляет, — это сама по себе большая семейная беда. Муж, который спит с твоей лучшей подругой, — оскорбление невыносимое. Но главнее всего — Людка Фролыча любила так… я ведь рядом был, все их отношения у меня на глазах выстраивались, так что я точно знаю, что для нее вообще ничего в мире, кроме него, не существовало, она на него только что не молилась, верила ему совершенно безоговорочно, а тут вот такое…

Она мне потом призналась, что ее как цепью какой-то потянуло к окну (а «Огни Москвы» — это там, наверху), чтобы прыгнуть вниз и не было бы так больно, и удержало только, что стекло разбить не удастся с первого раза, а тут народ сбежится.

Но она себя взяла в руки, в окно бросаться не стала, в прическу Эмме не вцепилась, а просто сменила дома замок на двери, вынесла Фролычу чемодан, вручила изъятые у Эммы ключи от съемной квартиры и попросила из ее жизни исчезнуть навсегда.

Как уж у нее сил достало — просто невероятно.

В это самое время происходили вот какие события. Николая Федоровича назначили первым секретарем райкома партии, и он Фролыча пригласил к себе вторым. Место первого секретаря райкома комсомола, таким образом, освобождалось, и на него шел я. Все уже было согласовано, а тут эта история. Какую роль в дальнейших событиях сыграл Евгений Иванович, я не знаю, но похоже, что без него не обошлось. Непохоже, чтобы он орал на всех углах, что его зять — распутник и потаскун с полным отсутствием морального облика, он был человеком системы и знал, как подобает себя вести, поэтому, скорее всего, просто сигнализировал кому надо, что у предполагаемого второго секретаря райкома не все в порядке с личным делом, и оставил принимать решение тем, кому это полагалось по долгу службы.

Что назначение может в лучшем случае застопориться, а то и вовсе не произойти, Фролыч прекрасно понимал и ходил мрачнее тучи. Хуже всего было, что и все вокруг, хоть и не были в курсе, но чувствовали… это ведь знаете как, если назначение ожидается вот-вот, но день, неделя, еще неделя, а ничего не происходит, то чиновное окружение смотреть на тебя начинает как на конченого человека. Это уже генетический код работает, и воспринимаешься ты как подозрительный отброс, наконец-то выведенный на чистую воду.

И тут Фролыча вызвал Николай Федорович и предъявил ему ультиматум. Деталей их разговора я не знаю, но вкратце дело было так. Если человека собственная жена выгоняет за порог за неправильное поведение в быту, то в райкоме партии такой человек работать не может ни на какой должности. Это не обсуждается. С семейным положением следует определиться, потому что иначе никакие кадровые вопросы в положительном смысле решены не будут. А в отрицательном для Фролыча смысле — именно что будут, место в райкоме комсомола тоже придется освободить. Развод — это для анкеты неприятный момент, конечно, но сейчас к этому относятся легче, поэтому ты, Гриша, решай да побыстрее. Либо ты разводишься, но только по-тихому, чтобы никакое грязное белье на публике не полоскалось, либо возвращаешься к жене. И не заставляй меня заподозрить, что у тебя в башке сперма вместо мозгов.

Фролыч все понял правильно и рванулся определяться с семейным положением.

— Она просто дура! — кричал он, меряя шагами мою столовую. — Настоящая конченая дура! Просто ничего не понимает, рехнулась совершенно! Собирается прожить на сто двадцать, которые ей там в издательстве платят? Да пусть! От меня она ни копейки не дождется, идиотка! У нее же единственный шанс человеческой жизни — это я. Отца ее не сегодня, так завтра на пенсию спишут, я ей объясняю, так вот буквально, — он с силой постучал кулаком по голове, — вот так до нее доходит, или она считает, что найдет, кто ее будет содержать? Сейчас она найдет! Она же в жизни деньги считать не умела, она понятия не имеет, что сколько стоит. Хочет в районную поликлинику походить к дежурному стоматологу — да пожалуйста, в очереди за общепитовскими котлетками постоять — милости просим. Она ведь из коровьего вымени супчик еще не пробовала — теперь попробует, опомнится, да уже поздно будет, ничего не поправишь. Я ей объясняю русским языком, а она свое талдычит. Шизофреничка! Стерва! Сука!

Когда он немного успокоился, перестал бегать по комнате и сел, то рассказал, что принять его обратно Людка категорически отказалась.

— Я ей внушаю, что это просто бес какой-то попутал, что один-единственный раз и был с этой сучкой, что она меня практически изнасиловала и специально так все подстроила, чтобы нас с Люшкой рассорить. Шлюха подзаборная! И что не был я с ней ни в каких кабаках и не ездил никуда, ни на какую дачу, и квартиру она сама сняла, а мне она на дух не нужна и не была нужна, что все это интрига такая. А она…

Фролыч вытер глаза и уставился на пустую рюмку. У меня просто сердце разрывалось, такой он был побитый, и так было его жалко.

— Она за мной следила, — объявил Фролыч. — Она за мной все эти годы следила. В записную книжку мою лазила. Представляешь, тварь какая! Я думал, что с женой нормальной живу, а она на меня досье составляла. Все переписала себе, все телефоны. Вот, говорит, некий Светланин, давай попробуем позвонить вместе, интересно, кто снимет трубку и что ответят. Ты представляешь себе? У меня, говорит, есть парочка номеров девушек, которые сюда звонили и Сашу какого-то спрашивали, не хочешь с ними побеседовать? Я говорю: «Ну раз ты так, давай разведемся и закончим эту историю». А она мне: «А ты, — говорит, — подумай, как ты со мной разводиться собираешься, я ведь молчать не стану. Все скажу как есть. Многим интересно послушать будет». Что делать, Квазимодо? Скажи. У меня просто голова раскалывается, ведь все псу под хвост.

Положение было аховым. Но один шанс все же просматривался, и я про это Фролычу сразу сказал. У шанса было имя и отчество — Евгений Иванович. Фролыч должен был любыми путями добиться встречи, ползать в ногах, просить прощения за то, что так обошелся с единственной и любимой дочерью, признавать свою непростительную вину, посыпать пеплом голову, клясться в любви к Людке, искренне раскаиваться, обещать, что больше никогда-никогда-никогда, и умолять о заступничестве и помощи.

Основная надежда была на то, что Евгений Иванович, человек тертый и умудренный жизнью, прекрасно понимает, что жизнь с перспективным и успешным человеком, у которого уже многое в жизни сложилось как надо, существенно привлекательнее положения соломенной вдовушки или разведенки. Поверит он Фролычу или не поверит— это второй вопрос, я, например, считал, что ему выгоднее поверить, чем наоборот. Проще поверить, чем посадить себе на шею реальность в лице непристроенной дочери. Если бы он все еще в своей бронетанковой академии был царь и бог, от женихов отбоя бы не было, претенденты на танках дуэли из-за Людки устраивали бы, но сейчас пенсия на пороге, а это серьезно. Как уж он там будет Людку уговаривать — его дело.

Прошел день. Потом еще один. А потом я пришел вечером с работы, а на лестнице, на ступеньках, Людка сидит.

— Гостей принимаешь? — спрашивает. — Не помешаю?

Я не только что ее, я вообще никого в тот вечер не ждал. Да и не приходил ко мне никто практически, если не считать Фролыча. Так что дома творилось сами понимаете что. Еда была, впрочем: сосиски, сыр, пельмени. Вина какого-то, как выяснилось позже, три бутылки.

Мы зашли в квартиру. Людка заглянула в комнату, потом на кухню и говорит:

— Ты, Квазимодо, здесь живешь, как леший какой-то. Разве так можно? Это не квартира, а склад забытых вещей на помойке. Дай-ка мне тренировочные штаны и майку какую-нибудь или рубашку. Еще мне пылесос нужен и тряпок всяких побольше. Я пока комнатой займусь, а ты вали на кухню и мой посуду.

Она это так весело сказала, да еще и подмигнула мне, что совершенно непохоже было, будто она в данное время переживает серьезную семейную драму. Как будто бы все назад отмоталось на годы, и мы снова в беседке в кинга играем, и мне так должно в любви повезти, что я все взятки заполучил. Я словно с ума сошел в эту минуту, про все забыл, про Фролыча, про их отношения, по квартире забегал как ненормальный, все в коридоре валявшееся в кучу собрал и затолкал в шкаф, потом свои разбросанные в спальне вещи в стиральную машину снес, и еще помню, что в этот момент меня резануло: «Спальня, почему спальня?» — но я про это даже думать побоялся, в ванную ушел, умылся холодной водой, смотрю на себя в зеркало и не понимаю, что я там вижу — рожа какая-то изуродованная, вроде моя, а глаза горят, и улыбка дурацкая, растерянная, до ушей. Там, в ванной, Людка свое платье оставила на крючке, когда переодевалась, я это платье схватил, прижал к лицу своему уродскому, дышу им и надышаться не могу, ее запах, не духов каких-то дурацких, а ее собственный, вот так она пахнет, вот такая она на самом деле, под этим платьем.

У меня просто горло в этот момент перехватило. Побежал в комнату, вроде как помочь ей с уборкой, а на самом деле убедиться, что это не сон, да еще раз ее вдохнуть, а она меня погнала.

— Я тебе что сказала: займись посудой и перестань по квартире носиться. Ты думаешь, я здесь что делаю? Я себе ужин зарабатываю, но в свинарнике твоем есть не буду. Иди, Квазимодо, не серди меня.

Как время пролетело, что я делал на кухне этой — вовсе не помню, но вот уже пельмени я разложил по тарелкам, посередине стола блюдечко с сыром, а она бокал взяла, посмотрела на свет и нос морщит:

— Ну что ж ты, поганец, ставишь на стол? Дай сюда полотенце.

Я тут вспомнил, что вино-то я и не достал, рванулся к холодильнику, пластмассовую пробку ножом сковырнул, разлил по бокалам, сел напротив и смотрю на нее. Она тоже сперва на меня смотрела, потом покраснела страшно, отвела взгляд и вдруг как захохочет. Гляжу, а она пальцем показывает на этикетку и просто заходится от смеха. Я бутылку к себе повернул, а на этикетке написано «Свадебное», а внизу тройка скачет, запряженная тремя красными конями.

Я на Людку уставился, а она перестала хохотать, глаза вытерла и говорит:

— Ну, одно из двух — либо ты меня специально поджидал, либо это все знак судьбы, и ничего тут уже не поделаешь. Давай чокнемся, Квазимодо, а тостов никаких говорить не будем. Я этого не умею, да и ты, как я помню, в этом деле не очень хорош.

Мы ели пельмени и сыр, одну бутылку прикончили, открыли вторую, она один бокал за другим опрокидывала, будто это не вино было, а цветная водичка, и говорила непрерывно. Сказать, что это такое было, не могу, потому что вроде и речь у нее была связная, логичная, и даже живая такая, горячая, будто бы о чем-то очень важном, а на самом деле ни о чем. Я вот сейчас пытаюсь хотя бы самому себе объяснить, что у нас тогда за столом происходило, так ведь ни одного ее слова припомнить не могу, а общее впечатление — словно она в бреду каком-то говорит, а что говорит, и сама не понимает, но остановиться не может, потому что ей страшно замолчать, и от этого вот страха она все говорит и говорит.

От этого с меня все мое настроение одним мигом слетело, вся праздничная радость ушла, я сижу, слушаю ее, бокал по столу двигаю, курю одну за одной и делается мне все тревожнее и тревожнее. Она заметила, что я помрачнел, монолог свой бесконечный оборвала на полуслове, губу прикусила, смотрит на меня, а в глазах слезы.

— Людка, ты чего? — говорю.

— Все, — отвечает, — я сыта. И напилась совершенно. Я займу ванную на какое-то время. А ты можешь убрать со стола. И окно тут открой, а то дышать совсем нечем.

Я все сделал, как она сказала, перебрался в комнату, на диван только сел — и тут телефонный звонок. «Алло, — говорю, — слушаю вас», а там молчат. Я трубку только положил, через секунду снова звонок, и опять молчат. И так раз пять подряд. Я телефон из розетки выдернул, а тут Людка входит, в своем сером платье, которым я дышал, волосы мокрые, а лицо бледное-бледное. «Кто звонил?» — спрашивает. «Не знаю, — отвечаю я ей, — молчат на том конце, я телефон отключил». — «И правильно сделал», — говорит и садится со мной рядом. Я на часы посмотрел, а там уже первый час.

Она недолго посидела молча, а потом и говорит, да с такой злостью:

— Вот ведь сволочь какая, ну ты подумай. Чистая собака на сене. Сам не гам и другим не дам.

— Ты про что? — спрашиваю.

— Про дружка твоего Гришу. Или Фролыча, как ты его называешь. Это ведь он звонил.

— С чего ты взяла?

— А он опять приходил, только я его не пустила. Через дверь поговорили. Ну я ему и сказала…

— Что?

Она повернулась и посмотрела на меня странно, будто бы в первый раз увидела.

— Костик, а ты ведь меня очень сильно любил, правда?

Я хотел сказать, что «да», но не получилось, и я просто закивал головой.

— А теперь разлюбил?

Я головой замотал так, что она чуть не оторвалась, полез за сигаретой, но Людка пачку у меня отняла и зашвырнула через всю комнату к окну.

— Ну тогда я тебе сказку расскажу. Хочешь сказку, Квазимодо? Тогда слушай. Жила-была одна девочка, и мечтала она о настоящем принце, с золотыми волосами, синими глазами, и чтобы этот принц был самым умным, самым храбрым и самым сильным…

Она говорит, а голос рвется, и я вижу, что вот-вот разрыдается. Я ее за руку взял, она замолчала, а потом говорит:

— Это глупая сказка, Квазимодо, я ее лучше не буду рассказывать. Я тебе другую сказку расскажу. Тоже — жила-была девочка. И у нее был очень хороший друг, настоящий, который был для нее на все готов. А девочка была очень глупой, она этого не понимала и не обращала на своего друга никакого внимания. Потом, когда девочка выросла, ей однажды стало очень плохо, так плохо, что хоть с моста, хоть в петлю. Она посмотрела по сторонам и поняла, что осталась совсем одна на белом свете и что кроме этого ее старого друга у нее никого нет. Ей ужасно стыдно стало, что она с этим своим другом очень жестоко обходилась и смеялась над ним, а он ее все равно любил всю жизнь и все, что угодно, готов был для нее сделать… Квазимодо, скажи: «Я тебя люблю».

— Я тебя люблю, — с трудом выговорил я. — Я тебя, Людка, очень люблю. Я больше всего на свете хочу, чтобы ты была счастлива. У меня ведь тоже никого на свете нет. Только ты. И Фролыч.

Не знаю даже, как это у меня с языка сорвалось, а она дернулась как от удара током, и руку вырвала.

— Не смей при мне даже имя его произносить, слышишь!

А сама начала мне про подвиги Фролыча на амурном фронте рассказывать — все, про что я уже говорил, и еще другие вещи. С такой ненавистью. С такими подробностями. Мне особо почему-то запало в память, как она кричала, что никакой Фролыч не сексуальный гигант, как некоторые могут подумать, а очень даже заурядный в постели мужичонка, и никакую нормальную бабу он удовлетворить не может, и никто с ним всерьез не стал бы и не станет, если бы не деньги и не положение, только она, дура, загубила из-за него свою жизнь, а он шляется со всякими подстилками. Ну и все такое. Потом угомонилась, глаза вытерла и говорит уже нормальным голосом:

— Знаешь, что самое страшное? Не знаешь? Я после всего этого никому, совершенно никому верить больше не могу. Он ведь мне все эти годы врал. В глаза смотрел, за руку брал, по голове гладил — а сам врал. Валялся с этими девками, потом ко мне от них приходил — и врал, врал, врал! И смеялся вместе с ними надо мной, что я такая доверчивая дура. Знаешь, как это ужасно, Квазимодо, когда понимаешь, что верить больше нельзя, что никогда нельзя было… А так ведь хочется, нет, я это неправильно сказала, это не хочется, это необходимо просто, чтобы можно было верить. Потому что без этого жить нельзя. Если ты живешь с человеком, и он тебе говорит что-то, а ты слушаешь и понимаешь, что опять врет, врет…

Снова глаза вытерла, высморкалась и продолжает:

— А вот тебе, Квазимодо, я верю. Я не просто верю, что ты меня не предашь, я верю, что тебе такая мысль даже в голову не придет. Ты ведь понимаешь, почему я пришла. Понимаешь, да? Тебе со мной будет очень хорошо, может, и не сразу, но потом, когда все это пройдет, обязательно будет хорошо. Ты только не обижай меня, и все у нас хорошо будет. Потерпишь немного, пока я отойду от всего этого, и дальше все будет хорошо.

Она вот это «все будет хорошо» произносила как какое-то колдовское заклинание и смотрела на меня своими глазищами, из которых текли слезы, а я сидел как истукан и ни слова не мог сказать в ответ.

Мне очень плохо в это время было, просто совсем кошмарно. Перед глазами вспышки как полярное сияние, шум в ушах, и такое чувство, будто кто-то ко мне с отверткой в голову влез и что-то там подворачивает, винтики какие-то, то подкрутит, то ослабит, и от этого подкручивания винтиков в мозгу возникает странная конструкция типа лестницы, по которой мне непременно надо мысленно пройти.

И когда она наконец замолчала, я заговорил. Я сказал ей про нерушимую связь между мной и Фролычем, про то, что родились мы с ним в один день и час и даже в одном и том же месте, что никто не знает его лучше меня, и даже она понятия не имеет, какой Фролыч потрясающий и единственный в своем роде человек, потому что никакая женщина не может понять мужчину так, как понимает его единственный друг. Я сказал, что из всех на свете женщин только она одна нужна Фролычу, и я это знаю, как никто другой, и что только ей одной Фролыч может доверять как самому себе или как мне, потому что она, если не считать меня, — единственный родной для него человек, что она — настоящая опора для Фролыча, и что без нее он просто погибнет. Я признал, что Фролыч вел себя с ней не очень хорошо, но это было не потому, что он ее не любит, а просто по легкомыслию. Я сказал, что все эти женщины для Фролыча значат ровно столько же, сколько приклеившаяся к подметке жевательная резинка, что он всего лишь склонен следовать сиюминутным прихотям, и что он честно считает будто окружающие люди, Людка в том числе, к его связям должны относиться с такой же легкостью. Да, это глупость, конечно, и так считать неправильно, но ему настолько было на все это наплевать, что и в голову не приходило, как его дурацкие похождения задевают чувства других людей. Да если бы он хоть на миг об этом задумался — разве позволил бы себе такое? Никогда! Но он не задумался, потому что мужики, ты ведь согласишься со мной, Людка, ужасно толстокожие и бесчувственные истуканы. Устроены они так, и ничего с этим не поделаешь. Если бы только знала, как он переживает случившееся. Он ведь приходил ко мне, мы полночи сидели на кухне и, знаешь, Людка, он ведь плакал, честное слово. А я в жизни не видел его плачущим. Он мне говорил, клялся, что никогда больше не позволит себе ничего подобного, лишь бы только ты его простила и приняла обратно, что он все, что угодно, сделает, чтобы загладить свою вину. И плакал, Людка, плакал по-настоящему. Ты представь только, что может случиться, если он останется один. У него ведь весь смысл в жизни пропадет. Людка, я тебя умоляю, поговори с ним. Поверь ему. Ты же сама говорила, как плохо, когда нет веры. А ведь это ты только так думаешь, что ее нет, но, если дашь ему шанс и разрешишь оправдаться перед тобой и очиститься, ты сама тут же и убедишься, что вера ему есть, и никуда она не делась. Людка, ты же сама минуту назад сказала, что ты мне веришь. Сказала, да? Веришь, что я тебя не предам. Так вот. Сделай, как я говорю.

И как только я эти последние слова произнес, мне сразу легче стало. Голова прошла. Я встал, подобрал брошенную Людкой пачку, вернулся к дивану и закурил. На этот раз она меня не остановила, поднялась с дивана, прошла к окну и встала там, повернувшись ко мне спиной. А потом сказала, так и не поворачиваясь:

— Включи телефон. Ночь уже, такси фиг поймаешь. Закажи мне машину. А вообще… отличный из тебя адвокат получился, Квазимодо, первоклассный. Ладно. Никому бы не поверила, а тебе поверю.

Она рассмеялась невесело.

— Все, видать, правду говорят, что бабий век короток. Пришла к мужику, думала любовь будет, а он меня развернул и возвращает в неприкосновенности законному мужу. Называется — вышла в тираж.

И все наладилось. Фролычу я на следующий день сказал, чтобы ехал домой, падал в ноги и клялся в вечной верности. Предупредил, что я за него вроде как поручился, что он больше гулять не будет. Он мне подмигнул и говорит:

— Не боись, старина. Не за то отец сына бил, что по чужим садам лазил, а за то, что попадался. — Потом обнял и уже серьезно:

— Спасибо, старик. Ты меня просто спас. Должок за мной.

Через три дня он уехал с Людкой в Сочи, а к их возвращению все вопросы с нашими назначениями были решены. А еще Людка призналась ему, как она ко мне ночью приезжала, потому что он как-то про это упомянул. Мы с ним обедали, и он сказал, что когда баба понимает, что на нее уже никто не позарится, даже Квазимодо, то остается только — либо обратно в семью, либо в петлю.

Интересно, между прочим, что в ту ночь он и не думал мне звонить. И не собирался даже. Это кто-то другой звонил.

Уверен, что тогда я поступил единственно правильно. Никто ведь не знает, как бы оно у нас сложилось, разреши я Людке остаться — я бы, конечно, все сделал, чтобы она со мной была счастлива, да вот только достаточно ли оказалось бы этого всего, это большой вопрос. А если бы она по прошествии времени нашла себе кого-нибудь — как бы я себя чувствовал? Или если бы она через неделю-другую решила вернуться к Фролычу, как бы им было вместе, после того как она у меня, его друга, в постели побывала? А каково нам бы с Фролычем было? Нет, как хотите, но я правильно сделал, и никак иначе друг, если он настоящий друг, а не фуфло, поступить не мог. Вся карьера Фролыча под угрозой была в тот момент, а я эту карьеру спас.

Лучше было бы, конечно, если бы у них все наладилось в результате, но тут уж я ничем помочь не мог. Первое время после Сочи все как будто ничего было. А потом он опять вразнос пошел. Теперь он был уже ученый и понимал, что если человек на таком посту, то на него сотни глаз смотрят, и из этих сотен большинство только и ждет как бы его сковырнуть, поэтому свои похождения он окружал исключительной секретностью, даже водитель его не в курсе был. Только ведь от женщины такое не скроешь, особенно если она уже раз на этом обожглась и теперь знает, чего примерно можно ждать, так что отношения у них хоть и шли волнами — то вверх, то вниз, — но огибающая этих колебаний однозначно определяла наклонную линию.

Я часто думаю, что не развались советская власть, ничего бы и не случилось, потому что необходимость хоть какого-то соблюдения номинальных приличий для успеха карьеры все же держала Фролыча на поводке семейной жизни. А как только советская власть вместе с партией отправилась, как говорят, на помойку истории, это сдерживающее начало исчезло, и тут уж Фролыч отвязался совсем. Да что там говорить — в девяносто третьем, когда ему пришлось срочно валить из страны, он же не с Людкой драпанул, а с девицей из Театра оперетты, с которой только-только познакомился. Людка потом тоже к нему приехала, но про это я в свое время расскажу.

А потом уж совсем наступил капитализм, и пошел полный разгул.

Помню, заехал к ним как-то вечером. Фролыча дома не было, мне Людка открыла. Смотрю — на журнальном столике у двери лежат два презерватива. Людка мой взгляд перехватила и говорит:

— А это я твоему дорогому другу с вечера выкладываю, чтобы не притащил домой заразу. Сегодня утром вот не взял, и мне как-то беспокойно.

И в глазах ненависть.

Ну, понятно, конечно же. Хоть я и не особо посвящен был в их интимные дела, но какая-то информация все-таки просачивалась, и оба аборта Людка сделала, как мне доподлинно известно, не потому вовсе, что не хотела детей, — как раз очень хотела, — но каждый раз оказывалось, что Фролыч что-то нехорошее подцепил, и врачи сами советовали прерывание беременности.

Потом, много позже, они разошлись. Года два просто жили врозь, а потом Фролыч потребовал развод, когда нашел себе молоденькую, да еще с перспективным папой. Фролыч купил Людке хорошую квартиру на Мосфильмовской, оплачивал с одной из подшефных фирм домработницу и машину с водителем и вообще содержал вполне прилично. Правда, сразу выделить ей нормальные деньги, чтобы была полная обеспеченность, он почему-то не смог или не захотел, — он ей платил помесячно. Это было не очень удобно, так как он часто забывал, и Людке приходилось неделями до него дозваниваться и напоминать, что ей на что-то надо жить. Бывало и так, что он звонил мне и говорил:

— Слушай, старик, там моя бывшая опять чудит, жалуется, что денег нет. Что она с ними делает — ума не приложу. Я сейчас дико занят, просто совсем нет времени, ты не можешь ей закинуть тысчонку-другую? Потом рассчитаемся.

А иногда и она сама мне звонила по этому поводу. Это когда Фролыч был так дико занят, что не мог сам со мной связаться и попросить закинуть ей тысчонку-другую.

Квазимодо. Камень одиннадцатый

Во время горбачевской перестройки у нас с Фролычем произошло некоторое расхождение во мнениях. Никакого идеологического характера оно, что совершенно понятно, не имело. Для людей системы, как нам прекрасно было известно, идеология как таковая не существовала вовсе, то есть она могла присутствовать, но исключительно как род занятий, а вовсе не как некое цельное мировоззрение: Иван Иванович, скажем, руководит станкостроительным производством, а Петр Петрович — на идеологическом фронте. Я вообще считаю, что у идеологического, так сказать, человека шансы оказаться внутри системы были практически нулевыми. Идеологический человек, пропитанный всякими догмами и принципами, всегда воспринимался системой не просто как нечто чужеродное, но еще и как потенциально вредное и опасное существо: непонятно было, чем он станет руководствоваться при решении конкретной задачи — ленинской цитатой или системной целесообразностью.

Перестройка как таковая людей системы никак не беспокоила, потому что чувствовали они себя при ней как и без всякой перестройки. Беспокоило другое — сохранится ли система в целости, если из этой говорильни вылупится что-то не очень понятное, и как себя следует вести, чтобы это непонятное встретить в полной боевой готовности. Мы к этому времени на своих райкомовских позициях закрепились, но позиции эти все больше напоминали брошенный ушедшей куда-то армией обоз, из которого к тому же выпотрошили всю полезную начинку, оставив только телеги без лошадей, грузовики с высохшими баками, да никчемный груз в виде агитплакатов и тиража дивизионной газеты месячной давности.

Расхождение, о котором я говорю, было связано с тем, что мы по-разному понимали перспективу. Я считал, что коммунизму и прочей белиберде наступает конец, а Фролыч со мной никак не соглашался. Он был уверен, что вся эта неразбериха — очень ненадолго: когда покажется, что уже пора, то всех кооператоров и демократов быстренько рассуют по местам лишения свободы, и все вернется обратно. Он предвидел наступление мобилизационной эпохи новых пятилеток, когда дармовая рабсила, отбывающая назначенные сроки, компенсирует рухнувшие цены на нефть высокопроизводительным трудом на благо социалистического отечества.

Это вовсе не означало, что мы хоть как-то спорили по поводу того, чью сторону надлежит принять, чтобы не проиграть — мы были (или почти что уже были) людьми системы, поэтому для нас только одна сторона и существовала, так как без системы мы были бы пустым местом, независимо от правой, левой или еще какой-то ориентации. Но бесполезных для себя людей система безжалостно отбрасывала, поэтому правильное определение тех позиций, на которых мы могли бы становиться все более и более необходимыми, имело первостепенное значение.

За эти позиции шла серьезная война, подстегиваемая гласностью, свободой слова и прочими модными в то время глупостями. Если бы не вся эта катавасия, система сама разобралась бы постепенно, кто и чем будет заниматься в новых условиях, но новоявленные свободы вывели на авансцену невероятное количество всякой шушеры, которая тут же стала путаться под ногами и мешать. Дело в том, что, так сказать, второй слой, те, кто в систему всегда рвался, но не очень-то получалось, с наступлением нового времени почувствовал перспективу и ринулся отвоевывать место под солнцем.

Единственным оружием в этой войне оказались идеологические заклинания, за что системе, кстати говоря, надо сказать большое спасибо, потому что если бы схватились за автоматы, то неизвестно, как бы оно еще все обернулось.

