Домой с черного хода

Вера Ефанова

Москва: Издательство Н. Бочкаревой, 1999

Посвящаю эту книгу с большой

благодарностью моему давнему

другу Зое Бринер, без чьей

поддержки пройденный нами

путь оказался бы еще труднее.

В. Ефанова

ТЯНЬЦЗИН

С улицы в отворенную мною дверь проникло негромкое ликование пасхальных колоколов, а с ним и благая весть о том, что родина надумала, наконец, распахнуть объятия своим блудным детям, на многие годы застрявшим в некогда гостеприимном Китае.

Принес, однако, эту весть не архангел Гавриил, а губастый приветливый китаец Лоу, по прозвищу Негус. Много лет он лихо взбивал коктейли в баре нашего тяньцзинского клуба — и в те дни, когда тот был непритязательным, но удивительно уютным клубом «Русским», и когда стал более парадным, но строгим клубом «Советским», и даже когда приобрел скучное и длинное название «Дом культуры и отдыха Общества граждан СССР в городе Тяньцзине». Правда, теперь уже Негус взбивал коктейли далеко не так часто и не так лихо.

— Вот вам записка, — сказал Негус, почти чисто выговаривая русские слова, — Просят не задерживаться. Скоро в Москву поедете.

На небольшом листке желтоватой бумаги бледными буквами четвертой копии значилось:

12 апреля, 1954 г.

«Уважаемый товарищ!

С чувством огромной радости сообщаем, что Правительство СССР благосклонно отнеслось к просьбе граждан СССР, проживающих в Тяньцзине и постановило разрешить им въезд на Родину в районы освоения целинных и залежных земель. Каждое ходатайство будет рассмотрено отдельно.

Просьба прибыть в ДКО к 4 часам для заполнения соответствующих анкет и представления автобиографии.

Поздравляем Вас!

Правление О-ва граждан СССР в г. Тяньцзине»

— Спасибо, Негус! — сказала я, забыв о директиве называть его впредь (как, впрочем, и остальных китайских служащих клуба) «тунджи» — товарищ, Лоу-тунджи. — Скажи, что я сейчас приду.

В глазах у него что-то промелькнуло — жалость или, может, недоумение, но он быстро изменил их выражение, широко улыбнулся, и, поклонившись мне, исчез, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я вошла в столовую, где за нарядным пасхальным завтраком собралась моя семья. Празднично накрытый стол. Запах кулича свивается с чудесным дурманящим ароматом гиацинтов. Запах Пасхи! Рождество пахнет совсем иначе, почему-то вспоминаю я — свежей хвоей и мандаринами, а Троица клубникой и вянущей травой… Пестрые яйца прячутся в курчавой зелени кресс-салата. Ломтики телятины и нежно-розовой ветчины переложены свежими светло-зелеными листиками салата. Еще нетронутые пирамидки белой и темно-коричневой «красной» пасхи гордо выставляют напоказ буквы «ХВ» и «ВВ». В графине золотится вино. Пасхальный стол. Все такое привычное. Последний раз? Здесь в Тяньцзине во всяком случае последний, а уж там видно будет. Я занимаю свое место и бодрым голосом сообщаю радостную весть остальным.

Клуб выглядит необычно. В зале за сдвинутыми по два и по три столиками сидят люди с сосредоточенными лицами и что-то прилежно пишут. В углу длинный, криво покрытый красным сукном стол и за ним начальство — консул с секретарями и несколько членов правления нашего общества. Негромко переговариваясь они просматривают поданные анкеты и биографии.

Свои анкеты я заполняю молниеносно. Биография? Родилась в Харбине. В двухлетнем возрасте была увезена в Польшу, куда по службе — председателем Плоцкого окружного суда — перевели моего отца. В начале первой мировой войны отец уехал на фронт. Я жила с матерью, братьями и сестрой в Иркутске у дедушки и бабушки. В 1923 году выехала — легально

— с матерью в Харбин, там училась, вышла замуж. Имею трех дочерей. Муж умер полтора года тому назад. Вместе со мной едет также моя мать 78 лет.

Консул небрежно пробегает глазами мои анкеты — он уже не раз читал их (и столько же раз оповещал меня, что в разрешение на въезд мне Москвой отказано) и говорит:

— Вы потом дома на отдельном листке изложите и принесите в консульство, в каком качестве ваш отец был на фронте

— он же, я понимаю, был юристом — и поподробнее о службе ваших братьев в белой армии. Один, насколько я помню, — он иронически улыбается, — долго не смирялся. Даже у Пепеляева в отряде побывал… Да вы не волнуйтесь. Сейчас этому большого значения не придают, но знать мы должны все подробно. Завтра, послезавтра принесите. А пока что подключайтесь к работе, надо кой-кому помочь в составлении бумаг, а то путаются, в лирику пускаются и только анкеты портят.

Первой требует моего внимания могучая женщина с красноречивой выбоиной в центре верхней губы, обнаруживающей золотые передние зубы, с крупным бриллиантом на толстом пальце. Зовут ее Дарья Максимовна. По ее словам, она малограмотна.

— Профессия какая? — переспрашивает она, — Ну, балеты возила… Куда возила? В Корею, в Циндао, когда там американский флот стоял. В Чифу…

— Откуда в балете разбираюсь? Разбираюсь, будьте покойны. Образование? И образование имею. Ну и что ж, что неграмотная. В своем деле я очень даже грамотная. Не хуже, чем вы в своем…

Но тут Дарья Максимовна тяжело задумывается и неожиданно меняет свое решение ехать на целину:

— Погожу еще впрочем, — говорит она, — Посмотрю, что к чему… Небось, не опоздаю. Извиняюсь за беспокойство, — И спокойно собрав со стола свои бумаги, идет к двери величественная и невозмутимая.

Следующая моя клиентка родилась в Омске. «Выехала в Китай в 1918 году с первым мужем, чехом по национальности…» Все понятно — впоследствии пленный чех, прошедший с боями через Россию и подцепивший в Омске русскую барышню, оставил ее и укатил к себе в страну.

«Выехала на Дальний Восток вслед за мужем-офицером, служившим в армии Колчака. Муж был убит…»

«Выехала легально с первым мужем — датчанином…» Тоже дело известное: в те времена Европу и Дальний Восток связывал телеграф, принадлежавший датской компании с телеграфистами-датчанами. Тоже, поди бросил и уехал к невесте-датчанке.

«Приехала в 1931 году из Владивостока, нелегально перейдя границу…» Тут уж другое. На сцену выступают китайские контрабандисты за золотые украшения и серебряные юани переправлявшие людей через необозримые болота, проводившие их через тайгу после того как «легальный» выезд за границу стал невозможен.

«Выехала в составе кордебалета оперной труппы на гастроли в Харбин в 1927 году. Невозвращенка. Вдова. Дочь после окончания войны вышла замуж за лейтенанта американской морской пехоты. Сын жил в Дайрене, где работал в швейцарской транспортной компании. Сведений о нем не имею, по слухам, он был арестован и увезен в СССР…» Иными словами в лагерь. Говорят, из Дайрена увезли в лагеря очень многих. Но теперь этому конец. Я уверена, она найдет своего сына. И все же до чего страшно!

Я пишу и пишу, и маленькие житейские историйки, схожие и всегда разные, складываются как мозаика, образуя крошечный мазок на огромном полотне Российского лихолетья.

Наконец, я остаюсь одна и тут ко мне подходит Александр Матвеевич Перевозчиков — давнишний друг нашей семьи. Человек очень немолодой, обладающий прямо-таки энциклопедическими познаниями, несмотря на то что окончил он только приходскую школу и с одиннадцати лет работал — сначала «мальчиком» в банке, потом конторщиком в Волжском пароходстве, еще кем-то где-то. «Читал много, — хитро посмеиваясь объяснял он обычно, — Систему себе разработал. Начал со сказок, а потом пошло-пошло… Спасибо Бог памятью не обидел». Во время гражданской войны Александр Матвеевич побывал в составе. Омского правительства и в составе правительства Владивостокского. В эмиграции основал свою собственную фирму и сначала успешно работал, а потом разорился. В разное время возглавлял небольшие банки — сначала эмигрантский, потом советский. Сейчас работает бухгалтером в той же газете, где работаю сейчас я, каждый день внимательно читает «Правду» и часто говорит о том, как ему хотелось бы умереть на родине.

— Я вот о чем с вами хотел поговорить, — с запинкой говорит он, — Вернее, у меня к вам такого рода просьба. Ну, я вам говорил, что у меня родственники есть в Москве. Сестры жены покойной. Я с ними списываюсь и думаю, что они меня примут, только времени все это займет Бог знает сколько. Так вот я подумал, нельзя ли мне… если это, конечно, удобно… к вам присоседиться, с вами уехать, а там бы я вас не стал обременять, уехал бы сразу в Москву и, кто знает, может, и вам помог бы перебраться в Белокаменную…

Я не успеваю ответить — меня окликает кто-то из сидящего за столом начальства.

Это один из секретарей консульства, непочтительно именуемый за глаза Тромбоном. Уже очень поздно. Консул и другие секретари уехали. За столом только члены правления и Тромбон.

— А он что, тоже на целину собрался? — говорит Тромбон и в затихшем зале слова его звучат громко и отчетливо. Краем глаза я вижу, что Александр Матвеевич как-то оседает на стуле, сведя тяжелые плечи и низко опустив голову. Я с упреком смотрю на Тромбона. Если он и смущен, то вида не подает, однако голос немного понижает. — Як тому, что это пустая трата времени. Ведь на собрании же ясно было сказано, что одинокие старики и инвалиды могут ехать только при какой-то семье, согласной взять на себя заботу о них. Так вот, я вас сразу предупреждаю — на случай, если вы захотите его к себе в семью вписать — это не пройдет. У вас и так на руках престарелая мать и малолетние дети. Не справитесь.

— Но ведь вопрос не в том. У Александра Матвеевича есть родственники в Москве, у которых он думает поселиться. Вопрос в том, чтобы ему уехать сейчас, сразу, когда все едут… Он ведь одинок…

Тромбон пожимает плечами. — Повторяю, вам брать на себя заботу о нем мы не позволим. Когда получит от родственников вызов, рассмотрим. А нет, так придется ему в другую сторону податься. Говорят, в Голландии и Дании создают с целью пропаганды дома для престарелых русских эмигрантов из Китая. Вот пусть и едет.

— Но ведь он же советский гражданин…

— Я от него бумаг не приму, ясно? — перебивает меня Тромбон, — И вообще давайте кончать. Не до утра же нам здесь сидеть.

Члены правления сидят потупившись. Я иду назад к Александру Матвеевичу. Он встает мне навстречу.

— Извините меня, — говорит он спокойно. — Я должен был это предвидеть. Мне неприятно, что по моей милости вам пришлось выслушивать этого йе очень любезного товарища. Извините!

— Не расстраивайтесь, Александр Матвеевич. Я уверена, все это можно будет устроить. Надо только хорошенько подумать, поговорить.

— Да, да, конечно, хорошенько подумать. А сейчас, спокойной ночи. Спасибо и еще раз извините. — Он нагибается и целует мне руку.

После его ухода Тромбон подходит ко мне, преувеличенно благодарит за труды, шутит, расспрашивает, как учатся мои девочки, каковы успехи на музыкальном поприще старшей?

— А мне она почему-то видится хирургом, — говорит он, — Очень эффектна была бы в белом халате со скальпелем. А?

— Боюсь, что у нее к этому нет призвания.

— Ну, как это нет? Но, ничего — на пианино уметь играть тоже хорошо. И вообще все у вас будет хорошо. Ну, подумаешь, поработаете года три на целине поварихой. Сами окрепнете — вон вы какая бледная. И дети всегда сыты будут.

Он что-то еще говорит, но я уже не слушаю. Почему поварихой? Я не умею готовить. Не люблю. Не хочу, наконец! Неужели я не смогу использовать свои настоящие знания. Ведь говорилось же на собрании, что каждый получит работу по специальности. Работы много. Всякой. Почему поварихой?

После отъезда начальства в зале сразу становится шумно. На столики, вспорхнув, ложатся белые скатерти, появляются графинчики с водкой и закуска, хлопотливо бегают взад и вперед, официанты-тунджи в белых халатах, откуда ни возьмись появляется оркестр-джаз и начинает играть, созвучно моменту, «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех». Напряжение дня, радостный подъем, волнение требуют выхода: провозглашаются тосты, опрокидываются рюмки, кто-то подпевает оркестру и все громче становятся тронутые алкоголем голоса.

— Дождались светлого праздничка, дождались… — истерически восклицает кто-то.

— На колени встану, подъехав к границе и скажу: прими родина! — былинным голосом говорит высокий плотный человек с седыми прядями в темных волнистых волосах, с рюмкой в высоко поднятой руке, и в ответ ему насмешливо цедит кто-то из сидящих за столом, — Давай, блудный сын, пей скорее. Смотри, как бы разобравшись в твоих заблуждениях, родина Кузькиной матерью не оказалась.

— Тише, да тише вы: — умоляет женский голос, — пойдемте лучше к нам домой, посидим, поговорим… У меня пасха отличная получилась, куличи удачные. Пойдемте?

За одним столом нестройно, но громко поют «Катюшу». А оркестр играет уже что-то надрывное, цыганское, одна песня сменяется другою и звучит в них то непонятная глухая тоска, то хмельное веселье. «А ну всё к черту!..»

Домой я возвращаюсь одна по темным притихшим улицам. Знакомые улицы, тысячи раз исхоженные взад и вперед, ничуть не страшные в любое время дня и ночи. Но почему-то сегодня они кажутся мне иными, отчужденными, словно ограды отодвинулись немного, отступили от меня, давая понять, что я им уже не совсем своя.

Сильно и приторно пахнут белая акация и глициния, тяжелым пыльным лиловым кружевом завесившая многие ограды. По асфальту постукивают мои каблуки. Кое-где в садах еще слышны голоса. Свернуть за угол, и дома. Человеческая фигура вырисовывается в полумраке. Это часовой у ворот дома, принадлежащего прежде профессору Као. Сейчас здесь какое-то административное учреждение. И как всегда, проходя мимо высоких чугунных ворот, я вспоминаю наше знакомство с профессором Као, вспоминаю, как мы с мужем, спеша домой по пустынным уже мрачно затаившимся в ожидании комендантского часа улицам, разом остановились, услышав легкий не то стон, не то возглас. Человек, издавший его, сидел на тротуаре, неловко привалившись спиной к стене. Он был стар, высок и худ. Породистое, тонкое лицо древнего китайского мудреца было изжелта бледно. «Сердечный припадок» — прерывистым голосом ответил он по-английски на вопрос мужа, — Я живу в этом доме. Если бы вы могли позвонить… звонок на воротах… и сказать привратнику.

Медлить было нельзя. Дело происходило в ноябре 1948 года. Уже пал Мукден, и восьмая коммунистическая армия уверенно приближалась к Тяньцзину. Уже слышна была порой отдаленная артиллерийская канонада, город был на военном положении и защитники его — так называемые «Орлы Фудзои», — имели обыкновение сначала стрелять, а потом уже выяснять причины нарушения правил. Мы помогли старику подняться, крепко взяли его под руки, довели до дома, передали отворившему ворота привратнику — громадному пожилому человеку и кинулись бегом под защиту собственных стен.

У ворот я невольно замедляю шаги, и сразу же часовой, щелкнув затвором винтовки, гортанным голосом окликает меня. Только убедившись, что я не злоумышленник, а соседка, он позволяет мне следовать дальше.

В эту ночь я долго не могу уснуть. Густая, пронизанная редкими огнями фонарей тьма за окном сменяется мутным рассветом, затем на небе проступают блеклые перламутровые краски, постепенно они грубеют, набирают яркость. Начинают радостно, по-весеннему гомонить птицы. Город просыпается, а я все лежу без сна, перебирая в памяти события прошедшего дня. «Справлюсь ли?» — стучит в голове тревожная мысль. Да уж ничего не поделаешь — справляться придется. Ну, что я в самом деле? Хватит мрачных мыслей! Ведь было же вчера кое-что и забавное. Хотя бы ответ в анкете «образование — средне», сделанный одним человеком, а, когда его стали деликатно спрашивать, что он под этим подразумевает, он ответил, скромно потупившись: «Средне у меня образование, не стану хвастать. Читать-то еще читаю, а вот письмо, како было, все растерял». Или тот пожилой, переполненный радостными чувствами, который подлетел к нашему суровому генеральному консулу, щелкнул каблуками и отчеканил: «Здравья желаю, господин доктор!» Или пьяненький, приветствовавший всех словами «Христос воскресе!» и потянувшийся христосоваться к одному из консульских секретарей, который в страхе от него шарахнулся. Ведь смешно же? Но осадок оставался, несмотря на все мои старания. Что же было неприятного? Ну, конечно, с Александром Матвеевичем… Но не только это. Да что там обманывать себя — неприятными были слова Тромбона насчет поварихи. И почему он сказал: «И дети всегда сыты будут». Значит, если я буду переводить, преподавать или секретарствовать, сыты они будут не всегда?

И снова возникает тревога, и тягостное чувство усиливается. Разве так представляли мы себе этот день когда-то? Конечно, если бы я была не одна, не несла ответственности за стольких людей, все было бы иначе. Легче. А, может быть, труднее? Что, если книги, которые мы читали, не желая им верить, не лгали? Что, если слухи, начавшие проникать сюда после смерти Сталина, правдивы? Почему на неоднократные просьбы прислать мне адрес дяди, уехавшего с женой из Шанхая в Советский Союз в сорок седьмом году, знакомые неизменно отвечают, что оба они все еще на курорте, что скрывается за этим «курортом»? Неужели?.. Ведь, если допустить, что есть хоть частица правды в прочитанных книгах, в слухах, которые становятся все настойчивей, в смутных подозрениях, тогда… Нет, я не хочу думать, как воспринял, бы все это Питер. «Неисповедимы пути Господни» — так учит ваша религия? Не спрашивайте же Его — зачем? и верьте в мудрость Провидения!» Так было приписано по-английски на карточке, приложенной к деревцу белой сирени, которую прислал мне профессор Као в день смерти мужа. Белая догорающая свеча, белые поникшие цветы, приличествующее случаю английское четверостишие, а внизу изящным почерком человека, привыкшего излагать свои мысли кисточкой для туши, были приписаны эти строки.