Вот этот второй слой, о котором я уже сказал, он сразу раскололся на множество групп, разной степени настырности, но одинаково противных. Там были самозародившиеся демократы с приличным партийным стажем, открытые приверженцы гулаговских методов, горячие борцы за ленинские идеи, а еще монархисты, клерикалисты-почвенники и еще куча всякого. Все вместе это напоминало клокочущую толпу у еще не открывшегося продмага — кто первым ворвется, тому и достанется суповой набор. Не знаю уж почему, но рожи из «Советской России» нам были особо несимпатичны, да и еще можно было поспорить, кому от них было противнее — мне или Фролычу, потому что ему по должности с ними приходилось общаться намного чаще; мне же было полегче, потому что мой контингент состоял по преимуществу из задорных комсомольцев и комсомолок. Сходное отвращение мы испытывали и к новоявленным демократам, с многими из которых в прошлые времена пересекались на партхозактивах, только и разницы, что мы в первых рядах сидели, а они на галерке. А уж как они в те прошлые времена бились, чтобы на ряд-другой вперед продвинуться, — это просто поэма. «Илиада» целая.

Был такой, как сейчас помню, по фамилии Кочанов. Заместитель секретаря парткома по оргвопросам в профсоюзном издательстве: ну таким в новые времена демократом заделался, что хоть святых выноси. И то ему не так, и это ему не этак: и Бухарина надо чуть ли не канонизировать, и Ленина из Мавзолея вышвырнуть и сжечь публично на площади, и всем под это действо надо встать на колени и покаяться всенародно и все такое. Еще свободы подавай немедленно: собраний, печати, совести, а главное — свободного перемещения по всему миру без всяких ОВИРов и разрешений на выезд.

Оно бы, может, все и ничего, да вот только стоило мне его демократическую отныне физиономию увидеть, как сразу припоминалось: лет пять назад у них в издательстве один подал заявление на выезд, так именно Кочанов так его топтал на собрании, да и после, что чуть не довел до инфаркта. И с таким марксистским старанием топтал, что бедолага из издательства вылетел пробкой, просидел еще несколько месяцев, ожидая разрешения на выезд и распродавая домашнюю утварь, чтобы как-то прокормиться, и трясся денно и нощно, потому что благодаря кочановской бдительности и принципиальности этому несчастному светило уголовное дело.

Таких типа идейных, как Кочанов, и среди демократов и внутри «Советской России» наблюдалось навалом, вот они и рванулись теперь вперед с выпученными глазами. В старое время они сидели бы все на своих местах и молчали в тряпочку, а будущее их определялось бы в установленном порядке, а тут, обрадовавшись наступившей неразберихе, они решили, что все могут сами. Всерьез их воспринимать было как-то неловко даже, крикуны и горлопаны — одно слово, но уж больно их было много, и шума от них было тоже много. А власть, настоящая власть, она не терпит ни шума, ни массовки.

Это я все к тому говорю, чтобы понятно было: наше с Фролычем расхождение не в том состояло: за кого быть — за большевиков, или коммунистов, или еще за Интернационал, — а в том, как следует сориентироваться, чтобы заранее занять востребованные в будущем позиции и не угодить куда-нибудь к черту на кулички, где ты впоследствии никому будешь не нужен. Конечно, и в случае промаха система своих не бросит, но чувствовать ты себя будешь уже совсем не как раньше. Можно, конечно, нас считать оппортунистами, для которых самое главное — обеспечить себе местечко потеплее, как бы там ни сложилась жизнь. Я вовсе не собираюсь оправдываться, а просто предлагаю на эту проблему посмотреть чуть-чуть с другой стороны. Вот мы вдвоем — я и Фролыч. Всю предыдущую нашу жизнь мы прожили по тем правилам, которые были приняты, и многого добились. И мы еще совсем нестарые люди и хотим добиться существенно большего. Попробуйте вот представить себе, что нет никакой перестройки, и все идет как раньше. Понятно ведь, что дорога наша вперед и вверх точно определена, и от нас требуется только идти по ней, никуда не сворачивая и не упуская подворачивающихся возможностей. Теперь по каким-то причинам, от нас никак не зависящим, ситуация изменяется и может стать существенно другой. Мы с Фролычем в этом виноваты? Нет, не виноваты. А тогда объясните, почему мы должны выбрасывать на помойку все, чего добивались — и добились! — в течение всей предыдущей жизни.

Вот взять, к примеру, учение великого немецкого философа Гегеля, которое стало источником и составной частью марксистской теории. В этом учении написано, что все на свете происходит согласно мировому духу. Этот дух свободно развивается в соответствии с законами диалектики, а все прочее на земле либо благоденствует, если находится с мировым духом в согласии, либо же хиреет и угасает, если пытается как-то действовать вопреки диалектически понимаемой необходимости.

Наша с Фролычем предыдущая жизнь, она явно происходила в то время, когда мировой дух в очередной раз накапливал количество, долженствующее перейти в качество. И мы в соответствии с учением Гегеля тоже накапливали некоторый количественный багаж, руководствуясь при этом общепринятым набором правил, каковой можно, при желании, считать идеологией или совокупностью жизненных принципов. А вот теперь мировой дух накопил то, что ему нужно было для очередного диалектического скачка, и осуществляет молниеносный переход с одного квантового уровня на другой, если пользоваться физическими аналогиями. В этот момент у человека появляется выбор: либо последовать за мировым духом, либо же, подобно страусу, уткнуться в стремительно исчезающую прежнюю реальность, понадеяться, что система своих не выдаст, и ждать, что пронесет. Так вот: любой, кто внимательно относился к изучению марксистской теории, замечательно понимает, как на самом деле надлежит поступить, и единственный вопрос, который возникает, это — действительно ли мировой дух уже стронулся с места или пока что просто почесывается с пробуждения.

Я считал, что стронулся. А Фролыч думал, что еще нет. И к общему мнению мы прийти не могли, потому что диалектическим методом владели не так, как Владимир Ильич Ленин, а на общеобразовательном уровне.

Надо сказать здесь, что с самого начала, когда только было объявлено кооперативное движение, это наше расхождение еще не оформилось, потому что система все держала в руках, и была даже установка, что кооператоров надо поддерживать, но под партийным контролем. Меня Фролыч вызвал к себе и сказал:

— Сейчас эти кооперативы начнут регистрироваться. Ты там дай знать по своим каналам, что можно регистрироваться при райкоме комсомола. Пусть под тобой сидят. Ну и присматривай за ними.

Вот эта вот идея партийно-комсомольского шефства над кооперативами, хоть и недолго просуществовавшая, была уникальной, потому что приносила ощутимую выгоду всем участникам процесса без исключения. Кооператив, зарегистрированный при райкоме, получал своего рода знак качества, что при выстраивании отношений со всеми общественными структурами и индивидуальными единицами давало весомое конкурентное преимущество. Настолько весомое — на начальном этапе, естественно, — что можно было просто на очередного кооперативного директора нахмурить бровь, и он уже понимал, что в чем-то неправ, и его знак качества отныне под угрозой. Отсюда следовало немедленное повышенное внимание ко всем райкомовским нуждам. От них — по возможностям, нам — по потребностям. Этот золотой период продолжался недолго, ровно до тех пор, пока их возможности еще находились в осмысленных пределах, а наши потребности были скромны и для своего удовлетворения не нуждались в прямом давлении.

Про потребности — на этом и последующих этапах — я потом еще расскажу, если интересно, но в то время у многих об этих потребностях существовало довольно-таки превратное представление. Когда в кабинет, чтобы проявить уважение, забредал очередной кооператор с полиэтиленовым пакетом, то в пакете этом обнаруживался тоскливостандартный набор — французский коньяк польского происхождения, блок длинных коричневых сигарет More, баночка фаршированных маслин и упаковка с фисташками.

Не всякому, конечно, а некоторым, у кого усматривался серьезный прицел на жизнь, я в ответ приоткрывал полированный сервант у стенки с красно-белой башней блоков «Мальборо» и штофами «Джонни Уокера», чтобы обозначить все еще нерушимую грань между начинающими дельцами и системой. Секретарша приносила кофе в полупрозрачных фарфоровых чашечках, и у нас начинался длинный разговор, приводящий, как правило, к доле, выделяемой гостем райкомовскому центру научно-технического творчества молодежи. И если об этом договаривались, то и с помещением для офиса можно было посодействовать, подмахнув письмо в исполком, и с поставкой неликвидов. Да и закупить для райкома сувенирную продукцию по взаимоприемлемым ценам тоже было можно.

Трудности начались еще до августовского цирка в девяносто первом году. Как-то быстро оказалось, что любая приоткрытая кооператору щелка немедленно превращается в зияющую воронку, в которую со свистом затягивается бесхозное народное достояние. Вроде бы все было как во времена нашей стройотрядовской молодости, но исчезли сдерживающие центры, и то, что приносило когда-то десятки тысяч рублей, вдруг превратилось в источник миллионных состояний.

Все разговоры о том, что ситуация под контролем или вот-вот должна под ним оказаться, были просто смехотворны, потому что контролировать извержение вулкана, даже находясь, как я, в непосредственной близости к эпицентру событий, было невозможно; Да, вполне можно было срочно отлучить всех пригретых кооператоров (это было вовсе не трудно, потому что они уже набрали силу и в райкомовской крыше не шибко нуждались) и прикрыть научно-технический творческий центр, постепенно превратившийся в совладельца (и прямого соучастника) значительного числа бизнес-проектов, после чего занять непримиримую позицию, к которой все больше склонялись хранители устоев, но на этой самой непримиримой позиции уже такое количество всякого сброда толклось, что просто немыслимо. С другой стороны, терять выстроенную бизнес-конфигурацию было нерационально — в ней крутились хоть и не запредельные, но все же вполне приличные по тем временам деньги, и на нее путем всяких ухищрений была оформлена кое-какая собственность. Сейчас эта собственность ничего не стоит, а потом — чем черт не шутит.

Хотя я и чувствовал, что мировой дух активно зашевелился и готовится к прыжку, а поэтому именно сохранение бизнеса следует принимать как единственно возможный вариант, но что-то такое внутри меня этому сопротивлялось. Не потому что я так уж доверял упорно распространяющимся слухам о здоровых силах, вылезающих из окопов и готовых к наведению порядка. В этом меня даже Фролыч убедить не мог, хотя он и обладал неким сокровенным знанием. Просто надвигающуюся перемену своего положения мне было очень трудно принять, и все во мне ее отторгало. Я ведь практически был в системе, стоял на подступах к вершине, и вокруг были такие же, как я, хозяева жизни с близкими, а часто полностью совпадающими жизненными установками, с особым стилем общения, кругом интересов и языком; в нашем окружении не было посторонних и случайных людей, потому что отбиралось оно по незыблемым законам еще сталинского времени, и, хотя слово «элита» в то время еще не было в ходу, мы все чувствовали себя именно элитой, служивым дворянством. Вот от этого мне предстояло отныне отказаться и встать наравне со всякой швалью, для которой темно-зеленый сосуд с паленым пойлом и пакетик с засохшими фисташками еще недавно служил мерилом жизненного успеха.

Знаете, что меня тогда больше всего тревожило? Я слова Веры Семеновны вспоминал, когда она сказала, что никакие торгаши в их круг никогда не попадут. Ну, на ее круг я плевать хотел, кроме Фролыча мне никто и не был нужен, а с ним мы не разлей вода, а вот не повредит ли это все моей перспективе в системе — это был вопрос. А что если система, вслед за Верой Семеновной, возьмет и скажет: «Нам торгаши полезны, конечно, но место их в прихожей, пусть там подождут, пока мы тут ужинаем».

Конечно, будут деньги, да такие, которые советскому человеку и не снились, вот только заменят ли они высокое чувство причастности, так хорошо знакомое каждому, кто хоть недолго побывал на руководящей партийной должности, причастности к системе, насквозь пропитанной, как при феодализме, сословными предрассудками?

Перед Фролычем такие вопросы не стояли. Он меня на эти кооперативы сориентировал, а сам занимался совсем другими делами, так что на его содействие в будущем я вполне мог рассчитывать, да вот только хватит ли у него сил, если система будет меня отвергать?

Но это я отвлекся в сторону далекой истории, а вообще-то рассказывать здесь надо вот про что.

С утра первого мая девяносто первого года я был у себя в кабинете, в райкоме. Хотя железное правило о непременном дежурстве в праздничные дни уже начинало давать ощутимые сбои, но я все-таки старался традицию поддерживать, а для этого личный пример — штука незаменимая. По телевизору показывали демонстрацию на Красной площади с Горбачевым и Лукьяновым на Мавзолее и стройным колоннами трудящихся внизу. Колонны, несущие портреты Ленина, Горбачева и почему-то Сталина, убедительно демонстрировали полнейший идеологический раздрай:

«Демократии — да!»

«Каждому рабочему — зарплату депутата!»

«Сепаратизму — нет!»

«Плановая экономика, а не приватизация помогла нам в войну!»

«Горбачев, нам нуден социализм!»

— Ну и как тебе? — поинтересовался внезапно вошедший Фролыч.

Я пожал плечами. Если это действо хоть как-то подтверждало фролычевский тезис о неизбежном реванше, то происходил этот реванш крайне робко и ненавязчиво.

Фролыч подошел к телевизору, прибавил звук, потом вернулся к столу и наклонился надо мной.

— Ельцин на этой неделе встречается с Крючковым.

— Зачем?

— Спохватился. Хочет, чтобы Крючков ему организовал российский комитет госбезопасности. Понял, что слишком уж загулял, что от корней отрываться негоже, вот и посылает сигналы — дескать, нормально все, политика политикой, а отношения отношениями.

— А на что он рассчитывает? Крючков его просто пошлет куда подальше. Эти тарелки уже не склеить.

— Не беспокойся, не пошлет. Наоборот как раз. У него уже все готово, у Крючкова то есть. Вплоть до кадровых решений. Как я и говорю — политика политикой, а отношения отношениями.

— Спихнет весь балласт?

— А вот и нет. Я, между прочим, с одним из них только-только расстался. С твоим лучшим другом.

— Это с кем еще?

— С Сережей Мироновым. Будет там шишкой, не самой крупной, но все же. Полковничья должность, между прочим, а он всего лишь майор. Тебе это ни о чем не говорит?

Это могло говорить о разном, в том числе и о том, что Мирону оказано высокое доверие, которое ему довольно скоро придется оправдывать, причем вовсе не обязательно именно перед Ельциным. Троянские кони в комитетских конюшнях испокон веков не переводились.

— А чего он к тебе приходил?

— Усвоил правила приличного поведения. Представился, спросил, не будет ли пожеланий каких или указаний. Про тебя спрашивал, между прочим.

— Чего ему нужно?

Фролыч наклонился к самому моему уху.

— Он мне слил, что списки составляют. Ты там есть. Под вопросом, правда, но включили. Не как самого вредного, но где-то в первой сотне. Он сказал, что может повлиять, пока он еще в центральном аппарате. За этим, собственно, и приходил. Согласовывать. Тебя и еще человек десять.

— Согласовал?

— Ага. Я всех согласовал, кроме тебя. Про тебя объяснил, что ты выполняешь наиважнейшее партийное задание. Рекомендовал в списках оставить, чтобы прикрытие было, но трогать категорически запретил.

— А какое я задание выполняю?

Фролыч перестал надо мной нависать и сел рядом.

— А тебе не все равно? Надо будет — придумаем. Мирон тоже интересовался, а я ему объяснил, что это не его ума дело.

— Это его устроило?

— А куда он денется! Он, ты это имей в виду на всякий случай, идет на повышение и страшно боится какую-нибудь глупость сморозить, как тогда с этой своей самодеятельностью насчет Белова. А перспектива у него хорошая. Поэтому он сейчас ласковый, в глаза заглядывает, совета у всех спрашивает и только что хвостом не виляет. Я просто нового человека сегодня перед собой увидел. Он от меня знаешь к кому пошел? К Николаю Федоровичу. Записался на прием, честь по чести, еще час в приемной высидел. Мне Николай Федорович позвонил потом, говорит — интересный кадр, надо к нему присмотреться. Где-то говорит, я его раньше видел, только не помню, где именно.

— А ты ему не напомнил?

— Да ты что! Зачем? Будет себя неправильно вести, можно и вспомнить. А если все путем, то нечего ворошить старое. Он еще и к тебе завернет по старой памяти, вот увидишь. Всех обойдет, всем поклонится. На глазах растет. Представляешь: только-только разговор пошел про перевод, а он уже утянул секретные списки из сейфа и прибежал кланяться. Способный. Далеко пойдет.

Вот такая у нас состоялась беседа. А потом наступило девятнадцатое августа, по телевизору показали ГКЧП, в Москву ввели танки, и начался знаменитый августовский цирк, известный многим по личному опыту, а остальным по учебникам истории.

Утром двадцать второго Фролыч позвонил и предупредил, что дело начинает пахнуть керосином. Что в целом ситуация под контролем, но возможны всякие эксцессы, поэтому лучше, чтобы меня в райкоме не было. И чтобы там вообще никого не было, кроме дежурного. Потому что сейчас может начаться народное оживление, и не исключены погромы. Через день-другой все уляжется, и тогда он мне скажет, как себя вести дальше. Я спросил, признает ли он, что я был прав, а он ошибался в оценке планов мирового духа, он сказал, что да, но это никакого значения по большому счету не имеет, потому что система — на то и система, что с ней никакому мировому духу не совладать. Надо только немного переждать, не высовываться и не угодить в какую-нибудь идиотскую ситуацию. Вот эти, которые последние два дня громче всех орали, что ура, победа, порядок долгожданный, они — наши люди и хорошие ребята, но круглые идиоты, и теперь их замучаешься из дерьма вытаскивать.

Я распустил людей, опечатал свой кабинет, поехал домой и услышал, как разрывается телефон.

— Константин Борисович, — прозвучал в трубке знакомый голос, — мы с вами встречались, правда очень давно. Не вспомнили? В начальной школе мы вместе учились, потом вы в другую перешли, а я к вам на новогодний вечер как-то зашел. Вспомнили?

— Как же, как же, — ответил я. — Школьные годы чудесные. Сколько лет, сколько зим.

— Не желаете посидеть, вспомнить старые времена? Я тут как раз зашел пообедать в одно местечко. Давно собирался вам позвонить, да все как-то… Найдется у вас полчасика для старого товарища? Вот и хорошо. Знаете такое место — «Пиросмани»? Сразу во второй зал проходите.

Мне по голосу показалось, что Мирон здорово пьян, да так оно и оказалось. Во втором зале ресторана, кроме него, никого не было. Тарелки с практически нетронутыми холодными закусками были сдвинуты на край стола, перед Мироном стояли две уже пустые бутылки «Киндзмараули» и еще одна пустая наполовину. Сам же Мирон сосредоточенно намазывал на лаваш сливочное масло.

— Кушать будете? — заботливо спросил он. — Аф-ф-фициант!

Я заказал бастурму, соленья, отварную картошку, от харчо, узнав, что оно сегодня из баранины, отказался, спросил, кто на кухне, и, когда мне сказали, что там сегодня Дато, попросил принести ачму. Плюс двести грамм водки.

Мирон внимательно слушал, а когда я закончил, то скомандовал:

— И мне всего того же самого, только картошки не надо. Это все убери, а водки принеси бутылку. Я старого друга встретил, мы сегодня отдыхаем.

— На вы будем или на ты? — спросил он, когда официант удалился.

— На вы, — объяснил я, — я общаюсь с водителем, секретаршей, уборщицами и большим начальством. Со своими обычно на ты. Ну так как?

— На ты. Я что хотел спросить… а ты здесь что, часто бываешь, в этом месте?

— Не так чтобы часто. Приходится иногда. Почему ты спрашиваешь?

— Я заметил, что ты даже в меню не заглянул. И по именам их всех знаешь. А я вот в первый раз. Только слышал — кооперативный ресторан, кооперативный ресторан, а ничего особенного. Вино вот только ничего — вкусное. Это то самое, которое Сталин любил, да?

— Если по названию, то да.

Принесли наш заказ, официант наполнил рюмки.

— За встречу, что ли? — предложил Мирон.

— Ну давай.

Мы выпили.

— Зачем звал?

— Поговорить. Просто так. Не виделись давно. Дай, думаю, позвоню.

— А что ж ты, когда позвонил, не представился, не сказал, что это, мол, я, Мирон, что это за шарада с новогодним вечером?

— А так надежнее. Зачем посторонним людям знать, с кем я встречаюсь? Или с кем ты встречаешься. Чем меньше они знают, тем крепче мы спим. Вот так-то. Это, брат Квазимодо, — он внушительно покачал пальцем перед моим носом, — самое главное правило.

— Ну тебе виднее. Ты же у нас специалист по этой части.

— Мне виднее, — согласился Мирон, помрачнел и замолчал надолго, уставившись в потолок.

Больше я решил ни о чем не спрашивать: захочет — сам скажет, а просто начал есть. Очень проголодался. Мирон подцепил коричневый ломтик бастурмы, посмотрел на свет, налил еще водки.

— Картошки хочешь? — спросил я. — Мне одному не осилить.

Мирон помотал головой.

— Не-а. Она у тебя в кожуре. А очистить не получится.

— Лопух, так ее не надо чистить. Она же практически молодая, ее так едят. Самое полезное…

— Не надо? — Мирон опрокинул рюмку в рот, зажевал бастурмой и налег на стол грудью. — Не надо? А я тебе вот что скажу, ты такого в жизни не слышал. Нас у мамки трое было, без отца. А она на две ставки уборщицей в эм-пээсовской больничке. Две ставки — это знаешь сколько? Тебе и не снилось никогда, что на такое прожить можно с парнем и двумя девками. Мы ее и не видели почти — прибежит с работы, сготовит нам что-нибудь, поспит немного и обратно. А готовила она нам картофельный суп — это знаешь что? Это вода, в которой картошку варят, вот что такое картофельный суп. Да три картофелины размятые. А кожуру она — нет, брат, она ее не выбрасывала. Потому что, когда картошка дома кончалась, а денег не было, она нам из этой кожуры оладушки делала. Знаешь, что такое оладушки? Едал в детстве? Только тебе их из пшеничной муки выпекали, а нам — из кожуры картофельной. Я с тех пор запах ее выносить не могу — сразу блевать тянет. Не слыхал про такое? Да где вам — тебе да Фролову, — вы там как сыр в масле катались, да и сейчас хорошо пристроились. По ресторанам ходите… партийное начальство… да и при новой власти никто вас не обидит, для вас теплое место завсегда найдется. А мы, которые по подвалам росли, так и будем вам услужать. Да ладно! Я не в обиде. Черная кость — чего уж там. Слушай, Квазимодо, возьми меня к себе на работу. Хоть кем. Я специально тебя прошу, не Фролова, потому что он — распоследняя сука, если ты еще не разобрался. Тварь поганая, вот он кто. А ты вроде как ничего, не такой волчара. Возьмешь? Я тебя по старой памяти прошу, больше все равно пойти не к кому. Возьмешь? Хочешь — на колени встану?

— Да прекрати ты сейчас же, — яс трудом удержал Мирона, который уже начал сползать на пол. — С ума сошел! Сядь обратно немедленно. Что ты несешь ерунду? Ты же в российском КГБ сейчас, мне Фролыч говорил еще весной, — что тебя на полковничью должность двигают…

— А больше он тебе ничего не говорил? — Мирон потянулся за бутылкой, дрожащей рукой наполнил фужер д ля воды. — Он не говорил, что я…

— Что?

Мирон встал, обошел стол, нагнулся и зашептал:

— Я ему документы тогда принес, когда еще в центральном аппарате был. Совершенно секретные, между прочим. Знаешь, что за это бывает? За это, — он оскалился и провел рукой по горлу, — вот что за это бывает. У нас — так. А я их скопировал втихую и ему отдал. Ты там был, в этих документах, между прочим. Там много кто был. Я думал: он человек, оценит, замолвит потом слово где надо, а он… Сука он. Все после этого кувырком пошло, просто все. Приказ на меня еще в июне должен был быть — нет приказа. В июле нет. На прошлой неделе прихожу — есть приказ, да не про меня, другая фамилия. А меня, майора, — в архив, на лейтенантскую должность, мышей гонять. Записался к начальству — так, мол, и так, прошу объяснить, какие вопросы ко мне. Ну мне и намекнули. Он меня сдал.

Мне стало его жалко. Все-таки подвальное происхождение на все, что происходит с человеком потом, накладывает неизгладимый отпечаток. Каким же надо быть недотепой и кретином, чтобы не понимать, как работает система! Что органы безопасности, кому бы они формально ни подчинялись, имеют общее сердце и общее кровообращение. Что российская структура, клон союзной, карает за нарушение корпоративных правил ничуть не менее жестоко, и ей наплевать совершенно, откуда он утащил документы — из союзного ГБ или сразу из новорожденного российского.

Но Фролыч-то! Он же все это лучше меня знает. На фига ему понадобилось сдавать Мирона?

— Да куда ж я тебя возьму, Мирон, — сказал я. — Райком опечатан. Сам не знаю, что дальше будет. Сижу вот, жду новостей.

— Да ты не пропадешь, не виляй тут. У тебя бизнес за спиной. Сейчас ваше время как раз. Я на любую работу согласен, ты не думай.

— И из комитета уйдешь?

— А чего я там забыл… все уж.

— Ноты понимаешь, что я сам таких решений принимать не могу? Мне советоваться надо будет.

— С Фроловым?

— Например, — осторожно сказал я.

— Посоветуйся. Ты ему так и скажи, что меня опустили за то, что я с ним в мае встречался. Что я как лучше хотел, а меня теперь опустили. Но ты знаешь что, — Мирон явно оживился, и даже хмель с него стал слетать прямо на глазах, — ты ему скажи, что я, дескать, ни о чем не сожалею, что поступил тогда по совести, и не говори ему, что я его тут… ну, как я о нем отзывался. Это просто… ну я не в себе сейчас малость после всей этой истории, да и выпимши. А? Сделаешь? Я тебе клянусь, вот честное слово офицера, я отслужу.

Расплатиться за стол я ему, ясное дело, не позволил, попросил записать на мой счет. На улице он размяк от водки и пережитого волнения, стал покачиваться, я остановил такси и отправил его домой, сунув водителю десять долларов.

С Фролычем мы увиделись уже только в воскресенье — он вызвал меня в баню, отметить победу демократии. Я приехал пораньше и успел рассказать ему про мою встречу с Мироном и про его просьбу до того, как собрался народ.

— Да дурак он, — отрезал Фролыч. — Чистый дурак. На фига он мне сдался — закладывать его! Списки — это да. Это я показал кому следует. А про него — кому он нужен! Кому это интересно, кто списки принес? Интересно — правда там или липа, вот это интересно. А кто принес — это дело десятое.

— Ну так или иначе, его вычислили и теперь будут гноить. Ты ж знаешь, как они это умеют. Повышение похерили, вместо этого понизили, он ждет, что вообще погонят. Может, взять его?

— С ума съехал? Гэбэшника на работу? Он тебе наработает. Если тебе надо будет кого-нибудь оттуда, тебе пришлют. Только без самодеятельности.

— Жалко его, Фролыч.

— Ладно, — сказал Фролыч. — Смотри, Николай Федорович подъехали. Сейчас государственные вопросы обсуждать будем, типа кого куда и кому сколько. Решу я его проблему.

Мирон мне больше не звонил и в ресторан не приглашал, но от Фролыча я через некоторое время узнал, что раскрутить историю обратно и вернуть Мирона на планировавшуюся полковничью должность не получилось. Кто-то кому-то что-то уже обещал, прошла некая серия назначений, и незаполненных пустот в ожидаемых местах не оказалось. Но из архива его убрали и дали должность, приличествующую для майорского звания.

Квазимодо. Камень двенадцатый

Штурм Останкино был в самом разгаре, когда Фролыч без всякого предупреждения заявился ко мне. Он, вопреки обыкновению, был одет в какую-то дачную рвань: пузатая куртка из кожзаменителя, под ней байковая пенсионерская ковбойка, зеленые штаны стройотрядовского фасона и туристические ботинки на полиуретановой подошве.

— Ты сегодня пил? — озабоченно спросил он с порога.

— Ты знаешь, который час? — поинтересовался я. — Самое время проверять, кто и когда пил.

Фролыч подошел к окну, аккуратно выглянул за штору и нервно зашагал по комнате.

— У меня к тебе будет просьба, — объявил он наконец. — Надо поехать в Белый дом и сделать одну вещь. Машина у тебя на ходу?

Машина была на ходу, но в Белый дом мне совершенно не хотелось, о чем я Фролычу честно сказал. Ехать тем не менее пришлось, поскольку, по словам Фролыча, Николай Федорович влип в довольно-таки неприятную историю, и с этим надо было что-то делать.

Вряд ли надо повторять, что и в Кремле, и в Белом доме сидели по преимуществу люди, много лет проработавшие вместе, прекрасно друг друга знавшие, склонные договориться, найти компромисс и закончить свару. Тот же Фролыч, хоть и был человеком кремлевским, имел в Белом доме хороших знакомых, вместе с которыми согласовывал разные вопросы, чтобы не выпустить развитие событий из-под контроля. Одним из таких и был Николай Федорович. Как бы ни развивалась ситуация, людям системы ничего не грозило, потому что неписаные номенклатурные правила гарантировали, что победители прикроют побежденных.