Милый профессор Као. На следующий день после того как мы — по его выражению — спасли ему жизнь, он пригласил нас к себе на чашку чая. Сказать правду, я шла без особого удовольствия. Нам прежде никогда не приходилось бывать в таких роскошных китайских домах. Высоченный каймында, распахнув затейливую калитку, провел нас из первого внутреннего дворика во второй. Мы шли мимо замерзших голых деревьев, которым некогда рука искусного садовника придала форму то шара, то пагоды, то иероглифа и которые были теперь похожи на тени нераскаянных грешников. Над озерцом, покрытым корочкой грязноватого льда, громоздились серые камни, имитирующие скалы, и горбатый мостик вел к игрушечной беседке, прилепившийся к одной из этих скал. Резкий колючий ветер крутил вместе с пылью по дорожкам обрывки веревок, клочки бумаги, тонкую, спиралью завивающуюся стружку, и все казалось мне здесь нереальным и неприятным. А ПОТОМ МЫ очутились В заставленном КНИЖНЫ; ми шкафами и резной мебелью кабинете, и профессор Као, вполне оправившийся после вчерашнего, только очень бледный, угощал нас ароматным чаем, который сам заваривал, не спеша выдвигая ящички специального шкафа и отмеривая ложечкой из слоновой кости точную долю каждого сорта в разрисованный красными и золотыми драконами чайник. На маленьких блюдцах лежали узенькими палочками нарезанные финики и цукаты, миниатюрные печенья, соленые орешки и они же в сахаре. Мы удобно расположились в мягких, вполне современных креслах, а профессор Као сидел перед нами в кресле черного дерева с перламутровыми инкрустациями, с высокой прямой спинкой и твердыми подлокотниками и быстро и ловко перекатывал в ладони два отполированные временем грецких ореха — лучший способ восстанавливать душевное равновесие по утверждению людей знающих. Вопреки моим опасениям, чувствовали мы себя легко и непринужденно, как будто были знакомы давным-давно. Профессор и не думал занимать нас разговором, он весело и остроумно говорил, перескакивая с предмета на предмет. Расспрашивал о домашних — которых всех знал в лицо (а кое-какие сведения почерпнул от каймынды, который, как выяснилось, состоял в дружеских отношениях с нашим поваром). Сообщил, что вся его семья уже недели две как уехала в Гонконг — сын, занимавший крупный правительственный пост, невестка и шестеро внуков. Невестку его я никогда не видела, а вот внуков и внучек видела нередко: тоненькие девушки с распущенными черными волосами выпархивали из дома то в белых шортах и с ракеткой в руке, то в нарядных шелковых халатах, иногда их сопровождали бравые американские лейтенанты; такие же тоненькие юноши с гладко причесанными волосами то красовались за рулем машины, а то возвращались домой верхом на прекрасных холеных лошадках. Так вот, они уехали, а он решил остаться. Слуги все отпущены. За исключением каймынды Чжана. «Но этот меня едва ли когда-нибудь покинет».

Время летело незаметно. Пора было уходить и мы уже поднялись, благодаря профессора за приятно проведенный вечер, когда он вдруг сказал:

— Задержитесь еще немного. Хорошо? Позвольте мне показать вам свою коллекцию старинного фарфора. Но всей вероятности, это последний раз, когда я могу это сделать, а из всех вещей, принадлежащих мне прежде и сейчас, эта коллекция мне дороже всего.

— Мы будем очень рады, только… почему вы думаете, что это в последний раз?

— Ну, ее конечно отберут. Или — если успею — я сам передам вазы в музей. Пожалуйста, пройдите сюда.

Мы шагнули в другую комнату, и я остановилась, встретившись взглядом с хорошенькой совсем юной девушкой в китайском халате с глухим высоким воротником, с двумя недлинными густыми косичками. Ее портрет стоял на узком резном шкафике. Высокие свечи по бокам, бронзовая курительница, над которой вился легкий ароматичный дымок, несколько осенних цветков в плоской вазе.

— Кто это? — спросила я, тут же запоздало сообразив, что спрашивать не следовало, — Какая прелестная!

— Моя дочь, — ровным голосом ответил профессор, и только орехи в его тонких пальцах вдруг ожили и начали свой

нескончаемый хоровод, — Моя дочь Гуй-гуй. Она была убита во время студенческих беспорядков в 1935 году. В Пекине. Горячие молодые головы! Им не нравилось что правительство позволяет японцам хозяйничать в Китае, как в своей вотчине, и они устроили демонстрацию. Ну и вот… Сюда, пожалуйста, в эту комнату.

Мы вошли в высокий просторный зал с красными лакированными колоннами, слабо освещенный свисавшим с потолка резным фонарем. Профессор щелкнул выключателем и скрытые за карнизами неоновые трубки, разом вспыхнув, залили помещение голубоватым светом. По залу были симметрично расставлены узкие длинные столы черного дерева, а на них идеально ровными рядами стояли фарфоровые вазы и пиалы всех возможных цветов и оттенков, изысканных линий и чудесных пропорций.

— Вот смотрите, — эти относятся к эпохе династии Сун, — говорил профессор, указывая на светлые, чуть тронутые желтизной вазы, волшебным светом светившиеся изнутри, рядом с которыми выстроились густо-красные, цвета только что пролитой крови, — А вот эти — современницы Минских императоров. — Хороши, неправда ли? Тогда был в моде бирюзовый цвет — все его оттенки. Эти, — он указал на иссиня-белые гладкие вазы, — обязаны своим появлением на свет капризу любимой жены одного из Канских властелинов…

Мы ходили между столами и рассматривали вазы — синие и терракотовые, с изящными блеклыми рисунками и закутанные в паутину мельчайших трещин, прозрачно-золотистые и тускло-золотые, как осенние листья, аметистовые, с затаенным огоньком внутри, вроде того, что теплится в спелых виноградинах, и совсем черные…

— Какая красота! — одновременно вырвалось у мужа и у меня.

— Я рад, что доставил вам удовольствие, — спокойно сказал профессор, — эти вазы собирали еще мой дед и мой отец. И сам я. Всю жизнь. Ну, а теперь настало время расстаться с ними.

— Вы думаете, что их у вас… реквизируют? — спросил муж.

— Ну, может быть не сразу, но со временем, конечно. Поэтому я и предпочел бы передать их в музей сам. Тогда есть маленький шанс, что они сохранятся, не попадут под горячую руку кому-нибудь из сокрушителей прежних зол.

— Вы считаете, что это неизбежно?

— Если вы укажете мне революцию, которая обошлась без истребления ценностей прежнего ненавистного ей строя, я буду вам весьма признателен. Сам я о таких не слышал, хотя много интересовался этим вопросом.

— Профессор Као, извините мою нескромность, — отважилась я. — Но почему — если вы уверены в этом — вы не уехали со всей вашей семьей в Гонконг, не увезли с собой эту изумительную коллекцию.

— Ради бога, не извиняйтесь. Я понимаю, что это может показаться странным. Видите ли, не уехал я со всеми по несколько причинам. Во-первых, как историк, я не могу пренебречь возможностью взглянуть собственными глазами на историческое событие большой важности и проверить кое-какие свои исторические прогнозы. Куда устремится вскоре моя страна? Ввысь? В пропасть? Или, описав круг, вернется на старую пыльную, но хорошо утоптанную и привычную дорогу? Согласитесь, что наблюдать это было бы интересно. Во-вторых мне надоело бегать. Первый раз моя семья спасалась бегством от приближающегося врага еще в 1900 году. Во время боксерского восстания. Узкие горные тропы, забитые людьми, повозками, мулами. Выстрелы, крики, плач. А до этого прощанье с нашим старым домом, осиротевшим и съежившимся на глазах…

— Этим домом?

— Нет, я говорю о родовом гнезде в Пекине. Удобный красивый дом. Только мне было тяжело жить в нем после… после смерти дочери, и, когда в 1937 мы снова бежали — уже с несравненно большом комфортом — я в него уже не вернулся.

— В 1937 году?

— Да. Когда в Северный Китай вошли из Маньчжурии японцы. Мой сын был в Нанкине. В правительстве. Он задолго до того стал настаивать, чтобы мы уезжали из Пекина и увозили бы все ценности. Мне было в общем все равно в то время, однако, мою жену нельзя было упрекнуть ни в беспечности, ни в медлительности, и мы уехали в Чунцин за месяц до того, как японские танки пересекли границу. — Он на мгновение умолк, и орехи быстрее заработали в его руке. — Так что вы можете себе представить, что мне успели несколько надоесть панические разговоры, предотъездная сутолока, сборы… и я решил сидеть на месте, — И вдруг профессор Као насмешливо улыбнулся, — Думаю, однако, что третья причина самая веская и самая верная. Мне очень наскучило мое большое шумное и требовательное семейство. И больше всех жена сына. Терпеть не могу истеричных женщин и считаю, что корыстолюбие — черту характера весьма распространенную — надо уметь скрывать. Наверное я остался и не позволил увезти эту коллекцию именно из-за жены сына и, если я когда-нибудь об этом пожалею, она будет отомщена. Ну, а сохранить эти вазы я просто не смогу. Отсюда мне придется переехать. Даже, если дом этот у меня не отберут — в чем я сомневаюсь — содержать его в порядке возможности у меня не будет. У меня есть небольшой домик в Китайском городе, переберусь туда и, если и буду о чем-то сожалеть, так только о том, что вы не будете больше моими соседями, — галантно поклонился он мне.

Мы несколько раз побывали у профессора Као в этом скромном жилище, состоявшем из трех одноэтажных домиков с трех сторон замыкавших крохотный дворик, отгороженный от улицы высокой стеной из серого кирпича. Восточный домик занимал сам профессор со своими книгами, в северном помещалась кухня и комната каймынды Чжана, южный снимала какая-то пожилая китаянка с сыном. По фасаду профессорского домика тянулась узенькая крытая галерейка; ковыляя по ней, Чжан приносил неизменный чайник с крутым кипятком, и профессор Као угощал меня душистым чаем и занимательным разговором. Перед отъездом я обязательно должна выбрать время и зайти к нему. Обязательно.

Вот только время выбирать становилось все труднее — оно исчезало со страшной быстротой. В консульстве предупредили, что когда из Москвы начнут поступать разрешения, на сборы будут давать два-три дня. Группы поедут одна за другой. Поэтому надо было заканчивать дела. А дел оказалось пропасть. Во-первых, аукцион мебели и домашней утвари, к которому я готовилась спокойно и который оказался пренеприятным испытанием — разорением гнезда. Затем покупки, упаковка, непредвиденные осложнения, бытовые мелочи, разраставшиеся в проблемы, решать которые нужно было незамедлительно. А с работы меня не отпускали, и я целями днями, до помутнения ума, помогала Александру Матвеевичу составлять какие-то ведомости и вдобавок переводила для консульства сообщения иностранных газет и агентств. Вечерами. же нескончаемой чередой шли проводы — шумные официальные банкеты, тихие и грустные прощальные ужины в домах друзей и, наконец, концерты китайской самодеятельности, не ходить на которые было нельзя, чтобы не обидеть «младших братьев», а они в восторге от того, что страна их постепенно очищается от «заморских чертей» — иностранцев, бесконечно долго, чуть ли не до полуночи плясали с огненными шарфами в руках, пели неестественно высокими, сдавленными голосами советские песни, ходили строем, размахивая картонными мечами, делали гимнастические упражнения, протаскивали по сцене на веревке чучела империалистов и так далее. А после представления какой-нибудь молодой активист разливался в добрых пожеланиях и мудрых напутствиях, которые затем мучительно долго и невразумительно переводила на русский язык красная от смущения китайская студентка. Тем временем в толпе присутствовавшей на концерте китайской молодежи можно было услышать неосторожные и весьма нелестные замечания в адрес старших братьев вообще и отбывающих на родину «братцев» в частности.

Да, дни неслись вихрем, а ночью подступала бессонница. Теребили мысли о незаконченных мелких делах, мучил самый настоящий страх перед будущим и, конечно, одолевали воспоминания.

Стремительно приближался к концу большой этап жизни — жизни в Тяньцзине — по всей вероятности самый безмятежный и легкий отрезок моего земного существования.

Тяньцзин — огромный город, где жизнь белых людей многих национальностей проходила на концессиях, полученных в пользование и управление странами, принимавшими участие в подавлении боксерского восстания, которые сумели со временем придать национальный колорит и архитектуре отведенной им части города и укладу жизни в ней и даже, как ни странно, поведению людей на улицах. Даже бывшая русская концессия, уже больше тридцати лет как отошедшая обратно Китаю и пережившая японскую оккупацию, до сих пор выглядела уголком хорошего провинциального русского города со спокойными, широкими, преимущественно не мощеными улицами, особняками, прячущимися в тенистых садах и задумчивым кладбищем, окружавшим красивую часовню.

Тяньцзин — близкий сосед международного порта Таку, коммерческий узел северного Китая. Город, где в прошлом имели свои отделения большинство крупнейших банков, фирм, мировых пароходных компаний и страховых обществ. Город, на жизни которого отражались все политические и военные бури мира. Только вскипавшие где-то далеко волны, докатившись до Тяньцзина, превращались в мелкую, хоть и ощутимую зыбь. Сколько раз он менялся за время моей жизни в нем. И как резко менялся.

Деловито-веселый, богатый, слегка надменный, он вдруг оказался в 1937 году в кольце вступившей в Северный Китай японской армии, туго сжавшей его баррикадами после того как в 1939 году началась война в Европе. Японские солдаты на выездах с концессий, грубые окрики, требования пропусков… Но внутри кольца жизнь почти не менялась. — спокойно и четко работали конторы, на теннисных кортах происходили турниры, в загородном клубе до утра танцевали на пружинящем полу. Чередой шли балы, лотереи и самодеятельные концерты в пользу раненых, сирот войны и беженцев. А во время пятичасового чая сидевшие за разными столиками англичанки и немки, бросая друг на друга неприязненные взгляды, быстро вязали носки и шарфы цвета хаки.

22-ое июня 1941 г. Нападение Германии на Советский Союз. Шок, испытанный при первом известии, раскалывает русских на «оборонцев» и «пораженцев». Правда, последних гораздо меньше и держатся они скромно, но все же — как ни странно — они есть. Некоторые оборонцы шлют телеграммы Сталину, умоляют разрешить им приехать вступить в ряды войск или работать в тылу, лишь бы что-то делать для своей страны в такие минуты. Что-то делать! Ответа нет.

А затем известие о Перл Харбор. Бегущие по улицам с винтовками наперевес японские солдаты. Насупившиеся дома, тяжелое шарканье солдатских сапог по асфальту. Обыски. Опечатанные радиоприемники. Слушать можно лишь местную радиостанцию, которая неиссякаемым потоком изливает на слушателей бравурные марши и сообщения о блистательных победах японского оружия. Отъезд в концентрационные лагеря англичан, американцев и не признавших правительства Петена французов. Все уверены, что Япония вот-вот объявит войну Советскому Союзу и что тогда будет с нами? А московское радио, которое просунув проволочку под навешанные печати и прильнув ухом к стенке приемника, слушают буквально все, сообщает невеселые новости. В коротких сводках после слов «оставлен нашими войсками» идут названия старинных русских городов. Что происходит? Почему это так?

Но, когда напряжение и тревога достигают предела, приходит радостная весть о разгроме немцев под Москвой и по едва заметному изменению тона передач становится ясно, что сейчас, по крайней мере, японцы в войну против Советского Союза не вступят.

А город по-прежнему хмур, враждебно настроены его теперешние хозяева и, по мере того как меняется к худшему — для немцев ход войны, все злее становятся встреченные взгляды и тем неприятнее бывать на улицах.

Год следует за годом: 1942, 1943, 1944… Жить все труднее и все тревожней, но, наконец, наступает год 1945. 9-ое мая! капитуляция Германии. Советский флаг над рейхстагом в Берлине. Траурные флаги над домами немцев в Тяньцзине. Но все те же бравурные марши по радио, Япония будет продолжать сражаться одна хоть сто лет — до победы! Невыносимо жаркое лето. К ночи все население города высыпает на затемненные улицы, балконы, на плоские крыши. Маленькие дети спят на циновках прямо на тротуарах, бабушки усердно обмахивают их веерами; тут же старики, сидя на корточках, покуривают крошечные трубки с длинными чубуками; дымятся ручейные спиралью свечи, отпугивающие комаров. Молодых людей почти не видно — они избегают попадаться на глаза японским солдатам, ходящим дозором по городу.

А город обволакивает беспокойство. Ползут слухи. Все угнетенно и покорно ждут. Конца войны. Или хотя бы окончания жары.

И вдруг события начинают разворачиваться с головокружительной быстротой: атомная бомба падает на Хиросиму. Советский Союз объявляет войну Японии. В Маньчжурию вступают советские войска и быстро продвигаются к Харбину. Сильный тайфун уносит последние клочья горячего влажного воздуха. И вот уже объявлен час, когда император Японии обратится по радио к народу, и я, подойдя к окну спальни, вижу как в доме напротив наш сосед японец, крупный государственный служащий, одетый торжественно и строго — в визитку — стоит, согнувшись в поясном поклоне перед радиоприемником и внимательно слушает его речь.

Вскоре после этого Тяньцзин взрывается истерическим весельем. В город вступает американская морская пехота. Шагают колонны, едут грузовики и джипы, открытые штабные машины, машины закрытые. Не проходит дня и улицы превращаются в рынок. Вдоль тротуаров располагаются китайцы-торговцы, перед ними груды кимоно и золотом расшитых оби, лакированные коробочки, безделушки из слоновой кости. Уже успели натрофеить. И тут же рядом товары победителей: американские армейские пайки. Громоздятся жестяные банки защитного цвета и в них давно не виданные лакомства: варенье, сыр, кофе, ветчина, шоколад, спаржа, оливки, даже дистиллированная вода, ловко всученная незадачливому торгашу каким-то будущим бизнесменом. Лавчонки и крошечные мастерские спешно преображаются в бары с танцевальным залом на три пары, даже сапожная мастерская неподалеку от нас становится баром «Голубая луна». На прикрытых пикейными полотенцами полках стоят бутылки с подозрительно яркой жидкостью, лампочка замотана голубой гофрированной бумагой. «Титина, май Титина»… хрипло поет мужским голосом старенькая виктрола, и морской пехотинец, совсем мальчик, томно раскачивается на одном месте, сжимая в объятиях хрупкую китаянку. Город заполонен американскими военными. Они ходят ватагами, громко разговаривают, пристают к девушкам, отпускают непритязательные шуточки. Да и что им не веселиться. Война кончена, они победители.

И снова перемена. Тускнеет праздник. Американских солдат, хлебнувших военного горя при взятии японских островов и испытавших настоящий восторг победы, сменяют свежие части — теперь уж вступает в силу воинская дисциплина. Сапожная мастерская начинает заниматься своим прямым делом. Одна за другой открываются конторы и банки; возвращаются служащие, закипает работа. Но концессий больше нет, нет больше муниципалитетов. Нет и английских, французских и итальянских солдат, свирепо дравшихся на футбольном поле после субботнего матча и заканчивавших выяснение отношений в кабаках. Есть только американская армия, которую Чан-кайши просил задержаться на неопределенное время в Китае.

Опубликован Указ Верховного Совета Советского Союза — бывшие подданные Российской Империи и их потомки получают право стать гражданами СССР. Становимся ими и мы, как и большинство русских эмигрантов, живущих в Китае. Это однако не означает, что нам дается право вернуться на вновь обретенную родину. Отнюдь нет! С этим надо повременить, говорят в консульстве. На будущий год намечается репатриация, а пока продолжайте жить, как прежде, трудитесь.