Самое любопытное состояло в том, что никого из околовластных чиновников особо не интересовало, какой из противоборствующих лагерей — Ельцин или Верховный Совет — одержит победу в схватке. Куда важнее было другое: какая из групп влияния, каждая из которых имела своих представителей и там и там, сможет плодами этой победы воспользоваться. Поэтому настоящие военные действия велись без автоматов и танков, не у Белого дома и не на улицах, они вообще никому не были видны, кроме непосредственных участников, но именно эти военные действия были по-настоящему беспощадны и бескомпромиссны.

Судя по всему, одна из этих групп предприняла некоторые шаги, которые могли сильно подорвать позиции Николая Федоровича, а значит, и Фролыча.

Однако же деталей Фролыч мне раскрывать не стал, сказав лишь, что никому в Белом доме Николай Федорович довериться не может, а Фролычу туда дорога заказана. Так что, кроме меня, просто некому.

В Белый дом я поехал на своей старой «Ниве», предварительно высадив Фролыча на Волхонке. На Калининском меня тормознул ОМОН, долго крутили в руках документы, но я сунул им дополнительно удостоверение Союза биржевиков и двадцать зеленых, так что обошлось, но все равно завернули с проспекта, и пришлось объезжать через Рочдельскую. Там тоже были омоновцы, но они тормошили какой-то грузовик и на меня внимания не обратили. У Белого дома стояла охрана Верховного Совета. Им я сказал, что к Николаю Федоровичу по предварительной договоренности, его тут знали, судя по всему, и относились уважительно, так что пропустили сразу, да еще и сопровождающего направили со мной, в казачьей форме и с нагайкой, он все говорил: «Направо, прямо, тут налево», у подъезда браво выскочил из машины, не дожидаясь пока остановится, видать, подвернул ногу, потому что выматерился и захромал в темноту.

А я зашел в подъезд.

Воду в Белом доме отключили дня два назад, но такое впечатление было, что уже неделю как канализация не работает, не то чтобы сильно воняло, но устойчиво подванивало. Николай Федорович дожидался меня внизу, рядом с накрытой брезентом бесформенной кучей.

— Ты на чем? — спросил он, даже не поздоровавшись. — На «Ниве»? Ну, это нормально. Вот распишись тут, — и он сунул мне мятую бумажку, — время проставь вот здесь, а вот это подпишешь у Спиридонова в гостинице, тоже не забудь поставить время. Все, давай грузиться.

Под брезентом оказались автоматы Калашникова. Увидев, что мне предстоит перевозить, я сперва хотел развернуться и свалить, но на акте уже стояла моя подпись, а по стальному взгляду Николая Федоровича я понял, что он меня скорее расстреляет собственноручно тут же в вестибюле, чем бумагу вернет.

Пришлось грузить автоматы — битком забили багажник и салон.

От такого количества Калашниковых «Нива» просела почти до земли, и, переезжая через бордюр, я саданулся глушителем о камень, думал, что оторвется, но обошлось.

— Куда? — лаконично спросил верзила в черном берете у дверей в гостиницу «Мир».

— К Спиридонову.

— Что в машине?

— Оружие.

— Вот я тебе сейчас дам в пятак, — пообещал верзила, — вся охота шутки шутить сразу пропадет. Объедь справа и там у служебного входа спросишь. Понял?

— Так точно, — ответил я и объехал гостиницу справа.

— Бумажка с собой? — спросил появившийся через минуту Спиридонов. — Давай сюда. А вы, — он махнул рукой четверым солдатикам из внутренних войск, — быстренько разгружайте, все в подвал, ключ мне отдадите.

Через пятнадцать минут я был свободен.

— Чаю хотите? — заботливо спросил Спиридонов. — Или другого чего?

Я отказался и порулил домой.

Расстрел Белого дома я смотрел по телевизору. Видел, как из горящего здания выводят капитулировавших мятежников, все хотел разглядеть среди них Николая Федоровича, но не разглядел: не то он просто не попал в картинку, не то успел смыться до начала танковой операции. Пытался найти Фролыча, но тот где-то плотно праздновал победу над заговорщиками, потому что ни один из известных мне телефонов не отвечал, а Людка сказала, что он как вчера уехал в Кремль, так и не объявлялся.

— Он ко мне ночью заезжал, — сказал я.

— Один был? Впрочем, ты же его все равно не выдашь, так что я зря спрашиваю. А вот ко мне не заезжал. Если еще заявится, скажи ему, что мне все осточертело. Как девки его, так и он сам со своей политикой. Не умеют страной по-человечески управлять, так и не брались бы. У меня стиральная машина протекла, а его носит черт знает где. Что там у тебя так громко орет?

— Это не у меня. — Я выглянул в окно: во двор въезжала кавалькада милицейских машин с включенными сиренами. — Это наши силы правопорядка все никак угомониться не могут. Если он выйдет на связь, скажи, что я его ищу. Погоди, тут в дверь звонят. Может, это он. Я сейчас.

Все произошло очень быстро. Первое воспоминание — я уже стою в коридоре, руками упираюсь в стену, ноги широко расставлены, а за моей спиной снуют люди в форме. Потом меня перевели в гостиную и там уже предъявили оба ордера — на обыск и арест.

Милиционеров было человек пять, а заправляли всем двое в штатском, один из которых непрерывно перемещался из комнаты в комнату, раздавая шепотом руководящие указания, а второй сидел за столом, не спуская с меня глаз, и именно ему милиционеры приносили для просмотра всякие обнаруженные в квартире улики — мои записные книжки, фотоальбомы, магнитофонные и видеокассеты, бумаги из письменного стола. Штатский просматривал принесенное и либо небрежным жестом отметал в сторону, либо же оставлял у себя и записывал что-то в официальный бланк. Понятые — вохровский ветеран Кузьмич, охранявший из-за стеклянной перегородки лифтовую дверь на первом этаже, и уборщица баба Нина — стояли рядом и на меня старались не смотреть.

Однако же Кузьмич, возможно что и сам того не ведая, оказал мне неоценимую услугу. Дело в том, что, направляясь открывать дверь, я телефонную трубку на рычаг не положил, рассчитывая продолжить разговор с Людкой, и теперь с дивана, где лежал аппарат, доносилось прерывистое гудение. Занятые государственным делом люди его не замечали, а бездействующему ветерану этот непорядок, судя по всему, сильно мешал. Он нагнулся, положил трубку на рычаг и тут же вытянулся по стойке «смирно», потому что штатский за столом, услышав щелчок, резко повернулся в сторону Кузьмича.

— Что там? — отрывисто спросил он.

— Тщщ… я это… тесезить… Положил, короче.

Штатский встал, подошел к дивану и посмотрел на замолкший аппарат, потом на меня.

— С кем вы говорили по телефону?

— Ни с кем, — ответил я.

Еще только не хватало запутать в эту историю Людку и Фролыча.

— А почему трубка лежала?

— Откуда я знаю, почему она лежала! Потому что свалилась с аппарата. А можно узнать, в чем дело?

— Сами не догадываетесь?

— Нет.

— А вы подумайте хорошенько. Транспортировка оружия для целей вооруженного мятежа — ничего такого не припоминаете за собой?

Я замолчал. Было понятно, что причиной всему служит оставленный у Николая Федоровича автограф плюс наверняка засекли мою машину при перемещении из Белого дома в гостиницу и установили владельца. Утешало, однако же, что за спиной у меня Фролыч со своими кремлевскими связями и авторитетом. Людка наверняка сообразила, что со мной происходит, до того как успела положить трубку.

Вот так я и оказался в Лефортовском следственном изоляторе. Есть такая народная пословица: «От тюрьмы и сумы не зарекайся». Мудрость первой половины этого изречения я в этот день ощутил, а до второй половины время еще не подошло. Скажу одно: если когда-нибудь еще в жизни надо мной нависнет угроза тюрьмы, хоть на сутки, я честно обещаю поднять лапки вверх и сделать все, что от меня потребуют, лишь бы этот опыт не повторять.

Не потому, что там пытают электрическим током и поджаривают пятки на углях, ничего такого и в помине нет. А потому, что ты в одно мгновение перестаешь быть членом человеческого сообщества и попадаешь в нутро отвратительной бездушной машины, которая совершает с тобой всякие манипуляции, не поддающиеся никакому логическому объяснению.

Меня провели по грязному желто-зеленому коридору без окон. Вделанные в потолок тусклые лампочки под стеклянными плафонами лениво цедили сумеречный свет. Завели в Кабинет со столом и двумя стульями, оставили одного. Через полчаса пришел офицер, мельком просмотрел принесенные с собой бумаги, что-то черканул и очень ловко меня обыскал, изъяв часы, зажигалку, сигареты и брючный ремень. Ушел, ласково прикрыв за собой дверь, еще через полчаса вернулся с протоколом изъятия личных вещей, на котором я расписался. Снова ушел. Прошел час, появился уже другой, и меня повели мыться. Вручили мне аккуратный кусочек хозяйственного мыла размером три на три сантиметра. И только после этого я попал в камеру.

Камера — это такая конура два на три метра. Под затянутым решеткой непрозрачным окном — кровать, впритык к ней умывальник в черных пятнах и с текущим краном, тут же за ним унитаз. На потолке одна лампочка в сорок ватт, тоже за стеклянным плафоном. В двери глазок и открывающаяся внутрь кормушка, рядом с дверью кнопка вызова. Если на нее нажать, то придет дежурный надзиратель. Разговаривать с ним — типа требовать адвоката, прокурора или следователя — бесполезно, а можно обратиться с любой из двух просьб — пожаловаться на плохое самочувствие или попросить открыть форточку специальным железным крючком, который у него всегда с собой. А потом — закрыть форточку, потому что на улице октябрь, а отопление в камере не работает.

Телевизора нет. Книг нет. Газет тоже нет. Над дверью — радио. Его можно включить или выключить. Громкость не регулируется, поэтому чуть слышно.

И все. И ты один. Никто не приходит, никуда не вызывают. Ты умер. А то, что внутри что-то стучит или снаружи чешется, так это просто биологическое недоразумение типа подергивания лапок у дохлой лягушки.

В советских детективных фильмах арестованного сразу же волокли на допрос, где умный седовласый следователь его сразу же либо разоблачал, либо наоборот — признавал в нем честного, но заблудшего члена общества. Но это в кино. А в жизни, как я убедился на собственном опыте, никто никуда не спешит — арестованного маринуют в одиночной камере с неработающей радиоточкой до тех пор, пока он не убедится окончательно, что в системе что-то сломалось и про него просто забыли. Вот когда это понимаешь — это и есть самое страшное. Со мной это случилось на четвертый день, а всего этих дней было сто тридцать один.

«Почему на четвертый?» — спросите вы. Да ведь я знал точно, что Людка все слышала, а значит, и Фролыч немедленно информацию получил, а уж его положение в Кремле было таким, что просто вызвать Генерального прокурора или директора ФСБ и приказать немедленно меня выпустить — это просто ничего не стоило. Ну хорошо, предположим, что он еще не настолько высоко взлетел, чтобы таким большим людям приказания давать, но ведь был у него рядом кто-то, кто это точно мог, и достучаться до этого кого-то Фролыч мог элементарно. Меня забрали днем, ну пусть к вечеру Людка его найдет, значит, назавтра — а это уже второй день — Фролыч подключит тяжелую артиллерию, еще день, а это будет третий день, тяжелая артиллерия поработает — и к вечеру мне отдадут часы, ремень, зажигалку и выпустят. И сигареты отдадут. Без курева очень тяжело, а в камере просто невозможно.

Ну хорошо, пусть на третий день не успеют еще бумажки оформить, но уж на четвертый — точно.

Ничего не случилось на четвертый день, и я запсиховал. Нет, я не выл по-волчьи и не пытался разбить себе голову об умывальник, даже голодовку не стал объявлять. Я просто по ночам крутился на кровати, не в силах заснуть, а в половине седьмого утра, когда объявляли подъем, переезжал на стул и вот так и сидел весь день до отбоя, глядя в одну точку и совершенно ни о чем не думая.

У меня всегда пульс был как у космонавта — шестьдесят пять в минуту. Не знаю точно, сколько стало в эти первые дни в камере, ведь без часов посчитать не получалось, но, думаю, что не меньше ста двадцати, потому что сердце колотилось так, будто я только что закончил стометровку с рекордным временем.

А на пятую ночь стало совсем плохо. Дело в том, что я понял вдруг: с Фролычем случилась беда. Огромная и непоправимая беда, такая, что его либо вовсе уже нет в живых, либо он на грани.

Я, когда это понимание пришло, лежал, и вдруг слезы так полились, что не успевал глаза вытирать, и еще обнаружил неожиданно, что скулю громко и даже с каким-то жалобным подвыванием, а потом этот скулеж оборвался резко, и пришли такие страшные рыдания, каких я ни от кого и ни при каких обстоятельствах не слышал, ни на каких похоронах или поминках. И вот эти рычащие рыдания перешли в жуткую икоту, от которой тюремная койка ходуном заходила.

С этой икотой я прожил целых три дня, а потом наступило то самое апатичное умирание, о котором я уже говорил.

В общем — это кошмар. Никому не пожелаю.

Еще через две недели состоялся первый допрос. Когда меня вели по коридору, я точно знал, кого сейчас увижу перед собой, и не ошибся, понятное дело.

Теперь «Кэмелом» уже не я угощал Мирона, а он меня, и от первой же затяжки у меня поплыло все перед глазами, да так, что сразу набухал мне воды в стакан и начал поить из своих рук.

Как и в прошлый раз, он долго валял дурака с соблюдением формальностей, как меня зовут, да где я родился, потом перешел к делу, но ничего нового не сообщил. Мне вменялись участие в заговоре с целью захвата власти вооруженным путем, незаконная перевозка оружия да еще и соучастие в хищении трех автоматов, совершившемся неустановленными лицами, в неустановленном месте и при неизвестных обстоятельствах.

Из вопросов его мне показалось, что из этих трех автоматов успели немного пострелять. Если хоть один найдется, и выяснится, что из него кого-нибудь ранили или убили, то мое положение, и так безрадостное, станет вовсе безнадежным.

Я все ждал, когда он начнет раскручивать меня насчет Фролыча и его связи с Николаем Федоровичем, потому что это как раз и было тем самым моментом, когда удобно спросить, что с Фролычем произошло. И дождался.

— С другом вашим, гражданином Фроловым, когда виделись последний раз?

— Не помню.

— Это как же? Такие неразлучные товарищи… так-таки и не припоминаете? А если я вам помогу вспомнить?

Он так уверенно держался, что стало ясно: вечерний визит Фролыча был каким-то образом зафиксирован. Пришлось вспомнить. Заезжал. Просто так, без дела. Побыл минут пятнадцать и уехал.

— И вы сразу же после этого направились в Белый дом? Это он вас попросил?

— Ни о чем он меня не просил.

— А зачем поехали?

Вот в этот момент я проклял все свое дурацкое умственное бездействие в последние дни. Знал же, что цепляться будут именно к этой поездке, но даже не удосужился сочинить историю, которая хоть как-то все объяснит, не привлекая Фролыча.

— Я имею право на адвоката, — сообщил я Мирону с некоторым опозданием, потому что совершенно забыл об этом в начале допроса. — Без адвоката отвечать не буду.

— Ну это понятно, — провозгласил Мирон, глядя на меня с сочувствием, — чтобы Фролов прислал вам адвоката, который его же и будет выгораживать. Только… — он перегнулся через стол и зашептал доверительно: Это не в твоих интересах, идиот. Сдал тебя твой Фролыч. Со всеми потрохами. Ты знаешь, где он? На юге Франции, поправляет здоровье. Через час после того, как тебя арестовали, он уже в Шереметьеве был. С телкой. Хочешь полюбоваться?

И он, не выпуская из рук, показал мне фотографию из депутатского зала аэропорта Шереметьево-2.

Квазимодо. Выход на берег

Я его раньше точно видел, только не сразу смог вспомнить, где именно.

— Я назначен представлять ваши интересы, — сказал адвокат, протягивая мне сигаретную пачку. — Давайте знакомиться. Меня зовут Эдуард Эдуардович. Хотелось бы для начала пробежаться по вашей биографии, а потом уже перейдем к материалам дела. Я буду говорить, а вы меня поправляйте, если ошибусь в чем-то. Вы родились первого января тысяча девятьсот пятидесятого года в семье служащих. Родители живы?

— Мать умерла. Отец живет в Израиле.

— Закончили школу, потом юридический факультет. Работали сперва в конструкторском бюро, оттуда перевелись на швейную фабрику, затем двинулись по общественной линии. Первый секретарь райкома комсомола. А сейчас вы бизнесом занимаетесь?

— Да.

— Президент Центра технологических и финансовых инициатив. Это что, общественная организация?

— Была раньше. Потом преобразовалась в акционерное общество.

— У вас там большой пакет?

Про то, что я через Кипр и Люксембург держал под контролем две трети акций плюс еще двадцать процентов для себя и Фролыча, адвокату знать не полагалось. Поэтому я сказал только про два с четвертые} процента, официально оформленные на мое имя.

Адвокат усмехнулся.

— Но остальные акционеры вас уволить с поста президента не смогут. Не захотят. Не так ли?

— А какое это имеет…

— Никакого. Я просто так, для внесения ясности. А спрашиваю я про ваш бизнес потому, что вы как бизнесмен вряд ли имели какие-то основания поддерживать Верховный Совет — там ведь настроения были не в пользу бизнеса. Согласны со мной?

— А я и не поддерживал. Я вообще вне политики. Мне неинтересно.

— Я вас хочу предупредить, Константин Борисович, что обвинение будет упирать на ваше комсомольское прошлое. Ну, вроде как деньги деньгами, а убеждения остались старые, периода застоя. Нам эту позицию надобно перевернуть. Убеждения были, а потом бизнес плюс новые реалии сформировали совершенно иное отношение к жизни. Я понятно излагаю? Не возражаете?

— Дау меня вообще никаких убеждений не было! Это просто была такая работа. Кто-то шел в токари-слесари, а я — по комсомольской линии. Никто же не будет у токаря выискивать какие-то специальные токарные убеждения.

— Логично. Так и запишем. Теперь еще один момент. Вы ведь со следователем Мироновым не в первый раз видитесь, не так ли?

— Мы учились когда-то вместе. В школе.

— Да, это я знаю. Отношения у вас какие с ним были? Неприязненные?

— Ну… никаких не было.

— А что у вас с глазом? И вообще с лицом? — неожиданно спросил адвокат. — Старая травма?

Пришлось рассказать старую историю со Штабс-Тараканом. Адвокат все старательно записал.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Так это все. Больше ничего не было.

— То есть вы хотите сказать, что больше вы с ним не встречались, хотя и жили в соседних домах? Я понимаю, что учились в разных школах, но встречаться вполне могли. Или это вовсе исключено?

Я никак не мог понять, к чему он клонит, но тут вспомнил, как Джагга выкинул Мирона из школы, и как это все привело к школьной революции.

— Зачем это вам?

— Я планирую направить ходатайство об отводе следователя Миронова в связи с возможной заинтересованностью в исходе следствия. Поэтому чрезвычайно важно вспомнить все детали ваших отношений.

— Он меня уже один раз собирался посадить, — сказал я. — Я тогда в райкоме работал, и у нас один деятель немножко порезвился, а Миронов решил меня притянуть.

— Расскажите подробно-подробно, ничего не упуская.

Я так и сделал, умолчав лишь, почему именно все закончилось так, как закончилось — не хотел упоминать ни Николая Федоровича, ни Фролыча. Хотя к этому дню лефортовская одиночка уже довела меня до такого состояния, что — попадись мне любой из них, просто разорвал бы на куски. Особенно если предъявленная Мироном фотография была подлинной, а не фальшивкой. Меня, кстати говоря, эта ситуация угнетала, пожалуй, даже сильнее, чем тюремное заключение, потому что, если я что и ценил всегда превыше любых жизненных радостей, так это наши с Фролычем отношения. Эти отношения даже мысли о предательстве не допускали — а тут такое.

Но все равно мне не хотелось говорить с адвокатом про Фролыча. Хоть он и адвокат был, а не следователь, и с ним полагалось быть откровеннее, но что-то мешало. А особо меня настораживало, что я его явно раньше видел и вроде даже говорил с ним, но вот только никак не припоминалось, когда и при каких обстоятельствах. А адвокатов знакомых у меня ни одного не было, так уж сложилось. Так что пока не выяснится, откуда взялся этот знакомый незнакомец, я решил вести себя максимально аккуратно.

Еще мне вдруг стало казаться, что адвокат знает про меня много лишнего, много такого, о чем только я сам и могу знать, — уж больно уверенно он меня вел по белым камешкам, ни одного не пропустив, ни на одном не оступившись. Вот и опять, стоило мне замолчать в конце рассказа про сукина сына Белова-Вайсмана, как адвокат тут же задал наводящий вопрос: требовал ли Мирон дать показания на партийных работников, если требовал, то на кого именно, говорил ли я об этом в райкоме, и кто из боссов указал Мирону его место.

— Значит, я могу записать, что с Фроловым у Миронова тоже давняя вражда? — полуутвердительно констатировал адвокат. — И вполне возможно, что он рассчитывает взять реванш за эту старую историю? А вас он намерен, помимо прочего, использовать как инструмент давления? Как такую брешь в обороне?

Вот казалось бы, самое обыкновенное слово «брешь», ничего в нем особенного нет. Но я уже говорил, что со мной эти недели в одиночке сотворили, и слово это вдруг меня как молотом оглушило: я ведь и вправду уже совсем никто и ничто, отрезанный от мира отщепенец, пустое место, прореха. Именно что брешь.

И так мне стало себя невыносимо жалко, что я заплакал. Молча. Смотрю на адвоката, молчу, а слезы текут.

Он мне налил воды, подпер подбородок обеими руками и ждет, пока я успокоюсь.

— Насчет бреши, Эдуард Эдуардович, вы, возможно, заблуждаетесь, — сказал я ему, когда немного успокоился. — Мне Миронов показал фотографию, на которой Фро… Фролов сидит в баре аэропорта. Он сразу же после моего ареста вылетел на юг Франции и, насколько я понимаю, до сих пор там пребывает. Если бы ему не было на меня наплевать, он бы остался в Москве, а я бы тут и двух дней не провел. У него знаете какие связи в администрации?!

— Это я наслышан, — кивнул адвокат.

— Он вправду во Франции? — спросил я в сумасшедшей надежде, что Мирон затеял провокацию.

— Насколько мне известно — да, — ответил адвокат, глядя на меня с непонятной опаской. — И пока возвращаться не планирует. Это как-то влияет на ваше предполагаемое поведение при допросах?

— Есть большая проблема. — Я все же решился раскрыть карты. — Я не могу объяснить, почему я поехал в Белый дом и на кой черт мне понадобилось возить на своей машине оружие. То есть могу, но тогда мне придется назвать Фро… Фролова, Потому что это он меня попросил.

Я думаю, что Миронов про нашу встречу знает, но без моих показаний ему не обойтись. Если бы я хоть кого-то другого мог назвать, но я там не знаю никого.

— Я вам по этому поводу советов давать не могу, — сказал адвокат, — но чисто теоретически существуют две возможные линии поведения. Первая — вы просто отказываетесь давать показания, ссылаясь на соответствующую статью конституции.

— И что тогда?

— Просто вы должны понимать, что на суде вам это припомнят. Если дело до суда дойдет.

— В каком смысле?

— Ельцину советуют объявить общую амнистию. Но советчиков, как вы понимаете, много, и каждый советует то, что ему самому выгодно. Так что вы должны это иметь в виду.

— А сколько мне могут дать?

Услышав ответ, я посидел немного с закрытыми глазами и спросил:

— А вы говорили, что есть еще одна линия?

— По форме она мало чем отличается. Только вы ссылаетесь не на конституцию, а на совсем другое.

— На что?

— Я просмотрел вашу медицинскую карту, прежде чем сюда прийти. Вы у нас, оказывается, психический. Причем не простой, а особенный. У вас крайне редкая форма аффектогенной амнезии. Стабильно повторяющееся выпадение памяти. Так?

— Так, но… У меня ведь даже от армии освобождения не было.

— От армии, насколько я осведомлен, вы сами успешно освободились, не прибегая к помощи медицины. Нигде не указано, что военкомат вас направлял на освидетельствование.

Это была чистая правда. Перед получением приписного свидетельства на семейном совете было единогласно решено, что справка психиатра сиюминутную проблему решит, но в будущем создаст непреодолимые сложности.

— Так что, — продолжил адвокат, — ваш медицинский диагноз дает мне все основания настоять на всеобъемлющем обследовании. Я потребую провести независимую экспертизу и приглашу лучших специалистов. Если я правильно понимаю, вы свободно можете не помнить, что вообще ездили в Белый дом. Не говоря уже о том, кто вас об этом попросил. Вот такую я планирую линию защиты, если не возражаете. Или у вас есть какие-то иные соображения?

Что у меня точно было, так это уверенность, что никакая аффектогенная амнезия меня не спасет. И тут, — честное слово, вовсе не потому, что я нацелился на предательство, а просто, чтобы не оставлять белых пятен, — я спросил:

— А как вы оцениваете перспективу чистосердечного признания?

— Вы хотите назвать Фролова и признаться, что это он вас уговорил, а вы никак к мятежу не причастны? — уточнил адвокат, и в его глазах впервые за все время беседы появилась неподдельная тревога.

— Вроде того.

— То есть поступить в точности так, как от вас этого требует Миронов?

— Ну… да.

— Так вот, — сказал адвокат. — Вы мне должны обещать, что то, что я вам сейчас скажу, останется строго между нами. Вы про это никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не расскажете. Даже Фролову. Я могу рассчитывать?

— Да.

— Имейте в виду, что у Миронова во всей этой истории есть свой интерес, и фотографию из аэропорта он вам показал намеренно. К вам он относится вполне лояльно и, если бы захотел, то тут же выпустил вас под подписку, а дело ваше замотал и спустил на тормозах. Кроме него, вы тут больше никому не нужны. А вот на вашего друга Фролова у него вырос большой зуб. В своих карьерных трудностях он винит исключительно Фролова, причем небезосновательно. К этому еще добавляются кое-какие детские воспоминания, так что история давняя. Он специально вас провоцирует, чтобы вы назвали Фролова, и будет стараться изо всех сил вас здесь задержать, пока это не случится. Как только вы это сделаете, вас выпустят немедленно, но Фролову — конец. Не в том смысле, что его арестуют, выдадут России, посадят или что-то такое, нет, просто карьера его будет закончена. Так что вам надо выбирать — или Миронов, или Фролов. Еще скажу вам одну вещь, очень важную. И хочу, чтобы вы меня услышали. Самое ценное, что есть в вашей жизни, — это не карьера, не связи, не деньги. Самое драгоценное — это ваша дружба с Фроловым. Вовсе не потому, что дружба есть одно из наиблагороднейших человеческих чувств, а потому что именно вашей дружбе вы обязаны всем остальным — и карьерой, и деньгами. Пока вы вместе, вы будете только подниматься, и никто не знает, каких высот вы достигнете. Смею предположить, что это будут головокружительные высоты. У вас будет все, что вы только будете в состоянии пожелать. Но только пока вы вместе и пока вы друзья. Разойдетесь врозь — проиграете не только вы…

Меня просто взорвало.

— Дружба? Благородство? Он же подставил меня, подставил и бросил. Как ненужную тряпку. Он там загорает на пляже, а я здесь, в одиночке. И вы мне еще тут вкручиваете про мои моральные обязательства. У меня нет перед ним больше никаких обязательств. Я, если хотите знать, тут чуть концы не отдал, потому как решил, что его в живых больше нет, ведь будь он живой, он бы меня ни за что не бросил, — так я считал, а он по Франции гуляет. Нет у меня обязательств, так, только детские воспоминания. И из-за них я должен в тюрьме сидеть? Если из двоих только один благородный, а второй о него все время ноги вытирает, то это не благородство, а идиотизм! Ладно еще — если речь шла о жизни и смерти, можно было бы о чем-то говорить, но подыхать здесь из-за его карьеры? Дудки! Плевать я хотел на его карьеру!

Адвокат помрачнел и стал крутить в руках зажигалку. Потом сказал:

— Хорошо. Ваша позиция понятна. Попробуем по-другому. Предположим, что вы соглашаетесь сотрудничать с Мироновым. Даете показания на Фролова и на его шефа. Вас выпускают. Как вы себе представляете свою последующую жизнь?

— Нормально, — ответил я, не понимая, куда он клонит. — Вернусь в Центр. Там дел невпроворот. Буду работать как работал.

— Вы уверены?

— А что?

Адвокат перестал крутить зажигалку, вырвал из блокнота чистый лист бумаги и написал на нем цифру.

— Это более или менее точная оценка активов вашего Центра. Из них вот столько (он перечеркнул последний ноль) принадлежит лично вам, остальное — другим людям, пусть не напрямую, а через вас. Но другим. Фамилии не будем называть?