Жизнь и правда становится похожей на прежнюю — благополучную, деловую. Энергично стучат пишущие машинки, после пяти часов с теннисных кортов доносятся мягкие удары мяча, звучит музыка в ночных клубах… И откуда явилась вдруг твердая уверенность, что все это ненадолго, что так или иначе из Китая придется уезжать?

Проходит еще три года и опять стремительно меняется обстановка в городе. Из Маньчжурии вновь повеяло войной, только на этот раз гражданской. Восьмая армия Мао Цзэдуна, заняв Мукден неотвратимо приближается к Тяньцэину, и американцы начинают спешно выводить из Северного Китая

свои войска, прихватывая с собой всех желающих. Кое-кто из наших приятелей тоже уезжает на американских транспортных кораблях. Чтобы попасть на них достаточно заявить, что отказываешься от недавно полученного советского паспорта. В этом случае вас отвезут на остров Самар в Тихом океане, где находятся склады неиспользованного военного продовольствия американской армии, там можно дожидаться, пока какая-нибудь страна не откроет перед вами двери.

Мы провожаем добрых знакомых. На набережной стоят сундуки, ящики, грудой навалены чемоданы, саквояжи, узлы, по. трапах взад вперед бегают матросы, идут растерянные люди, машут, машут… Что ждет их впереди.

Вечером я получаю выговор. Официальное лицо, твердый в своих принципах гражданин, сухо говорит мне:

— Не понимаю, зачем вам понадобилось кого-то провожать.

— Это все наши старые знакомые. Со многими мы были дружны. Я согласна, что им не следовало получать советский паспорт чтобы затем от него отказываться. Но ведь никому вреда своим отъездом они не приносят. А много лет приятельских отношений так легко со счета не скинешь.

Голос у официального лица становится еще суше.

— Сейчас не момент ставить приятельские отношения выше общественного долга. А общественный долг требует от нас, чтобы мы прерывали приятельские отношения с врагами родины.

Так-то оно так. Только какие же это враги? И что это за момент такой.

Ведь война, слава Богу, кончилась и новой как будто не предвидится. Казалось, капитулируют Германия и Япония, и все станет легко и ясно. Не тут-то было.

Много перемен пережил Тяньцзин и скоро ему предстояла еще одна метаморфоза. Тяньцзин останется без иностранцев: снова закрываются конторы, ликвидируются банки, уезжают их служащие американцы, англичане и французы и, наконец, последний исход — русские, расколовшиеся на два лагеря. Те, кто не хочет ехать в Советский Союз, едут с помощью разных организаций в Америку, в Австралию, в Бразилию… Ну, а другие — и мы в их числе — возвращаются на родину, веря, что сделали правильный выбор. А вес равно страшно. И продолжаются бессонные ночи, подкидывая все новые страхи и сомнения.

Да, прожит большой кусок жизни… И вдруг я останавливаюсь в потоке воспоминаний, задерживаю несущиеся на меня события, картины, сцены. Прожит большой кусок жизни. В Китае. А что я знаю о Китае, о китайцах, бок о бок с которыми прожила все эти годы? Что смогу я сказать, если кто-нибудь спросит меня — а какие они, эти китайцы? Означает ли это, что я мало интересовалась страной? Нет, это означает, что мы жили здесь неестественной жизнью, отгороженные от событий, потрясавших огромную страну. У нас были свои заботы, свои радости и горести, а китайцы — будь то сослуживцы, бывшие соученики, просто знакомые держались отдаленно и никогда не переступали черту, за которой начинается дружба. Они избегали приглашать к себе в дом, предпочитая угощать знакомых ужином в ресторане, они редко рассказывали о своих домашних делах, успехах и неудачах, о неурядицах в семье. Потому и обидно, что я так поздно познакомилась с профессором Као, может быть, от того, что он получил образование в Европе, читал те же книги, смотрел на многое так же как я, мне и было легко и просто разговаривать с ним. Может, он помог бы мне понять и своих компатриотов? Понять? Не многого ли захотела? Разве понимаешь до конца самых своих близких? И себя самое, если уж на то пошло? Нет, нужно быть довольной тем, что я увезу с собой в воспоминаниях. Их праздники, например. Всякие — и веселые, наступавшие в грохоте хлопушек, сверканье фейерверка, с разнообразными сластями, маскарадными шествиями и театральными представлениями, и детские — со сказками, горами спелых фруктов, с круглыми сладкими булочками, с полной добродушной луной, на которой в тот день можно разглядеть танцующего зайчика, и — задумчивые, семейные, когда мерцающие огоньки скользят в крошечных лодочках по темной печальной реке, унося привет живых ушедшим теням… Надо радоваться и тому, что я сохраню в памяти симфонию утренних городских звуков, в которой так чудесно сочетались и трогательная

жалоба слепого с бамбуковой дудочкой, и позвякивание медных чашечек торговца леденцами, и постукивание деревянных кастаньет гадальщика, и камертон уличного парикмахера, и рог точильщика, и смех, и гомон, и певучие выкрики уличных торговцев… Что никогда не забуду прелестные уголки Пекина, прекрасный древний парк Таймяо, отгородившийся толстенными темно-розовыми стенами от городского шума, прятавший за старыми-старыми, в три обхвата, деревьями великолепный тронный зал, где в тревожные для Небесной империи дни собирались, прервав ненадолго небесные развлечения, духи почивших императоров, чтобы сообща обсудить положение и подать мудрый совет царствующему потомку… Легкие изящные пагоды в Западных горах, не бывших прежде запретной зоной, местом жительства Мао… Прогулки по берегу заросших лотосами прудов, розовую не терпящую прикосновения мимозу… Веселый порывистый ветер и трепетание змейка-дракона в чистом синем небе…. Аппетитный запах жареных каштанов в первые холодные вечера осени…

Я сохраню в памяти церемонную вежливость старых крестьян, умение подмечать смешное и не обижаться на шутку и, конечно, их сдержанность и отсутствие заносчивости.

На беду я увезу в памяти не только радужные картины, но и очень страшные. Хотя бы дни наводнения 1939 года, когда были разрушены добротные дамбы, в течение многих лет сдерживавшие напор вздувавшихся после летних ливней окрестных озер (в этом злодеянии с пеной у рта и с равной убедительностью обвиняли друг друга японские военные власти и партизаны, окружавшие город), и темная мутная вода, на поверхности которой колыхались трупы людей и животных хлынула в город. Большая часть Тяньцзина была затоплена. День и ночь по грудь в воде, с трудом передвигая ноги, брели мимо домов крестьяне из окрестных деревень, таща на плечах детей и стариков, толкая перед собой корыта с жалким скарбом” а золотая молодежь, вообразив себя по всей вероятности в Венеции, разъезжала по улицам в больших неповоротливых лодках, развалившись на подушках и слушая западную музыку. Помню, как нарядная девушка с гримасой отвращения оттолкнула руку схватившегося за борт старика, и он тяжело плюхнулся в воду, откуда его вытащил молоденький английский солдат, патрулировавший город. Неприятное воспоминание, а разве оно одно! Вот возчик ожесточенно хлещет упавшую лошадь, норовя попасть ей по глазам. Вот полицейский бьет споткнувшегося рикшу… Хватит! Я увезу с собой все эти картины, только постараюсь запихнуть их в потаенные уголки памяти, запру на замок, как в свое время заперла другие не менее страшные воспоминания.

Как бы то ни было, профессора Као я должна повидать перед отъездом обязательно.

Осуществить свое намерение мне удалось с большим трудом. Но все же, сделав часть переводов ночью и растолкав прочие дела, я поехала через несколько дней в китайский город. Знакомых велорикш, стоявших возле дома и знавших новое жилище профессора Као, на этот раз не оказалось и мне пришлось воспользоваться услугами незнакомого. Он промчал меня через бывшие французскую и японскую концессии, через торговый центр, шумный и пахучий; затем мы довольно долго ехали по спокойным улицам, зажатым высокими заборами и серыми стенами домов и, наконец, выехали на широкую пыльную улицу, от которой во все стороны разбегались узенькие кривые, часто не мощеные улочки. Где-то здесь. Водокачка. Круглая красная калитка-луна в заборе углового дома. Четвертый дом от угла профессора Као. Однако в воротах четвертого дома стояла толпа ребятишек, совсем голых или в штанишках с удобным разрезом сзади. Оранжевые пятна наведенного румянца на смуглых щечках, любопытные черные глаза; на каждой головенке косички, замотанные — от сглаза — разноцветными шерстинками. Они оживленно говорили, указывая на меня пальцами. Наверное, я ошиблась, и профессор Као живет в пятом доме от угла. Но на пятом доме оказалась вывеска какого-то административного учреждения. Я прошла улочку до конца — ничего похожего.

В следующем переулке перед четвертым домом стояла толпа людей. Два барабанщика энергично выстукивали что-то бодрое на красных с позолотой барабанах, и высокий китаец в очках торжественно зачитывал бумагу, в которой говорилось, что дом этот отличился в деле истребления крыс. Его помощник приделал вымпел к столбику, и толпа одобрительно похлопала. Нет, вряд ли здесь живет профессор Као. Я безуспешно обследовала еще две улочки. Ничего! Спросить было не у кого. Старик-зеленщик, воевавший с упрямым осликом, сказал, что торгует в этом районе впервые и никого тут не знает. Мальчик-велосипедист неопределенно махнул рукой: сейчас люди часто меняют дом, это раньше они всю жизнь жили на одном месте. Надо бы спросить в лавке, только лавка сейчас закрыта — все ушли на митинг. Я стояла в раздумье, не зная, что предпринять, и тут кто-то осторожно тронул меня сзади за руку. Я обернулась. Передо мной стояла невысокая, опрятно одетая китаянка с добродушным круглым лицом; гладкие черные волосы были стянуты на затылке в крепкий узел, пронзенный серебряной шпилькой.

— E-тай-тай? — сказала она приветливо улыбаясь.

— Вы меня знаете? — с недоумением спросила я.

— Я видела вас, когда вы к Каосяньшину приходили, — объяснила она, — Я его соседка — Ли-най-най. Иду домой от дочки, смотрю вы ходите и ищите кого-то. Вы, наверное, не там свернули, где нужно. У второй водокачки надо сворачивать. Пойдемте со мной — я домой иду.

Я с облегчением вздохнула, и мы пошли обратно по пыльному жаркому переулку.

— Хороший человек Каосяньшин, — сказала немного погодя Ли-най-най, значительно покачивая аккуратной головой; — Ай, какой хороший. Помогает людям. Раньше богатый был — деньги давал. Кто попросит, всем давал. Сыновья и невестки очень сердились — а что они могли сделать? Он хозяин. И еще за ученье платил в школу, если мальчик учиться хотел, а денег не было. Хороший человек. Сейчас денег нет, так сам учит. Мой сын к нему тоже ходит. А только брат мне говорит — лучше не надо к нему ходить. Очень уж богатый раньше был. И сыновья в Гонконге сидят. Враги! — При этом слове она расширила глаза и изобразила на своем круглом лице страх.

— У него никого родных здесь не осталось?

— Никого. Каймында Чжан страшнолицый от него конечно, не уйдет. Каосяньшин его у артели нищих выкупил, когда он совсем маленьким был. Знаете, были в старые времена такие артели — покупали детей и калечили, а потом заставляли попрошайничать, люди жалели и давали деньги. Нет, кай-мында не уйдет. А родных никого. Ученики прежние, правда, приходят иногда. Вот недавно один приходил. Большим человеком стал. На машине ездит. Долго сидел, разговаривал. А уходил, говорит мне: «Вы Сяныпина не обижайте. Даром, что богатым был и сейчас во многом не прав, но сердце у него доброе. Обижать не надо». Будто кто-то станет обижать такого хорошего человека. Я и помогу всегда. И чайник ему вскипячу, когда каймында на рынок уходит.

Она оказалась словоохотливой и, когда мы переступали высокую перекладину калитки, я уже знала все — и не только о жизни профессора в новых обстоятельствах, но и о ее собственном сыне, который работал до освобождения парикмахером, а теперь мечтает поступить в университет и с этой целью ходит заниматься к профессору. Вот только брат говорит, как бы чего не вышло… А что я думаю на этот счет?

Маленький двор был чисто подметен. Страшнолицый каймында кончал поливать его из лейки и от стертых мелких ступеней и каменных плит, которыми двор был вымощен, подымался горячий пар. Нежно и горько пахли цветы олеандров, стоявших в кадках по углам и над нами сонно жужжали опьяневшие от их аромата пчелы. Профессор Као сидел на красном, похожем на бочонок табурете одетый в легкий чесучовый халат и курил маленькую трубку из нефрита с длинным чубуком, задумчиво следя за облачком желтоватого дыма. Увидев меня он встал, низко поклонился и с улыбкой протянул мне руку.

— Итак, вы возвращаетесь на свою родину, — сказал он, когда мы уже сидели в затемненной комнате, попивая неизменный горячий чай. — Мне жаль, что впредь мы не будем видеться, хотя бы изредка. Боюсь однако, что Китай скоро станет не слишком уютным местом для иностранцев. Если уж на то пошло и для многих китайцев тоже. Что поделаешь — такова жизнь. Вот только… Знаете, я последнее время часто думаю о вас и вспоминаю наш разговор — помните, когда вы были у меня первый раз? Вы тогда, извинившись за нескромность, задали мне один вопрос… Так вот, позвольте и мне, извинившись предварительно, задать один вопрос и вам: почему вы решили ехать в Советский Союз? Ведь у вас, наверное, есть возможность уехать в Соединенные Штаты. Вы же служили в крупных американских фирмах. И ваш муж тоже…

— Видите ли, — начала я уверенно… и замолчала.

В самом деле — почему?

Я вдруг отчетливо осознала, что вопрос задан не из простого любопытства, что я должна ответить ему так, как ответила бы самой себе, наберись я храбрости спросить себя об этом. Бодрые патриотические заявления, припасенные для споров с многолетними приятелями, державшими курс в противоположную сторону, здесь явно не годились. Не годились и произносимые в радостно-приподнятом тоне слова, когда дома заходила речь об отъезде — слова, обычно никому из нас не свойственные и потому звучащие чуточку не искренно. Не могла я сказать профессору и о своих тревогах и сомнениях — ведь они одолевали меня только ночью и таяли при первых лучах солнца и при натиске дневных забот.

В самом деле — почему? Конечно, я могла бы уехать в Америку, в Австралию. У меня везде есть друзья. Они помогли бы мне. От двух самых близких я уже получила с оказией письма. Они предлагали всяческое содействие, писали, что сделают все возможное — и даже невозможное — чтобы мы могли приехать.

— Видите ли, — повторила я уже далеко не так уверенно.

— Вы сказали тогда, что остаетесь в Китае по нескольким причинам. Вот и у меня несколько причин. Во-первых, решение вернуться в Россию мы приняли вместе с мужем. Теперь, когда он умер, я просто не могу увезти детей в другую сторону

— мне кажется, что это было бы предательством.

— А что побудило вас и вашего мужа принять такое решение?

— Наверное, живя в международных городах, мы оставались русскими, хотя поняли это по-настоящему только во время войны. Оставались русскими и сознавали, что сохраниться ими возможно было только в Китае, где мы были отстранены от реальной жизни страны. В любой другой стране уж дети наши во всяком случае перестали бы быть русскими. А я слишком люблю русский язык, русскую литературу, историю, музыку. Мне не хотелось бы, чтобы они стали чужими моим детям. Это вторая причина.

— А вы уверены, что в Советском Союзе сохранилось все это?

— Что?

— Русская литература, русская музыка, история — как вы ее понимаете? Язык, наконец…

— Я не понимаю вас. Музыку дореволюционных русских композиторов можно слышать по радио каждый день. Русских писателей проходят в школе. Язык… — Споткнувшись, я умолкаю. Язык многих специалистов, приезжающих последнее время в Китаи приводил меня временами в недоумение. Как-то странно и похоже один на другого говорили они: стереотипные газетные фразы, одни и те же эпитеты к одним и тем же существительным, много иностранных слов, нередко заменяющих выразительные русские слова и, вместе с тем, безграмотные обороты, неправильные ударения, непривычный смысл, приданный некоторым словам. — Язык…

— Великие языки смертны, как и великие люди, — сказал профессор. — Они не переносят больших потрясений. — Возьмите хотя бы древнегреческий — по всем свидетельствам он тоже был прекрасен.

Я знала, что древнегреческий язык был прекрасен и что он умер, но мне так не хочется думать, что русский может постичь та же участь.

— А история, — продолжал профессор Као, — Разве может историк сохранять беспристрастность суждения и независимость оценок в дни, когда рушатся прочные основы и воздвигается новое здание государства. Хуже это здание или лучше, устойчиво оно или шатко — не имеет значения.

— Да, конечно, но ведь прошло уже почти сорок лет. Выиграна такая страшная война. Постепенно все должно измениться. Нетерпимость должна уступить место..

— Вы так считаете? Сорок лет с точки зрения истории — миг, а победа в войне лишь утверждает сложившийся порядок и людские отношения. Я вовсе не хочу пугать вас, но мне кажется поворачивать так круто свою жизнь можно только с открытыми глазами, приготовившись к любым превратностям судьбы, к. любым сюрпризам.

— А как к ним приготовишься? — ответила я. чувствуя, как начинает неприятно пошевеливаться беспокойство, затаившееся было в сердце.

— Простите меня, миссис Е. — взволнованно сказал профессор Као, — Простите мою назойливость. Поверьте, я пристаю к вам не из простого любопытства. Меня интересуют ваши мысли, ваше настроение, потому что я чувствую — причины, побудившие меня остаться в Китае и причины, побуждающие вас возвратиться в Россию — одного происхождения. А разобраться в себе я не могу, хотя пытаюсь делать это непрестанно, то браня, то оправдывая себя. Я хочу добраться до сути. Почему я остался? Почему едете вы в страну, успевшую стать вам чужой? Вот почему я так и настойчив в своих вопросах.

И тут мне становится ясно, что и я не очень-то разбираюсь в своих мотивах и почему-то испытываю облегчение.

— Спрашивайте, профессор, — говорю я уже веселее, — Займемся исследованием вместе.

— Вы покинули Россию ребенком?

— Не таким уж ребенком. Мне было тринадцать с половиной лет. Во время НЭПа. Революцию я хорошо помню. И, поскольку мои родители принадлежали к классу, подлежащему истреблению, воспоминания мои довольно мрачны.

— И тем не менее вы решили вернуться? Почему?

Я молчу. Молчу невежливо долго. Процессор Као быстробыстро перекатывает в пальцах грецкие орехи.