— Не будем, — оторопело согласился я.

— Первое, что они сделают, это выкинут вас к чертовой матери на улицу. Потому что стоит вам сдать хотя бы одного человека из — как вы говорите — системы, веры вам больше не будет. Вас система вышвырнет немедленно, как грязный ошметок. Верность другу вас не интересует? Хорошо. А как насчет системы?

Я смотрел на него, открыв рот.

— Вас ко мне прислал Фролыч? Чтобы я не сболтнул лишнего?

— Я вам даю честное слово. Я не только никогда не встречался с Фроловым, или с Фролычем, как вы его называете, я с ним даже ни разу не разговаривал. Ни с ним, ни с теми, кто его окружают. Я клянусь, что он вообще не подозревает даже о моем существовании. Но не буду скрывать, хотя и воздержусь от объяснений, что меня весьма занимает ваша судьба. И судьба вашего друга также.

— Кто вы?

— Ваш адвокат по назначению.

И практически сразу после этого он ушел. У двери повернулся и сказал с полуулыбкой, по которой я его тут только и вспомнил:

— Вы, между прочим, не поинтересовались, кто меня назначил вашим адвокатом.

Он не случайно показался мне знакомым с самого первого взгляда. Мы уже встречались. Тогда на нем была черная футболка с орлом и американским флагом и он собирался жить в одном доме с Фролычем.

Квазимодо. Пикник на пляже

Сгинувший неведомо куда после первого и единственного визита адвокат оказался прав — была объявлена общая амнистия, и меня выпустили. Про Фролыча я так ни слова и не сказал.

Фролыч встретил меня на выходе из Лефортовского изолятора. Видно было, что ему передо мной здорово неловко — он как-то непривычно лебезил, сразу полез обниматься, я отстраняться от его объятий не стал, хотя и дал понять, что мне это не шибко приятно; еще он все время заглядывал мне в глаза и постоянно растягивал губы в деланой улыбке.

Непросто подводить лучшего друга под тюрьму, а самому отсиживаться на средиземноморском курорте, очень непросто.

Посмотрел я, как он дергается, и мне его стало жалко. Конечно, он со мной поступил довольно подло, но только вот теперь мои беды закончились, а ему с этой памятью о собственном предательстве всю оставшуюся жизнь мучиться. И когда мы заходили в сандуновскую парилку, куда он меня сразу же повез, я решил, что забуду про всю эту историю тут же и навсегда и пусть все будет как раньше, если получится. Даже не буду спрашивать, почему перевозка автоматов из Белого дома в гостиницу «Мир» была так важна, что за это надо было платить моей свободой.

Из Сандунов он повез меня к себе, потому что Людка организовала праздничный ужин и очень хочет меня видеть.

Я провел у них весь вечер и остался до утра, потому что ко мне домой Людка отправила двух уборщиц приводить квартиру в порядок после обыска, и они не успели закончить работу. Так мы и просидели всю ночь втроем — я молчал, Фролыч улыбался своей приклеенной улыбкой, а Людка почти все время, без передышки, говорила. Она как будто боялась, что стоит ей замолчать, как мы с Фролычем начнем ссориться или даже подеремся.

Но мы ничего такого не сделали. Хотя на меня пару раз накатывало, несмотря на принятое решение все забыть. Дело в том, что Людка через какое-то время исчерпала все заготовленные к моему приходу монологи и приоткрыла кое-что из происходившего в течение последних шести месяцев.

Оказалось, что телка, с которой Фролыч улетел во Францию, к нему самому никакого отношения не имела (это он ей наплел, а она либо поверила, дура, либо сделала вид, что поверила). Она якобы была племянницей Николая Федоровича, который в Ниццу попал через Киев, а сопровождение девушки доверил Фролычу. Людка тоже с ними все это время была — через три дня после моего ареста ей дали понять, что могут заявиться с обыском, начнут таскать на допросы и вполне вероятно ограничение свободы передвижения. Она не стала дожидаться, рванула на машине в Минск, оттуда в Вену, и через Париж в Ниццу.

Они там зафрахтовали яхту и три недели плавали по Средиземному морю, были на Сицилии и Корсике, потом перебрались к греческим берегам, ну и так далее. От души отдохнули, пока я с ума сходил в Лефортове.

У них все варианты срочного выезда были проработаны, билеты забронированы, машины стояли наготове, на пограничном контроле полностью схвачена ситуация. Только вот про одну-единственную мелочь — про меня — они подумать забыли. Про «племянницу» Николая Федоровича не забыли, про сопровождение для беспомощной потаскушки, чтобы она в аэропортах не заплутала, не забыли, мой лучший друг Фролыч ее лично сопровождал. А со мной обошлись как с прилипшей к подметке жвачке— соскребли, отвернулись и пошли по своим делам.

Дальше — больше.

Я смотрел на загорелую Людку и все отчетливее понимал, что эти четыре с лишним месяца, проведенные ими на яхтах и курортах, а мной — в камере следственного изолятора, не просто что-то необратимо изменили в наших отношениях, они изменили и нас самих. Мой лучший и единственный друг, всегда такой немногословный и надежный, превратился в какое-то странное существо, льстиво-суетливое и высокомерное одновременно. Ведь человек никогда не говорит с большим начальником таким же тоном, как с секретаршей, это две разные манеры говорить, а Фролыч, когда он со мной заговаривал, то вел себя так, будто от меня зависит вся его если и не жизнь, то уж точно карьера, а то вдруг у него прорывались такие нотки, будто я у него не просто в лакеях, но еще и ушибленный на всю голову.

И Людка, которую ни одна из моих знакомых девушек не могла не то чтобы заслонить, но и встать с ней вровень, Людка, которая в день моего ареста кричала мне по телефону про протекшую стиральную машину, она тоже изменилась. Она как будто подняла себя на пьедестал, с которого не только стиральную машину, но и людей не очень-то и разглядишь, стала барыней, причем не только для суетящейся у стола прислуги, но и для меня. Я вдруг ощутил, что ее манера обращаться с этой самой прислугой, хоть и отличается от вновь приобретенной манеры говорить со мной, но лишь по форме: если прислуге она отдавала распоряжения, то со мной она вела себя… нет, не скажу, чтобы высокомерно, но покровительственно. Такого не было никогда.

Мне вдруг отчаянно захотелось схватить блюдо с фруктами и со всего размаху шарахнуть его об пол.

По-видимому, Фролыч что-то такое почувствовал, потому что встал и позвал меня в кабинет — выкурить по сигаре.

— М-да, — сказал он, разливая коньяк по пузатым тонкостенным фужерам, — такие вот дела… Как там Миронов себя вел, нормально? Он же у тебя следователем был?

— Он себя нормально вел, — я все же решил вставить Фролычу шпильку, — как обычно. Хотел, чтобы я тебя сдал. Очень настаивал. Даже фотографию с этой блядью показал, как вы с ней в Шереметьеве время проводите, перед рейсом.

Фролыч так искренне удивился, что даже вдруг стал как раньше.

— Ты с ума сошел! На кой черт ему нужно было, чтобы ты меня сдавал! Он и так все знал. Я тебе больше скажу, — Фролыч нагнулся и заговорил шепотом, — это же он меня вывозил. Мало того что он меня через границу провел мимо паспортного контроля, так он еще притормозил флажок. На всякий случай. Моя фамилия в списке появилась, когда самолет уже в воздухе был.

— А зачем же он меня прессовал?

— Ты не понимаешь, — отмахнулся Фролыч, возвращаясь к покровительственно-пренебрежительному тону. — Ему надо было выяснить, как ты себя намерен вести. Типа — сломаешься ты или нет. От этого зависело, с кем и о чем ему придется договариваться. Можешь считать, что он тебя на вшивость проверял.

— А откуда у него твоя фотография в аэропорту?

— Так я же сказал уже! Он от меня там ни на шаг не отходил. Сам и сфотографировал.

— Зачем?

— Для отчетности, ты что, не понимаешь? Он еще и у трапа меня снимал. У них на слово верить не принято.

— Не понимаю я всего этого, ты уж извини. Придется тебе потратить время и объяснить, что случилось. Что все это было?

— Я тебе все объясню. Но не сейчас.

— Нет уж. Либо ты сейчас же все рассказываешь, либо не рассказываешь никогда.

— Это почему?

— Да так. Лишишься слушателя. Некому будет рассказывать. Разве только в мемуарах.

Фролыч испытующе посмотрел на меня и понял, что я не шучу.

— Грозишь порвать отношения?

— Нет. Не грожу, а просто предупреждаю. Я ничего рвать не собираюсь, я их просто восстанавливать не буду.

Фролыч покраснел и яростно швырнул недокуренную сигару в камин.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? На колени встал? Руки тебе начал целовать?

— Нет. Этого не нужно. Просто потому, что это ничего не изменит. Я хочу знать, за что я четыре месяца отсидел в камере, пока ты грел пузо на курортах. Я хочу знать, почему при таком любовном отношении меня нельзя было вынуть из кутузки. Я хочу знать, наконец, как вообще такое могло случиться, что меня арестовали, а ты слинял из страны. Ты мне все это расскажешь, и я пойду думать, стараться постигнуть сложные интриги свои скудным умишком.

— Давай выпьем, — предложил Фролыч. — Выпьем, и я тебе кое-что объясню. За что будем пить? Хочешь — за дружбу?

— Ну тогда уж не чокаясь.

— Как скажешь. А знаешь, когда у нас все вот так же почти сломалось? Не знаешь? Я тебе напомню. Совхоз «Чешковский», второй наш стройотряд. Пятница, шестнадцатое июля. Восемь тридцать вечера. Ничего не припоминаешь?

— Нет. Ну, совхоз помню. Степь. А что там было, именно в пятницу вечером, чтобы я еще дату и время помнил?

— А я тебе скажу, что было. У нас тогда сломался трактор, мы полдня ждали, пока починят, и решили не уезжать с точки, пока не наверстаем. А водитель, который нас должен был в лагерь везти, он на чью-то свадьбу опаздывал, и ходил вокруг нас кругами, злой как сто чертей. Не помнишь?

— Нет.

— Мы к восьми закончили, забрались в кузов. Там сидений не было, мы стоя ехали. И мы с тобой вдвоем стояли впереди, держались за крышу кабины. Помнишь? Опять нет? Ну ладно, я еще напомню. Он погнал как бешеный, сперва по дороге, а потом был овраг, и он решил срезать, чтобы покороче.

— Ну предположим. А дальше?

— А дальше — когда он сиганул в овраг, машина накренилась, и я стал вылетать из кузова. На скорости в восемьдесят. Мне больше не за что было удержаться, я тебя за руку схватил. А ты, друг мой единственный, руку-то и вырвал. Это хорошо, что я удержался каким-то чудом, а то мы бы сейчас с тобой по душам не разговаривали. Вспомнил?

Нет, ничего похожего я вспомнить в первое мгновение не смог, просто ошарашенно таращился на Фролыча, потом постепенно стали выплывать из памяти размытые картинки: зеленая степь, проселочная дорога, сперва прямая, как стрела, потом резко сворачивающая влево перед протянувшимся на добрую версту оврагом, летящие в лицо струи дождя, рванувшаяся под откос, к дну оврага, трехтонка, чей-то крик за спиной…

— Это, впрочем, не так уж и важно, помнишь ты это или нет, — продолжил Фролыч. — Может, и забыл. Важно другое. Я-то это помню, все эти годы помню, но ведь ты от меня ни слова упрека ни разу не услышал, хотя тогда речь о жизни и смерти шла буквально, и ты решил, что лучше пусть ты останешься жить. Знаешь, почему я молчал? Потому что понял потом, что будь у тебя не эта вот тысячная доля секунды, а хотя бы в два раза больше, ты бы руку ни за что не вырвал, сам бы из кузова вылетел, а меня бы уберег — разве нет? Я понял, что это у тебя просто инстинкт сработал, быстрее, чем все остальное, и нельзя за это на тебя злиться, потому что такое с каждым случиться может. Но ведь я не сразу это так вот хорошо понял, а много позже, поэтому так хорошо и дату и время запомнил, что для меня сперва это было то самое время, когда лучший друг Костя решил моей жизнью за свою расплатиться. Совсем не помнишь? Нуда ладно, поверь мне на слово. Я ведь никому про это не рассказывал, да и тебе не стал бы, если бы не эта вот ситуация. Ну да, тогда обошлось все, а теперь тебе пришлось посидеть. Думаешь, мне там так уж здорово было, на курорте, зная, что ты в камере? А что я мог сделать? Ну вернулся бы, пристроился в соседней камере — и что? Уж поверь, за нас с тобой никто бы особо напрягаться не стал. А так удалось разрулить насчет амнистии и чтобы тебя там особо не тиранили. Знаешь, сколько сил потрачено было, чтобы тобой именно Мирон занимался, а не эти… которые все затеяли?

— Эти — это кто?

— Да расскажу я тебе, честное слово, только позже. Сейчас не это важно. Я хочу две вещи. Чтобы ты… ну, простил меня, что ли, и чтобы поверил, что я тебя не сдавал, не подставлял, за твою спину не прятался. Просто мы не все правильно посчитали, и ситуация временно вышла из-под контроля. И в одну секунду ее нормализовать никак не получалось. Мы же первый месяц с телефонов не слезали, все пытались что-то сделать. А потом нам сказали, что готовится амнистия, что все уже решено. Указ президенту дважды приносили, если хочешь знать, а он не мог подписать, потому что все время оживлялись… ну про это потом как-нибудь. Тут разные команды, в Кремле и около, и очень аккуратно надо было двигаться, чтобы не обострять после всей этой заварухи, чтобы дополнительно врагов не нажить. Да в конце концов, не в этом же дело! Пусть даже я ссучился совсем, сбежал и оставил тебя в этой каталажке без поддержки и помощи, но теперь я здесь, и вот мы сидим с тобой вместе, и я у тебя прошу прощения за эту свою слабость. И что? Пошлешь меня куда подальше, всю нашу дружбу похоронишь, и каждый пойдет дальше сам по себе? Ты вспомни, Квазимодо, вспомни все, как оно было. Что, все это выбросить на помойку? Валяй, выбрасывай.

Он помолчал.

— Решай, короче. Либо забываем эту историю и все будет как раньше. Либо допьем этот пузырь, разойдемся и будем иногда перезваниваться с поздравлениями по поводу нашего общего дня рождения.

Этим своим рассказом про совхоз он меня просто оглушил. Всю мою обиду и злость, накопленную за месяцы в Лефортове, незыблемое ощущение собственной правоты, как будто унесло ветром. Я смотрел Фролычу в глаза, и мне было стыдно. Хоть сам я так и не мог вспомнить эту историю, но поверил ему сразу же, — он оказался лучше меня, потому что не только простил, не только понял, но и все эти годы молчал, а заговорил только сейчас, когда я пригрозил разрывом.

— Черт, — сказал я ему, — черт, черт… давай, Фролыч, не будем больше про это, хоть я про этот совхоз и не помню ни фига такого. Не было ничего: ни Белого дома, ни Ниццы, ни Лефортова. Забыли. А тебе спасибо.

— За что?

— За адвоката Эдуарда Эдуардовича.

— Какого Эдуардовича?

— Которого ты мне прислал в изолятор.

— Я тебе никого не присылал, — удивленно сказал Фролыч. — Я же говорю: за тобой там смотрел Мирон. А что за адвокат?

— Эдуард Эдуардович. Я не помню его фамилию. Вернее знаешь что — он ее не назвал, как странно. Просто имя-отчество. А я решил, что он от тебя.

— Почему?

— Слишком информирован. Все знает про нас с тобой. Ну, про Мосгаза — это неудивительно, в газетах же писали. Но он и про Штабс-Таракана знает, и про Джаггу, про амнезию нашу. Просто все. Я поэтому и подумал, что ты его подготовил.

— Да нет, — сказал Фролыч задумчиво. — Непонятно. Ладно, бес с ним. Зараз не об этом надо гутарить. У меня кое-какие новости. Ты, старик, должен знать, что твое многомесячное сидение было не просто так. Сейчас мы фактически у руля, наша команда, я имею в виду. Без нас в стране вообще ничего произойти не может, а с нами — произойдет только то, что мы захотим. Так что готовься. Завтра-послезавтра тебе поступит предложение. Я переговорил, и твое лефортовское сидение было у меня главным козырем. Охотников на это место, как понимаешь, по самое не могу, и у каждого свои ходатаи, но все согласились, что раз уж ты так пострадал, то тебя обижать не с руки. Подробно говорить не буду, чтобы сюрприз не испортить, но останешься доволен. Наливай еще по одной и протяни руку — там на полке блюдце с лимоном стоит.

Квазимодо. Следы на песке

Послезавтра предложение еще не поступило, а случилось то, о чем я уже рассказывал: я съездил на Нагорную, в бывшую квартиру Фролыча, и забрал оттуда синюю папку, которую мне так настойчиво советовал изучить новый владелец квартиры адвокат Эдуард Эдуардович. Дома я плеснул себе полстакана джина, долил тоником и сел думать.

Странная история, очень странная. Непохожая ни на что. Двадцать лет назад появляется человек в майке с американским орлом — это на улице и в ноябре месяце, — говорит, что будет жить в этом доме, заходит в подъезд и бесследно исчезает. Возникает спустя двадцать лет, совершенно не изменившись и не постарев ни на один день, Представляется адвокатом и все — буквально все — про нас с Фролычем знает. Даже прозвище мое знает — Квазимодо. И он, что уж совсем непостижимо, оказывается покупателем квартиры Фролыча и живет в ней, в той же самой майке с орлом, с которой за двадцать лет тоже ничего не произошло.

Галлюцинация? Побочное проявление аффектогенной амнезии?

Привиделся он мне, что ли?

— Фролыч, привет! Не отвлекаю?

— Отвлекаешь. Давай, только быстро:

— Фролыч, а кому ты продал квартиру? Ну свою, старую.

— Ты что, с ума соскочил? Я же тебе говорю: занят я. Давай, пока.

— Фролыч, погоди, не клади трубку. Серьезное дело, я потом объясню.

— Он что, папку не отдает? Да и хрен с ней. Все, пока.

— Фролыч…

Он что-то почувствовал в моем голосе, потому что выматерился, но данные покупателя все же продиктовал.

— Фирма какая-то купила помойная. «Орленок», кажется. Ну да, «Орленок». Чего-то там закрытого типа или с ограниченной ответственностью. Все?

— Телефон скажи.

— Чей? Фирмы? Да я понятия не имею, какой у них там телефон — не я же с ними дело имел, а агент, я только доверенность оформил и бабки получил.

— Да не фирмы, а квартиры. Ты же звонил насчет папки договариваться…

— Тот же самый телефон, который и был. Агент переоформил. Все, я вешаю трубку. Давай, до завтра.

Я подлил себе еще джину и дрожащей рукой набрал номер. Ответили сразу же, будто дожидались моего звонка.

— Нормально добрались, Константин Борисович? — прозвучало в трубке. — Все ли хорошо? Изучили папочку и хотите поделиться впечатлениями?

— Кто вы?

— Не понял вопрос, — удивился мой собеседник. — Я — тот человек, которому вы звоните. Мы с вами час назад расстались только. У вас что — снова выпадение памяти? Надо следить за собой, Константин Борисович. Непременно полноценный сон, здоровое питание и не злоупотреблять спиртным. Прогулки перед сном крайне желательны. Часика два, не меньше. Вам надо себя беречь для великих дел, Константин Борисович.

Я начал злиться.

— Перестаньте паясничать. Вы прекрасно понимаете, о чем я спрашиваю. Кто вы?

— Как бы вам объяснить, чтобы попонятнее? — притворно озадачился человек на том конце провода. — Даже затрудняюсь немного. У вас, Константин Борисович, как обстоят дела с религией? С православием, я имею в виду.

— Никак.

— Печально. Ну да это ничего — через некоторое время этот досадный недостаток исправится, причем не только у вас.

— В каком смысле исправится?

— В самом прямом: грядет, Константин Борисович, второе великое Крещение Руси, не завтра, а через сколько-то лет, и наступит оно, как и тысячелетие тому назад, по пришествии очередного равноапостольного князя Владимира. Атеизм станет чем-то совсем уж непристойным, так что я вам настоятельно советую начать заглядывать в Священное Писание, дабы это грандиозное событие не застало вас неподготовленным. Обещайте, Константин Борисович, что прямо с завтрашнего дня и займетесь. Сегодня не надо, потому что, судя по вашему голосу, вы уже нарушили и продолжаете нарушать спортивный режим.

— Издеваетесь?

— Никак нет. Я честно пытаюсь ответить на ваш неожиданный вопрос насчет того, кто я. Мне ведь ответить нетрудно, а вот вам, в вашем теперешнем непросвещенном состоянии, поверить мне будет весьма и весьма затруднительно. Но если вы совету моему последуете, то поймете со временем, что ничего необычного в моих словах нет. Чтобы не усложнять, скажу так: я знаю про вас совершенно все — все ваши мысли и поступки, я слежу за вами денно и нощно, я сопровождаю вас по жизни, болею за вас всей душой, радуюсь вашим победам, даже самым незначительным, и помогаю пережить поражения. Короче говоря, хотя это и не совсем точно: я ваш ангел-хранитель.

— Вы сумасшедший?

— Ну зачем же вы так, Константин Борисович! Обидно даже. Вы ведь сами чувствуете, что здесь есть нечто необычное, иначе не стали бы утруждать себя телефонным звонком, а приступили бы к ознакомлению с содержимым синей папки. Ну так пораскиньте мозгами. У вас ведь всего две реальные, так сказать, возможности. Вы можете принять мою версию, а можете считать меня представителем внеземной цивилизации, своего рода пришельцем из космоса. Вам в пришельцев поверить легче, чем в ангела-хранителя?

— Бред какой-то!

— А вот этого не надо! Насчет бреда и галлюцинаций вы лучше оставьте. Вы как себе представляете дискуссию с собственной галлюцинацией? Это вы, Константин Борисович, Достоевского начитались. «Братья Карамазовы», припоминаете?

— Нам надо встретиться, — зачем-то сказал я.

— Надо, — с готовностью согласился собеседник. — И мы непременно встретимся. Но немедленно, сейчас, Константин Борисович, меня ждут совершенно неотложные дела. Ваш звонок меня застал непосредственно на выходе. Да и вам есть чем заняться — синяя папка, если я не ошибаюсь, лежит на столе прямо перед вами. Там много мусора, но есть и кое-что для вас интересное. Все, Константин Борисович. Удачи! До встречи! Всего наилучшего!

В трубке раздались короткие гудки, и больше по этому номеру никто не отвечал.

На следующий день я снова поехал на Нагорную, прямо с утра. Со двора видно было, что окна плотно занавешены, в самой квартире никого не было, хотя мне и показалось, когда я приложил ухо к двери, что там кто-то очень осторожно передвигается. Но тут заскрипел замок в квартире напротив, и пришлось быстро уйти.

Наверное, померещилось.

Таинственного Эдуарда Эдуардовича, представившегося моим ангелом-хранителем, я больше не видел и не говорил с ним — ни через день, ни через месяц, ни даже спустя много лет, вплоть до того самого дня, когда он явился меня искушать.

Но вернемся обратно, в вечер этого нашего разговора. Я сидел за столом и тупо смотрел на синюю папку. Единственное, что я понимал тогда, — это что я очень близко соприкоснулся с загадкой нашей с Фролычем странной биографии, практически вплотную подошел к ответу на вопрос, кто мы такие и зачем, но приближение это ничего не разрешило и лишь напустило туману.

Сразу хочу пояснить, что я всегда избегал лезть в чужие дела и уж тем более копаться в чужих письмах и документах. И если бы не этот разговор, то в синюю папку, кто бы мне и что ни советовал, я бы не заглянул ни при каких обстоятельствах. Но тут я решил, что именно в ней скрывается разгадка, и удержаться не смог.

К моему разочарованию, ничего подобного в папке не было. Два конверта с фотографиями, пачка старых писем, перетянутая аптечной резинкой, толстый конверт с протоколами каких-то комсомольских мероприятий, две потрепанные сберкнижки с фиолетовыми штампами «счет закрыт» и еще куча всяких бумаг россыпью.

Среди бумаг россыпью мне сразу бросился в глаза документ с грифом «Совершенно секретно» — это и были знаменитые списки, выкраденные Мироном с Лубянки. Около некоторых фамилий стояли пометки — крестики, галочки или вопросительные знаки. Что это означало, я разобраться не смог, потому что совмещение того или иного значка с политической позицией обладателя соответствующей фамилии мне ни о чем не говорило. Я обратил внимание только на то, что в списках была фамилия Фролыча, где-то на третьей странице, и через нее была проведена жирная черная черта, а моя фамилия была на первой странице, и около нее стояла галочка. Но понять, что это значит, без толмача было невозможно.

Совершенно не удивило меня и наличие в папке десятка замысловато изрезанных новогодних открыток — раз уж тогда, много лет назад, Фролыч пристроил ко мне Белова-Вайсмана, так наверняка знал, чем тот промышляет, поэтому и сеем не прочь был попользоваться и всяких нужных людей развлечь зарубежной кинопродукцией, не зря ведь этот уже уволенный мною Белов его поджидал в райкомовском коридоре, пока Николай Федорович разделывался с Мироном.

На фотографиях были преимущественно девицы разной степени одетости. Они позировали в интерьерах, среди которых я тут же опознал дачу Фролыча и квартиру на Нагорной, была там еще какая-то хата, наверное, та самая, которую Фролыч снимал втайне от Людки, некоторые картинки были сделаны в режиме автоспуска, потому что на них присутствовали Фролыч и очередная девка в ситуации, исключающей присутствие третьих лиц. Интересно, где он их печатал. Довольно много было групповых снимков с разных официальных партийных мероприятий. И еще фотографии — Фролыч и Николай Федорович стоят рядом и улыбаются, Фролыч и член Политбюро Гришин, тоже стоят рядом и улыбаются, Фролыч, член Политбюро Яковлев и какой-то военный, в котором я с удивлением узнал генерала Макашова, стоят рядом и не улыбаются.

Нашел одну фотку с собой — кто-то успел меня заснять на свадьбе Фролыча и Людки, судя по всему, я как раз начал произносить тот самый злосчастный тост, после которого сразу же и свалился. Красавцем я, как вы понимаете, никогда не и был, не зря прозвали Квазимодо, но на этой фотографии было вообще нечто. Босху и во сне кошмарном привидеться бы не смогло.

На кой черт Фролыч сохранил это жуткое уродство и память о моем тогдашнем позоре!

Если бы не настойчивость, с которой Эдуард Эдуардович напоминал мне про синюю папку, я бы положил всю эту макулатуру обратно, завязал тесемки и пошел спать.

Я долго сидел, размышляя, стоит ли приступать к письмам — они были без конвертов, и я узнал Людкин почерк. Потом все же решился. В пачке было одиннадцать писем, и все они были написаны в течение одного месяца, несколько лет назад, когда Фролыч повез Людку после операции на поправку в Крым. Они приехали туда в первых числах октября, но через несколько дней, как выясняется теперь, Фролыч оставил Людку восстанавливаться в одиночестве, а сам рванул в Москву, сославшись на неотложные дела. Я, кажется, даже припоминаю этот период — Фролыч появился в райкоме совершенно неожиданно, просидел в кабинете полдня и тут же исчез.

В это время, судя по письмам, Людка уже никаких иллюзий относительно Фролыча не имела, понимала, что все кончено, но по инерции, что ли, все еще воевала за свое женское достоинство, пытаясь — не вернуть Фролыча, нет, это было совершенно бессмысленно, — а отстоять свою правоту в этой войне и доказать (кому? Фролычу?), что он самый распоследний негодяй, скот и предатель. Мне одна фраза из ее письма запомнилась: «…ты оскорбишь, наврешь с три короба, уйдешь, хлопнув дверью, пропадешь на неделю, потом вернешься, как ни в чем не бывало, с цветами и тортом, и уже все до самого конца растопчешь…» И еще много всякого такого было, очень горького, отчаянного и безысходного.

Бедная Людка… бедная.