— Нет, — беспомощно говорю я наконец, — Я не могу объяснить вам. То есть я могу привести еще несколько причин, и все они будут вескими и невыдуманными, но дело не в том. Просто… будто кто-то за меня решил, подчинил себе мою волю и предоставил мне подыскивать причины и объяснения этому решению.

Теперь долго молчит профессор.

— Я рад, что вы ответили мне так, — говорит он немного погодя. — Очевидно то же самое произошло и со мной. Итак, согласимся, что нами двигают неведомые нам силы и будем надеяться на благополучный исход плаванья, в которое мы оба намереваемся пуститься — так кажется говорят англичане. Я думаю, что вас ждет впереди немало трудностей — может даже весьма серьезных — но в конце концов вы справитесь. Мое же будущее покрыто мраком полной неизвестности. Наша революция лишь набирает силу. Но не будем обо мне. Чем вы собираетесь заняться, вернувшись на родину?

— Я надеюсь, что мое знание английского языка пригодится. Больше всего мне хотелось бы стать переводчиком художественной литературы, но кто его знает — удастся ли. Думаю, что я справилась бы и с техническими переводами — я ведь несколько лет прослужила в английской инженерной компании. Ну и на русской машинке печатать умею. Где-нибудь устроюсь. — «Поварихой поработаете», вспоминаю я бодрые слова Тромбона.

— Д-да, — с сомнением говорит профессор, — Конечно, устроитесь. Заранее приготовьтесь только к тому, что будет трудно, не падайте духом, и вы справитесь. Я подарил бы вам вот их, он открывает ладонь, на которой лежат идеально отполированные орехи, — не знаю лучшего средства в минуты душевного разнобоя, но боюсь у вас не будет времени успокаивать нервы, катая их. Руки будут у вас заняты другим. Вместо орехов я подарю вам вот что, — он медленно идет к шкафу, достает из него три пиалы, знаменитого почти прозрачного фарфора «Тысяча цветов». — Возьмите, пожалуйста, на память обо мне.

Их нет уже у меня, этих пиал. Проданные в Москве, в комиссионном магазине на Арбате, они чуть ли не месяц продержали в сытости наше большое семейство. Но я уверена, профессор Као нисколько не огорчился бы, узнай он о судьбе своего подарка.

Установив невыяснимость мотивов, двигающих нами, мы переходим к другим темам. Профессор рассказывает мне о боксерском восстании, усмиренном соединенными усилиями восьми стран. О том, как из столицы бежала старая императрица Цы Си вместе со своим двором, бросив столицу на милость победителей.

— Сколько пограбили тогда Пекин, — задумчиво говорит он и тут же добавляет, — Что поделаешь — война есть война. Как можно удержать войска, когда почти все богатые дома были брошены владельцами — бери не хочу. Свои тоже в стороне не остались…

Страшнолицый каймында приносит еще один чайник с кипятком, и профессор наливает мне свежего чая — лучшего прохладительного напитка в жаркий день.

— Ли-най-най — ваша соседка рассказывала мне, что вы делали в Пекине много добра. Да и здесь в Тяньцзине тоже.

— В данном случае слово «добро» — явное преувеличение, — со смешком ответил профессор. — Вернее всего я покупал спокойствие души, потерянное, благодаря изучению многих

— зачастую противоречивых — философов. А потом, это все мой дурной характер: я всю жизнь так резко выступал против творцов коллективного добра — будь то благотворительное общество или революционное братство, поставившее себе целью сделать мир более справедливым, так настойчиво утверждал, что настоящее зло тут-то и начинается, потому что без насилия заставить человека недоброго и несправедливого стать добрым и справедливым нельзя, а насилие есть зло величайшее — таково, во всяком случае, мое мнение. Ну и, поскольку, я всегда проповедовал это, мне — хотя бы ради последовательности, необходимо было делать какие-то мелочи для облегчения чьей-то участи. Но пусть Ли-най-най считает, что я добрый старик — может быть, в нужный момент она замолвит за меня слово. Хотя и в этом я сомневаюсь — в страшные минуты истории слова, сказанные в защиту неугодного в данный момент лица, могут обойтись слишком дорого.

— Почему вы говорите — страшные? Вы не думаете, что жизнь в мире налаживается? Что все идет к улучшению?

— Нет, не думаю. У меня ощущение, что огромные залежи враждебности, таившиеся где-то до сих пор, внезапно прорвались наружу и наш мир затопили потоки ненависти, национальной, классовой, расовой, ненависти бедных к богатым, личной, всякой… причем иногда эти потоки сливаются, учетверяя свои силы. И пока они не израсходуют свою мощь — а вряд ли это произойдет скоро, жить на земле будет неуютно.

Наверное, у меня делается испуганный вид, потому что профессор тут же обрывает себя и смеется сухим покашливающим смешком. — Ну, ну, не воспринимайте моих слов так серьезно. Все это досужая болтовня. Слишком уж ограничен круг моих собеседников. Дорвавшись до свежего слушателя, я начинаю выкладывать ему все, что приходит в голову бессонными ночами, не задумываясь над тем, что говорю и много вздора. Кстати о неприязни расовой — мне вспомнился один забавный разговор, происшедший много лег назад… — Ему очевидно хочется немного сгладить тяжелое впечатление, — Я учился тогда в Англии и у меня был приятель — англичанин, который родился в Китае, по-китайски говорил прекрасно и, отлично видя все наши недостатки, сумел разглядеть в нас и кое-что хорошее — ведь хорошее обязательно есть у каждого народа, — у каждого свое. Его убили во Фландрии, в первую мировую войну. Но тогда еще никто о войне не думал. Мы много учились, достаточно много веселились и иногда проводили в спорах и разговорах целые ночи. Так вот, он поведал мне, что, по словам его матери, первое время жизни в Китае ей казалось, что все китайцы на одно лицо. Она не могла отличить повара от садовника, компрадора мужниной фирмы от прачки, то и дело попадая в весьма неловкое положение. И притом — по ее утверждению, от всех китайцев чрезвычайно неприятно и совершенно одинаково пахло: чесноком и чем-то особым, китайским. Но ведь моя-то мать тоже считала, что все европейцы похожи друг на друга, как две капли воды и от всех от них прескверно пахнет: прокисшим молоком и чем-то специфическим, европейским. Мы долго веселились по этому поводу, а сейчас я думаю — вот оно расовое чувство, безобидное, когда его испытывают пожилые благовоспитанные дамы и страшное, когда охватывает людей невежественных, но решительных. Сам я считаю, что дремлет это чувство в каждом человеке и вытравить его из себя окончательно могут лишь люди в достаточной мере просвещенные тогда как пробудить и раздуть его в человеке темном ничего не стоит.

— Будем считать, что я в достаточной мере просвещена, — смеюсь я. — Я увезу с собой самые хорошие воспоминания о вашей стране, о вас, профессор, и о китайцах вообще.

— Смотрите только, не перебарщивайте с похвалами, — с улыбкой говорит он. — Поверьте моему жизненному опыту

— можно сильно раздражить своих вновь обретенных соотечественников, хваля страну, из которой приехали. Знаете, когда перед Новым Годом хозяйки сжигают изображение бога Семейного Очага, отправляя на небо для доклада этого хитрого домашнего соглядатая, ему на прощанье предлагают отведать горячего домодельного вина и меду. Вина — для того, чтобы ослабить чуточку память и привести его в благодушное расположение духа. Ну, а мед? Губы, смазанные сладким медом, воздержатся от сообщения горьких, неприятных вещей… Вам же я советую смазать губы хиной или настойкой полыни — пусть ваши рассказы о Китае отдают горечью.

В дверь кто-то почтительно стучит. На пороге появляется молодой человек с охапкой книг. Худое усталое лицо, тонкие длинные пальцы. Парикмахер, который мечтает попасть в университет?

Я начинаю прощаться. Мы говорим друг другу все, что полагается сказать в таких случаях. Из своей двери мне приветливо машет Ли-най-най, изуродованное лицо каймынды расплывается в широкой улыбке, обнажающей редкие прокуренные зубы. Перешагнув высокую перекладину калитки, я оборачиваюсь. Профессор Као стоит в темном проеме дверей. В своем светлом чесучовом халате, сухощавый и легкий, он похож издали на старинную фигурку слоновой кости — китайский мудрец, твердо знающий что Провидение отпустило миру добра и зла в равных количествах и, следовательно, одержать полную победу ни то и ни другое не может; уверенный, что человек ни в каких обстоятельствах не должен терять присутствие духа, что сказанная во время шутка, действенней окрика и что красота никогда не бывает яркой и вызывающей.

А еще через несколько дней время резко ускоряет свой бег. Из Москвы приходит первая пачка разрешений на въезд. В консульстве составляются группы, назначаются дни отъезда, даются инструкции. Я со своим семейством попадаю во вторую группу и уезжаю через пять дней. Отныне мы именуемся «целинниками». Обстановка нервная, сильно смахивающая на эвакуацию. Робкие просьбы отъезжающих включить их в одну группу с родственниками или с близкими друзьями, встречают категорический отказ. Из Китая уезжает больше десяти тысяч человек. Эшелоны будут отправляться каждые два дня. Где уж там разбираться — кто с кем хочет ехать, кто с кем не хочет. Сейчас главное запустить этот конвейер.

— По приезде на границу, заявите о своем желании, — небрежно отмахивается Тромбон, с важным видом тасующий человеческие судьбы. — Там разберутся. А у нас аврал. Я вон какую ночь не сплю, списки составляю.

Последние дни. Сутолока в доме улеглась, в холле выстроились тяжелые кованые сундуки, на боках которых крупно выведены белой масляной краской моя фамилия и порядковый номер в потоке целинников.

Достойная, сдержанная най-най, виняньчившая моих младших дочерей и продолжающая жить у нас в доме, тихо плачет в углу. Она просила меня взять ее с собой, обещала быть полезной и, как я ни объясняю ей, что это невозможно, снова и снова повторяет свою просьбу. Ее сестра когда-то уезжала со своими хозяевами в Англию и прожила там целых пять лет. Так почему же нельзя поехать и ей? Ведь хозяин умер, мне придется работать в конторе, бабушка уже стара. Кто же будет смотреть за порядком в доме, причесывать по утрам девочек и готовить обед? Может, я все-таки попрошу большего начальника, — может ей разрешат поехать с нами хотя бы года на два — на три? Если бы!

Старик-повар приводит прощаться жену, сына с женой, дочерей с мужьями, внуков. Выстроившись в ряд они низко кланяются, а затем неловко — протянув дощечкой руку — прощаются со всеми по очереди, бормочут прощальные пожелания и вручают прощальные дары, а повар стоит сбоку и наблюдает за тем, чтобы ничто не нарушило торжественности церемонии. Он невозмутим и строг. Точно так же он выглядел в день штурма Тяньцзина восьмой армией Мао, когда мы сидели в полуподвале, заложив окна подушками и коврами, а дом вздрагивал от близких взрывов гранат, и пули сухо щелкали по наружным стенам. Он тогда появился в дверях одетый, как всегда в белую накрахмаленную куртку и почтительно осведомился у меня по-французски:

— Мадам, к ужину прикажите сделать мясо под белым соусом?

Мне было не до выбора меню, я отчаянно боролась с желанием положить подушки на голову и себе и всем остальным, но он своим спокойствием заставил меня взять себя в руки, сесть прямее, распорядиться насчет ужина и уже более твердым голосом продолжать рассказывать детям сказки.

Приходит старушка-нищая, каждую неделю являвшаяся к нам за лептой. Она приносит в подарок маленькую дыню и пакетик сушеной лекарственной травки — от головной боли.

Приходит делегат от велорикш, стоящих возле нашего дома, услугами которых мы пользовались все время, прожитое здесь. Он просит меня не заказывать на завтра такси. Они отвезут и нас, и наши вещи на вокзал и, если я вздумаю расплачиваться с ними, они будут глубоко обижены.

Нет, рассказывая о своей жизни в Китае, я не стану мазать губы хиной.

Прощай «У-фу-ли» — «Двор пяти счастливых жилищ», в одном из которых мы прожили двенадцать лет. Выпит прощальный бокал шампанского — зря вот не разбили на счастье. Кавалькада велорикш ждет у ворот. Забитый народом вокзал — как странно, сегодня здесь слышится только русская речь. Неразбериха, мельканье лиц, рукопожатия, поцелуи, слезы…

Поезд отходит поздно, в первом часу ночи. Тихая голубоватая ночь стоит над проплывающим мимо городом. Воздух чист и прозрачен. Ясно различим каждый дом, каждое дерево. Возникают строения фабричной окраины, тесно жмущиеся друг к другу домишки. И вдруг они разом отбегают от полотна железной дороги и вдали показывается русское кладбище. Стройный силуэт часовни, старые развесистые деревья и могилы вокруг. Поезд замедляет ход, и мне хочется верить, что машинист нарочно затормозил его. Ведь китайцы чтут своих мертвых, а машинист знает, что многие из тех, кого он везет сегодня, оставляют на этом кладбище своих близких, оставляют навсегда. Пусть попрощаются еще раз. У всех окон толпятся люди и грустная торжественная тишина стоит в вагоне, Вот и дорогая нам могила. Белый мрамор серебрится в лунном свете, видны даже цветы, принесенные накануне. Рука невольно подымается ко лбу. Колеса медленно и задумчиво выстукивают «Про-щай! Про-щай!». Паровоз протяжно и печально свистит. Все! Кладбище скрывается за поворотом. Глава, которая называется «Тяньцзин» закончена. Поезд набирает скорость, и колеса теперь уже стучат торопливо и недоуменно: «Что-то будет? Что-то будет?»

Мерно покачивается вагон. Я засыпаю, вздрагиваю, и снова просыпаюсь. Хорошо бы заснуть крепко-крепко и проспать часов десять подряд, может быть, за это время взбудораженные мысли и чувства пришли бы в порядок, и я могла бы — говоря современным языком — подвести итоги и наметить план действий. Что за чепуха лезет в голову? Какой там план действий? Подвести итоги — это еще куда ни шло.

Итог таков: я несусь в неизвестность. На соседней полке спит моя мама, сохранившая в семьдесят восемь лет удивительную ясность ума, бодрость духа и главное, самообладание. Что она чувствует сейчас, приближаясь к родине, где сорок с лишним лет тому назад прошла свой крестный путь? На верхних полках мои дочки: Тане семнадцать лет. Взрослая. Опора. Легкий, милый характер, одаренность, здравый смысл. И при этом ранимость, повышенная ранимость. Как перенесет она пересадку на новую почву. Удастся ли ей без перерыва продолжать музыкальное образование? Ника и Ира. Девять и восемь лет. Балованные, но не избалованные дети, которым все интересно, все кажется занимательной игрой, которые и не подозревают, какая ломка жизни предстоит им.

В Пекине остались моя сестра и племянница. Сестра больна — перенесла тяжелую сердечную болезнь. Им, конечно, нужно было бы ехать вместе с нами, но когда я заикнулась об этом в консульстве, мне было отвечено, что у каждого города свой план репатриации и вносить в него какие бы то ни было изменения нельзя. В Советском Союзе мы конечно сразу же объединимся, а пока что «поезжайте с миром, не волнуйтесь!»

Нет у меня в этой группе, которая заполняет целый плацкартный вагон, и никого из близких друзей. Знакомы все, но друзья все, как назло, попали в другие группы. Ближе всех мне супруги Иохвидовы, пожилые (ей за семьдесят), очень культурные и очень приятные. Она в прошлом певица и пианистка. Ученица Глазунова. Я рада, что они едут с нами.

Ранним утром поезд проскакивает маленькую станцию Пейтахо. Отсюда «кукушка» — три вагончика с игрушечным паровозом доставляла дачников на очаровательный приморский курорт с тем же названием, где в свое время мы провели не одно приятное и беззаботное лето. Синее-синее море (и почему только его называют «желтым»?) и ласковое-ласковое. В дни полнолуния оно, обнажая дно, кишащее мелкими крабами и прочей морской живностью, отступало так далеко, что его и не углядишь с берега, а затем, будто опомнившись, кидалось обратно, догоняя удирающих деревенских китайчат с узкими высокими корзинками за плечом и проволочивши крючьями для сбора добычи в руках. Миля за милей тянулся мелкий золотистый песок пляжа, опоясывавшего Печилийс-кий залив. Хорошенькие домики с широкими верандами и нарядными садами, утрамбованные розоватым щебнем и песком дорожки и дороги, на которые не допускались автомобили, только ослики, да рикши. И все это на фоне холмов густо поросщих невысокими и пышными приморскими соснами вперемежку с деревьями мимозы, которые цвели в июле нежнорозовыми цветами-недотрогами. Рассказывали, будто холмы эти были насыпаны и засажены интернированными немцами, для заключения которых в концентрационный лагерь китайское правительство, вступая в первую мировую войну, выбрало этот райский уголок.

Чуть подальше среди нескольких сгрудившихся холмов, носящих поэтическое название «Лепестки лотоса» приютилась буддийская часовенка. Легкое изящное строение с окнами забранивши замысловатыми деревянными решетками и затянутыми непромокаемой бумагой. Внутри всегда было прохладно, пахло куреньями, перед статуей Будды горели тонкие желтоватые свечи, которые горстями продавал желающим бритоголовый монах с хитрыми глазами, вкрадчивой речью и плавными движениями. А позади часовни рос вековой дуб. Его корявый неохватный ствол был сплошь залеплен листками полупрозрачной бумаги, испещренной крупными иероглифами — все это были просьбы, с которыми отчаявшиеся люди обращались, — как к последней инстанции, — к Будде.

Как-то раз, гуляя в горах веселой молодой компанией, мы подошли к священному дубу, решив высказать ему и свои заветные желания. Передавая друг другу карандаш и листки из записной книжки, оказавшейся у кого-то, — пряча написанное от чужих глаз и заталкивая свои записки в трещины ствола, мы сначала шутили и пересмеивались, но постепенно веселье стихло, будто пристыженное, словно сам воздух, здесь хранил частицы человеческих бед, о которых шептали дубу, приходившие к его подножью люди. Мне карандаш достался последней; я взяла его и, не думая, быстро написала «Вернуться в Россию» и также быстро затолкнула листок под отставший кусок коры. Не знаю, почему я так написала — в то время я мало и редко думала о России и самая мысль о возвращении казалась совершенно нереальной. А вот поди же ты — сбылась просьба, обращенная к китайскому божеству. Возвращаюсь-таки! Интересно, что загадывали остальные и сбылись ли их желанья?

Вот и Пейтахо т— последняя веха тяньцзинской жизни — осталась позади. Скоро будет Шанхайгуань — место, где, сползая вниз, уходит в море великая китайская стена, когда-то грозная твердыня, стоившая стольких жизней и горя, сейчас разваливающаяся, никому не грозящая и немного нелепая — граница Китая и Маньчжурии — Маньчжуго.