В одном из писем было про меня. Я так понимаю, что Фролычу в какой-то момент надоело, и он решил контратаковать, напомнил, как она ко мне приезжала ночью, типа «у самой рыльце в пушку, и нечего из меня козла отпущения делать». В ответ Людка сочинила целую отповедь. «Ты не смеешь этого говорить, — писала она бисерным почерком отличницы, — ты не смеешь так обращаться с теми немногими, кто тебя любит. Кто дал тебе право даже думать так о своем единственном друге, который за тебя жизнь готов отдать? Это ведь не только у него никого, кроме тебя, на свете нет, но и у тебя. И если ты с таким презрением и такой гадливостью о нем отзываешься, то что же ты за человек после этого? Костик в миллион раз порядочнее, честнее и чище тебя, и он любит тебя, и, если бы он узнал, что ты о нем говоришь за глаза, он бы этого просто не пережил, а ты…»

Ну, если Эдуард Эдуардович решил, что именно это мне и надо обязательно прочесть, то он очень ошибся. Все эти домашние неурядицы — они ведь не только Людку в истеричку превратили, но и Фролычу, я уверен в этом, обошлись очень недешево. В такой ситуации человек собой не особо владеет и ляпнуть может все, что угодно. И сделать может все, что угодно. Вот, например, когда он меня ударил, пощечину мне влепил — а вы представьте себе картину: ваш отец, вас вырастивший, воспитавший, с которым вы еще утром только разговаривали, он лежит мертвый, весь в гнилых капустных листьях, а рядом стоит ответственный за это непростительное поношение человек, — вы в этот момент о чем думать будете? О том, кем вам этот человек приходится? Да никогда в жизни, развернетесь — ив морду.

Так и здесь. Война у него с Людкой непрекращающая-ся, только затихающая иногда, и пока этот узелок не развяжется каким-нибудь образом, война эта будет продолжаться. А на войне хороши все средства, и если ему в какой-то момент показалось, что ее можно сильнее уязвить, сказав про меня всякие слова, то он и сказал.

И что? Винить его за это? Он же не мне их сказал, а ей; в запале, сам себя не помня от ярости, он вообще бешеный бывает, если не по его складывается, а уж как Людка может достать до самых печенок, это ни в сказке сказать, ни пером описать.

Я понимаю, конечно, что часто раздражаю его, звоню не вовремя, говорю невпопад, если он меня приглашает на посиделки с начальством, то сижу сиднем и не в состоянии поддержать беседу про баб или предполагаемые перестановки по службе. Но это же так естественно! Мы — друзья, мы всю жизнь прошли рука об руку, от рождения до сегодняшнего дня, но, хоть и рука об руку, а дороги у нас были разные. Я вот только сейчас понял — у нас с ним воспоминания одни и те же были, а жизненный опыт разный, разные уроки мы из этих воспоминаний извлекали. Тоже естественно: даже самые близкие люди все же друг другу не тождественны.

Так что он вполне какую-нибудь резкость в мой адрес мог ляпнуть, особо при обострении обстановки, только Людка теперь его в этих письмах попрекает этим, как будто он и взаправду так думает, а на самом деле все совсем не так. Я уверен даже, что и Людка понимает прекрасно, как оно есть на самом деле, а слова эти написала именно для того, чтобы ответить Фролычу пообиднее.

Так что если Эдуард Эдуардович решил, что это письмо на меня хоть какое-то впечатление произведет, то он неправ.

С легкой душой я засунул все обратно в папку, завязал тесемки, отнес папку в прихожую, чтобы утром не забыть, и решил выпить на сон грядущий еще стаканчик, выкурить сигаретку и сразу же укладываться. Но не тут-то было.

Стоило мне сделать два шага по направлению к гостиной, как меня начало скручивать. Музыкальная фраза, белый свет, только не одиночная вспышка, а целая серия, да еще со все ускоряющимся темпом, эдакий набирающий силу стробоскопический эффект. С такой силой — никогда раньше. Я остановился и ухватился за стену, чтобы не упасть.

Вспышки перестали ускоряться.

Сделал осторожно шаг вперед — ускорились мгновенно.

Провел эксперимент: повернулся и сделал шаг обратно в прихожую — вспышки замедлились. Подошел вплотную к папке — прекратились вовсе, только странные зеленые круги перед глазами плавают.

Взял папку в руки — исчезли и круги.

И тут до меня дошло. Мною элементарно манипулируют. Я — несчастная жертва какого-то неизвестного медицинского эксперимента, группа врачей-сволочей еще в роддоме вживила мне, а может, еще и Фролычу, в мозг электроды и с помощью специального оборудования влияет на мои мысли и действия. А сегодняшний Эдуард Эдуардович — он вовсе не тот Эдуард Эдуардович, который тогда встретился мне у подъезда на Нагорной, а его сын, просто очень похожий на своего отца, да и по возрасту вполне получается, что именно сын, так что у этих врачей-сволочей развита семейственность.

Мне сразу легче стало, как только я это понял, потому что нету хуже, чем верить во всякую мистику, а когда обнаруживается вполне материалистическое, хоть и запредельно фантастическое объяснение, то все встает на свои места.

Эти манипуляторы почему-то недовольны тем, как я обошелся с папкой. Хотят, чтобы я ее еще раз просмотрел, и не отвяжутся, пока я этого не сделаю. Ну а что, собственно? Ничего от этого страшного не случится. Что-то я там пропустил для них очень важное. Вернее, как говорил Эдуард Эдуардович, важное для меня, но и для них тоже, иначе бы так не приставали.

Я снова вывалил содержимое папки на стол. Фотографии — пересмотрел все по второму разу. Письма — на всякий случай то, где про меня было, перечитал. Мироновские списки — от первой страницы до последней по второму разу, имен знакомых много. Перелистал старые сберкнижки — начислено-списано, начислено-списано. Ну и что? Конверт с протоколами — да, вот это я не смотрел, может, поэтому манипуляторы так взбесились. А что здесь может быть? Мероприятие. Присутствуют-отсутствуют. Кворум есть. Председатель, секретарь — меня нет нигде, только Фролыч, либо председателем, либо иногда секретарём. Почетный президиум. Повестка дня. Слушали-постановили.

Досмотрел последний протокол, поднял лицо к потолку и сказал громко:

— Отвяжитесь, гады.

Никто не ответил. Ни музыки в ушах, ни зарниц перед глазами.

Папку на всякий случай оставил на столе, стаканчик налил, выпил, сигаретку выкурил — а то вдруг опять привяжутся. Взял папку, отнес в коридор, постоял около нее, собираясь с духом, и сделал первый нерешительный шаг в сторону гостиной.

Тишина и темнота.

Сделал второй шаг, потом третий.

Ф-фу! Угомонились. Ну и на фига все это было нужно? Чего они добились? А может, они поняли, что я их раскусил, и теперь проводят что-то вроде экстренного ученого совета, пытаются придумать, как со мной дальше обходиться?

Короче говоря, я еще выпил, покурил, полежал в ванне и пошел спать. Может, час проспал, может — два, только вдруг вскочил, будто меня шилом ткнули, и сел в кровати. Не может быть! Этого просто не может быть, потому что такого не может быть никогда!

Помню, как у меня руки тряслись, когда я, не добравшись даже до гостиной, стоял в коридоре и листал протоколы комсомольских мероприятий. Вот. Протокол заседания регионального штаба студенческих строительных отрядов. Приглашенные — список. Председателем выбран — Кривчук какой-то. Секретарем — Фролов Г. П. Повестка дня. Слушали-постановили. Подпись — председатель. Подпись — секретарь Фролов Г. П., да это фролычевский иероглиф, его ни с чем не спутаешь.

И дата — шестнадцатое июля тысяча девятьсот…

Шестнадцатое июля. Совхоз «Чешковский».

Вот где он был в тот день, он был в Ставрополе, заседал в региональном штабе, а вовсе не стоял рядом со мной в кузове летящей в овраг трехтонки, не хватался за мою руку, почуяв, что вылетает из машины на полном ходу. И не хранил благородно все эти годы молчаливую память о моей преступной слабости, не было такой памяти и быть не могло, потому что вот он, документ, и черным по белому написано и его собственной рукой заверено, где он в этот день на самом деле находился. Он просто взял и все это придумал тут же, на месте, когда ясно стало, что я тюрьму свою и его расслабуху на яхте простить никак не могу, вот он и сориентировался мгновенно, и устроил мне предъяву, выставил меня перед ним виноватым, чтобы я не возникал, про устройство моей памяти знал прекрасно и сыграл наверняка.

Это ведь не он, а этот… как его… нуда! Жека Лякин был со мной в кузове, это его руку я оттолкнул, вот почему, когда Фролыч про это сказал, мне вроде как чей-то крик вспомнился смутно, а потом… что потом? Лякин всем про мою трусость рассказал, и меня хотели переизбрать… а кем я тогда был в отряде?… кем-то был, но ничего у них не вышло, а Фролыч про эту историю знал, конечно же, и вот сейчас эдаким сволочным образом мне ее выкатил, все извратив и подставив себя вместо Жеки Лякина.

Какой уж тут сон… эх, Фролыч, Фролыч…

Я долго отходил после этой истории. Папку ему через секретаря переслал, ни звонить, ни заходить не стал. Вскоре мне сделали то самое предложение, о котором он говорил, тут уж пришлось общение восстановить, потому что он был типа моим куратором. Если у меня вопросы возникали, то я должен был с ним согласовывать, а он говорил либо «да», либо «нет», а иногда ничего не говорил, потому что ему самому приходилось согласовывать. Бумаг всяких, распоряжений или чего-то в этом роде он никогда не подписывал, мы все устно решали, но это и понятно, потому что есть такая деятельность, где лишних следов лучше не оставлять.

Очень горько было, что испарилось вот это мое чувство к нему, ощущение его для меня единственности, я его увидел вдруг не таким, каким он мне всю жизнь представлялся, а таким, каким его Людка в это время уже воспринимала, разве что без ее ненависти. В моих глазах с него будто ореол какой-то слетел, будто был свет, который слепил, а теперь этот свет погас, и стало лучше видно, что нарисованную мною в детстве картинку он давно перерос, стал непохож на нее и живет своей жизнью, а не той, которую я для него вообразил.

Мы с ним на эту тему не говорили никогда, поэтому я не знаю, что он думал, что чувствовал, да и чувствовал ли. Да и заметил ли, что нечто изменилось, может, и не заметил. Про себя знаю. Дружба ушла, а осталось только то место, где она была. Так бывает, когда гостит у тебя какой-нибудь очень дорогой человек, а потом уезжает, но остаются кресло, в котором он сидел, книга, которую он не дочитал, забытая пачка сигарет. Кроссворд разгаданный. Что-то в этом роде. И вот ты с этими объедками прошлого живешь, не трогаешь их, газету с разгаданным кроссвордом не выбрасываешь годами; и дорогого человека, который уехал, объедки тебе не заменяют, конечно, но лучше уж с ними, чем совсем без ничего.

Квазимодо. Дорога в дюнах

Полувековой юбилей у нас с Фролычем произошел первого января двухтысячного года. Хотя, как я сказал уже, наша великая дружба к тому времени сошла на нет, внешне все оставалось по-прежнему, и общий день рождения мы продолжали праздновать вместе. А в этот раз вообще было тройное событие: наш юбилей — раз, милленниум — два, новый президент, молодой, энергичный и непьющий, — три. Отсюда и особая пышность мероприятия — ресторан в Барвихе сняли, чтобы высоким гостям было удобнее после встречи Нового года добираться. Народу немного было, человек шестьдесят, но самые сливки. Николай Федорович, само собой, хотя к тому времени он уже от дел отошел, но к его мнению продолжали прислушиваться, он всегда был в курсе событий, а если возникала ситуация, то именно его приглашали в качестве арбитра. Из администрации были люди, хотя и понималось, что новый президент приведет свою команду, но ведь не сразу же, да и не бросаются такими людьми, им всегда найдется место. Еще из правительства, из Думы, из Совфеда, все свои, короче.

Большой бизнес был представлен вполне внушительно, но в их среде чувствовалась некоторая невиданная ранее неуверенность, хотя смена власти ни для кого из них неожиданностью не была, но произошла как-то уж слишком мгновенно, и общее ощущение поэтому было, как будто подтвердился медицинский диагноз, о котором знали почти наверное, но предпочитали не думать, и вот уже объявляют о предстоящей операции, а как она пройдет — можно только гадать.

Надо сказать, что это тревожное ожидание грядущих перемен имело под собой определенную почву. За минувшее десятилетие некоторые о себе слишком уж возомнили, решили, что они есть соль земли, ходили в их среде — я это точно знаю, у Мирона информация железная, — так вот, ходили в их среде разговорчики, что система сдохла, что она больше не у руля, а которые еще хоть что-то решают, тех можно просто взять на жалованье или купить каким-нибудь другим способом; что теперь совсем новая ситуация, и система отныне и вовеки — это они, миллиардеры и мультимиллионеры, а у кого нет миллиарда, тот может идти в жопу.

Особенно мне эти разговорчики нравились, потому что двоих из этой финансовой элиты я помнил еще по старым кооперативным временам. Один мне все таскал пакетики с засохшими фисташками и водку «Распутин», а второй — вообще обхохочешься: пришел тогда и сказал, что его кооператив занимается ремонтом коммуникаций, и он желает с райкомом, то есть со мной, подписать договор о замене ведущей к райкому водопроводной трубы. Как будто он старую трубу выкопает и заменит на новую, хотя ничего подобного он делать не собирается, потому что старая труба еще вполне годится, но если я не возражаю, то десять процентов от суммы договора у него с собой в портфеле.

А вот теперь он — соль земли. На деньги с той трубы удачно поучаствовал в залоговых аукционах. Нос задирает, считает, что он навечно уже на коне.

Когда-нибудь историки будут задавать себе вопрос: а что же было с системой в то десятилетие, которое теперь принято называть лихим, и где были люди системы. Только на этот вопрос им никто не ответит, потому что люди системы не любят откровенничать, и за пределы системы никакая информация не выходит. В этом смысле система похожа на черную дыру — все, что к ней приблизится, будет немедленно всосано внутрь, а наружу ничего не выйдет, даже пережеванная кожура, не говоря уж о такой важной вещи, как информация.

Так что, раз я разоткровенничался, слушайте внимательно. Никуда система в те годы не делась, она просто рассредоточилась, затаилась, часть своих расставила по ключевым, но не слишком заметным для публики местам, остальных укрыла в резерве второго эшелона и стала ждать своего часа. Это не было чьим-то индивидуальным решением, просто сработал инстинкт коллективного самосохранения, действующий вернее любых команд и распоряжений. Так муравьиная семья, почуяв угрозу, мгновенно самоорганизуется и начинает действовать с удивительной согласованностью.

А эти, которые сейчас жмутся в углу и натужно изображают веселье, они были вне системы и еще гордились этим, идиоты. Самые дальновидные из них еще год назад начали поговаривать об экономической амнистии, которая должна подвести жирную черту под хаосом уходящего десятилетия, списать в архив память о залоговых аукционах, неуплаченных налогах, невиданной по своим масштабам контрабанде, баснословных деньгах, выведенных из страны, и прочих проделках, за которые в Штатах приговаривают к сотням лет тюрьмы, а в Китае вообще расстреливают, особо не заморачиваясь.

Амнистию вам? Сейчас. Разбежались.

Все это: и начало нового тысячелетия, и новый президент — это ведь, господа олигархи, для вас первые звуки труб Страшного суда, и только когда эти трубы свое отпоют, тогда и определится, кому из вас числиться в агнцах, а кому в козлищах, и именно поэтому досудебной индульгенции в виде экономической амнистии вам не видать как своих ушей.

Пока система была в тени, она не мешала вам обогащаться, а частенько и содействовала, услужливо подсовывая законы и инструкции, от которых у любого цивилизованного законодателя или просто грамотного юриста поседели бы и повылезли все волосы, а вы, утратив от алчности инстинкт самосохранения, заглатывали наживку и продолжали возводить свои финансовые империи, не замечая до поры, что в фундаменте их — зыбучие пески.

Теперь заметили. Экономическую амнистию хотите.

Амнистию, если я правильно читаю выражение лица Николая Федоровича и окруживших его, вы не получите. Отсрочку исполнения приговора при правильном поведении — вполне возможно, ведь люди системы не звери какие-нибудь кровожадные, поэтому громить будут только строптивых глупцов, а покорные умники все принесут и отдадут сами.

Это будет самый безболезненный и незаметный переворот, при котором в течение нескольких лет люди системы, постепенно возвращая себе командные высоты в государстве, вытеснят на обочину авантюристов и спекулянтов девяностых, и гордое слово «элита» наконец-то обретет свое первоначальное значение.

Знаменитый вопрос «До каких пор этот еврей будет продолжать приносить нам наши деньги?» еще не прозвучал, но уже был сформулирован.

Людям системы не потребуются всякие отмазки в виде экономической амнистии, потому что сомнительного происхождения капиталы будут очищены, пройдя через горнило экспроприации.

Я не из их числа, я не в системе, а так и задержался на подступах, но для них я свой, потому что именно через банк, доверенный мне еще тогда, в девяносто третьем, проходила значительная часть ресурсов, обеспечившая безбедное существование людей системы в течение всех последних лет. Не всех, конечно, но той группы, к которой принадлежали Николай Федорович и Фролыч.

Не скажу, что это был самый легкий период в моей жизни. Таких групп было несколько, и они, не вступая в открытую конфронтацию, поскольку таковая входила бы вразрез с неписаными правилами системы, находились тем не менее в состоянии перманентной конкурентной борьбы за ресурсы. В этой конкурентной борьбе хороши были все средства, поэтому мой банк несколько раз оказывался под ударом. Прикрытие в лице прикрепленного к банку Мирона, дослужившегося-таки со временем до полковника и занявшего генеральскую должность, срабатывало, но иногда не сразу, и тогда на разруливание ситуации приходилось тратить много времени, сил и денег. В девяносто шестом объем накопленного негатива стал просто угрожающим, и после тогдашних президентских выборов мне пришлось просить о срочной помощи. Помощь пришла. В банк заявилась целая рота в штатском под руководством все того же Мирона с ордером на изъятие всей банковской документации, загрузила изъятое на грузовик и повезла к черту на кулички проводить следственные действия. По дороге грузовик упал с моста в реку, а когда его на третий день подняли, то ни документов, ни компьютеров уже не обнаружили — унесло течением. Я смог вздохнуть свободно.

Вон он, Мирон, разговаривает о чем-то с замом из Минфина, зам серьезно молчит, а Мирон говорит, и улыбка у него, будто прорезь в банкомате, куда карточки вставляют. Я эту улыбочку знаю, у меня от нее мурашки по коже. Интересно, чем это ему минфиновец не угодил?

Фролычу Мирон подарил палисандровый ящик для хранения ручных часов с автоматической подзаводкой, а мне картину. На картине Центробанк изображен. Это он мне так желает дальнейшего продвижения по службе.

А Николай Федорович нам с Фролычем одинаковые подарки подарил: и ему и мне по огромному тому, на обложке — «Карл Маркс. Капитал». Открываешь, а внутри вполне рабочая модель сейфа, и ключик к нему скотчем прикреплен.

Фролыч вокруг себя собрал целую толпу, что-то рассказывает, а все хохочут. Я подошел послушать. Как-то секретарша одного деятеля позвонила Фролычу прямо на мобильный и сказала, что ее шеф желает с ним переговорить. А Фролыч не переносит, когда ему секретарши на мобильный звонят, если, понятное дело, это не из секретариата Николая Федоровича или кого повыше. Но он вежливо сказал, что сейчас жутко занят и перезвонит ее Иван Иванычу сам через некоторое время. А сам свою секретаршу оставил в офисе на всю ночь и выдал ей инструкцию. В одиннадцать вечера звонит секретарша Фролыча напрямую на мобильный этому Иван Иванычу и говорит: «Григорий Петрович просит прощения, но он сейчас еще больше прежнего занят и просит разрешения позвонить вам через час». В полночь опять звонит: «Григорий Петрович не освободился еще, но через час непременно». И еще через час звонит, потом еще. «Григорий Петрович уже в машине, как только доедет, так сразу вас наберет». И так до самого утра. Отличная история, смешная. Фролыч на подобные штуки вообще мастак.

Ко мне никто не подходит. В самом начале подходили, чтобы поздравить. Поздравят, постоят немного для приличия, поулыбаются и отходят. Я так себя неуютно на этих сборищах чувствую, что это, наверное, передается другим людям, поэтому они и спешат отойти. Они думают, что это мне именно с ними неуютно. А я просто не знаю, о чем с ними можно разговаривать. Вот в банке я знаю, с кем и о чем говорить. А в подобной компании я будто среди инопланетян. Я поэтому, когда оказываюсь на таких сборищах, то часто сильно напиваюсь, не так чтобы на ногах не стоять, но ощутимо. Налью себе стакан и хожу по залу от одной кучки к другой, постою немного, глоток отхлебну и иду дальше. От кучки Фролыча отошел, приблизился к кружку Николая Федоровича, тут человек пять собрались, все слушают почтительно, а Николай Федорович рассказывает, как в незапамятные советские времена он в составе комиссии из центра посетил рабочую столовую в Соликамске, и там в буфете было одиннадцать сортов колбасы, вырезка говяжья, ветчина трех сортов и еще какое-то изобилие.

Эту историю я уже раз сто слышал.

Николай Федорович меня заметил, рассказывать перестал, приобнял за плечи и говорит:

— А вот и наш именинник, Константин Борисович. Наш простой советский банкир, честный и скромный человек. Ты что это такое пьешь, Костя? Организуй-ка нам то же самое, мы за твое здоровье тост выпьем.

Выпили, и я дальше пошел, к олигархам. Тот, который водопроводную трубу ремонтировал, первым меня заметил, от их компании отделился, взял меня под руку и ведет в сторону. Ему интересно, кто еще подъедет. Спрашивает, не хочу ли завтра пообедать с ним, очень узкий будет круг и сплошь замечательные люди, а если бы Григорий Петрович тоже смог забежать на часок, то вообще было бы великолепно, не могу ли я Григорию Петровичу словечко замолвить, он лично пригласит, понятное дело, но и замолвить словечко никогда не вредно. Он хочет ко мне в банк часть своих счетов перевести, Григорию Петровичу это будет интересно.

Ну, это понятно. Я ему на фиг не нужен, ему Фролыч нужен, а вот насчет перевода счетов он вполне серьезно, чувствует, что пришла пора подстилать соломку.

Мирон от своего замминистра оторвался, идет ко мне, машет рукой, дескать, разговор есть. Надо продлить кредит, ну ты знаешь, о чем речь, еще на год, тебе завтра документы подвезут, ты там распорядись, чтобы сделали, а еще лучше деньги быстренько прогнать со счета на счет, новый кредит выдать, и им старый закрыть. Совсем хорошо будет, если новый окажется где-то на пол-лимона побольше, а то там непредвиденные расходы.

У меня нет пол-лимона.

— Ну это мы решим, — говорит Мирон. — Я Фролычу скажу сегодня, он решит. Так завтра документы подвезут.

Мирон здесь тоже не свой, но он обеспечивает прикрытие и в курсе многих дел, кроме того, он беседу поддержать может, а я — нет.

Распахнулись двустворчатые двери, вышел человек в камзоле и напудренном парике, громогласно объявил, что кушать подано. Все потянулись в обеденный зал, рассаживаться согласно расставленным на столах табличкам. Всего там с десяток столов было, и я оказался в компании Мирона, минфиновского зама, одного олигарха, мордатого прокурорского начальника и тетки из Министерства по налогам и сборам. Меню было ничего себе так — сперва жареные гребешки со спаржей, грибной суп со взбитыми сливками и жареная в масле фасоль, потом на выбор либо тюрбо с молодым картофелем, либо отварная телятина с укропным соусом. Само собой, десерт.

Общих тостов не произносили, они как-то сами собой вышли из моды. Каждый стол жил своей жизнью. В самом начале Мирон сказал про меня что-то обязательное и незапоминающееся, а потом уже пили за что в голову взбредет. Помню, как Мирон еще раз предложил выпить за меня — дескать, человек, сидящий за столом между замминистра по налогам и замгенпрокурора, может считать, что жизнь его невероятно удалась, и что ему можно смело пожелать еще больших удач в будущем.

Еще до десерта я почувствовал, что здорово нарезался. Даже те немногие слова, которые мне приходилось из себя извлекать, если кому-то приходило в голову ко мне обратиться, вылезали из меня подобно затвердевшему от времени кетчупу из тюбика — кусками различной длины и консистенции. Что неудивительно после трех стаканов виски, именно стаканов, а не дурацких западных дринков, и не знаю уж какого количества бокалов «Бароло».

Я вышел из ресторана, успокаивающе махнув охране рукой, зашел за здание и нашел окруженную голубыми кремлевскими елями поляну, на которой стояла заваленная снегом скамейка, счистил снег и сел, обхватив руками гудящую голову. В такие периоды, когда я действительно напивался всерьез, меня начинали осаждать всякие мрачные мысли.

Вот мне уже пятьдесят лет, полвека. И точно больше чем полжизни, потому что чувствую я себя в медицинском плане на редкость хреново: давление скачет, неделю назад померил, и было примерно двести на сто, от чего обычные люди тут же загибаются, а мне вовремя сделали укольчик — и обошлось, но в следующий раз может и не обойтись. Другие всякие неприятные штуки, а времени заниматься всем этим нет, потому что стоит мне из банка хоть на три дня исчезнуть, как на мое место свободно могут посадить другого человека, — и кто я тогда? Кому я вообще на этом свете нужен? Семьи нет. Друзей нет. Если не считать Фролыча, но все уже не то, что было раньше, ушло насовсем, так и осталось в Лефортовском изоляторе, где-то рядом с кусочком хозяйственного мыла размером в половину спичечного коробка. И можно было бы сказать, что жизнь закончилась, но это будет неточно, потому что она так и не начиналась по большому счету. Пятьдесят лет — это же немало, правда? А что я могу предъявить, если меня про эти пятьдесят лет спросят? Подборку скверных анекдотов: как я, выручая Фролыча, подвел Куздрю под монастырь, как мы с Фролычем Джаггу из школы выкинули — и все? Ну про Мосгаза еще. Я же своими руками ни одного гвоздя не забил, ни одну редиску даже не посадил, и в стройотрядах я только командовал да делил деньги, а вкалывали остальные, которые все про милую мою и солнышко лесное пели. Даже если бы я и захотел себе участие в этих великих стройках приписать, про это все равно никому не расскажешь, потому что среди них подобно египетской пирамиде возвышается фундамент Чернобыльской атомной станции, при заливке которого мы треть бетона сплавили Фролычу на жилые объекты. Вот вы спросите у меня, кто я такой, что я умею. А я — простой советский руководящий работник, который всю свою жизнь, еще со школьной скамьи что-то маленькое постоянно возглавлял и этим маленьким руководил. Комендантом общежития работал на ткацкой фабрике. Есть такая профессия — комендант общежития? Нет такой профессии. Должность есть. Вот какие-нибудь другие люди, их довольно много, у них есть профессия, и они — люди профессии. А я — человек должности. Сейчас, например, моя должность называется президент банка. Но это именно должность, а не профессия, профессия у моей заместительницы Маргариты, и если ее уволить, то у нее профессия так и останется, а меня если уволить, то не останется ничего, пока не подберут мне другую должность. В этом смысле я ничем не отличаюсь от настоящих членов системы, потому что все они, которые сейчас в банкетном зале доедают десерт, тоже люди должности и никакими профессиями не прославлены. Почему же они так замечательно себя ощущают, почему им так легко и друг с другом, и с самими собой, а мне муторно до невозможности? Может быть, как мне иногда кажется, принадлежность к системе — это такое качество, которое приобретается при рождении, как дворянство? Можно родиться дворянином, и все у тебя сразу же будет по праву рождения, ну а уж если ты родился в мещанстве, то будь ты хоть кто, и даже пусть тебя в дворянское достоинство произведут специальным указом, все равно будешь чувствовать себя рядом с урожденными графами и маркизами как переодетый холуй. Вот Фролыч, он точно родился человеком системы, а я, хоть и произошел на свет в одном с ним роддоме и в ту же самую минуту, так и остался на всю жизнь человеком второго сорта; да еще если бы я не тянулся за ним, а он, в свою очередь, не подтягивал меня к себе, то у меня был бы, наверное, шанс стать человеком профессии, врачом или инженером; но все так сложилось, что завис между двумя социальными мирами, и в одном из них меня просто знать не знают, а в другом терпят снисходительно, да и то только потому, что мы с Фролычем так и считаемся не разлей вода какими друзьями.

Но ведь и это унизительное прозябание на задворках двух миров еще можно было бы вытерпеть, будь у меня хоть что-то свое, такое навсегда свое, каким казалась когда-то дружба с Фролычем, чтобы было тихое убежище, куда можно было бы приходить каждый вечер и сбрасывать, как лягушачью кожу, груз накопившихся за день унижений из-за собственной никчемности, бесполезности, непригодности ни к чему, кроме пребывания на должности, да ведь нет его, этого убежища. Та, которая себя то с капитанской дочкой, то с княжной Марьей сравнивала, у которой кавалер томился в желтом доме, побыла и испарилась, да и вышло бы с ней такое убежище — это большой вопрос.

Вот Людка… С ней бы вышло. Она ведь говорила тогда, что мне с ней очень хорошо будет, и правду говорила, да для меня это же вообще предел всех мечтаний был, но я ее своими руками обратно к Фролычу отправил, чтобы его драгоценная карьера не оборвалась, и еще надеялся тогда, честное слово — надеялся, что все у них наладится и будет просто замечательно, так замечательно, как могло бы быть у нас с ней, если бы она полюбила меня, а не Фролыча.