Дальше, дальше бежит поезд. Вечером мы проезжаем Чанчунь — столицу Маньчжуго. Там находилась резиденция несчастного Пу-и — последнего китайского императора-мальчика, посаженного японцами на Маньчжурский трон в нужный им момент. В ранней молодости, одержав победу на конкурсе английских машинисток, я чуть не угодила в канцелярию его министерства иностранных дел. «И с императором Пу-и дела поправятся твои» весело пели мне друзья. Я недавно прочла книгу о его приемной матери — императрице Цыси, и мне показалось, что работа во дворце китайского императора должна быть удивительно интересной, так что, когда в японском консульстве, всучив за беспокойство сто йен, мне сообщили с извинением, что взять на это место решено не меня, а молодого японца, я была огорчена и слегка раздражена тем, что все мои родственники и мамины знакомые не скрывают своей радости по этому поводу. Только много позже я поняла, что именно беспокоило их и какой опасности я избежала.

Но дальше, дальше. Стремительно отступает назад и скрывается в серо-желтом пыльном облаке — горячем дыхании пустыни Гоби, — мало отличающийся от сотен других, промелькнувших мимо, городок куда решила было закинуть меня судьба, да в последний момент передумала. Проносятся мимо бескрайние зеленые поля, бугорки могил, убогие домишки. Мы на всех парах летим к Харбину.

ХАРБИН

К Харбину поезд подходит ранним угром. Путаются перед глазами сбегаясь и разбегаясь рельсы, вдалеке возникает и начинает медленно надвигаться на нас вокзал. Какой он приземистый, серый, обшарпанный? Когда в двадцать третьем году мы подъезжали к нему с другой стороны он — после запущенных и грязных вокзалов Сибири — показался мне невероятно парадным, чистым и респектабельным, Впрочем, возможно, таким он и был тогда — в те дни междуцарствия КВЖД управлял поставленный иностранными акционерами дороги инженер Остроумов, не терпевший в своих владениях разгильдяйства.

Я всматриваюсь в толпящихся на залитом солнцем перроне людей ища своих родных, и на мгновение картина того давнего приезда наплывает, заслоняя собой теперешнюю. И тогда я стояла у окна, смотря на машущих и, смеющихся людей. Только мне тринадцать лет. Мне отчаянно жмут кожаные туфли — роскошный прощальный подарок тетки, туфли, купленные в недавно открывшемся нэпмановском магазине, моя гордость. Круглая шляпа из твердого белого фетра — тоже чей-то подарок — наподобие чепчика и при каждом движении сползает на бок. Но и ей я горжусь и вообще с моего лица не сходит радостная и, наверное, глуповатая улыбка. Жизнь каждую минуту преподносит чудеса, открывает недоступные доселе привлекательные стороны. Вчера в вокзальном буфете на станции Маньчжурия мы ели давно невиданные борщ со сметаной и блинчатые пирожки, на столике в вагоне лежат халва и яблоко — не- забыть бы. Скорей-скорей выйти из вагона, смешаться с толпой этих веселых людей, отделаться от чувства горькой обиды, преследовавшей меня все последнее время в Иркутске. Я постараюсь забыть его и как можно скорее. Хватит!

Через десять минут мы уже едем в автомобиле по знакомым с детства улицам. За эти годы Харбин съежился; облупились, а то и покосились дома, появились выбоины в асфальте, но до чего же здесь все знакомо и близко. В этом вот переулке находился скромный беженский пансион с пышным названием Версаль, который содержал толстый и важный китаец Василий Иванович с не менее толстой и важной русской супругой, про которую он доверительно сообщал кое-кому из жильцов: «По хозяйству плохо понимает — в кровати очень хорошо». А населял этот двухэтажный ковчег разношерстный эмигрантский люд, выплеснутый в Харбин девятым валом расходившегося российского моря.

Кто только ни жил в его темноватых, неуютных комнатах. Бывшие смолянки, превратившиеся в «интеллигентных кельнерш» (было такое амплуа в харбинских ресторанах и ресторанчиках), маникюрш и преподавательниц иностранных языков. Бывшие гвардейские офицеры, превратившиеся в сторожей, клерков и шоферов. С трудом ворочавшие языком, по преимуществу рыжебородые, старообрядцы, ожидавшие визу в Канаду. Мисс Уотсон, поджарая немолодая англичанка с золотистыми кудельками — в прошлом гувернантка — отдавшая лучшие годы и сердце русским детям и сейчас, несмотря на протесты семьи, отказывавшаяся возвратиться в Лондон, цеплявшаяся за осколки старой России, осевшие в китайском городе.

В «Версале» жила старая мамина знакомая, с дочерью которой Тасей мы сразу же подружились. Мисс Уотсон занималась с Тасей и со мной английским языком и иногда, чтобы не возвращаться поздно вечером в старый Харбин — предместье, где мы тогда жили — я оставалась у Таси ночевать. Мы сидели с ней в закутке, отгороженном шкафом и занавеской, читали вслух Джейн Эйр, а одним ухом прислушивались к ни на минуту не смолкавшим разговорам. Тасина мама училась когда-то в школе прикладных искусств и сейчас энергично раскрашивала бумажные абажуры и глиняные горшки, составляла узоры для вышивок, разрисовывала поздравительные открытки и конфетные коробки. Работала она дома, и ее комната стала чем-то вроде исповедальни, пункта первой медицинской помощи и конторы общества взаимного кредита, выдававшего ссуды в размере нескольких ложечек сухого чая, полубутылки керосина, одного даяна, а то и пары шелковых чулок на вечер. На комоде стояла неизменная тарелка с чайной колбасой, нарезанной тоненькими ломтиками, хлеб, вазочка с вареньем. Примостившись сбоку за столом всегда кто-то пил чай, и заглянувший на бегу всеобщий любимец Вова — репортер одной из харбинских газет рассказывал свежие анекдоты и политические новости.

— Посмотрите в окно! — говорил он с полным ртом, — Взгляните вон на ту шавку. Видите? А знаете, кем она была в царской России? Нет? Так я вам скажу. Сенбернаром!

Тасина мама и ее приятельница, забежавшая на минутку, звонко хохотали.

— Господи, откуда вы все это достаете?

— Где я черпаю свой блистательный юмор, вы хотите сказать? К сожалению, не из собственной головы. Из парижской эмигрантской прессы. Из произведений певцов эмиграции: поэта Дон-Аминадо, юмористки Тэффи, карикатуриста Мада и многих других.

— Хороши певцы, только и знают, что над собой издеваются.

— Не издеваются, а подсмеиваются — это разница. Елена Николаевна, когда я доберусь до Сорбонны или Кембриджа и займусь, наконец, научной деятельностью, я напишу трактат о пользе смеха. Пользе с точки зрения медицинской, хозяйственной и политической. Тезисы: (А) Человек, которому ничто не смешно, социально опасен. (Б)…

— Вова, Вова, пока вы не уехали в Сорбонну, садитесь и пейте чай. С черносмородиновым вареньем, вашим любимым.

С шумом распахивалась дверь и в комнату быстро входила одна из маникюрш, населяющих «Версаль».

— У одной моей клиентки ощенилась борзая, — взволнованно сообщала она. — Семь щенят. И на всех уже есть покупатели-японцы и американцы. Она хочет купить шкаф и пальто дочери.

— «И почему я только поэт, а не сука бульдожья?», как воскликнул в подобных обстоятельствах еще один певец эмиграции поэт Лоло, — вздохнув сказал Вова. — Ну, я побежал, Елена Николаевна. Бегу искать уличных происшествий для украшения завтрашней газеты.

Гости, собиравшиеся вечером, смеялись меньше. Они пели. Вместо чая на столе стояла водка, соленые огурцы, колбаса, селедка.

Начнем с первых мы полков

— Кавалергардов-дураков…

красивым баритоном запевал безрукий полковник одного из гвардейских полков, и хор сдержанно подхватывал:

Кавалергарды-дураки

Подпирают потолки.

Звенели, встретившись, рюмки, постукивали ножи и вилки, снова булькала водка.

А кто курицу украл?

То Измайловский капрал…

Жура-жура журавель, Журавушка молодой…

Здесь все было совсем другое, непохожее на жизнь в Иркутске. Там, сидя вечером в полутемной комнате, все почему-то говорили шепотом, говорили об обысках, реквизиции столового серебра и драгоценностей, о конине, которую удалось достать через бывшего дворника-татарина, о чьей-то — всегда страшной — судьбе. А тут?

Кто играет на мелок?

Императорский стрелок…

— Я не могу, Алексей Алексеевич, клянусь вам, не могу, — возмущенно жаловался кто-то. — Сидеть за рулем весь день, ездить в любую погоду, не спать ночей — извольте, я готов. Но брать за проезд рваные гривенники и двугривенные, распахивать дверцу перед всяким хамьем… Извините, это выше моих сил. А потом вечером эта жирная скотина, требующая выручку! Отвратительное слово «выручка»! Стал упрекать меня в том, что я бесплатно вожу своих знакомых. Вообразите! В конце концов, он понял, что имеет дело с русском офицером, но в результате я без работы…

— Да идите к нам. Мы сколотили бригаду и подрядились мостить дорогу в городок неподалеку. Сейчас я изучаю, как это делается. Получил от двоюродной сестры из Америки руководство. Думаю, заработаем недурно.

— Господа, кто читал последнюю статью Милюкова? Он утверждает…

Но тут запевала снова бархатисто сообщал:

«Всех купчих бросает в жар

Голубой сумской гусар..:

Жура-жура журавель.

Журавушка молодой…»

подхватывал уже не слишком стройный хор и снова звенели рюмки.

Верны слуги у царя -

Это наши егеря…

— Ложитесь спать девочки, завтра в гимназию, — говорила, заглянув за занавеску, Тасина мама. — В следующий раз я вас к мисс Уотсон ночевать отошлю.

Мы ложились и привычная Тася скоро засыпала, я же долго лежала, свернувшись клубочком на узкой кушетке и прислушиваясь к гулу голосов, перебору гитарных струн, к пенью — то бесшабашно-веселому, то щемяще-грустному.

Мою русскую душу встревожит

И встряхнет мою русскую лень…

Было кого-то жалко-жалко…

Но переулок с «Версалем» уже остался далеко позади и навстречу катили все новые и новые воспоминания, связанные с харбинскими улицами.

После ванны и вкусного обеда девочки с братом и племянницей уехали смотреть город, утомленная мама заснула; мы сидели с невесткой, лениво перебирая уже рассказанные семейные новости и я подумывала, не прилечь ли и мне самой, когда кто-то позвонил.

— Это, наверное, Олег, — сказала невестка, вставая. — Он в соседнем доме живет. Обязательно хотел повидать тебя. Но имей в виду, он очень нервный. В свое время в японской жандармерии побывал. И с женой неладно получилось. Так что будь готова.

Олег! Душа нашего класса, лихой танцор, весельчак, легко сочинявший остроумные стишки на любую тему, хорошенький кудрявый мальчик. Неужели это он? В комнату, сильно хромая, входил пожилой, сутулый человек с болезненным серым лицом, с усталыми нерадостными глазами. Он поставил на пол свернутый в трубку большой лист пожелтевшего ватмана и с улыбкой протянул мне обе руки.

— Едешь, значит? — спросил он после первых сбивчивых слов приветствия, вопросов и ответов. — И дочерей везешь?

— Еду, — покорно ответила я. — А ты?

— А я нет! — В лице его что-то разом меняется — нос заострился, что ли? — У меня уже брат уехал. Не своей волей.

— Олег, я не знала.

— А что вы вообще знали в своем благословенном Тяньцзине? Вежливеньких японцев во время войны и развеселых американцев после ее конца?

— Ну, не совсем так.

— Совсем. Иначе ты бы не тронулась в путь… — У него начинает яростно подергиваться щека и трястись кисть руки.

— Олег! — Я беру его вздрагивающую руку и сжимаю. — Ну не надо. Перестань, успокойся, расскажи мне.

Постепенно он овладевает собой.

— Прости меня, пожалуйста. Кто я такой, чтобы решать, кому куда ехать. Просто, знаешь, я волновался, думая о встрече с тобой, много о чем думал. Ну и сорвался. К сожалению, со мной это случается чаще, чем хотелось бы.

— Расскажи мне, — повторяю я, не выпуская его руки.

— Да рассказывать, собственно, немного. Вещи все тебе известные, наверное. Брат и я — Сашка, помнишь его? — работали вместе на лесной концессии. Большую часть времени проводили не в самом Харбине, а на восточной ветке, в лесных районах. В один непрекрасный день нас обоих арестовали, держали довольно долго, не предъявляя никаких обвинений, а потом обвинили в шпионаже…

— В пользу Советского Союза?

— Ну да.

— Вы действительно…

— Нет, конечно! И японцы это прекрасно знали. Если они кого-то действительно подозревали, эти люди из тюрем живыми не выходили. Просто хотели терроризировать русское население, сделать его абсолютно послушным. А, может, злость срывали за свои военные неудачи. Тоже ведь приятно. Как бы то ни было, за время допросов и уговоров Сашка лишился всех зубов и двух пальцев — а он ведь, если ты не забыла, был пианистом. Я же стал калекой. Нас выпустили незадолго до конца войны. Конец войны! Ну, да ты представляешь себе, конечно. Восторги, слезы, встреча советских войск, музыка, флаги, советские маршалы на Вокзальном проспекте, парад. Всюду в гостях офицеры и солдаты… Первое время все было прекрасно. А потом подтянулось НКВД, или СМЕРШ, или еще не знаю кто. И сразу же стали исчезать люди. Добиться, где они, что с ними, почему их взяли, было невозможно. Ну, мы понимали, в прошлом у некоторых могли быть грешки, японцы ведь в мерах не стеснялись, могли и вынудить кое-кого к «неблаговидным поступкам». Но нам-то бояться нечего. Так думали мы. Однако, мало-помалу стали исчезать такие же, как мы, люди, пострадавшие от японцев, сопротивлявшиеся им. Слухи делались страшнее и страшнее. Брали обычно незаметно. На улице. Или когда никого не было дома. Не знаю, кто первый придумал, но те, кого брали дома, стали оставлять записку: «Ушел по делам. Не знаю, когда вернусь домой». Все ясно — НКВД. Такую записку нашла и Сашкина жена, вернувшись с работы. Тесть мой был человек решительный, он моментально связался с одним китайцем, бывшим служащим нашей концессии, и тот приютил меня у себя в домике на станции Маоэршань. А среди знакомых — на случай, если интерес проявят и ко мне — распространили слух, что меня тоже забрали. НКВД действительно мною поинтересовалось, “но как-то вяло, один раз. Решили, наверное, что я правда нахожусь уже в сибирском лагере. У них ведь тоже неразбериха была. Всех разве упомнишь, разве запишешь…

— Но зачем это?

— Зачем? Детский вопрос. Тоже, может быть, страху нагнать хотелось, пугнуть непуганых. А, может, служебное рвение. Может, для комплекта не хватало. Не знаю… Как бы то ни было, в Маоэршане я пробыл до ухода советских войск. За это время моя жена сошлась с каким-то офицером, у нее родился ребенок, мальчик, и сейчас она едет в Союз в надежде разыскать этого типа. А я сижу и жду визу в Бразилию. Вот и все.

— Но ведь все это было до смерти Сталина. Теперь Сашу, наверное, выпустят. А ты будешь где-то в Бразилии.

— Сашкина жена едет. Собирается. Хотя никаких вестей от него до сих пор не получала. Да и никто не получал. А знаешь, сколько их увезено!.. Но я не поеду. Не могу. Я мечтаю попасть в какое-нибудь тихое-тихое местечко, где будет тепло и зелено, — щека у него снова начинает подергиваться. — И не будет политики, никакой политики, только деревья, трава, речка, какая-нибудь работа — должна же найтись для меня какая-нибудь работа в лесу… И где не будет ни японской жандармерии, ни гестапо, ни… Говорят такие места в Бразилии есть…

— Тише, тише, успокойся, — бормочу я, сжимая и гладя его руку. Но проходит минута или больше пока, справившись с собой, он снова улыбается мне.

— Прости меня! Ведь вот же болван! — Думал прийти повспоминать гимназические годы, развеселить тебя, эту штуку приволок, — он кивает на лист ватмана. — А, вместо этого, черт знает, что получилось. Больше не сорвусь, честное слово.

— А что ты принес?

— Сейчас увидишь.

Он разворачивает лист пожелтевшего ватмана с обтрепанными краями. На нем изображена бутылка шампанского, только что пустившая в потолок пробку. Вылетевшая вслед за пробкой струя пенящегося вина рассыпается веселыми золотистыми брызгами. В тех, что побольше — черной тушью сделанные карикатурки на тему «наконец-то я могу заняться любимым делом» — двадцать две забавные картинки: шахматисты и лежебоки, балерины и модницы, обо всем позабывшие ученые и автомобилисты…

— Господи! Наш выпуск. Валька-гений к прощальному ужину рисовал. А где он? Что с ним?

— Тоже отбыл на родину за казенный счет. Но у Вальки рыльце, конечно, было в пушку. Он роскошные карикатуры на Сталина рисовал и неосмотрительно показывал их всем желающим. Незадолго до ареста принес мне целый ворох своих рисунков и карикатур, и они вместе со мной пережидали в Маоэршане тяжелые времена. Теперь Сашкина жена часть их — безобидные — захватит с собой в надежде Вальку разыскать. А остальные я заберу в Бразилию.

Мы рассматриваем карикатуры. Вот и Олег, отплясывающий чечетку. Таня Шимановская — внучка и ученица известной русской балерины, сделавшая ослепительную карьеру и погибшая в автомобильной катастрофе, после того как года два блистала на сценах Парижа и Лондона. Вот и наш дорогой «Наточка», склонившийся над испещренным цифрами листом бумаги.

— Ты знаешь, он в Америке, занимается этой новой наукой — как ее, кибернетика, что ли. Говорят, выдающийся ученый.

— Да что ты говоришь? А ведь он несколько лет пороги обивал в советском консульстве, просил дать ему визу. Уехал только, когда ему категорически отказали.

— Обидно. А это Аля.

Аля! Низкий красивый голос. Как она пела цыганские романсы. Вот и тогда, на выпускном вечере:

Мы с тобой цыгане, Если жизнь обманет, Мы не станем слезы лить…

Алю жизнь обманула. Жестоко обманула. Когда она, направляясь в Бразилию, проезжала Тяньцзин года два тому назад, и я встретилась с ней, от ее великолепного голоса почти ничего не осталось. А остатки она прокуривала, пропивала, прокрикивала с каким-то неистовством, с ожесточением…

— Да ведь это я?

Конечно я. На верблюде, с развевающейся вуалью. В то время я мечтала стать историком, археологом, путешественницей.

— Ты, — подтверждает Олег. — Ну, как?

— Олег, смотри — Жорж со шпагой в руке. Мушкетер…

Он и был мушкетером — членом белой мальчишеской организации, которая называлась «Мушкетерской». Чёрные брюки-клеш, черные рубашки апаш. Талии перетянуты, брюки хлопают при ходьбе…

— Детские игры, кончавшиеся иногда очень печально. Мы с тобой ходили в больницу, когда его избили в драке?

— Со мной, со мной.

Огромная неуютная палата городской больницы. Кроватей двадцать, а то и больше, и на всех бледные изнуренные люди. В глубине у стены Жорж с забинтованной головой, рука в лубке, синяки и кровоподтеки. Это было время страшных драк «белых» и «красных» мальчишек. С одной стороны «мушкетеры», «черное кольцо», «тринадцать», с другой— комсомольцы, отмольцы, просто «затонские». В сердцах у всех кипела ярость. Одни хотели мстить за поражение отцов в битве за правое — по их мнению — дело, за неуверенность-в будущем, за потерю родины. Другие защищали видение удивительной, справедливой будущей жизни — жизни, где не будет ни бедных, ни богатых. Они знали: кто не с ними — тот враг, того надо бить. Правда, большинство из них, вернувшись в Советский Союз пекле продажи Китайской Восточной железной дороги японцам, сами будут объявлены врагами народа, врагами своей удивительной справедливой родины, но тогда все это было еще в будущем, только в перспективе, а в настоящем были драки, драки, драки при снисходительном попустительстве китайской полиции, страшные драки, оканчивающиеся для иных увечьями, переломами и даже смертью.

Мы стоим в замешательстве у кровати Жоржа. Он пытается что-то сказать, но распухшие губы шевелятся с трудом, и он устало закрывает глаза. Оставив на ночном столике бутылку с морсом и какие-то фрукты, мы на цыпочках идем к двери, и тут я вижу, что с дальней кровати кто-то делает мне знаки, подзывает. «Подожди меня в коридоре», — говорю я Олегу, — «это наш знакомый».

Я уже узнала его и не хочу, чтобы и Олег узнал. Володя. Они живут через дом от нас; его отец — инженер — и моя сестра работают в одном отделе Управления КВЖД. Только его отец советский, и Володя учится в коммерческом училище. Несколько лет тому назад мы были очень дружны, менялись книгами, катались на катке еще у одних соседей, но потом политика развела и нас. Наверное, пострадал в той же драке. Тоже разбитое лицо, перевязаны голова и грудь.

— Пожалуйста, — свистящим шепотом говорит он, — зайди к нам — или попроси свою сестру зайти — скажи маме, что я жив. До сих пор ко мне никто не приходил, значит, они не знают. Скажи, чтобы не пугались, когда увидят. Ничего особенно плохого.

Я киваю головой, дотрагиваюсь до его руки…

— Господи, Боже мой, — говорит худой желтолицый старик с большой бородой, лежащий на соседней койке. — Что же это творится на белом свете. Калечат и калечат друг дружку. Хоть бы вы, девицы, их удерживали. Ведь зло-то беспричинное держат один на другого. Не иначе сатана их толкает.

Я еще раз киваю Володе, старику и быстро иду к дверям и к Олегу. Он вопросительно смотрит на меня, но ничего не спрашивает. Догадался.

Также вопросительно смотрит он на меня и сейчас.

— Что с тобой? Я тебя второй раз спрашиваю. Ты слышала о конце Жоржа?

— Нет. О конце? Он умер?

— По всей вероятности страшной смертью. Оказалось, что он работал на советских. Так по крайней мере утверждало радио ОБС — знаешь, «Одна Баба Сказала», а вообще-то толком никто ничего не знает. Шпионом был, одним словом. У него дома нашли передатчик. Меня в то время в Харбине не было, а по рассказам происходило что-то жуткое. Японцы оцепили половину Модягоу — весь район между Церковной улицей, Гоголевской и Старохарбинским шоссе. Войск и жандармов нагнали несметное количество. Никто не имел права выходить из дома. Обыскивали методично дом за домом. Но Жорж успел как-то выбраться за кольцо окружения и пытался скрыться. Пробирался в сторону советского консульства. Вряд ли ему удалось бы проникнуть внутрь — японцев всегда вокруг было видимо-невидимо, но тем не менее… А, может быть, у него где-то в том районе было у кого спрятаться. Как бы то ни было, он пробирался туда, но какой-то мерзавец — наш русский — увидел его и заподозрил неладное — уж очень не в характере Жоржа было красться вдоль заборов. Красавец, щеголь, кумир женщин, свой человек среди эмигрантской верхушки, в приятельских отношениях со многими японцами. И вдруг крадется, оглядываясь по сторонам. Мерзавец сопоставил факты, — наверное, слухи о происходящем в Модягоу уже облетели город — и незамедлительно сообщил куда надо. Жандармов искать не приходилось. Началась погоня, Жорж был сильный, ловкий, город знал прекрасно. Прошло не меньше часа, прежде чем его схватили. С тех пор никто ничего о нем не знает, не слышал. При японцах его имя вслух произносить нельзя было. А после прихода советских войск сестра его обращалась в штаб, еще куда-то, хотела выяснить, но так ничего и не добилась. Да ичто там выяснять. Все и так ясно.

Я подавленно молчу, глядя на прекрасный рисунок, изображающий юного мушкетера, потом поднимаю глаза на Олега:

— Олег, ты помнишь, когда мы с тобой ходили в больницу к Жоржу, там лежал еще один мальчик, мой знакомый. Комсомолец. Володя. Помнишь?

— Да

— Так вот. В сорок пятом году он был в Тяньцзине. Майор американской армии.

— Как? Он же советский был.

— Был. Ну, а потом… Он мне рассказывал. В двадцать девятом, когда произошел китайско-советский конфликт, его отца вместе с другими крупными служащими дороги выслали в Советский Союз. И, когда конфликт закончился, он оттуда не вернулся. Мать узнала окольными путями, что он арестован. А еще немного погодя, что его расстреляли. Мать тогда увезла их сначала в Шанхай, а потом в Америку — у нее там брат был. Володя женат на американке. Говорит, что очень любит свою новую родину.

— Вот уж действительно ирония судьбы. Страшная ирония!

Теперь уже мы оба потерянно молчим, уставившись на побуревшие от временя брызги шампанского, из которых на нас поглядывают юные милые лица наших бывших соучеников. Судьбы, судьбы. Это сейчас, четверть века спустя, мы знаем их. Это сейчас грустно. А тогда было несказанно весело. Никаких венгерок и краковяков, опостылевших на гимназических вечерах. Фокстрот и танго. И вот уже брат Олега Саша лихо барабанит на пианино чарльстон, и в такт музыке отлетают в стороны ноги в изящных туфельках, вспрыгивают бубикопфы — золотистые и рыжие, каштановые и темные, вспыхивают глаза.

На рассвете, следуя традиции, мы отправились на Сунгари. С нами поехал инспектор и еще двое учителей из молодых. Полноводная мутная река была невозмутима и благостна. У причалов степенно покачивались бесчисленные «Веры», «Нади», «Тамары». Спавший тут же на берегу лодочник, обрадовавшись неожиданным клиентам, отвязал неловкими со сна пальцами четыре плоскодонки, попросил не баловаться, а то потопнете на заре жизни, а мне за вас отвечать. И, цыкнув на вертевшуюся под ногами собачонку, пошел спать дальше. Мальчики сели на вёсла, и лодки поплыли к противоположному берегу, намечавшемуся вдали расплывчатой чертой.

Проехали мимо Солнечного острова, где за полосой отличного пляжа тесно жались друг к другу ресторанчики из циновок и листов фанеры с шаткими верандами. Забавные названия: «Стоп Сигнал», «Яша свой человек», «Заходи Ванька — Маруся ждет», «Балалайка». Сейчас здесь тихо и безлюдно, а с наступлением дня они заполнятся полуголыми, загорелыми людьми, на столики лягут чистые белые скатерти, аппетитно запахнет жарящимися пирожками и котлетами, зашипит надтреснутая пластинка и хрипловатый мужской голос запоет все ту же «Титину»…

Мы едем в Зотовскую протоку, где, кажется, у каждого жителя Харбина есть свое любимое местечко. Сколько, например, веселых минут провели мы в этой бухточке, когда приезжали сюда купаться после экзаменов. Только сейчас на рассвете купаться мне совсем не хочется, хотя проворно переодевшиеся в зарослях тальника смельчаки уверяют, что вода теплая, как парное молоко.

Я села на пригорок, набросив на плечи чей-то пиджак. Белое платье успело потерять свою белизну и воздушность.

Первые лучи солнца скользят по поверхности воды, окрашивают розовым предутренний, перламутровый туман.

— Разрешите, я сяду рядом? — спрашивает кто-то. Это наш инспектор Владимир Васильевич. Он седой с молодым лицом. В прошлом профессор одного из старых русских университетов. Филолог.

— Блестящий выпуск, — говорит он. — За всю свою долгую педагогическую жизнь я не знал такого. В нормальной жизни, я уверен, мне не раз пришлось бы впоследствии с гордостью говорить: «Аттестат зрелости ему… или ей… вручал я!» А сейчас… У вас будет возможность учиться дальше?

— Нет, Владимир Васильевич, что вы. Для того чтобы послать меня куда-нибудь учиться у нас средств нет. Поступить в политехнический институт и стать инженером электромехаником мне не хочется. Хорошо, что я английский язык знаю. Пойду на курсы стенографии и машинописи. Буду работать.

— Жаль! Золотая медаль вами вполне заслужена.

Он осторожно пересыпает чистый мелкий песок из одной ладони в другую.

— Прекрасный выпуск, — повторяет он. — А вы знаете, вы последние, кто заканчивает гимназический курс по программе классических гимназий былой России?

— Мы знали, что программа будет сильно меняться, но я как-то не задумывалась…

— Да. Везде, где еще существуют русские гимназии — в Париже, Белграде, Праге, программа уже изменена. Это было неизбежно. Слишком многое из того, что преподавалось, не могло найти применения в жизни, которая час от часу становится все более суровой и требовательной. В Харбине все остальные гимназии уже перешли. Мы барахтались дольше всех, но и у нас с будущего года вводится новая программа, а старая — со всеми ее недочетами и большими достоинствами — уходит в историю. Так вот, я счастлив, что точку на русском классическом образовании поставили вы — действительно достойный выпуск.

— Как хорошо! Спасибо, что вы мне сказали.

Мы опять умолкаем. Внизу хлопочут девочки, расстилают на траве скатерть, раскладывают пирожки, яблоки и бутерброды.

— Последний выпуск, — задумчиво говорит Владимир Васильевич. — В последнем городе, живущем русской жизнью — прежней русской жизнью. А над этим вы задумывались когда-нибудь? Прежней России больше нет. Нарождается, растет, крепнет какая-то новая. Лучшая или худшая — покажет время. А здесь, через десять лет после революции, несмотря на все кипение политических страстей, живет себе и живет старый российский, губернский, скажем, город, со своей интеллигенцией, купечеством, студентами, гимназистами, людьми богатыми и бедными, с прекрасной драмой, оперой, концертами, лекциями, спорами о поэзии и музыке, о любви, город, где на масленицу едят блины, соблюдают великий пост и празднуют Пасху, где в субботу вечером повсюду слышен благовест, зовущий ко всенощной. Последний русский город… на китайской земле. Только ему тоже близок конец — как и классическому образованию. Спокойная жизнь не входит в число благ, отпущенных вашему поколению. Мир затаился, как перед большими потрясениями и они, я думаю не за горами. Но, довольно серьезных материй. Смотрите, вон уж и костер горит и чайник закипает. Идемте!

Он легко поднимается и протягивает мне руку. Утро разгорается во всей своей нежной красе.

О каких потрясениях говорит Владимир Васильевич, подумала я тогда. Жизнь так невозмутима и спокойна: маленькие заботы, маленькие радости, маленькие огорчения. Вот закончу колледж, постигну английскую стенографию и машинку, пойду работать. Конечно не то, о чем мечтала, но что поделаешь?

Уже ночью, лежа на нарах в теплушке, навек распрощавшись с Харбином, я кропотливо перебираю в памяти воспоминания, вызванные видом города, встречей с Олегом, разговорами с родными и снова и снова возвращаюсь мыслью к словам Владимира Васильевича.

Как прав он оказался. Первые годы после окончания гимназии жизнь не покидала старого русла. Я давала уроки английского языка русским детям и русского — взрослым китайцам, училась сама, по вечерам слушала лекции на юридическом факультете. Получив от дяди в подарок абонемент в оперу, бегала раз в неделю в Железнодорожное собрание, где пели приехавшие из Советского Союза артисты, включая совсем еще молоденького Лемешева. Изредка, замазав чернилами лопнувший шелк черных лодочек, танцевала на студенческих балах или, погрузившись в сладкий полумрак зрительного зала, разделяла любовные драмы Нормы Толмедж и Глории Свэнсон. Казалось, каждый новый день был похож на предыдущий. А ведь как раз в это время дарованная людям передышка закончилась, и мир пополз, все набирая скорость, к новой войне. И первая трещина прошла где-то совсем рядом.

Что я помню? Несколько тревожных дней, наполненных слухами, отчаянными выкриками мальчишек-газетчиков; пальбу одетых в серое китайских солдат, беспорядочной ордой промчавшихся по улицам города, и плотные ряды вступившей в Харбин на смену им японской армии — низкорослых крепышей в низко надвинутых меховых шапках. Скоро все успокоилось и в газетах стали появляться статьи о «новом порядке в Восточной Азии» и о светлом будущем Маньчжурии под эгидой Японии.

И вот уже Вова, наш старый приятель — репортер, пополневший, поважневший и забывший о том, что собирался писать трактат о пользе смеха, — стал ронять туманные фразы насчет того, что и русским эмигрантам пора браться за ум.

— Тошно смотреть, до чего распустились, — говорит он мне, когда мы мирно пьем кофе с пирожными в кафе «Марс», случайно встретившись на Китайской улице. — Вечные попойки, кабаки с голыми девицами, опять же это повальное увлечение Вертинским. Форменное разложение.

— Причем тут Вертинский? Он чудный. Я его ужасно люблю.

— Вам, Верочка, это простительно. Но когда гвардии ротмистр, внимая тому, как над розовым морем вставала луна, чуть не пускает слезу, мне становятся противно. Конечно, Вертинский талантлив, кто это отрицает, но если чей-то талант разжижает волю, превращает людей в слюнтяев, значит этот талант вреден и не нужен.

— А как насчет Дон-Аминадо, Лоло и прочих певцов эмиграции, которых вы так любили цитировать?

— Ошибки молодости. Теперь больше не до смеха. Теперь настала пора действовать. Мы должны осознать важность дисциплины, понять неизбежность некоторых жертв… и тогда есть надежда, что мы вернемся домой. Нет, теперь уж не до смеха.

Жаль, но, похоже, что он знает о чем говорит. Организован какой-то комитет, где должны регистрироваться все, без исключения, русские эмигранты. Без бумажки этого комитета, нельзя получить вид на жительство. А без вида на жительство… нельзя жить. КВжд продано японцам, русских увольняют с работы пачками. Устроиться некуда. Начинается массовый отъезд из Харбина. Советские граждане едут домой, эмигранты — в Шанхай, Тяньцзинь, счастливцы, имеющие визы — в Америку, в Австралию, в Бразилию… Но тут я выхожу замуж, у меня рождается дочка и, о счастье! — Американский банк, где работает мой муж, переводит его в свое тяньцзинское отделение. Мы покидаем Харбин, который день ото дня становится все неуютнее.

Мерно покачивается вагон, унося меня в неизвестность. Я сплю урывками, просыпаюсь всякий раз; когда поезд останавливается на очередной станции. На перронах среди китайской толпы видны русские: бегут вдоль поезда, ищут родных или знакомых, озабоченно спрашивают: «Дайренцы среди вас есть?» «Ах, только тяньцзинцы?» «А мукденцы в следующем?» И бегут дальше.

Знакомые станции. Бухеду, где какое-то время жили родители моего мужа. Чжаланьтунь — когда-то прелестный, нарядный курорт, теперь, как говорят, опустевший, обнищавший и впавший в уныние. Зеленый Барим с прозрачной обжигающе-холодной, речкой — мечта охотников и рыболовов. И, наконец, Хинган — знаменитая «хинганская петля». Поезд, вздыхая и отдуваясь, медленно ползет вверх по крутому склону горы. Сверху станционные строения кажутся игрушечными — крохотные домики, рассыпанные в густой зелени.

— А вы знаете, — говорит стоящий у соседнего окна худой старик, — ведь по тем временам проект и постройка этого отрезка дороги были чудом инженерной мысли. Мой отец работал на постройке с первых дней до завершения и часто рассказывал нам, детям, как трудно приходилось всем — и инженерам, и техникам, и рабочим. А потом, когда я сам уже был инженером, мне попалась как-то статья об этом в старом американском журнале — восхищенная статья, надо сказать. Когда попаду в какой-нибудь крупный город, обязательно» пойду в библиотеку, покопаюсь в журналах и газетах того времени — должны же быть там подробные описания.

Через несколько часов станция Маньчжурия. Там мы пересядем в советские вагоны, Разговоры затихают. Опускается тишина. Даже дети, поддавшись настроению взрослых, присмирели. И по-прежнему выбивают колеса: «Что-то будет? Что-то будет?»

Еще до отъезда наш тяньцзинский приятель Андрей — музыкант и острослов, — был назначен главой тяньцзинской группы. Я — помощник главы. Сейчас, повинуясь переданному по громкоговорителю распоряжению, мы торопливо шагаем к зданию вокзала. Со всех сторон туда же спешат пары таких же озабоченных людей с бумагами в руках: пекинцы, тяньцзинцы, дайренцы, мукденцы, харбинцы, хайларцы… Зал ожидания почти пуст. Только в дальнем конце кучка людей. В центре ее четыре осанистых, дородных человека — трое в серой форме с золотыми пуговицами, один в темном костюме и зеленой велюровой шляпе. Судя по позам окружающих, которые все, как один, стоят по стойке «смирно» и, чуть вытянув вперед шею, неотрывно смотрят на тех четверых, они-то и есть начальство, вершители наших судеб. К ним робко приближаемся и мы — представители групп, возвращающихся на родину из разных городов Китая.

И вдруг человек в зеленой шляпе начинает орать. Это так неожиданно, что все мы, вздрогнув, замираем в отдалении. Грубовато-красивое лицо его искажено яростью. Зеленая шляпа съехала на затылок. Он захлебывается словами, они, толкаясь и застревая, вырываются у него изо рта и разобрать ничего невозможно. Сыпятся какие то угрозы. О чем он? Я ничего не понимаю, смотрю на Андрея, смотрю на остальных. Все стоят, опустив глаза. На смену растерянности и недоумению приходит злость. Какое право имеет он кричать на нас, думаю я. Если мы допустили какую-то оплошность, то нельзя ли сказать об этом спокойно? Я еще в жизни никогда не слышала, чтобы взрослый человек ни с того, ни с сего так кричал на другого. Какое он имеет право? О чем он?