Я же не знал тогда, да и не мог знать, что пройдет совсем немного времени, и он ее просто вышвырнет окончательно, потому что кандалы советской морали для руководящего состава самоупразднились, а у одного из наивлиятельнейших сенаторов обнаружилась дочка на выданье, и Фролыч теперь — сенаторский зять, хоть и шляется по бабам с прежним азартом, но сенаторская дочка по полгода загорает на Сицилии, так что никого эти загулы особо не колеблют.

Я ее впервые увидел на свадьбе, меня Фролыч подвел познакомить, она стояла к нам спиной, он сказал: «Дашенька, познакомься», она повернулась и вскрикнула:

«Какой кошмар!» А я ведь сейчас не такой уж и урод, как раньше, мне несколько косметических операций сделали. А Фролыч расхохотался и пошутил, что шрам на роже для мужчин всего дороже. Это песня такая была в годы нашей молодости.

Мне эта его Дашенька не понравилась. Людка в ее возрасте не в пример красивее была, хотя я допускаю, что эту красоту один я и различал, но только Людку в любой толпе сразу заметно было, а эту дворняжку от всех остальных девок если и можно было как-то отличить, то исключительно по белому подвенечному платью с фатой.

Людка, конечно, изменилась сильно, хотя ей еще и нет пятидесяти, но можно дать и больше, если она не улыбается, а улыбается Людка редко. Ей Фролыч обещал денег на подтяжку лица и всего тела, но когда узнал, сколько это стоит, то только присвистнул и сказал, что нужно подождать. Он даже меня не стал просить оплатить операцию, потому что последние полгода у него были крупные неотложные расходы (на Сицилии жизнь обходится недешево, да еще и на московских девок приходится тратиться), поэтому Людкино существование оплачивал я, и за такой суммой он ко мне постеснялся обратиться.

Да у меня и не было столько.

Просто вынуть такую сумму из банка, прикрыв ее документальным фиговым листком, особых проблем не составляло, но для своих эти фиговые листки ничего не прикрывали, а Мирон, когда я с год назад опять же по просьбе Фролыча вынул для него срочно требуемую сумму, закатил мне грандиозный скандал и сказал, чтобы я больше не смел этого делать, потому что банк создавался не для одного Фролыча, и деньги в него закачиваются не только для Фролыча, и я не имею никакого права давать Фролычу сколько он захочет и без согласования, так что на этот раз обойдется без оргвыводов, но чтобы больше — ни-ни, а иначе на очередную проверку Мирон приведет свою бригаду, и тогда никому мало не покажется.

С Людкой я в контакте, мы перезваниваемся время от времени. Иногда она мне звонит, если что-то надо, а чаще звоню я, если сильно поддатый. И тогда говорю, что люблю ее, и прошу прощения за то, что тогда отправил ее к Фролычу налаживать семейную жизнь. В прошлом году я приехал к ней домой, в купленную Фролычем для нее квартиру, чтобы поздравить ее с днем рождения, привез большой букет цветов и аквариум с рыбками в подарок, я перед этим немного выпил в паре мест и правильно сделал, потому что день рождения у нее приходится, как выяснилось, на какой-то церковный пост, и ничего из спиртного на столе не было, только томатный сок и минеральная вода, а из еды — постные блины, еще что-то — в общем, сплошная репа пареная. И гостей, кроме меня, никого не было, если не считать трех незнакомых теток в черных платьях, которые все говорили и говорили о святых отцах, чудотворных иконах да паломнических поездках.

Я вообще в незнакомом обществе никакую беседу поддержать не могу, а на эти темы уж тем более, так что я сидел у края стола и тупо молчал, а они все говорили, и что меня больше всего поразило, так это, что Людка самое активное участие в этом принимала, а я и не знал, что она всей этой белибердой увлекается. Просидеть час молча и сразу уйти как-то неприлично было, да еще меня начало развозить от ранее выпитого, и всякие мысли начали в голову лезть, и я стал Людке подмигивать дескать есть разговор и давай выйдем в другую комнату, потому что при этих тетках ничего не получится. А одна из теток мои подмигивания раньше Людки заметила и говорит мне слащавым голоском: «Вы, уважаемый, не надо тут гримасничать, мы серьезные вещи обсуждаем, типа делимся религиозным опытом, а вы нас вводите в соблазн, и это большой грех». Так бы я это стерпел и даже извинился за неприличное поведение, но поскольку во мне играли четыре дринка виски и еще три джина с тоником, я обиделся, встал, хотел кулаком по столу шарахнуть, но передумал — просто нарочно перевернул стул с грохотом и пошел на выход, чтобы никого в соблазн не вводить. Людка за мной побежала, дверь прикрыла в гостиную, а все равно говорит шепотом, чтобы теткам не слышно было: «Ты что, Костик, Квазимодо мой родной, что уж ты так? Просто ты не совсем удачно пришел, сейчас такое время, когда мы собираемся и разговариваем обо всем этом, но через семнадцать дней уже Пасха, ты тогда приходи, и мы посидим вдвоем по старой памяти, придешь?»

Не был бы я пьян в тот вечер, я бы такого себе не позволил, но тут в меня какой-то бес вселился. «А ты вообще знаешь, зачем я пришел?! — ору я, и наплевать, слышат меня тетки или нет. — Я пришел, чтобы сказать, что я тебя люблю и жить без тебя не могу, что у меня вообще никакой жизни нет, и никого нет, и ты мне нужна, потому что я просто умру без тебя, у меня с самого детства, с тех самых пор ни одной даже самой завалящей мечты не было, только ты, а когда ты пришла тогда, я тебя предал, я не про тебя тогда думал, а про Фролыча: как бы так сделать, чтобы ему помочь. И для этого и тебя, и себя погубил, и я пришел сегодня в ногах у тебя валяться. — И тут я действительно рухнул на колени и ее руками обхватил. — Просить, чтобы ты за меня замуж вышла и чтобы было все, как ты мне тогда обещала». А тетки этот мой крик услышали, вывалили втроем в прихожую и стали на меня орать, что я богохульник и хулиган и чтобы я убирался немедленно, а я Людкины ноги обнимаю, у нее слезы по щекам текут, губы дрожат, и смотрит она на меня вроде как с жалостью, но и еще что-то такое в ее взгляде было, какая-то нечаянная радость. Я не знаю, как это правильно выразить, просто, когда тетки меня уже вытолкали за порог и пальто мое вдогонку выкинули, мне эти слова «нечаянная радость» в голову влезли, да так и засели там.

Недели так через три Людка мне позвонила сама. «Давай, — говорит, — Костик, встретимся где-нибудь в кафе, посидим, а то в прошлый раз как-то нехорошо получилось». И мы с ней договорились пообедать в «Марио»; я раньше на полчаса приехал и виски, к счастью, успел принять до ее появления, потому что потом она мне пить уже не разрешила. Обедаем, и она все говорит, говорит, какая на Пасху служба была красивая, все такое, мне ни одного слова вставить не дает; а мне это ну просто до фени, ее рассказы про церковь, я все жду — заведет она речь о том, что тогда в коридоре у нас случилось или нет, а она уже про церковную службу по второму кругу говорить закончила и на теток своих переключилась: откуда они родом да как они пришли в церковь. Тут уж я не выдержал и спрашиваю: «А мне ты что скажешь? Ты ведь меня не из-за теток своих треклятых сюда зазвала, пропади они пропадом». У нее опять слезы на глазах, как тогда в коридоре, и объясняет она мне, что сразу тогда поняла, в каком я нетрезвом состоянии, поэтому ей ясно, что все это не всерьез было, а по пьяни, и чтобы я и думать не смел, будто она тот мой пьяный бред могла принять за чистую монету, поэтому никаких обязательств у меня перед ней нету, и давай, Костик, выпьем еще кофе с пирожными. И смотрит при этом в стол, но и на меня иногда сквозь ресницы, будто ждет чего-то.

Ну, короче, я ей примерно все, что в коридоре тогда, повторил, только уже спокойно: «Давай, — говорю, — поженимся, Людка, я тебя люблю с детства, ты же знаешь, и попробуем быть счастливы» — и за руку ее взял. А она плачет беззвучно и пальцы мои перебирает. «Спасибо тебе, — говорит, — Костик, за эти слова, только уже поздно, ушло наше время, шестнадцать лет назад еще могло что-то получиться, а теперь уже нет; я тогда еще ждала чего-то и была готова, а на сегодняшний день все уже не имеет никакого смысла, такие я курсы прошла со своим любимым человеком, твоим лучшим другом Фролычем, так он выпотрошил меня всю, лучше любого мясника или хирурга, что ничего не осталось, и дать я тебе поэтому ничего не смогу. Ты ведь даже не представляешь себе, Костик, какой я стала, это только я сама знаю, а для тебя я теперь просто незнакомка, просто ты еще этого не понял. Девочку, которую ты любил много лет назад, отпели и похоронили, ты всего день со мной проведешь и поймешь это сразу же, только будет поздно, — захочешь убежать куда глаза глядят, да не сможешь, потому что ты хороший, и скорее будешь всю оставшуюся жизнь мучиться, но слова ни скажешь. Только я ведь пойму все сразу, и оттого мне в сто раз хуже будет, чем сейчас. И еще одна вещь, очень важная, нет, ты послушай, ты ведь даже не знаешь, какие у меня болячки, а у меня вот то и еще вот это, и такая болезнь и этакая, и все хронические, а годы-то вовсе не девичьи, и получается, что все здоровье свое я твоему другу Фролычу под ноги бросила, и он на этом от души потоптался, а тебе остается полная развалюха, за которой через год, вполне вероятно, придется горшки выносить. И этого я с тобой сделать никак не могу, хотя часто за эти три недели себе представляла, как мы с тобой вместе будем, но потом поняла, что это же я себя прежнюю представляла, а не теперешнюю. Поэтому — нет, Костик, не надо этого ничего, а просто ты меня не бросай, ты звони хоть иногда, а не просто присылай деньги, и говори, что ты меня любишь, обязательно говори, потому что это для любой женщины, будь ей хоть сто лет, самые лучшие на свете слова».

Как-то зябко стало на этой скамейке, даже хмель прошел весь, ну конечно, я же без пальто вышел, так и сижу в смокинге. Обошел я здание в обратном направлении — праздник закончился, пока я на скамейке горевал о своей жизни, гости все разъехались, так меня и не хватившись, только мой «мерс» на стоянке остался. Водитель, почуяв движение по соседству, проснулся, выскочил на мороз и открывает дверь с надеждой на лице. Я ему рукой махнул, дескать скоро уже, и вернулся в ресторан. Там полумрак, снимают скатерти со столов, молодой парень, уборщик, вышел в зал с пылесосом и шваброй. Я вошел — они в мою сторону повернулись и замерли. Я присел у ближайшего стола, поманил официанта, потребовал «Кампари-джин», но пусть бутылки и лед принесут сюда, я смешивать сам буду.

Внешне ведь жизнь моя выглядит просто на зависть всем: большая квартира, машина персональная с водителем, работа — не бей лежачего, просто делай что говорят старшие товарищи, и за это такие бабки платят, что мама не горюй. Так что, если бы мог кто пролезть в мою голову и рассмотреть, что я там думаю, и как мне бывает тошно, и хочется просто в петлю, то решил бы, что человек с жиру бесится. Старшие товарищи, узнай они про мое психологическое состояние, могли бы серьезно забеспокоиться и даже задаться мыслью: а не следует ли меня на моей должности сменить и поставить другого — либо уж совсем чтобы из системы, либо менее склонного к интроспекции, а меня, нет, не выкинуть на помойку — этого в системе не допускают, — но передвинуть куда-нибудь с сохранением всех благ, например в том же банке оставить, но назначить уже не президентом, а суперпрезидентом, без прав, полномочий и обязанностей, чтобы уж совсем ничего делать не надо было.

Это просто здорово, что никаких приспособлений для чтения мыслей еще не изобретено, а то это уж совсем последний гвоздь в крышку гроба.

Ну, вы догадываетесь, конечно, что мне тут же пришло в голову, сразу после этого, насчет чтения мыслей. Я вспомнил вдруг, что это не просто идея какая-то маразматическая, а совершеннейшая реальность, и что есть где-то человек, который все мои мысли отслеживает. Может, он даже не один, а их целая команда, и кто-нибудь из них сейчас со старшими товарищами общается, предупреждает их, что надо принимать меры, потому что у кадра, которого они считают надежным и проверенным, в голове шестеренки завертелись не в ту сторону, и он начинает проявлять недовольство, причем такое недовольство, которое ни повышением статуса не ликвидировать, ни деньгами не залить.

Поставил я стакан с «Кампари» на стол, встал, подошел к окну, гардины задернул, чтобы люди в зале на мое отражение в темном стекле не пялились, и стал шептать:

— Ангел-хранитель Эдуард Эдуардович, хозяин мой и вечный спутник, оторвись от того, чем ты сейчас занят, услышь мои слова и прочти мои мысли, сохрани в тайне все, что ты про меня уже знаешь или еще узнаешь, помоги мне в моей беде, сделай так, чтобы Людка была со мной, чтобы она сама этого захотела, как шестнадцать лет назад, верни ей веру в людей и надежду, а со мной пусть будет, как ты сам этого пожелаешь, я для себя ничего не прошу; только если ты с Людкой ничего сделать не сможешь, то хотя бы так сделай, чтобы я просто не был один, чтобы вокруг меня другие люди были, с которыми я мог бы разговаривать, чтобы они понимали меня, чтобы я был хоть кому-то нужен как человек, а не как пластмассовый факсимильный штамп…

Я еще хотел попросить Эдуарда Эдуардовича, но тут меня официант аккуратно за плечо потрогал.

— У вас все в порядке? — говорит сочувственно. — А, это вы молитесь наверное? Не желаете ли пройти в отдельное помещение? У нас тут при ресторане специальная молельная комната оборудована, пока часовня достраивается.

Перебил мне этот дурак настроение, и больше ни о чем я Эдуарда Эдуардовича решил не просить, но внутри себя твердо пообещал, что если он исполнит то, о чем я уже попросил, то буду я ему принадлежать душой и телом, и впредь любое пожелание его будет для меня законом.

Квазимодо. На краю

Тот мой пятидесятилетний день рождения в определенном смысле оказался для меня поворотным: что-то щелкнуло внутри не то само собой, не то в результате непродолжительного сеанса светомузыки, настигшего меня по дороге домой из Барвихи, — и я стал панически остерегаться любого несанкционированного мною проникновения в мой внутренний мир. Хоть я и понимал прекрасно, что от Эдуарда Эдуардовича мне никак не защититься, но от всех остальных стал отгораживаться всеми доступными мне способами. Способов таких было немного, потому что единственным человеком, знавшим досконально, как это делается, был Мирон, но прибегнуть к его помощи означало полностью раскрыться перед ним, а этого я уж точно не хотел, — он и так знал про меня больше, чем положено.

В нескольких местах тем не менее мне удалось получить советы разной степени осмысленности, и я за месяц установил в своем банке специальную систему защиты. Ее эффективность тут же получила самое надежное подтверждение — буквально на следующий день появился разъяренный Мирон и стал требовать выдать ему какие-то криптоключи. Я его совершенно спокойно послал куда подальше, потому что установка системы была согласована Фролычем с верхними этажами.

Одним из первостепенных условий этой системы был категорический запрет на вход в здание банка с мобильным телефоном.

Мобильный телефон, как мне объяснили, — это сбывшаяся мечта спецслужб всего мира. И не только спецслужб, потому что обладатель мобильного телефона беззащитен и открыт перед любым любознательным, который либо сам обладает мощным компьютером и некоторыми техническими навыками, либо же имеет достаточно средств, чтобы за это заплатить.

Покупатель мобильника не всегда отдает себе отчет в том, что он приобретает не просто недорогое и удобное средство связи, оснащенное для привлекательности всякими дополнительными прибамбасами, но в первую очередь — микрофон, батарейку, антенну и SIM-карту с уникальным идентификационным номером. С момента первого включения аппарата все передвижения его владельца могут быть отслежены. С первого же звонка начинается пополнение списка контактов. Самые популярные вопросы — «где был» и «с кем общался» — более можно не задавать: ответы на них уже получены и хранятся в компьютерных базах данных, в которые можно проникнуть самыми разнообразными способами, легальными и не совсем.

И вопрос «о чем говорили» тоже больше не интересен — уже не требуется, как в незапамятные времена, выводить интересные соединения с телефонной станции на снабженный магнитофоном специальный пульт: если надо, весь разговор, от начала до конца, попадет в те же базы данных и храниться там будет вечно. А если не просто надо, но очень надо, то специальная девушка в наушниках прослушает разговор, нажав несколько кнопок, установит говорящих, включит принтер и через полчаса максимум те, кому положено, прочтут распечатку и отдадут приказ.

Эту технологию не перехитрить никаким доморощенным способом. Нельзя просто завести себе вторую, незасвеченную, симку, купленную на несуществующего человека, и почувствовать себя в безопасности: первый же звонок на номер, который уже набирался раньше, автоматически ставит новую симку на контроль. И это не будет какая-то нудная бюрократическая проверка — всего лишь компьютер выяснит, не находятся ли те симки, с которых на этот номер звонили, в критической близости одна от другой, и вывесит тревожный флажок.

Но даже если он этого и не сделает сразу, потому что вы решили схитрить, оставили старую симку дома и поехали на другой конец города, чтобы воспользоваться новой, то и это не поможет — рано или поздно вам позарез понадобится позвонить прямо сейчас, и вы это сделаете.

Поэтому, если вы намерены сохранять конфиденциальность, то любые беседы по телефону следует исключить. Разговаривать можно только с глазу на глаз, а если в общественном месте, то только шепотом и прикрывая рот ладонью, потому что нельзя исключить скрытую видеозапись, которая впоследствии будет расшифрована по движению губ. Так же надлежит вести себя и в местах необщественных, типа квартиры или офиса, потому что никому неведомо, что там может быть понатыкано.

Но даже если помещение, где вы встречаетесь, полностью проверено и перепроверено независимыми группами доверенных людей, конфиденциальность все равно не гарантирована. Потому что мобильный телефон — это не только сим-карта, это еще микрофон. Активировать микрофон даже при выключенном мобильнике, причем так, что владелец всего лишь удивится необъяснимо быстрому разряду батарейки, — проще простого, хотя стоит недешево.

Можно, конечно, обезвредить мобильник окончательно, вытащив из него батарейку и положив в другой карман. Так и это не всегда спасает. Если в комнате есть окно, то микроскопическая вибрация стекла, провоцируемая любым звуком, улавливается специальной аппаратурой из припаркованного напротив автомобиля.

Так что действительно серьезные люди никогда не пользуются мобильными телефонами для обсуждения щекотливых вопросов. И не обсуждают эти вопросы в устной беседе где-либо вне специально оборудованных помещений.

Такое помещение должно быть полностью изолировано от внешней среди, а вместо отсутствующих окон там непременно присутствуют мощный кондиционер и компактный генератор помех, блокирующий любую попытку записи разговора. Но все же поберечься не мешает, поэтому наиболее ответственные пассажи вслух не произносятся, а записываются карандашом на листе бумаги в планшете с чуть приоткрытой крышкой. По завершении разговора записи уничтожаются в шреддере, а получающаяся бумажная труха тут же сжигается.

Добиться подобной изоляции во всех офисах банка я не смог, потому что мы располагались в памятнике архитектуры, и, как только строители попытались заложить кирпичом первые же два окна, я немедленно получил грозный телефонный звонок, а на следующий день — письменное предписание. Пришлось пойти на некоторую перепланировку, в результате которой появилось несколько внутренних помещений без окон, полностью изолированных от внешней среды. В одно из таких помещений я переместил свой рабочий кабинет.

Дома я никаких переделок не затевал, решил, что это без надобности. Как выяснилось, я был не совсем прав, и со временем старшие товарищи дали мне это понять.

Случилось это спустя несколько лет, когда Фролыч сделал мне очередное предложение. На следующий же день меня отправили на неделю отдохнуть в Сочи, куда я прибыл на одном самолете с Мироном. Он даже не пытался сделать вид, что это простое совпадение, и в санатории не отходил от меня ни на шаг. Когда я вернулся, то сразу же обнаружил, что дома были посторонние. Не то, чтобы я принимал какие-то особые меры предосторожности, приклеивал волоски к дверным косякам или еще что-то такое из Джеймса Бонда, но у меня есть одна странность, которая вывела бы из себя любого, кто вынужден был бы со мной совместно проживать, однако я живу один, поэтому мне никто не мешает. Например, если я сажусь за стол, то сигареты всегда кладу справа от себя и тщательно выравниваю пачку по краю стола, а зажигалку «Зиппо» пристраиваю точно по центру пачки. Секретарша в банке уже приучена к тому, что если я прошу принести мне кофе и сок, то стакан с соком должен стоять справа от меня, а чашка кофе — слева, и на одинаковом расстоянии от края стола. Ну и так далее. Все это не означает, что я какой-то аккуратист и имею болезненное пристрастие к наведению порядка, нет, вокруг меня постоянно бардак и беспорядок, но беспорядок этот имеет свою систему. Например, книги, которые я прочел, я могу месяцами не ставить на место в шкаф, а разбрасываю по всей квартире. Но если книга оставлена на диване, накрытом шотландским пледом, то можете быть уверены, что лежать она будет не поперек рисунка, а так, будто она есть одна из клеток, только другого цвета.

Так вот, за полчаса до того, как пора было отправляться в аэропорт, я, чтобы скоротать время, взял полистать какую-то книжку, кажется «Владетеля Баллантрэ» Стивенсона, а потом оставил ее на пледе, аккуратно выровняв по границам клетки. Когда же я вернулся, книга лежала на том же месте, но под углом к рисунку.

— Для твоей же безопасности, идиот, — сказал Фролыч. — Не понимаешь? Ты просто осмыслить не в состоянии, что тебе доверено. Насколько это ответственно. Наивысшая степень доверия, ну и меры предосторожности соответствующие. Или ты хочешь, чтобы у тебя дома люди из Федеральной службы охраны поселились?

Вот это ключевое слово «доверие» меня впоследствии веселило особо, потому что доверием, в том смысле, в котором это слово обычно употребляется, тут и не пахло. Выделенный мне офис располагался на пустыре, в одноэтажном помещении бывшей мастерской по металлоремонту в Котлякове и окружен был высоким забором. Снаружи колючую проволоку видно не было, но, если бы кому и взбрело в голову через забор перелезть, он бы тут же повис на спиралях с внутренней стороны, дожидаясь, пока его снимет круглосуточно бодрствующая охрана. Система видеонаблюдения работала по всему периметру плюс у съезда с Пролетарского проспекта на ведущую к офису раздолбанную бетонную полосу, но и внутри все комнаты, коридор и даже, как я думаю, туалеты были нашпигованы камерами. Все картинки выводились в спец-комнату, где постоянно находились три охранника в одинаковых синих костюмах.

Сразу же за входной дверью помещалась небольшая каморка для хранения личных вещей — не только три назначенные работать со мной женщины, но и я сам, прибыв в офис, оставляли там в металлических ящиках с цифровыми замками все личные вещи — от мобильных телефонов и авторучек до ключей. Потом надо было пройти через рамку металлоискателя и в сопровождении очередного стража проследовать к кабинету. Страж прикладывал указательный палец к черной пластмассовой коробочке на дверном косяке, коробочка издавала пронзительный писк и подмигивала зеленым, дверь открывалась. Охранник заходил, оставляя меня снаружи, через минуту выходил обратно и, изображая улыбку, делал приглашающий жест.

На столе, прямо передо мной, покоилась красная кожаная коробка с документами. Чаще всего бумажек в ней было немного: рутинные переброски со счета на счет, поручения на оплату поступивших инвойсов, инструкции поверенным тех или иных трастов. Несмотря на то, что в каждом трасте я числился протектором, то есть лицом официальным, мои письма поверенным всегда начинались с непременного реверанса — все нижеследующее ни в коей мере не должно повлиять на решения, принимаемые вами свободно и независимо, но всего лишь предназначено для доведения до вашего сведения моей личной позиции по данному вопросу, каковая может быть вами полностью проигнорирована.

Самый занюханный чиновник любой контролирующей инстанции в любой юрисдикции мира прекрасно знал, что на деле этот реверанс именно реверансом и является, поскольку личная позиция протектора незамедлительно будет превращена поверенными в юридически безупречную директиву, обязательную для исполнения всеми компаниями, находящимися под зонтиком данного траста. Но ни одна контролирующая инстанция в мире ровным счетом ничего не могла с этим поделать, потому что формально полную ответственность поверенные принимали на себя, транслируя инструкции директорам компаний, контролируя денежные потоки и даже изменяя при необходимости состав бенефициаров траста.

Потому что исключительно протектор и никто иной имеет право назначать и увольнять поверенных, сам же он — пока жив — несменяем и уйти с боевого поста может только добровольно уволившись. И он же имеет право приостановить исполнение любого решения поверенных, если сочтет, что оно идет вразрез с интересами бенефициаров.

Так что в некотором метафизическом смысле мне и вправду было оказано доверие, просто все мои действия контролировались настолько жестко, что распознавать однажды оказанное доверие на фоне постоянно проявляемого недоверия было совсем непросто.

Иногда красная коробка разбухала до переполнения. Это могло происходить при передаче в тот или иной траст новых активов, о происхождении которых я мог только догадываться. Или же трасты вдруг начинали активами обмениваться — это означало, что подводная часть айсберга приводится в соответствие с некими процессами, идущими на видимой всем надводной части. Как правило, после появления моей подписи на сопровождающем письме к поверенным можно было в этот же вечер или на следующий день узнать из телевизионных новостей о новом правительственном назначении или о смене председателя совета директоров в одной из госкомпаний.

Если бы я был склонен преувеличивать свое значение в специфической иерархии российского государственного устройства, я мог бы сказать, что являюсь той самой последней инстанцией, которая передвигает чиновников по вертикали и горизонтали, распределяет сферы влияния, создает действенную систему сдержек и противовесов — эффективнейшую систему, потому что построена она была не на зыбких основаниях административного или еще какого-нибудь права, а на освященных веками принципах свободного рынка. В этой системе любая административная позиция имела точно определенную стоимость, и занять эту позицию можно было только заплатив. В этой системе не было места тривиальному жульничеству — я представлял собой единый расчетный центр, где дебит всегда совпадал с кредитом и где каждый гарантированно получал то, что хотел, если мог за это заплатить столько, сколько полагалось.

Но поскольку мания величия была мне несвойственна, я свое место в системе определял как должность начальника канцелярии, без визы которого на белый свет не появится ни один документ — приказ, указ, распоряжение, — будь он хоть дважды подписан президентом и всеми министрами.

Хотя и это сравнение не совсем точно, потому что дополнительно я выступал еще и в роли судебного исполнителя.

Время от времени осуществлялись рокировки между двумя трастами, когда активы оставались на своих местах, но менялись местами бенефициары. Я понимал так — и это подтверждалось в ближайшем новостном выпуске, — что министр А занял место министра Б, а министр Б теперь управляет соответствующим ведомством министра А. Но случалось и так, что бенефициары какого-либо траста исчезали вовсе и более нигде не появлялись. В этом случае в новостях говорили невнятно о переходе на другую работу без указания таковой или — более внятно — об отстранении от должности на период расследования.

Осиротевший траст всегда получал одного-единственного бенефициара, гражданина Люксембурга Франсуа Отона, которого я неизменно рекомендовал послушным поверенным, указывая, что паспортные данные мсье Отона прилагаются к настоящему письму.

Я полагаю, что их кто-нибудь прилагал, но точно не я. Паспорта мсье Отона, как и прочих документов, содержащих его персональные данные, я никогда не видел.

Для меня назначение Франсуа Отона бенефициаром очередного траста неизменно ассоциировалось с чем-то из петровских времен — «а имущество означенного вора, особливо земли, дворцы, экипажи, равно как и многоценную утварь, отобрать в казну, самого же сечь бичом, рвать ноздри и определить в бессрочную каторгу с лишением чинов, самого дворянства и всех прав состояния».

Хотя порки бичом и каторги в действительности не наблюдалось: считалось, по-видимому, что лишение прав состояния настолько тяжело само по себе, что можно ограничиться условным сроком за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей или не имевшее тяжелых последствий злоупотребление ими.

Но этот люксембургский кукушонок, вышвыривающий проштрафившихся бенефициаров из насиженных гнездышек, особо заметен был еще и тем, что из всех известных мне он был самым, так сказать, бенефициаристым: трасты с его присутствием не просто были сравнимы по финансовому могуществу со всеми остальными трастами вместе взятыми — они их превосходили в разы.

Помимо красной кожаной коробки на столе находились экран компьютера и клавиатура. Местонахождение процессора мне установить так и не удалось — провода уходили в тумбу стола и исчезали в полу. Выхода в Интернет не было: компьютер был подключен к локальной сети, и я мог посылать запросы и получать в ответ необходимую информацию. Опция сохранения данных отсутствовала начисто — запрошенный файл существовал только пока он был открыт, а если я его по неосторожности закрывал, то приходилось запрашивать заново. Само собой разумеется, что и скопировать ничего было нельзя — дисководы и разъемы для флешек отсутствовали начисто.

Еще был пульт с кнопками — можно было включить плазменный экран на стене и выбрать канал. Или попросить, чтобы убрали посуду после обеда, чтобы принесли кофе. Или сообщить, что мне нужно позвонить в город. В последнем случае за мной приходил охранник, сопровождал меня в отдельную комнату, где находился так называемый протокольный телефон, и деликатно удалялся, прикрыв за собой дверь. Сомнений в том, что все мои телефонные разговоры пишутся, конечно же, не было.

Двадцатого числа каждого месяца в красной коробке оказывалась выписка с моего счета в Сбербанке, подтверждавшая зачисление официальной части моей заработной платы, и еще одна выписка — из сингапурского отделения Баркли, о получении компанией Тредмилл оплаты за оказанные ею консультационные услуги. Компания Тредмилл принадлежала трасту Лерна, единственным бенефициаром которого был я.

Протектором же Лерны числился сам мсье Франсуа Отон, что определяло, по-видимому, мою номинальную принадлежность к наивысшему номенклатурному уровню.

Что еще о моей работе? Когда день заканчивался, я нажимал кнопку на пульте, появлялся охранник со списком и сверял с ним содержимое красной коробки. Знать английский язык ему нужды не было — в списке значились порядковые номера документов и количество листов в каждом. Закончив сверку, он провожал меня до камеры хранения, ждал, пока я распихаю по карманам мобильный телефон, ключи и прочие личные вещи, после чего подводил к машине, осведомлялся: «Куда едем, Константин Борисович?» — и отдавал водителю соответствующее распоряжение.

Если по дороге у меня появлялись другие планы, водитель Семен, услышав об изменении маршрута, с кем-то связывался, неслышно бормотал нечто в прикрепленный к воротнику микрофон и получал подтверждение. Иногда, прежде чем доставить меня в новый пункт назначения, он заметно снижал скорость или делал пару кругов, не очень умело притворяясь, что заблудился, или выбирал запредельно окольный маршрут.

Эта задержка была нужна, очевидно, чтобы успеть организовать в новом месте наружное или иное наблюдение.

Из рассказанного должно быть понятно любому, что я находился под исключительно жестким круглосуточным контролем. С одной стороны, это и понятно, учитывая чрезвычайно конфиденциальный и весьма щекотливый характер порученной мне работы, так что я, будучи человеком сознательным, воспринимал все это как неизбываемую неизбежность, но где-то в глубине души было и обидно, поскольку уж что-что, а доверие я всей своей биографией должен был заслужить.

Помню свой первый и единственный разговор с Фролычем на эту тему. Мы встретились в «Узбекистане», где нас отделяли от общего зала два столика, за которыми сидели лениво ковыряющиеся в салатах молодые люди в одинаковых костюмах.

— Ну как у тебя жизнь? — спросил без особого интереса Фролыч. — Работается нормально? Всем доволен?

— Старик, — сказал я, решив сразу брать быка за рога, — зачем ты меня туда пристроил?

Фролыч поморщился.

— На такое место не пристраивают, — объявил он. — На него отбирают. Оно, если хочешь знать, единственное такое во всей стране, может быть, даже в мире. А желающих на него — если бы про него стало известно — армия бы целая выстроилась. Рекомендовал тебя — да, я. Но всего лишь рекомендовал. А отбирали из, — он продемонстрировал мне раскрытую ладонь, — вот из скольких. И тут уж ни мое слово, ни еще чье-либо, ничего значить не могло. Это ты, — он покрутил головой, — просто вытащил счастливый билет. Единственный на полтораста миллионов.

— И при этом мне не доверяют?

Фролыч посмотрел изумленно и даже есть перестал.

— Ты про что?

Я осекся. Рассказывать Фролычу про внутренние порядки в офисе, хотя он про них вполне мог в общих чертах знать, было грубейшим нарушением правил. Поэтому я просто кивнул в сторону столиков с молодыми людьми.

— А! Это! Ну а при чем здесь недоверие? Тебя же не стерегут, тебя охраняют. Если хочешь знать, то система твоей личной охраны почти такая же, как у Первого (он так это слово произнес, что я отчетливо увидел заглавную букву), но устроена по другому принципу: тебе видно, да и то не всегда, а для окружающих она незаметна. А ты как хотел? Его еще могут переизбрать, а тебя не переизбрать, ни переназначить никто не может. У тебя работа пожизненная. Поэтому тебя и охраняют как… как бриллианты английской короны. Случись что… не дай бог, в общем.

— А уехать я могу?

— Куда?

— Ну, не знаю… на Багамы. Или в Индию. Я в Индии никогда не был.

— Забудь, — категорично заявил Фролыч. — Я, конечно, не знаю, как сейчас это решается, но пойми: ты числишься в той категории, которой любая заграница заказана. Ты же носитель, понятно? Это как… ну как Королев, к примеру. Внутри страны — нет проблем, я так думаю. Просто берешь карту, тыкаешь пальцем — и назавтра ты уже там. Если в этом месте, куда ты ткнул, ничего нет, кроме тайги и болота, то к твоему приезду построят, можешь не сомневаться. Ну там, с учетом специфики твоей деятельности, надо будет как-то организовать все, чтобы процесс не прерывался, ведь у тебя же заместителей быть не может, но это все решаемо.

На следующий день я провел эксперимент — набрал на своем компьютере текст, свидетельствующий о намерении уйти в двухнедельный отпуск, предпочтительно к Черному морю, и нажал кнопку «отправить». К вечеру текст вернулся с лаконичной и анонимной резолюцией: «Несвоевременно».

Часто мне становилось тошно от всей этой ежедневной рутины. Были дни, когда обработку красной коробки я завершал за пару часов, а иногда она оказывалась просто пустой с самого утра. Я смотрел однотипные теленовости на всех российских каналах, когда начинались ток-шоу, переключался на ВВС или CNN. Или уходил на видеотеку, которая — спасибо работодателям — была на высшем уровне: практически вся мировая и советская классика плюс новинки мирового проката.

Но и это не спасало от накатывающейся хандры, приступы которой становились все более жестокими. Я чувствовал себя обитателем одиночной камеры, отрезанным от каких-либо контактов с внешним миром, иногда мне начинало казаться, что я, подобно попавшему на необитаемый остров, теряю дар речи, и тогда я начинал вслух комментировать происходящее на телеэкране, чтобы только услышать собственный голос. Если красная коробка оказывалась заполнена менее чем на четверть — а это случалось частенько, — я всячески растягивал время обработки документов, медленно и стараясь выдерживать правильное произношение, зачитывал вслух их содержание.

Очень скоро я знал названия всех трастов наизусть: Абакус, Эйсер, Белмонт, Соммерфильд, Крипто, Уэстбери, Лотте, Тренч, Бушмилл.

Их было девятьсот шестьдесят четыре, и в любое время суток я мог назвать имена поверенных, директоров и бенефициаров, перечислить все висящие под тем или иным трастом компании.

Абакус, Эйсер, Белмонт, Соммерфильд, Крипто, Уэстбери, Лотте, Тренч, Бушмилл.

Даже когда эта ежедневная пытка заканчивалась, облегчение не наступало. Я мог пойти в любой самый дорогой ресторан, но от других посетителей меня неизменно отделяли два столика со скучающими молодыми людьми, — я перестал ходить в рестораны. В театрах эти же молодые люди возникали ниоткуда, в зале занимали места сразу за мной, в антрактах держали метровую дистанцию, — я перестал ходить в театры.

Мы почти не виделись с Фролычем — была та первая встреча, потом полгода пауза при полном телефонном молчании, потом короткий телефонный разговор: «Ты как там, старик? В норме? Анекдот последний слышал? Ну будь на связи, сейчас разберусь с текучкой и повидаемся».

Не повидались. И опять молчание.

Я считал деньги на своем сбербанковском счете — сумма ежемесячно нарастала, потому что тратить их мне было некогда и не на что. Еще быстрее увеличивался депозит на счете компании Тредмилл, потому что, находясь в России, я к сингапурскому отделению Баркли доступа не имел, а до Сингапура мне было не добраться. Я был сперва вполне состоятелен, потом очень быстро стал богат.

Потом я стал очень богат. До мсье Франсуа Отона мне было как до неба, но по моим понятиям я был очень богат.

Абакус, Эйсер, Белмонт, Соммерфильд, Крипто, Уэстбери, Лотте, Тренч, Бушмилл, Лерна.

Раз или два меня посещала идиотская мысль: бросить все к черту, набрать лаконичное заявление об увольнении с почетной должности протектора всего на свете, нажать на «отправить». Но эту мысль я гасил в зародыше, потому что знал, что назавтра в моем кабинете появится другой протектор, мой преемник, откроет красную коробку и направит за своей подписью заготовленное еще ночью письмо поверенным траста Лерна о замене прежнего бенефициара мистера Константина Шилкина на мсье Франсуа Отона.

К этому я не был готов.

Людке я звонил нечасто. Раз в неделю, по воскресеньям, просто, чтобы услышать. Дежурно проговаривал, что я ее люблю, она так же дежурно говорила: «Спасибо, родной». Иногда она рассказывала всякие гадости про Фролыча, но чаще подолгу делилась со мной содержанием последней прочитанной книги или очередного сериала — в подробностях. Не знаю, от кого еще я стал бы все это выслушивать, думаю, что ни от кого.

Как-то раз совсем неожиданно она попросила у меня сорок тысяч евро. Для меня, даже без обращения к сингапурскому счету, это суммой не было, но я совсем машинально спросил — зачем.

— Ну вот, — сказала Людка, — и ты стал совсем как Григорий. Все вы… — И бросила трубку.

Несколько раз я посылал к ней домой водителя, потому что после этого она больше к телефону не подходила. Водитель возвращался, мотал головой:

— Нет дома. Я спрашивал у соседей, говорят: не видели. Говорят: может, уехала куда.

Срочно найденный Фролыч тоже ничего не знал, но даже не встревожился.

— Ну а что же, — рассудительно сказал он. — Я так думаю, что решила устроить наконец-то личную жизнь. Я ей давно говорил: ну что сидеть сиднем? Она ведь вполне еще ничего и разговор может поддержать. Нашла себе кого-нибудь. Для тела, для души. Деньги у нее есть.

Я навел на всякий случай справки по больницам — Людка нигде не числилась.

Вот тут-то и произошла встреча.

В тот вечер разразилась небывалая гроза — она собиралась весь день, сизая туча, закрывавшая половину неба с запада, постепенно расползалась, темнела, набухала, будто готовясь к прыжку; первая молния, как залп артподготовки, расколола небо поперек; ураганный ветер ударил по деревьям на бульваре, и начался потоп. Улица опустела в секунду: застигнутые ливнем пешеходы метнулись в подворотни, автомобили беспомощно задергались в несущейся по асфальту бурлящей реке. Вырубился свет — я увидел, что в квартирах дома напротив тоже темно, и понял, что накрылась подстанция. Авария была, видать, нешуточной, потому что с высоты своего восемнадцатого этажа я видел, как темнота расходится кругами, съедая тонущий город.

Когда стало совсем черно, в оконном стекле мелькнуло отражение колеблющегося желтого огонька. За моей спиной кто-то зажег свечу.

— Ты не закрыл за собой дверь, Квазимодо, — сказал адвокат Эдуард Эдуардович. — Это очень неосторожно, особенно в такую ночь, когда не работают никакие телефоны, когда грохнулись все компьютерные соединения, и даже машины «скорой помощи» никуда не могут доехать. В такую ночь надо быть особо внимательным, потому что на короткое время все люди ввергнуты в первобытное состояние. Современный человек, будучи лишен электричества, совершенно беспомощен. Он лишен еды, питья, привычных развлечений, полностью отрезан от себе подобных. Все, что ему остается, это какие-нибудь обрывки печатного слова, но если он не примет предварительных мер, то и обрывки эти могут оказаться, например, на незнакомом ему грузинском языке, так что и от них Проку мало, не так ли?

— Почему на грузинском? — обалдело спросил я. — Вы зачем пришли?

Эдуард Эдуардович с ответом не торопился — он доставал из бумажного пакета свечу за свечой, зажигал их и, капая воском на полированную поверхность из карельской березы, расставлял их по столу.

— Вот так, — сказал он, когда запас свечей иссяк, — хоть и не совсем, но на полшага мы вернулись в цивилизацию. Ты что-то спросил?

— Зачем вы пришли? — повторил я.

— Я пришел, — задумчиво произнес Эдуард Эдуардович, доставая из того же пакета бутылку виски, два хрустальных с позолоченной каемкой стакана и пакет с солеными фисташками, напомнивший мне мгновенно начало кооперативного движения, — я пришел, чтобы закончить Историю (это слово он произнес так, что заглавная буква увиделась отчетливо, как раньше, когда Фролыч говорил мне про Первого), чтобы закончить Историю, чтобы открыть новый мир и еще чтобы совершить возмездие.

Он разлил виски по стаканам и сделал приглашающий жест.

— Присаживайся, Квазимодо. Гроза вечно не продлится. Но у нас все же есть пара часов, чтобы обо всем поговорить и успеть уйти до того, как оживут всяческие технические штучки, которые тебе сюда понавтыкали по распоряжению твоего лучшего друга.

— Куда уйти?

— Уходить мы с тобой будем, — со странной и кривой улыбкой ответил он, — в разные стороны. Я вернусь туда, откуда пришел, а ты уедешь далеко-далеко. Там тебя ждет дом — не эта халупа, а настоящий дом, о котором ты мечтал всю жизнь. Он сложен из белого камня, в нем много комнат, больших и маленьких, и назначение их ты поймешь не сразу, но постепенно освоишься. Там есть темный чердак, на котором свалена старая, вышедшая из употребления мебель, и стоят сундуки, которые лет сто никто не открывал, так что хранимые в них тайны и сокровища ты увидишь первым за несколько поколений. По утрам ты будешь видеть, как над зеленым лесом поднимается солнце, а вечером, сидя на веранде, ты увидишь, как оно падает в океан. Люди, живущие неподалеку, будут заботиться о тебе — все, чем богаты лес и океан, они принесут в дом. Если захочешь, то сможешь спуститься к воде по вырубленной в черных скалах лестнице — там, в маленькой бухте, стоит на якоре катер. Я знаю, что ты не умеешь им управлять, но тебе помогут…

— А чей это дом? — спросил я, понимая при этом, что за время с нашей последней встречи Эдуард Эдуардович серьезно повредился в уме, и я говорю с сумасшедшим.

— Мой, — ожидаемо ответил он. — Это мой дом. Я купил его три года назад и не стал ничего менять. У прежнего хозяина был прекрасный вкус. Не знаю уж, как он этого добился и во сколько ему влетело переоборудование, только он провел туда всю начинку — электрику, сантехнику и все такое, — но ни стен, ни потолков, ничего практически не тронул. Так что дом — снаружи и внутри — точно такой же, каким он был построен в семнадцатом веке. Все современные новации укрыты в стенах, даже электрические розетки, — тут он еще раз ухмыльнулся, — представляешь, Квазимодо, я, когда первый раз там появился, не смог ни одну розетку найти. Пришлось просить помощи у смотрителя. Я тебе, пожалуй, тоже не скажу, где там розетки, не хочу лишать тебя удовольствия отыскать хоть одну самостоятельно. Если не получится, тогда уж спрашивай у Джеффри. Старик ужасно радуется, когда хозяин пасует.

— Что-то я не понимаю ничего, — сказал я. — Вы мне что, решили подарить свой дом?

Этот простой вопрос поставил моего тронутого гостя в тупик — он нахмурился, на лице появилось выражение недоумения, и он даже потер лоб, будто стараясь припомнить что-то.

— Видишь ли, — медленно произнес он, — это довольно трудно объяснить… ты можешь даже решить, что имеешь дело с психом… Тут очень необычная ситуация. Я тебе ничего подарить не могу. И продать я тебе ничего не могу, не говоря уж про дом. Но ты можешь в нем жить всю жизнь, и потом, когда ты умрешь, там будут жить твои дети и внуки…

— У меня никого нет.

— Погоди! — он протестующе поднял руку, — погоди. Об этом мы поговорим чуть позже, а сейчас не сбивай меня. Так получилось, что я… ну, короче говоря, я — это не только я, нас вроде как двое. То есть на самом деле не двое, а один, но вообще-то двое. Непонятно? В общем, я, который сейчас вот здесь с тобой, я ничего такого — подарить или продать, — я этого не могу. Это может только другой, который тоже я, но он этого тоже не может, потому что для него тебя вроде как нет. Вернее, ты для него есть, но не в жизни, а как кто-то из книжки или из кино, и он с тобой никак пересечься не может. И этот дом — это его дом, а не мой, но он и мой тоже, потому что он так сделал, чтобы это был мой дом, специально, кстати говоря, чтобы там смог поселиться ты. Но он мог и не сделать так, и тогда этого дома ни для меня, ни для тебя не было бы, он был бы только для него. Хотя он — это я. И наоборот. Теперь понятно?

У меня возникло вдруг ощущение, что этот бред имеет какую-то внутреннюю логику. Это неудивительно, впрочем, и никак не отменяет острую форму шизофрении, для которой как раз характерно раздвоение сознания, потому что — это я хорошо запомнил по своим детским и юношеским контактам с психиатрами — у шизофреника существует явно выраженная потребность в четком логическом обосновании своих иллюзий. Именно поэтому шизофреники, если в своей активной фазе они временно не бросаются на людей, вполне могут производить на окружающих очень сильное впечатление и даже убедительно выдавать свои иллюзии за стройные научные теории. И как только я про шизофрению подумал, так сразу же понял, что мне напомнила его речь: практически так же, если не буквально, то по духу, булгаковский Воланд рисовал перед Мастером светлое будущее, где кругом сплошной покой. Это меня не то, чтобы развеселило, но успокоило — хоть что-то знакомое обнаружилось во всей этой фантасмагории.

— Короче говоря, — решительно сказал Эдуард Эдуардович, рубанув рукой и приняв, очевидно, какое-то решение, — это все разговор долгий и непростой. Сейчас на него времени нет. Мы его продолжим, если ты захочешь, по дороге или уже там, — он кивнул в сторону черного окна, — а пока что тебе надо усвоить вот что. Дом будет твой, и никто никогда этого не подвергнет сомнению. И ты будешь там жить не один. Я не хотел про это сейчас говорить, думал устроить сюрприз — типа ты приедешь и увидишь, ну да уж ладно. — Он замолчал на какое-то время и торжественно объявил наконец:

— Месяц назад я вывез из страны Людмилу. Не подумай, что это было просто. Но у меня было больше времени, чтобы все объяснить. Она вряд ли поняла до конца, но все же согласилась. Поэтому ты и не смог ее найти. Я вывозил ее тем же маршрутом, по которому поедешь ты, там все опробовано и подготовлено. Сейчас она уже в доме. Она знает, что ты будешь там в субботу вечером и готовит тебе встречу. Что-то особенное. Я ей кое в чем там помог, так что примерно в курсе, но не скажу, ты уж извини. Она знает, что мы сегодня встречаемся, и взяла с меня честное слово, что буду молчать.

Не знаю уж, что он в этот момент увидел на моем лице, но он как-то впервые засуетился, стал шарить по карманам и протянул наконец мне конверт.

«Костик, родной, мой самый благородный и самый лучший, мой верный Квазимодо», — только и успел я прочесть.

В этот момент я ему поверил. Впервые и окончательно.

Орленок Эд и тайная вечеря

До конца мое состояние в тот момент может понять только человек, долгое время положивший на решение непосильно трудной задачи и вдруг осознавший, что решение — вот оно, осталось всего лишь протянуть руку и насладиться заслуженными плодами победы. Что бы ни говорили всякие философы и прочие учители жизни — нет и не может быть ничего сладостнее состоявшегося возмездия, когда в один момент оплачиваются до последней копеечки все накопившиеся счета: за ночные страхи, за забрызганную дерьмом репутацию, за обман и предательства, за потерю друзей и разлуку с родными, за оставленную без ответа клевету и неотомщенные оскорбления, за разоренный дом, растоптанную судьбу.

За вынужденное заключение в зашторенной конуре, газетные обрезки на грузинском языке в сортире — не могу объяснить, почему именно они меня так бесят, но что-то в этом, наверное, есть. За одни только эти бумажные прямоугольники с черными обрывками типографской паутины стоило мстить по-взрослому.

Графа Монте-Кристо, скажете, начитался? А хотя бы и графа Монте-Кристо. Почему нет? Не столько даже самого графа Монте-Кристо, сколько предисловия к нему в старом советском издании. Чему может научить нашего читателя этот самый граф Монте-Кристо, спрашивал сам себя не запомнившийся мне по фамилии автор предисловия. И тут же отвечал пафосно, что ровным счетом ничему он нашего читателя научить не может, потому что всю свою незаурядную энергию, мощный интеллект, железную волю и несметные богатства главный герой бессмысленно употребил на внесудебную расправу с конкретными темными личностями, повинными в его многолетнем безвинном заточении в застенках замка Иф. А вот если бы означенный граф, происходящий, кстати говоря, вовсе не из каких-нибудь аристократических трутней, а из трудового народа, был вооружен передовым учением, то он бы знал, что корень зла вовсе не в Вильфоре и Дангларе, а в самой системе порабощения трудящихся, при сохранении которой вильфоры и данглары будут размножаться, благоденствовать, пить кровь простых людей, измываться над ними и гноить в тюрьмах.

Именно поэтому, поучает нас автор предисловия, эту, безусловно, занимательную книжку надлежит воспринимать как не лишенный художественных достоинств портрет эпохи, обличающий пороки буржуазного общества и убедительно показывающий обреченность индивидуального бунта без участия широких народных масс.

Ну что ж. Правильно сказал автор предисловия. Если уж рубить, то до самого седла — дальше сам развалится. Ну и Квазимодо, конечно же, все правильно, пусть у него все сложится. Пусть проживет вторую половину жизни свободным человеком, независимым от всей этой сволоты, да еще и преисполненным чувством выполненного долга. Любимая женщина рядом. Может, и с детьми как-то устроится, хотя возраст у нее уже… но для такого дела стоит и не закрывать игру, подкрутить что-нибудь по части научных достижений. Не все ж одному только Аврааму такое счастье на старости лет.

А ведь я ему еще столько не рассказал! Про регату прямо под окнами, в июне, про яхту с ярко-красными парусами, возникающую из-за соседнего мыса, про луг между домом и лесом: надо будет непременно подсказать ему, какое невероятное ощущение возникает, когда сидишь на верхней веранде, смотришь на этот луг, а из динамиков — старые вальсы. «Дунайские волны». Про птиц я еще ему не сказал. Про оленей — ну этих он сам увидит, даже раньше, чем Людмилу, они по вечерам у ограды трутся. Ежики под крыльцом…

А вот он о чем-то спрашивает. Ну да, понятное дело. Материальная сторона вопроса.

— Тебе ни о чем не придется беспокоиться, Квазимодо, — говорю ему я, который там. — Ты просто определись, сколько тебе нужно денег. Сколько сам захочешь, столько у тебя и будет. У Людмилы запросы скромные относительно. Но это они у нее сейчас скромные, пока она в себя не пришла и не освоилась окончательно со своим новым положением. Единственное что — определяться тебе надо будет быстро. Очень быстро. Еще до прибытия на место. Я тебе советую — не жмись и не скромничай. Что решишь, то и будет. Потом уже не переделаешь. Я бы хотел, чтобы у тебя с этим никаких проблем не было, чтобы не пожалел потом, что хочешь еще того и этого, а уже не хватает. Желай с запасом. Рассчитывай лет на сто. Ты, конечно, столько не проживешь, но остатком либо сам распорядишься, либо наследники твои.

Вот твой паспорт — посмотри и запомни фамилию, имя, отчество и еще год рождения непременно, потому что на этом многие ловятся, если попадется въедливый пограничник. Поедем мы с тобой через Украину. С этим же паспортом ты отправишься в Грузию, но там его потеряешь немедленно по прибытии. В Грузии у тебя будет другой паспорт — вот он, но я его сейчас тебе не отдам, покажу только. Видишь, здесь уже стоит пограничная отметка, по которой ты прибыл в Тбилиси из Киева еще вчера. И визы все на месте: Шенген, Швейцария, Соединенное Королевство. Из Грузии, где мы с тобой попрощаемся, вылетаешь в Цюрих — вот билет. По ту сторону швейцарской границы тебя встретят — у водителя будет в руках плакатик с надписью: «ParkHotel». Он довезет тебя до Базеля. У тебя в аэропорту будет пара часов свободных, потом рейс на Лондон. В Хитроу плакат будет тот же, а водитель другой. Ну а еще часа через три-четыре ты уже будешь на месте.

Опять он про деньги — нуда это естественно. Вот тебе конверты — посмотри. Здесь украинские гривны, тут грузинские лари. Пять тысяч евро — в Базеле или уже в Хитроу обменяешь на фунты. Сразу все не меняй, решат, что ты гангстер или наркодилер. Кредитку твою мы сейчас порежем на мелкие части, и я их разбросаю по нескольким урнам — она тебе больше не понадобится. Какую? Да обе! Сбербанковскую заблокируют немедленно, как только выяснится, что ты пропал. А ту, которая от компании Тредмилл, она хоть и продержится еще дня три, пока примут меры, но пользоваться ей никак нельзя, если не хочешь, чтобы вычислили твое местонахождение.

Ты не переживай, Квазимодо, из-за денег на Лерне. Считай, что их и не было никогда. Твои капиталы — настоящие, а не эти гроши, — теперь совсем в других местах. Ты же не будешь изображать сейчас, будто не понимал все это время, чем занимался. Это не столь важно, что воровали они, а ты всего лишь исполнял техническую функцию. Она вовсе не технической была, Квазимодо, она была принципиально важной, которую не всякому доверят, а только специально подобранному и многократно проверенному человеку, — тебе то есть. Времени совсем уже осталось мало, поэтому в деталях рассказать не смогу, но всю твою жизнь тебя держали, поднимали и готовили к тому, чтобы в тот момент, когда позарез понадобится такой человек, именно ты, а не другой кто-то, оказался на этом месте.

Ты же не захочешь остаток жизни вот так и просидеть в своей одиночке, которую чисто из насмешки называют офисом? Ты ведь заключенный, Квазимодо, самый настоящий заключенный. Даже здесь, у себя дома, ты всего лишь на пару часов освободился от надзора, потому что гроза и вырубились подстанции. Что ты видел за последние годы? Что у тебя есть? Человек, которого ты считал своим близким другом, всю жизнь тебя предавал и вытирал об тебя ноги. Ты подарил ему женщину, единственную, которую любил по-настоящему, он поиграл с ней и выкинул на улицу с приличным, отдадим ему должное, выходным пособием. Посмотри в зеркало, Квазимодо. Тебе нравится то, что ты видишь? Да, ты скажешь мне, что он не нарочно подставил тебя под залп картечи. Я согласен, ему вовсе не хотелось, чтобы тебя изуродовали, он вообще об этом не думал. Квазимодо, неужели ты не понимаешь, что он в тот момент просто о тебе не думал, а если и подумал бы, то ничего бы не изменилось! А месяцы, которые ты провел за решеткой, тогда, в девяносто третьем, когда он развлекался на средиземноморском берегу, — они ничего не стоят, Квазимодо?

Ты никогда не задавался вопросом, в чем смысл жизни? Не вообще, а именно твоей? Ты бы мог стать отличным биологом, как твой отец, или юристом, раз тебя этому обучили, но ты слепо потащился за своим другом и получилась из тебя среднего размера комсомольская конторская крыса. Ты мог любить и быть любимым, но твоему другу понадобилась игрушка на время, и ты ему эту игрушку подарил, да еще гордишься по сей день своей самоотверженностью. Ты мог хоть чуточку улучшить этот сволочной мир, но ты никого не жалел и хладнокровно топтал других людей, если это поднимало — в том числе и тебя — еще на одну ступеньку успеха. Ты мог бы стать человеком, которого будут уважать, любить, чье мнение будет иметь значение, про кого можно будет сказать однажды, что жизнь его была наполнена смыслом, — а получился из тебя всего лишь помост, на котором твой друг и его хозяева (да-да, ты ведь понимаешь прекрасно, что у него есть хозяева, а сам он, несмотря на блеск и мишуру, всего лишь лакей) строят сияющее здание своего благополучия.