Лишь позднее я узнаю, что в одной из групп три приятеля, не посчитавшись с просьбой не брать с собой спиртного, хорошо запаслись водкой и накануне вечером, прощаясь с землей китайской, хорошо выпили. Один из них стал рыдать, говорить, что не надо было ему никуда ехать, что лучшие его года прошли в Китае, что китайцы стали ему родными, что на следующей станции он выйдет и поедет обратно, а когда его стали удерживать, разбил окно, поранил руку, после чего протрезвел, дал себя перевязать, принял аспирин, выпил валерьянку и мирно улегся спать. Утром однако, об инциденте кем-то было доложено куда следует — это и вызвало неукротимый гнев начальства.

— Зарубите себе на носу! — бешено выкрикивает человек ¦ в зеленой велюровой шляпе и хриплым голосом отдает какое-то распоряжение, расслышать которое мне опять-таки не удается. От нашей испуганной толпы отделяются двое: высокая, стройная дама в красном жакете, с которой еще вчера мы так весело болтали, столкнувшись на перроне в Бариме — у нее дрожит левое веко, красивые губы сжаты плотно-плотно, наверное, чтобы не вырвалось лишнее слово; рядом с ней человек лет сорока-пяти в очках, кожа на лице у него вот-вот лопнет — так натянута, узкие губы вообще исчезли, оставив на месте рта длинную щель” Они ответственные за группу, в которой случилось злополучное происшествие. На негнущихся ногах они подходят к начальству и следуют за ним во внутреннее помещение — надо думать на дальнейшую расправу.

— Пошли! — говорит мне Андрей. — Ну, успокойтесь, пожалуйста. Нельзя же так реагировать. На вас лица нет. Все образуется.

Мы подходим к осанистым господам в форме. Называем группы, предъявляем списки и получаем направления и указания. Нас, тяньцзинцев, делят на три группы. Слава богу, я остаюсь вместе с Иохвидовыми и семьей Андрея. Всего нас в группе двадцать два человека.

— Вам предоставляются теплушки, — говорит один из «начальников», — куда погрузят ваш тяжелый багаж и мебель, у кого она с собой. В этих теплушках вы поедете до места назначения. У вас это село Солоновка Волчихинского района Алтайского края. Сегодня весь день будет продолжаться погрузка, ночь проведете здесь, а завтра утром двинетесь к границе. На станции Отпор получите документы и подъемные деньги, а пока что идите, следите за тем, чтобы ваши вещи были погружены в правильный вагон. У вас теплушка номер 18. Отправляйтесь!

Что я помню о пересадке в Маньчжурии? Вереницы грузчиков-китайцев коротконогих, широкоплечих и, по-видимому, невероятно сильных. У каждого на голове деревянный обруч. Поставив на этот обруч, или взвалив себе на спину, пианино или тяжелый сундук, ящик с книгами, они начинали передвигаться мелкими ровными шажками, все ускоряя ход, когда вступали на трап, приставленный к дверям теплушки. Помню лабиринты из циновок метровой вышины, плохо скрывавшие наскоро выкопанные канавки уличных уборных, унылые желтовато-серые пустыри вокруг, бестолково суетящихся людей, очередь у бака с кипятком…

К вечеру мы, наконец, водворились в свою теплушку, обшарпанную, грязную, с выломанными кое-где досками, с трехэтажными нарами. Треть теплушки занял наш объединенный багаж. В углу занавеской отгородили и оборудовали некое подобие умывалки. На нижних нарах расположились пожилые люди и матери с маленькими детьми, на втором этаже — средний возраст, на верхнем — молодежь.

— Ну, что ж, — бодро говорит кто-то. — Это очень хорошо, что вещи идут при нас, в одном вагоне — по крайней мере, не придется потом разыскивать.

— А Алтай — это же прекрасно! Я недавно прочел книгу о горном Алтае… — не менее бодро вторит отец Андрея.

— Мы едем в степной, — кисло возражает ему жена.

— Наш диван не задвинут, — возбужденно говорит Антонина Михайловна Иохвидова. — Можно будет подтянуть его к двери, Будем сидеть по очереди и наслаждаться видами родины…

Родина!

— Надо пораньше лечь спать. Завтра, говорят, тронемся спозаранку. Границу бы не проспать…

— Не бойтесь, разбудят.

Но будить никого не пришлось. В восемь часов утра, когда поезд медленно двинулся в путь, все население нашего вагона — да и остальных, наверное, тоже — стояло вымытое, одетое, подтянутое у широко раздвинутых дверей. В теплушке прибрано; тяжелый багаж отгорожен тремя шкафами и занавеской, нары застелены, круглый стол накрыт чистой клеенкой, на затухающей печурке чайник с горячей водой.

Поезд идет небыстро, постепенно замедляя ход. Шеи вытянуты. Глаза напряжены до предела. Вдруг из головного вагона, покрывая стук колес, доносятся крики. Кричат «Ура!» Подхватывает второй вагон, третий… И тут я вижу узенькую полоску канавы, рассекающей буро-зеленую поверхность бескрайнего поля, испытываю некоторое сжатье горла, вижу краем глаза, как катится слеза по щеке стоящей рядом пожилой дамы, которая побывала за датским телеграфистом. Дети звонко и нестройно кричат «Ура!», к ним присоединяется несколько неуверенных взрослых голосов. Граница! Возле невысокого столбика стоит солдат с автоматом. Совсем молоденький. Простоватое, курносое лицо. На мгновение я встречаюсь с ним взглядом — равнодушный взгляд, нисколько не любопытный. Как будто он привык к тому, что на него с утра до вечера надвигаются теплушки с кричащими, поющими, плачущими людьми, А у меня вдруг ёкает сердце. На кого он похож — этот мальчишка-солдат? Я определенно видела его раньше. С ним связано какое-то воспоминание детства. Неприятное. Страшное даже. Какое? Я должна вспомнить, пока не вспомню, не успокоюсь…

Но долго вспоминать не приходится. Мимо двери проплывают домики, заборы; женщина гонит корову; прыгают через веревочку голоногие девчонки; оглашенно лает собачонка. Разбегаются и вновь скрещиваются рельсы железнодорожных путей и поезд, сотрясаясь и кряхтя, подходит к перрону.

— Отойти от дверей! — звучит переданная по громкоговорителю команда. Мы послушно отодвигаемся вглубь вагона. Вскоре в вагон поднимаются трое военных. Пограничники.

— Кто здесь старшие? — спрашивает один из них. Мы с Андреем делаем два шага вперед.

— Предъявите паспорта группы! — Несколько суетясь, мы передаем ему пачки паспортов.

— Детям, вписанным в паспорт родителей, встать с ними радом.

Мои дочери придвигаются ко мне. За спиной слышно движение. Перекличка. Быстрый внимательный взгляд на обладателя паспорта, затем на фотографию, снова на него. Мощные электрические фонари высвечивают пространство под нарами, между ними, над третьей полкой, двое долго осматривают часть теплушки, забитую мебелью и сундуками.

— Так. Все в порядке. Паспорта будут вам розданы перед тем, как вы отправитесь получать подъемные.

Они уходят, а по трапу уже поднимается медосмотр в лице полной, статной женщины с туповатым лицом и замысловатой башней из русых волос на голове.

— Завшивленность есть? — спрашивает она.

— Ну что вы! — отвечает сразу несколько нервных голосов.

— На станции Карымская пойдете в баню. Захватите постельные принадлежности. Сдадите их и личные вещи в воше-бойку. О всех случаях заболевания докладывать сразу же. Я буду находиться в служебном вагоне. — Она уже поворачивается идти и вдруг спохватывается: — Больных нет? Тогда все!

Таможенники, сменившие ее, молоды и заняты какими-то своими делами. Они с безнадежным видом осматривают горы нашего багажа и довольствуются письменным заверением каждого, что мы не везем ни оружия, ни наркотиков, ни запрещенных инструкцией книг и пластинок, и никаких драгоценностей и золота, помимо того, что перечислено в декларации.

Все! Нам — отныне мы именуемся репатриантами — разрешено покинуть вагоны и ступить на советскую территорию.

Отпор — значится на станционном строении. Красивое название, а место некрасивое. Приземистый поселок, мало зелени, земля серо-желтая. На перроне несколько киосков. Газеты. Мелочи. Минеральная вода. К этому киоску устремляются многие, но из окошечка высовывается рука и заталкивает за раму листок бумаги, на котором крупно, каллиграфически-красиво начертано «Сиропа нет» и рядом приписка карандашом: «Воды тоже нет». В одном киоске под стеклянным колпаком тарелочка. На ней бледно-серая лепешка. И рядом горделивый плакатик: «Московская котлета». Первые впечатления нерадостные, но долго разбираться в них не приходится — по громкоговорителю следуют новые указания: там-то получить паспорта, в таких-то залах будут выплачиваться подъемные, номера теплушек такие-то и такие-то должны явиться туда незамедлительно.

Когда мы, прижимая к груди сумки с деньгами, получив адреса тяньцзинцев, уже проследовавших через Отпор, и оставив свои тем, кто следует за нами, выходим на перрон, он оказывается заполненным народом — подошел какой-то поезд. Спокойно прохаживаются мужчины в полосатых пижамах, женщины в пестрых ситцевых халатах до полу; в одном конце заливается гармошка — там толпятся солдаты и матросы и двое совсем молоденьких сосредоточенно пляшут. Ярко светит солнце.

Старичок из соседней теплушки сообщает, что за углом булочная. Я покупаю там совсем еще теплую буханку серого, восхитительно пахнущего — как никогда в Китае, хлеба, и мы долго пьем чай в теплушке, которая успела стать родной и уютной, стать домом — хотя бы временным.

Под вечер прошумел теплый дождь, и перед отправлением эшелона, которое назначено на половину одиннадцатого, мы с Андреем выходим прогуляться и обсудить вопрос мирной передачи власти в теплушке. Дело в том, что Люсин папа Алексей Данилович, уже со вчерашнего дня туманно, но настойчиво, дает понять, что он чем-то недоволен, а сегодня, глядя в пространство, громко заявил, что для того, чтобы людьми руководить, надо чтобы они тебя выбрали.

Андрей предлагает, вернувшись в теплушку, заявить о том, что мы слагаем с себя полномочия, и выдвинуть на пост старосты Алексея Даниловича. Я сомневаюсь.

— Он же во хмелю бывает несносен. Помните, что он устроил в клубе на седьмое ноября? Лучше, может, Иохвидова?

Андрей мнется.

— Все-таки Алексей Данилович из рабочего класса. Как-то созвучней. А Иохвидов, я думаю, сам откажется. Нет, давайте лучше, все-таки, сложим с себя полномочия, возложенные генконсульством. Пусть себе правит рабочий класс.

Мы задумчиво идем по темному перрону (эшелон перевели не то на четвертый, не то на пятый путь), с наслаждением вдыхая влажный, теплый, пахнущий цветами воздух. Андрей галантно светит фонариком мне под ноги, чтобы, не дай Бог, не ступила в лужу. Слышны шаги, кто-то останавливается рядом с нами.

— Товарищ, будь добр, одолжи на минутку фонарь, — прокуренным басом говорит темнота, — я тут папиросы обронил, никак не найду, а сейчас и не купишь нигде, поздно.

— Пожалуйста, товарищ, — любезно отвечает Андрей.

Зажженный фонарик, очутившись в чужой руке, мгновенно тухнет, погружая нас в кромешную тьму. Рядом кто-то спрыгивает с перрона.

— Э-э, товарищ? — растерянно лепечет Андрей, делая движение куда-то вбок.

— Но-но!.. — сипло и мрачно отвечают оттуда. Хрустит гравий под ногами, шаги поспешно удаляются. Мы смущенно возвращаемся к себе в теплушку.

Боже мой! Почему никто не сказал, что нельзя ложиться ногами к паровозу. Мы-то решили, что придумали отлично. Лежим все рядышком, подушки по краю нар, второй этаж не давит, не гнетет, голова наружу, дышать легко… Но при первом же рывке поезда у меня начинают рваться внутренности. Сначала обрывается печень, летит куда-то вниз и болтается там, больно стукаясь обо что-то; желудок дергается, как собака на привязи, затем злобно подпирает сердце, которое сразу же начинает испуганно трепыхаться. Рядом начинает стонать мама. Ее стоны подхватывает кто-то еще. Я торопливо выкарабкиваюсь наружу, помогаю вылезти маме и еще одной пожилой даме. Поспешно собирается совет обитателей нижних нар. После несколько растерянных дебатов принято решение лечь по четыре человека в ряд, головой к боковым стенкам вагона. Тянем жребий, кому какое место. Каждые три дня будем меняться. Теплушку отчаянно мотает из стороны в сторону, она дребезжит, скрипит. Перестилая постели, мы то и дело налетаем друг на друга, сталкиваемся. Наконец, все готово. В теплушке пахнет валерианкой и сердечными каплями. Все снова укладываются. Внутренности как будто вернулись на свои места и только ноют немного от перенесенной встряски. По узенькому проходу, разделяющему дружные четверки, все время кто-то ползет то в одну, то в другую сторону. Поняв, что уснуть мне в эту ночь вряд ли придется, ползу и я. Хоть посидеть немного без давящего деревянного настила над головой. В теплушке душновато, ночь жаркая, хорошо бы отодвинуть немножечко дверь, но это строго-настрого запрещено начальником эшелона — на маленьких станциях всякое может быть.

Я присаживаюсь на край дивана и по легкому шороху рядом догадываюсь, что меня кто-то опередил.

— Вера Константиновна? — робко окликает тихий, немного надтреснутый голосок.

Это Люся, дочь Алексея Даниловича, которого мы решили избрать своим старостой. Миловидная, болезненная девушка, прижившая ребенка от итальянского солдата. Ее мальчику Коке года четыре, он ангелоподобен, тоже болезнен и весьма капризен. Люся очень нервная, все время находит повод для беспокойства. Глаза ее то и дело наполняются слезами, она начинает говорить быстро-быстро и часто приходит ко мне за поддержкой.

— Да, Люся, это я. А вам, что, тоже не спится?

— Не спится. Кока уснул, Оставила его на бабушку, а сама вылезла сюда воздухом подышать. Душно.

— Душно, — соглашаюсь я, — Вообще-то щелей в стене сколько угодно. Ночь сама по себе душная. Да еще с непривычки так жарко.

Некоторое время мы молчим. Затем она придвигается ко мне поближе и, понизив голос, говорит:

— Неласково нас встречают, а, Вера Константиновна?

— Ну, почему вам так кажется, Люся? Я бы не сказала.

— Да нет, Вера Константиновна, не кажется мне. Неласково. Хоть бы раз улыбнулся кто.

— Люсенька, не настраивайте себя. Нас ведь едут тысячи. Для людей, которые нас встречают, работа эта непривычная. Они все озабочены, боятся, как бы чего не напутать. Тут не до улыбок.

Мне самой неприятен мой бодро-назидательный тон. В общем-то, приветливое слово сказать кто-то мог бы, но я уже дадно заметила, что Люсе нельзя давать жалеть себя и потому продолжаю еще более бодро:

— Я уверена, что сейчас, впопыхах, никто и лиц-то наших не различает. Вот приедем в свою Солоновку, может, будут с нами поприветливей.

Она тяжело вздыхает.

— Вот только чем я там займусь? Ведь, кроме как маникюр делать, да на машине вышивать, я и делать-то ничего не умею. На собрании я консулу записку посылала — как, мол, в моем случае быть, а он смеется: «как вы думаете, если доярка, так ей уж и маникюр не нужен? Если наши девушки вечером в клуб на танцы собираются, говорит, так они не хуже вашего прихорашиваются». А я вот что-то сомневаюсь. С коровами или в поле день повозишься, вряд ли маникюр делать побежишь. А что другое, так мне и не под силу. У меня после скарлатины сердце испорченное, ноги постоянно болят.

— Не впадайте в уныние, Люся. На месте все узнаем, сами увидим. Раз консул говорит, что всем найдется работа по специальности, то значит, так оно и будет. Не тревожьтесь пока ни о чем — все равно, пока не приехали, ничего не придумаешь. Вот приедем, тогда посмотрим.

— Вам хорошо, — со вздохом говорит она. — Вы вон какая образованная — по-английски говорите и на машинке печатаете. Вам не страшно.

Мне не страшно? Ну, это как сказать.

— Никому легко, Люся, не будет. Все мы жизнь ломаем и как она у кого сложится, одному Богу известно. И потом, вы же не одна едете. Все говорят, что Алексей Данилович — прекрасный механик, человек он еще вполне крепкий. Мама ваша тоже энергичная, молодая. Справитесь, встанете на ноги.

— Выпить папа любит, — грустно говорит она; — Если найдет себе и там дружков — беда…

— Там так просто не найдешь, — убежденно говорю я.

Мы замолкаем, в вагонных щелях мелькают огоньки — наверное, маленькая станция. И снова густой мрак.

— Может и зря я в Австралию не уехала, — задумчиво говорит Люся, — Нина меня как уговаривала — помните Нину, у нас в парикмахерской работала? Она еще в сорок восьмом уехала: когда красные китайцы к Тяньцзину подходили и американцы русских вывозили. Сейчас у нее и дом свой и машина. Муж на заводе работает, она в парикмахерской, за детьми мать присматривает. В саду, пишет, апельсины и лимоны растут. Приезжай, писала, женихов пруд пруди; фермеры, говорит, прямо к пароходам выезжают свататься. Да что там фермеры, и городских сколько угодно неженатых. Судьбу свою, говорит, сразу устроишь. Я то хотела, да отец ни в какую. Хочу, говорит, умереть на родине. Хватит, говорит, я всю жизнь в. Китае мыкался. А что он мыкался, спрашивается. Зарабатывал хорошо, жил не тужил. А пить везде компания найдется. Ну, так он ни за что, мать с ним, конечно. А одной мне с Кокой — куда? Вот и едем. Но вообще-то я считала, что-правильно делаю, а теперь что-то засомневалась.

И опять тишина, тьма, вспыхивающие на мгновение огоньки в щелях.

— Опять же ребенок, — говорит Люся, и голосок ее вздрагивает, — Луиджи — Кокин папа — ведь католик. Он мне все рассказывал, как к причастью первый раз ходил и просил, чтобы я Коку католиком вырастила. А где я его причащать буду?

— Люсенька, хоть на этот счёт пока не беспокойтесь. Причащают католики детей первый раз лет в двенадцать, а Коке вашему только четыре. Мало ли что за десять лет произойдет.

Может, он и сам не захочет причащаться. Давайте лучше ложиться. Утром Карымская, посуетиться придется.

Но уснуть мне удается нескоро. Наконец, убаюканная качкой и равномерным поскрипыванием я опускаю веки и сразу перед глазами возникают, вытесняя одна другую, картины увиденного за последние два дня. Кричит человек в зеленой шляпе, как муравьи снуют взад и вперед по вагонным трапам китайцы-грузчики, на перроне пляшут матросы, по крыше вагона идущего поезда бегут мальчишки, у столбика стоит солдат-пограничник с автоматом и в упор смотрит на меня пустыми, равнодушными глазами… Сердце у меня падает и начинает отчаянно биться. Господи, чтобы я только ни дала, чтобы поспать спокойно, без сновидений.