И вот это твое великое самопожертвование — к чему оно привело? Посмотри вокруг себя, Квазимодо, загляни в свое сердце. У тебя украли жизнь, посадили в камеру на задворках московской промзоны, у тебя не осталось ничего, что ты мог бы назвать своим, ты обслуживаешь шайку державных воров и будешь делать это завтра, через год, через пять лет, пока они все не сбегут на Запад, к охраняемым тобою сокровищам, и твой друг свалит одним из первых, а тебя забудут, поверь мне, как забыли никому не нужного старика Фирса, и ты успеешь только дозвониться в последний момент, когда уже начнут выламывать входную дверь, а в ответ услышишь знакомое: «Старик, тут ситуация, понимаешь, ты найми себе лучших адвокатов, мы все оплатим».

Я вижу, что ты задумался, Квазимодо. Это правильно. И вот теперь я тебе скажу: у тебя есть последний и единственный шанс все изменить. Посмотри — я все приготовил. Какие знакомые названия, не правда ли: Абакус, Эйсер, Белмонт. И еще — Соммерфильд, Крипто, Уэстбери. А вот это Лотте, Тренч, Бушмилл? И все прочие, от А до Z, ты же их помнишь наизусть, Квазимодо. Их здесь девятьсот шестьдесят три, за минусом злополучной Лерны, у которой протектором мсье Франсуа Огон, — ты ведь догадываешься, что это не настоящее имя, Квазимодо, а настоящее тебе прекрасно известно, ты же не идиот. Поставь свою подпись, — и завтра же во всех девятистах шестидесяти трех трастах сменятся поверенные. Еще через день поменяются бенефициары и директора, будут заблокированы все кредитные карты и отозваны нынешние подписи на банковских счетах. Ты еще не успеешь доехать до своего нового дома, как вся эта банда, рассевшаяся в высоких кабинетах, окажется нищей. Кроме, понятное дело, господина Франсуа Отона, которому достанутся твои личные четырнадцать миллионов евро, прикрытые компанией Тредмилл и трастом Лерна.

Ты с ним лично не знаком, Квазимодо, а я знаком, причем неплохо, поэтому поверь на слово — оставить ему четырнадцать миллионов вместо того, что у него есть сейчас, это намного сильнее, чем забрать все. У меня к нему длинный счет, поэтому я именно так и решил.

Я вижу — ты ерзаешь. Ну, понятное дело. Когда речь идет о многих десятках миллиардов, кто угодно заерзает. Афера? Конечно. Но из всех афер, которые были когда-то, самая чистая. У денег, укрытых в слепых трастах, нет владельцев, у них нет прошлого, а их будущее в данном конкретном случае определяется одним-единственным человеком. Тобой, Квазимодо. Никогда ни один суд в мире не сможет поставить тебе в вину то, что ты сейчас подпишешь, потому что это право подписи дано тебе законом и не ограничено ничем, кроме твоей доброй воли.

Я знаю, что тебя ужасно мучает любопытство, а в чем здесь мой интерес. Я тебе постараюсь ответить, хотя это и не так просто. Когда-то, в другой жизни, про которую ты вовсе ничего и не знаешь, у меня были друзья. У нас было общее дело, которое мы все вместе выстраивали по кирпичику. И построили, не вдаваясь в детали, нечто очень большое. И вот когда мы это построили, оно приглянулось сразу многим людям, которые не очень понимали, почему это принадлежит нам, а не им. У них были очень близкие отношения с… мсье Франсуа Отоном, хотя вообще-то его зовут совсем по-другому, и он тоже не понимал почему, если есть что-то большое и вкусное, то оно должно принадлежать кому-то, а не его приятелям. Он дал отмашку, и протрубили рога, залаяли борзые, и началась веселая охота. Если ты спросишь, было ли в нашем прошлом что-то, о чем не принято говорить в благородном обществе, я честно отвечу, что да, было, конечно — так же, как и у всех. Ровно так же, как и у приятелей мсье Франсуа Отона. Но он был их другом и покровителем, поэтому их прошлое оказалось блистающим и белоснежным, в отличие от нашего. У нас отняли все, друзей моих — кого разбросало по свету, кого по тюрьмам, я вот сижу здесь с тобой, и единственная цель моя состоит в том, чтобы расплатиться.

Я мог все: я мог наслать на них — поименно — страшные и неизлечимые болезни. Я мог ночной порой представать перед каждым из них неумолимым мстителем, кем-то вроде Супермена или Клинта Иствуда, и расстреливать их из сокрушительного оружия, называя перед каждым нажатием на курок имена моих друзей. Но я выбрал другое.

Я решил ударить по больному: отобрать у них самое дорогое — их деньги, воспользовавшись созданной ими самими системой, найдя в ней единственное слабое звено, и в одно мгновение разрушить выстроенную ими крепостную стену. Я решил отобрать у них возможность говорить через губу с королями, президентами и прочими сильными мира сего, обильно и вкусно подкармливать своих холуев, забрасывать деньгами полицию, армию и суды, покупать народную поддержку, оплачивать ежедневные осанны в свой адрес — короче говоря, оставить их наедине со страной, не с той страной, которая существует только в телевизоре, а с той, которая привычна к топору и погрому и которой совсем нетрудно будет разобраться, кто виноват и что делать.

Вот для этого ты мне и понадобился, Квазимодо.

Квазимодо задумался, он двигал стакан с виски кругами по столу и напряженно размышлял, время от времени поглядывая на меня. Потом он спросил:

— Кто ты?

— Мы уже обсуждали это, — ответил я, нетепеливо поглядывая на часы. — Твой ангел-хранитель. Я тебе тогда еще сказал, что все это слишком сложно, и если я расскажу тебе всю правду, то это все равно получится настолько фантастично, что ты не поверишь, даже если поймешь. Давай не будем сейчас тратить на это время — поговорим по дороге. То, что ты хотел, я исполнил. Помнишь, о чем ты просил в ту ночь, когда у тебя и твоего друга был день рождения…

— Погоди, — перебил меня Квазимодо. — Это правда, что был какой-то засекреченный эксперимент, тогда, в девятьсот пятидесятом, когда мы родились, что у нас с Фролычем в головах встроенные чипы, и ты можешь с их помощью манипулировать нами и заставлять нас делать все, что тебе захочется?

Я рассмеялся.

— Полнейшая, к сожалению или к счастью, ерунда. Ты сам раскинь — какие чипы могли быть в тысяча девятьсот пятидесятом? Тогда еще и компьютеров-то не было, а в шестьдесят первом, когда тебе так не повезло в саду у Штабс-Таракана, смелые умы предсказывали, что через сорок лет компьютер будет весить не более трех тонн. Это намного сложнее, Квазимодо. Ты у меня получился практически живым человеком…

— Я? У тебя?

— Нуда. А живым человеком чертовски трудно управлять. Ты в шахматы играешь? Впрочем, о чем я спрашиваю… Так вот. Все, что я могу, — это создать комбинацию фигур на доске. А как ты себя в этой комбинации поведешь, на это я повлиять никак не могу. Если я хочу, например, чтобы ты поступил так, а не иначе, я должен придумать такую комбинацию, в которой ты, скорее всего, поведешь себя так, как мне нужно. Но напрямую я тебя заставить не могу, ты мне не подвластен, в отличие от шахматной фигуры: я могу менять ситуацию на доске, но не могу управлять тобой. Если хочешь знать, меня это просто бесило одно время. Поэтому, кстати говоря, мне пришлось пойти на неординарные меры, и мы с тобой сейчас разговариваем. Я мог бы так устроить, чтобы вообще здесь не появляться, но не было уверенности, что тогда все получится как надо, и в критические минуты, как тогда в Лефортове или вот как сейчас, я к тебе прихожу и пытаюсь объяснить, как надо поступить. Это не совсем честно, но правила игры такое допускают.

— Правила игры?

— Да. Есть такая игра, долго рассказывать, но она есть, и ей ты обязан своим существованием, так вот, в этой игре существует набор правил. Эти правила никто поменять не может. Даже я. Ты куда?

— Надо, — объяснил Квазимодо, направляясь в коридор. — Ты ведь все про меня знаешь. В туалет мне надо.

Я выждал пять минут, потом еще пять — Квазимодо не возвращался. Дверь в туалет была заперта, внутри все тихо, даже вода не лилась.

Я постучал в дверь. Нет ответа.

— Квазимодо, ты живой? Это я, говорящие часы.

— Все в порядке, — донеслось из-за туалетной двери. — Я подумал. Никуда я с тобой не поеду. А тебе лучше немедленно отсюда убраться. Я в эти твои игры не играю. Ты их не знаешь: они же нас всех из-под земли достанут — тебя, меня, Людку… Им же человека завалить — просто так, для порядка, — ничего не стоит. За бесплатно. А за такие деньги… И пикнуть не успеем.

— Квазимодо, — сказал я, стараясь звучать спокойно, — ты это перестань. Ты не понимаешь простую вещь — у меня все предусмотрено. Никакого места не только для активного вмешательства в мои планы, но и для малейшей случайности, не оставлено. Все продумано и проверено. Давай, открывай дверь и уходим. У нас осталось не более пятнадцати минут.

Я говорил и все отчетливее понимал, что он меня уже не слышит, что решение было им принято в какой-то момент на протяжении последних десяти минут, пока я еще рисовал перед ним сверкающие перспективы, а он уже знал, что ничего не будет, и только прикидывал в уме, как от меня отделаться.

— Выходи, сволочь! — завопил я, окончательно утрачивая самообладание. — Я сейчас выломаю дверь. Я тебя достану сейчас и просто изуродую, ублюдок чертов! Ты что, не понял, что я тебе предлагаю? Свободу! Богатство! Любовь, черт тебя побери совсем!

— А ты не ори, это ничего не изменит, только охрипнешь, — посоветовал Квазимодо из-за двери. — И дверь ты не выломаешь, она крепкая. У тебя ничего со мной не выйдет! Знаешь почему? Потому что я тебя ненавижу. Ты все правильно про мою жизнь рассказал, что ее не было и нет. Ты только одно в расчет не взял — это поганое существование, которое человеческой жизнью и назвать-то нельзя, это ты мне придумал, ты своими собственными ручонками сотворил из меня такую человекоподобную медузу, что без отвращения и рядом-то со мной находиться невозможно. Ты же мне жизнь всю испоганил, понимаешь ты или нет? Именно ты, и сам только что в этом признался. А для чего? Чтобы отомстить кому-то там? Моими руками? И ты думаешь, после того что ты со мной сотворил, я тебя послушаюсь? Воевать за тебя пойду? Да будь ты проклят со всеми своими придумками, шахматными партиями и бредовыми затеями. Захотел бы даже, не взял у тебя ничего этого — у меня и так все есть. Деньги есть. Договорюсь — уволюсь спокойно по собственному, поеду за границу. И дом мне твой не нужен — куплю себе квартиру в Варне, море рядом. И жизнь недорогая. И Людку найду, можешь быть уверен, мне есть к кому за этим обратиться. Вот! А ни в каких этих твоих авантюрах я участвовать не буду. Ишь, придумал чего! Революции он тут моими руками делать собрался — экспроприаторов экспроприировать! Страну бы хоть пожалел — только-только хоть какая жизнь наладилась, люди квартирами обзаводятся, дачами, машины хорошие покупают, на хрен ты сдался всем, мститель неуловимый! Хочешь мстить — иди вон и мсти, только без меня, А я спокойно доживу ту самую жизнь, которую ты мне сочинил, спасибо большое. У меня ответственная работа, такую не всякому доверят, пенсия не за горами, денег полно, при моих потребностях мне их за все оставшиеся годы не потратить, хоть одному, хоть с Людмилой. Я хоть завтра Фролыча попрошу, и через неделю уже свободен. А ты, игрок чертов, вали отсюда, мне с тобой делить нечего. Был бы у меня пистолет, я бы тебя сейчас завалил, не думая даже, хоть и боюсь крови.

— Так не выйдешь? — угрожающе спросил я, делая шаг назад и примеряясь к двери.

— И не подумаю! Ты на время смотришь? Ты имей в виду: если я тебя в квартире застану, когда свет включат, я тебя сам куда надо сдам. И тебе меня не остановить!

Вышибать дверь плечом было бессмысленно: не хватало разбега. Плюс — нотки решимости, все отчетливее узнаваемые мной в голосе Квазимодо, делали ситуацию практически безнадежной: перетащить человека через несколько границ против его воли было немыслимо. Но и признать, что все — безупречный, как мне казалось, замысел, тщательнейшая подготовка, — все это необъяснимым образом пошло прахом, я никак не мог, не умещалось это у меня в голове, и я просто тупо стоял в коридоре перед сортирной дверью и слушал, как за ней возится предавшее меня мое же собственное создание.

До меня постепенно начинало доходить, какого дурака я свалял, доверив судьбу такой красивой, такой великолепной по замыслу идеи тщательно вылепленному мной ничтожеству, которое как раз и должно было быть приспосабливающимся к окружающей среде ничем, чтобы в последний решающий момент послушно исполнить мою волю. Я не учел, что эта мимикрирующая посредственность, несмотря на старательно подготовленную почву, предпочтет рабское прозябание в своей одиночке на задворках тем блестящим перспективам, которые я для него приготовил. Я не учел, что незаметный человечек, пробивающийся наверх именно благодаря своей незаметности, просто должен отвергнуть любое решительное действие, если оно поставит под угрозу его тепличное и обеспеченное существование.

Я не учел, что даже у этого бесхребетного пигмея где-то на самом донышке сохраняется малая толика самолюбия, и он в отместку может отказаться от развернутых перед ним перспектив и предпочтет восстать против меня, своего создателя.

Я многого не учел. И теперь за это придется платить.

А ведь он и вправду сдаст меня, не задумываясь. Как только включат свет и он выберется из сортира.

Решение оформилось мгновенно. На цыпочках я вернулся в гостиную и вывалил на пол все бумаги из чемодана. Что бы ни случилось, они ни к кому в руки попасть не должны.

Абакус, Эйсер, Белмонт, Соммерфильд, Крипто, Уэстбери. Лотте, Тренч, Бушмилл.

Сорвал с окна тяжелые шелковые гардины, бросил рядом, отделившись ими от укрывшегося в сортире Квазимодо. Постоял, задумавшись, потом примерился к тяжелому, резного дуба секретеру, потащил его по паркету в коридор, придвинул вплотную к двери в туалет. Вырвав из розетки провода, освободил музыкальный центр, поддержав коленом, водрузил его на секретер. Потом вернулся в гостиную, налил полный стакан виски, выпил залпом. И смел со стола оплывающие воском свечи — прямо в кучу бумаг.

Электричество должно было включиться — по моим расчетам — буквально в течение минуты-другой. Это означало, что выход через подъезд исключен — можно было угодить прямо под камеру видеонаблюдения.

Между мной и Квазимодо через всю комнату выросла пылающая стена. Гардины были, судя по всему, пропитаны какой-то химической дрянью, предохраняющей от выгорания, потому что повалил черный дым, немедленно заполнивший гостиную и просочившийся в туалет. Оттуда стали слышны удары — Квазимодо пытался выбраться, но дубовый секретер подаваться не хотел. Удары участились.

Я запустил бутылкой в стену и вылетел на лестницу, захлопнув за собой дверь.

Орленок Эд и конец вечности

М-да. Не сложилось. Не получилось, не получилось. Но игра есть игра, и даже в примитивном «Принце Персии» редко кому удается дойти до победного конца, сохранив в целости все девять отведенных изначально жизней. Так что вполне можно перезапуститься и начать сначала. Сама по себе идея с забавным уродом, изменяющим судьбы огромной страны, вполне жизнеспособна, надо просто кое-что подправить, добавив дополнительные стимулы. Например, проведенную вместе целомудренную ночь точно следует переиграть, заменив на страстный секс. Очень такой Страстный, и пусть у нее от этого произойдет тайная беременность. Рожать ей лучше за границей, чтобы никто ни о чем не догадался, и ребенок пусть останется в хорошем детском доме или у приемных родителей.

Немного попахивает индийскими сериалами, но надо просто посидеть и подумать — непременно найдутся и менее мелодраматические варианты.

За границей, куда я ее месяц назад отправил, с ней должно что-нибудь случиться. Предположим, что она заберет уже выросшего сына, будет за рулем, собьет насмерть старушку, скроется с места происшествия, будет изловлена и брошена в мрачный застенок. А молодой человек окажется в реанимации.

Поедет Квазимодо спасать любимую и долгожданного отпрыска, нанимать лучших врачей и адвокатов, оплачивать операции, вытаскивать из тюряги, отмазывать от приговора? Такой, как он у меня на сегодняшний день сложился?

Да кто ж его знает.

Можно еще вот так попробовать. Пусть у него, к примеру, вдруг обнаружится страшное смертельное заболевание, про которое у нас еще слыхом не слыхивали, а на Западе его за большие деньги лечат на счет «раз». Пойдет он к врачу, выслушает приговор и бросится тут же к лучшему другу за помощью в увольнении со службы и в получении загранпаспорта. И за деньгами, потому что счет в «Тредмилле» и половины стоимости лечения не покроет. Друг ему, конечно, не станет объяснять, что некоторым носителям гостайны выезд закрыт и пожизненно, и посмертно, а скажет, что наша медицина — лучшая в мире, так что и дергаться ни к чему, а надо ложиться в клинику на Мичуринке, где просто чудеса творят.

Вот тут-то предложенное искушение и сможет сработать. Хотя кто его поймет, этого кретина, а вдруг возьмет и поверит лучшему другу. Придется опять губить его в пламени пожара.

Нет, надо вот как. Постепенно его надо подводить. Предположим, что он подаст заявление на получение загранпаспорта. Про это заявление тут же станет известно где следует, и на него заведут уголовное дело. Не всерьез, но так, чтобы взять подписку о невыезде, а паспорт не выдавать. — Чтоб не только что за границу, но и из Москвы ни шагу. Он опять к другу. Тот его успокаивать начнет, что все, дескать, под контролем, что все порешают и так далее. И начнется обычная бодяга. Вот тут и оглоушить его смертельной болезнью, дать подергаться немного, а когда дойдет до кондиции, сразу же объявить про любимую женщину в темном узилище и единственного сына в операционной палате.

Вот. Это будет правильно. А то уж больно я ему райское существование создал — в семь проснулся, в девять прибыл, до вечера задницу подавил — и отдыхать в уютную квартирку. Ужин, телевизор, здоровый сон и никаких проблем. Я-то рассчитывал, что его психология задавит, да видать плевать ему, такому, какой получился, на психологию. Меня во всем винить, видите ли вздумал, будто бы я ему хоть одно решение продиктовал и потребовал принять, вот в первый раз практически попробовал — и облом сразу. Что-то все же его сосет изнутри — ведь практически живой человек получился, — но этого маловато. Такого надо плеткой полосовать, клещами раскаленными рвать, электроток подводить к нежным местам — тогда только с места сдвинется.

Все, так и порешили. Отмотаем немного назад и попробуем заново. Только вот досмотрю, что там происходит.

А аватар нормальный получился, ничего себе так. Внешне совсем, как я, а действует будто Мэтт Дэймон в «Идентификации Борна»: через чердак выбрался на мокрую крышу и уже спускается по пожарной лестнице. На уровне второго этажа дотянулся до видеокамеры, сбил ногой, раскачался и прыгнул на стену, огораживающую двор. Чуток не допрыгнул, что хорошо, потому что поверху стена утыкана металлическими штырями, но руками зацепился, мгновение одно повисел, подтянулся и встал твердо между штырей. Видать хотел до конца стены пройти, но передумал и перебрался в соседний двор — там свободный проход на улицу.

Пересидел он все же в гостях у Квазимодо — либо подстанцию починили, либо включили какую-нибудь аварийную систему, но свет в домах зажегся. Вижу еще одну камеру у выхода на улицу — высоковато висит, ему не дотянуться. А вот и сирены, сразу две пожарные машины въезжают в переулок, а с другой стороны им навстречу прямо под кирпич — два джипа. Интересно, что он будет делать, если те, которые в джипах, не все наверх побегут, а оставят наблюдение снаружи.

Здорово я волнуюсь за него, даже вспотел.

Он что-то задумал. На улицу выходить не стал, а пошел вокруг дома. Смотрит на окна. Ага! Нашел открытую форточку. Умница — если при такой буре форточка открытой осталась, никого в квартире нет. Руку просунул, ищет задвижку, но явно не дотягивается.

Похоже, что он там обучился нехорошим словам. Ну это уж с кем поведешься… Снял пиджак, просунул в форточку и что-то делает. Это он стекло выдавливает, чтобы не внутрь упало, а наружу. Выдавил, коленями придерживает. Ну, акробат!

Окно открыто, и он уже внутри. Свет не зажигает, но мне все видно. Нашел на вешалке пятнистую куртку военного образца, пролетарскую кепку, из кладовки вытащил ватные штаны и рюкзак. Переоделся, свое все в рюкзак убрал, снова в кладовке шарит.

Значит, человек на рыбалку собрался — в кладовке чехол со спиннингом обнаружился. Осмотрелся по сторонам, приоткрыл аккуратно дверь, осмотрелся — и на выход.

Вот удивятся хозяева, когда вернутся. Такого странного вора еще поискать — спер старые штаны и удочку, а по закромам даже не пошарил.

Вышел на улицу, повернулся к соседнему дому, голову задрал, уставился на горящий восемнадцатый этаж и даже рот открыл от интересного зрелища. Посчитал он правильно — наблюдение на улице оставили. Дверь джипа открылась и оттуда:

— В чем дело?

— Чего?

— Забыл здесь что, мужчина?

— Да беспокоюсь — мы ж тут по соседству, не перекинулось бы…

— Ты не беспокойся, иди куда шел. Без тебя управятся.

— А это ваша квартира там?

— Твое какое дело собачье! — тот, который из машины говорил, начал злиться и полез наружу, мясистая лапа ухватилась сверху за дверь, и показалась уже правая нога.

— Да я так, ничего, просто спросил, — проблеял аватар и засеменил к выходу из переулка.

Тот из машины все же выбрался. Стоит, смотрит аватару вслед. Нехорошо смотрит, задумчиво. Из машины у него что-то спросили.

— Да мужик какой-то, — отвечает.

Второй джип через мгновение заурчал, развернулся, разбрасывая потоки воды, — и вдогонку. Выпрыгнул из переулка на бульвар и замер, соображает. В какую сторону двигаться. Справа высмотрел удаляющуюся одинокую фигуру, рванул за ней. Видно, как из джипа двое выскочили, прижали прохожего к стене. Начали потрошить. Минут пять им надо, чтобы личность установить, даже если жертва с собой документов не прихватила. Этих пяти минут как раз должно хватить, если повезет. Переодеваться мой уже закончил — надел обратно свое, цивильное, маскировочную куртку вместе с ватными штанами и спиннингом затолкал под лавку и бросает прощальный взгляд в сторону переулка.

Там суета у подъезда — в открытые двери «скорой» носилки подают. Рядом с носилками кто-то в белом халате, не то врач, не то санитар, поправляет трубочки капельницы — похоже, что успели вовремя, живого застали, может, и откачают еще. Полезный человек — протектор, очень нужный. Таких беречь надо, вот они и стараются.

Аватар, пригнувшись, пересек бульвар и нырнул во двор.

Там уже бегом в сторону кольца. Если где и брать машину, то на кольце — народ малость очухался от стихийного бедствия и начал потихоньку шевелиться. Опять же от места событий подальше.

Взял тачку. За рулем не то таджик, не то узбек.

— Куда надо, уважаемый?

— Киевский вокзал. Знаешь, где это?

— Конечно, знаю. А как же! Дорогу покажешь?

— Давай все время прямо. Не собьешься.

Расплатился. Прошел неторопливо к пригородным кассам, взял билет до Апрелевки. Покрутился по залу, купил бутерброд с «докторской» колбасой и бутылку пива. Не спешит, тянет время. Вышел на улицу, воротник пиджака поднял и быстро за угол, подальше от стоянки. Из внутреннего кармана достал приборчик ночного видения, машины на стоянке изучает. Это он хочет убедиться, что машины узбека на стоянке нет. Правильно делает, хотя кто ж его, этого узбека, к вокзальной стоянке подпустит…

— Нагорная улица.

— Нагорная — длинная. Конкретно куда?

— Ближе к Севастопольскому.

— Полтыщи. Типа того.

— Поехали. Там по ходу тормозни, друг, у продовольственного — поесть надо купить.

Машину он остановил за несколько домов, вышел и, помахивая пакетом с едой и бутылками, медленно двинулся вперед. Вошел во двор, где вместо поломанных бетонных плит с торчащей арматурой теперь росли пузатые и сильно пахнущие после дождя липы, поднялся на пятый этаж, выгрузил содержимое пакета на кухонный стол, прошел в комнату и впервые за все это время повернулся ко мне.

И вот когда я увидел его лицо, я впервые понял, что на самом деле с ним произошло. Завершилась не игра — закончилась история, в которой он был одним из главных действующих лиц, и, как бы я дальше ни изощрялся, его это уже затронуть не может, потому что для него все кончено, и все его последующее заэкранное существование пройдет в этой конуре, до малейшей детали похожей на мое временное пристанище.

Он это понял раньше, потому что в глазах у него появилось выражение страха и обреченности, а искривившийся рот начал неслышно бормотать нечто, произносить неслышную для меня мольбу. При этом он лихорадочно жестикулировал, глядя прямо мне в лицо и указывая на что-то.

И тут экран погас.

Да что я, в конце-то концов! Это же все вымысел, продукт пусть и изощренной, но всего лишь компьютерной игры. Да, Лахезис, вторая из трех мойр, очень постаралась, выкладывая причудливыми узорами нить судьбы, а то, что эту нить мне пришлось оборвать, так это уж мое дело. Но в этой игре всегда можно вернуться к началу и переложить нить заново — там снова будет Квазимодо, немножко подправленный, и буду я, то есть мой аватар, подталкивающий Квазимодо к исполнению поставленной мною цели, и на этот раз должно получиться, потому что на ошибках учатся, и если в первом созданном мною игрушечном мире не все сложилось так, как я замышлял с самого начала, то со второго — пусть даже с четвертого или пятого захода — все будет так, как задумано, и вовсе не надо тратить нервные клетки на сопереживание, ибо в виртуальном мире компьютерной игры живут существа исключительно виртуальные, сочувствовать которым смешно и нелепо.

Так я размышлял, постепенно успокаиваясь и глядя на свое отражение в черном экране компьютера. Потом совершенно машинально подошел к окну и выглянул. Примелькавшийся амбал был на своем привычном месте, но теперь он не сидел на спинке скамейки, а стоял рядом с ней, повернувшись лицом к двоим, шагавшим к нему через газон от появившейся во дворе черной «Волги» с распахнутыми дверями. Когда они подошли, то встали кружком и о чем-то начали сосредоточенно совещаться. Продолжалось это недолго, всего несколько минут, потом один из вновь прибывших похлопал амбала по плечу, троица развернулась в мою сторону, и амбал, подобно гоголевскому Вию, указал своим корявым пальцем на мое окно.

Я отскочил, наткнувшись на песочные часы, и увидел…

Пустой верхний конус огромных песочных часов, стоявших позади меня, больше не был пустым.

Теперь пустым был нижний конус. Вернее, не совсем пустым. Маленькая песчаная горка на дне его медленно, но неуклонно увеличивалась в объеме.

Время пошло.

2005–2013, Лондон

Слова благодарности

Они обращены в первую очередь к Александру Темерко и Михаилу Трушину, легкое и приятное общение с которыми внесло в процесс написания романа существенный вклад. Хотя — и об этом надо сказать непременно — к печальной судьбе людей ЮКОСа и самой компании ни наши разговоры, ни текст романа отношения не имели и не имеют.

Я бесконечно признателен первым читателям Александру Гаврилову и Дмитрию Быкову. За замечания и пожелания, которые я немедленно и с благодарностью учел, и за профессиональную оценку того, что в результате получилось.

У этой книги были все шансы так и остаться бесформенным собранием недодуманных мыслей и недосказанных историй, если бы рядом со мной не находилась очень близкая и родная женщина — моя жена Ольга.

Content

Лахезис

Предисловие автора

Клото. Нулевой уровень

Орленок Эд и перемена участи

Орленок Эд и технический прогресс

Костик. Камень первый

Орленок Эд и девушка Элиза

Костя Шилкин. Камень второй

Орленок Эд и роль внешности в истории

Квазимодо. Камень третий

Орленок Эд и напрасно загубленные души

Квазимодо. Камень четвертый

Квазимодо. Камень пятый

Квазимодо. Камень шестой

Орленок Эд и разбуженное лихо

Орленок Эд и раздвоение личности

Квазимодо. Камень седьмой

Квазимодо. Камень восьмой

Квазимодо. Камень девятый

Квазимодо. Камень десятый

Квазимодо. Белая гряда

Квазимодо. Камень одиннадцатый

Квазимодо. Камень двенадцатый

Квазимодо. Выход на берег

Квазимодо. Пикник на пляже

Квазимодо. Следы на песке

Квазимодо. Дорога в дюнах

Квазимодо. На краю

Орленок Эд и тайная вечеря

Орленок Эд и конец вечности

Слова благодарности