Карымская. Там нас ждут баня и вошебойка (это слово произносится всеми скороговоркой и с плохо скрываемым отвращением). Прибытие в Карымскую знаменуется открытым бунтом против нашего нового старосты Алексея Даниловича, а заодно, и против эшелонного врача Эльвиры Трифоновны — бунтом, зачинщицей которого неожиданно оказываюсь я, заявив, что нести с собой одеяла, подушки и матрасики слишком тяжело и, на мой взгляд, глупо. Если насекомые (на слово «вши» язык у меня пока что не поворачивается) есть, они должны быть и в нарах. Так их не уничтожишь, нужно делать общую дезинфекцию. Поскольку никому не хочется тащить куда-то постельные принадлежности, меня дружно поддерживает весь вагон. Алексей Данилович сидит, свесив босые ноги с верхних нар, и кричит:

— А я приказываю нести. Слышите? Приказываю? Я вам староста и советские законы нарушать не позволю.

— Старосту и скинуть недолго, — негромко и сухо замечает Шура — молодой человек, парикмахер по специальности.

— Недолго, — вторит ему молодая жена, тоже Шура. Они всегда держатся рядом и неизменно поддерживают один другого в разговоре.

Бунт разрастается. Алексей Данилович выкрикивает какие-то угрозы. Мы дружно и не очень внятно возражаем ему. В открытую дверь заглядывают обитатели других теплушек и, узнав в чем дело, спешат сообщить о нашем решении другим.

Но тут просыпается супруга Алексея Даниловича и сразу же вмешивается в спор.

— А ну замолчи! — грозным голосом, перекрывающим все остальные, говорит она. — С утра налакался, дурак убогий! Кто как хочет, так и будет делать. Я, думаешь, поволоку туда подушки грязь собирать? Еще чего! Ложись покуда и спи. Может протрезвеешь к тому времени как мужиков в баню поведут.

Первыми в баню идут женщины. Мы идем с маленькими узелками чистого белья, провожаемые грустным взглядом старосты и равнодушным Эльвиры Трифоновны, стоящей у служебного вагона. Но к порядку она никого не призывает.

Баня в Карымской. Огромное помещение, деревянные лавки, клубы горячего пара, которые вырываются из двери, ведущей в соседнее помещение, а кругом голые, голые, голые. Бледнеет и начинает задыхаться мама, и я поспешно помогаю ей одеться и усаживаю на скамью у входа. Отчаянно ревет Ира, на которую кто-то плеснул горячей водой… Скорей, скорей домой, обратно в милую теплушку.

А теплушка действительно постепенно становится домом. В ней складывается свой незамысловатый, но устойчивый быт. Целый день топится чугунная печурка, на ней посвистывает и булькает китайский самовар — жестяной чайник с длинным, как у лейки, носом. К круглому столу, за которым размещаются восемь человек, то и дело кто-нибудь присаживается. — съесть крутое яйцо, распустить в кипятке бульонный кубик или попить чаю с домашними, тяньцзинскими еще, сухариками и вареньем. Играют дети, тихо переговариваются взрослые, а за раздвинутой дверью бегут как на экране виды Забайкалья.

В Читу мы прибываем под вечер и должны простоять там несколько часов. Купив хлеба и три банки какого-то загадочного частика в томате, я решаю отправить несколько бодрых открыток сестре в Пекин и оставшимся в Тяньцзине приятелям. В маленьком почтовом отделении сталкиваюсь с одним из помощников начальника эшелона — нашим прямым начальством, он сопровождает теплушки с назначением на Алтай. Совсем молодой парень с залихватским золотистым чубом, грудь его как панцирем покрыта всевозможными значками, которые мы сначала по неведению приняли за медали и ордена. Еще вчера про него ходил подобострастный слушок, что он — Герой Советского Союза и его почтительно называли Александром Степановичем. Но после того как его во всеуслышание поливала неправдоподобными ругательствами Эльвира Трифоновна — с которой он, по слухам «дружит», выкрикнувшая между прочим: «Тебя почему на эшелон командировали? Да потому, что ты есть ни на что непригодный дурак и к тому же пьяница!», почтения к нему сильно поубавилось и теперь за глаза он именуется просто Сашкой. Но я считаю, что в нем есть что-то располагающее, добродушное.

— Телеграммку вот пишу, — доверительно сообщает он мне. — В Метеэс. Насчет того, что реаль с нами едет. Пусть лишнюю машину в Михайловку высылают. И людей побольше.

Что такое Метеэс? Что такое реаль? — лихорадочно соображаю я, но спросить как-то неудобно и, понимающе кивнув, пристраиваюсь со своими открытками к высокой стойке. Но Сашка, отправив свою телеграммку, не уходит, он явно поджидает меня.

— Я вот еще что хотел сказать, — обращается он ко мне, увидев, что я бросаю в почтовый ящик открытки, из которых в Тяньцзине и Пекине должны узнать, что едем мы хорошо, интересно и весело. — Староста ваш все больше в лежку лежит, так я с вами поговорю. Вы вот что, Вера Константиновна, организуйте женщин насчет угля.

— Как это насчет угля?

— Уголь нам для печки нужен? Ехать-то еще долго, может недели три. Еще как понадобится… приготовить там чего. А к Байкалу подъедем? Ночи, знаешь, какие холодные там бывают. Детишки померзнут и самим плохо будет. Бабок своих поморозите. По ночам топить придется.

— Нужно, будет уголь принести? Получить откуда-то?

— Получить?.. Да кто его даст? Вон, гляньте туда… — он указывает на черно-бурые конусообразные холмы в отдалении. — Я о чем говорю — надо организовать женщин. Возьмете ведерки или мешки и, как стемнеет туда. Только, чтобы все культурненько было, по-тихому наберете и назад… Ящики надо приготовить. Ссыпете и еще разок другой;

— Но как же?.. Ведь это же…

— Я и говорю, что надо культурненько. Там, правда, не охраняют. Все пользуются. Только, если попадетесь, ни я, ни начальник защищать не будем. Сами выпутывайтесь.

— Александр Степанович, может не надо?

— А это уж как знаешь. Возле Байкала и десять мороза может быть, даром что июнь. Тогда наплачетесь. Нужно только организоваться, да по-тихому произвести операцию. Ничего страшного. Только мужиков с собой не берите. С баб… с женщин, тоись… какой спрос. Скажете, дети замерзли, больные есть… Пошумят немного и отпустят.

— А купить нельзя?

— Кто же его вам продаст? Это же государственный уголь, для нужд железной дороги. Нет, тут только или самим взять, или печку из вагона выкидывай. И я тебе прямо скажу, — у него снова делается доверительный тон. — Мы когда сюда ехали, я везде учитывал обстановку. Вывод — лучше Читы места не найдешь. Так что действуйте. Обговорите все с женщинами, — приготовьтесь и айда.

Я, понурившись, бреду обратно в теплушку. Воровать уголь на станции… А с другой стороны, чем топить печурку? Если действительно будет холодно. Угля у нас кот наплакал. Два раза потопишь, и все. А чаю ведь тоже всем хочется. Всухомятку до самой Солоновки ехать несоблазнительно…

В теплушке мы проводим экстренное совещание. Дети высланы за пределы вагона. Голоса приглушены, но страсти бурлят. Антонина Михайловна, мама Андрея и мама моя в ужасе. Сидят с застывшими лицами… Но большинство все же решает — уголь воровать. Мужчины рвутся разделить с нами риск и тяготы налета, но мы решительно протестуем. Они остаются готовить ящики для добычи. На дело идем мы впятером: супруга Алексея Даниловича с Люсей, жена Андрея Валя, Шура и я. Наш эшелон стоит на пятом пути, вдалеке от станции. Серые грязноватые сумерки, неприязненно гудят паровозы, между составами ходят люди с какими-то инструментами в руках, подлезают под вагоны, постукивают. Мы с сосредоточенными лицами, молча, йдем вперед. Вдруг с площадки стоящего рядом состава, кто-то спрыгивает на землю. Высокий женский силуэт. За первой спрыгивает еще одна, вторая, третья… Я узнаю высокую даму в красном жакете, на которую обрушился начальственный гнев на станции Маньчжурия. В руках у нее ведерко, прикрытое кокетливо наброшенной тряпочкой.

— Вы туда же? — шепотом спрашивает она меня? — Перелезайте здесь, потом направо и наискосок через пути. У нас все прошло хорошо. Сейчас отнесем и пойдем еще раз. Там еще есть наши.

Гуськом поднимаемся по ступенькам, пробегаем по буферной площадке, спрыгиваем одна за другой на землю. А нам навстречу к переходу спешат еще женские тени. Скорей, скорей.

Мы уже вплотную подходим к угольным холмам, когда перед нами вырастает мужская фигура. Она покачивается, распространяя неприятный запах сивухи.

— Что, девушки, по грибы собрались? — глумливо спрашивает он. — Государственное добро крадете. — Он больно хватает меня за руку. Сзади слабо вскрикивает Люся и начинает всхлипывать. Нужно действовать быстро. Нужно что-то придумать. На помощь приходит Люсина мама.

— Деньги есть с собой? — шепотом спрашивает она.

— Три рубля, кажется, есть, — испуганно отвечаю я.

— У меня тоже есть трешка. Вот! Попробовать надо. Сторож, что ли? — спрашивает она.

— Да уж кто там есть.;, расхищать не позволю…

— Скажите ему, что дадим, — шепчет мне она, вдруг оробев.

— Очень хорошо, что мы вас встретили… в темноте плохо видно, — быстро и бессвязно говорю я, — эшелон скоро отходит, оформлять уже некогда… Нам разрешил начальник станции заплатить сторожу… с тем, чтобы он завтра оформил… Вот, пожалуйста, шесть рублей… нам надо торопиться…

Жесткие цепкие пальцы, сжимавшие мое запястье, разжимаются и хватают трешки, лежащие на протянутой ладони.

— Так бы сразу и сказали.;. — он начинает отступать вбок, уголь похрустывает у него под ногами, — Если что, скажите с дядей Колей разочлись.

Мы работаем быстро и молча. Вдали гудят паровозы, что-то грохочет, лязгает, кто-то кричит по громкоговорителю, а вокруг нас стоит тишина и каждый шаг, каждый стук падающего в ведро куска угля кажутся громом, на который вот-вот устремятся настоящие хранители государственной собственности станции Чита и схватят нас.

На обратном пути мы устраиваем краткое совещание — повторить ли набег? Страх уже немного улегся, чувство авантюры овладевает нами. Против одна Люся, но после того как на нее прикрикивает мать: «Коку ночью переодевать, если что, как будем? А воду горячую, где брать? Хватит дурить-то!», смиряется и она.

После трех штурмов угольных куч два ящика у нас в теплушке доверху полны углем. Весело горит печурка, бурлит вода в чайнике. В импровизированной умывалке за занавеской мы отмываем черные от угольной пыли руки, а потом пьем чай, и Валя шепотом — чтоб не услышали дети, увлеченные какой-то игрой — возбужденно рассказывает Андрею о дяде Коле и о моей находчивости, а я испытываю даже некоторую гордость — ведь вот же, как ловко вывернулась.

И только, когда поезд двигается в путь и теплушка затихает, а я снова и снова перебираю в памяти происшедшее, мне вдруг становится очень стыдно. Сколько мелких, презренных, немыслимых прежде грехов совершила я одним махом: воровала, испугалась какого-то жалкого пьяного пройдохи, дала ему взятку за молчание… Если и дальше пойдет таким же темпом…

А утром, когда мы просыпаемся, эшелон стоит на неизвестном полустанке. С обеих сторон расстилаются луга и от красоты буквально захватывает дух. Поле пламенеет, сплошь покрытое желто-красными полыхающими на солнце цветами. В моем детстве они назывались жарками, и я не видела им подобных в Китае, даже на роскошных лугах западной ветки железной дороги. По громкоговорителю объявляют, что поезд простоит здесь не менее шести часов, и сразу же из теплушек на путевую насыпь начинают спускаться, выпрыгивать, осторожно слезать их обитатели.

Через несколько минут поле оживает. Чуть левее протекает речка с песчаными отмелями, со старыми клонящимися к воде ивами — сбившись на берегу семьями, они образуют чудесные, уютные уголки. В излучине речки купаются под присмотром взрослых дети, вдоль берега кипит стирка, разводятся костры, звучат веселые голоса, и трое мужчин из соседней теплушки, зайдя вверх по течению, безуспешно пытаются наловить самодельным бреднем рыбы к обеду. Настоящий пикник.

Постирав, искупавшись и накормив свое семейство, я сажусь в тени ивы, — прислонившись спиной к ее стволу и выставив на солнце ноги. Боже мой, как хорошо! Над ухом лениво жужжит какое-то насекомое, но это ничего, это даже убаюкивает. Сейчас я усну и буду спать долго-долго. Чьи-то шаги. Я медленно открываю глаза. Рядом стоит начальник эшелона Василий Михайлович. Маленький, с простоватым худым лицом, с неглупыми внимательными глазами. В отличие от громогласного Сашки он немногословен и спокоен.

— Разбудил вас? — говорит он.

- Да нет, Василий Михайлович, просто так хорошо, что двигаться не хочется.

— Это верно. — Он опускается рядом со мной на траву, и я только тут замечаю, что на левой руке у него не хватает трех пальцев, а на правой — двух.

— На севере воевал, — говорит он, проследив мой взгляд, — обморозился. Вот и ищу, чем бы поинтересней заняться с тех пор. Я ведь слесарем был. Седьмого разряда. А теперь в Барнауле в сельхозуправлении работаю, бумажки перебираю. С осени, думаю, на агрономический пойти, на вечерний. Все настоящая работа.

— Вы до самого конца войны воевали, Василий Михайлович?

— Нет, в сорок четвертом в негодность пришел… А я что спросить вас хотел, — резко меняет он разговор, — у вас муж перед самой репатриацией умер, что ли?

— Нет, Василий Михайлович, полтора года назад.

— И вы одна на такое решились?.. Я хочу сказать, — быстро поправляется он, — может, лучше было вам погодить. В Китае-то, поди, все обжитое, привычное, а здесь трудно будет вам поначалу…

— В Китае остаются сейчас только те, кто решил ехать в Америку, в Австралию, в Бразилию, другие страны. А те, кто хочет вернуться на родину, не могут откладывать отъезд на неопределенное время. Я должна была ехать.

— Это как понять, в Америку или в Австралию? Захотел, сел да поехал — так что ли?

— Ну не совсем так просто. Но все эти страны имеют в Китае свои представительства. Туда пишут заявления и через какое-то время получают визы и уезжают.

— Чудеса! Да ведь Китай вроде бы нашего курса придерживается. Что же он такое разрешает?

— Не знаю, Василий Михайлович. Знаю только, что едут люди и туда. И немало их.

— Пожалеют, наверное. А вот вам лично приходилось встречаться с американцами или там с англичанами?

— Я ведь работала в американских и английских конторах, Василий Михайлович.

Взгляд у него становится слегка настороженным, и я внутренне подбираюсь.

— То есть, как работали? Почему?

— В таких городах как Тяньцзин, Пекин, Шанхай… — ну и другие… до войны — да и после — было очень много иностранных фирм и банков и работать собственно можно было только там. Китайцы на работу принимали редко. И только некоторых специалистов. А специальность приобрести было трудно. Так что большинство русских работали в иностранных конторах. Я знаю английскую стенографию, машинопись. А последнее время была переводчиком в нашей, советской газете.

— И английский язык, стало быть, знаете?

— Знаю.

— Что ж, это тоже специальность. В городе, конечно, не в деревне.

— Да, я понимаю. Ну, на месте видно будет, чем я смогу заняться.

— Чем-нибудь уж займетесь, это точно. Человек вы, видать, грамотный. А скажите, Вера Константиновна, американцы с нами сильно несхожи?

— Я бы не сказала. Всякие они — и добрые, и злые, умные и глупые. Но в большинстве приветливые. С ними легко.

Может зря я это говорю? Может, лучше было бы смазать губы слегка горчицей.

Но Василий Михайлович как будто стряхнул настороженность. В глазах у него искренний интерес.

— А китайцы — какие они?

— С китайцами у нас много разного — в обычаях, в понятиях, в правилах поведения… а, в общем, они тоже всякие.

— Занятно все это. Если бы я в сорок четвертом не обморозился, тоже может, заграницей побывал бы. Посмотрел бы своими глазами.

— Вы, стало быть, тоже могли в Америку уехать? — спрашивает он, помолчав.

— Думаю, что могла бы.

— И другое, значит, выбрали. Трудно будет одной, но помаленьку, надо думать, освоитесь. Дети у вас хорошие, заботливые.

— Дети хорошие, это правда.

Он встает.

— Ну что ж, надо сходить узнать, когда отправляться будем. А то, может, уж хозяйство свое собирать пора. Но, сделав несколько шагов, он вдруг возвращается.

— Вера Константиновна — так кажется? Вы вот что, когда в Улан-Уде прибудем, возьмите бидон побольше и подойдите к служебному вагону. У меня в городе кума живет, а у нее корова есть. Может, ребятишкам молочишка раздобудем. Надо же их попоить.

Я все-таки успеваю поспать немного в тени ивы, а когда просыпаюсь, солнце уже собирается на покой, в небе ни облачка, воздух вокруг бледно-золотистый прозрачный, подсвечен полыхающими жарками. Возле речки слышны веселые крики — там еще купаются.

— Товарищи! — разносится над полем голос Василия Михайловича. — Через час отправление. Подтягивайтесь к вагонам. Старосты проверяйте — все ли на месте. Через час двигаемся.

Минут через пятнадцать поле пустеет, но никто не торопится лезть в теплушку, хотя наша, например, прибранная, с вымытым полом и огромным букетом на столе, выглядит сегодня как-то празднично. Люди толпятся у насыпи, слышен смех, шутки, даже безобразная старуха из дальней теплушки со злой безобразной шавкой на руках, улыбается и шутит с тем самым бунтарем, из-за которого разгорелся скандал в Маньчжурии, а он стоит загорелый, улыбающийся… Дальше столпилась молодежь — и моя дочь Татуля среди них — и поют какую-то задорную песню.

И вдруг голос Василия Михайловича:

— По вагонам!

Сердитая собачонка начинает лаять и рваться к теплушке, будто поняла и боится остаться. Группы распадаются, все спешат к своим теплушкам.

— По вагонам!

Эту ночь я, наконец, сплю спокойно, почти без снов и, даже проснувшись среди ночи, не впадаю, как с недавнего времени повелось, в панику. Все образуется. Сначала будет трудно, а потом понемногу выбьюсь и я. Интересно только — куда меня вынесет?

Улан-Уде — как же он раньше назывался, Верхнеудинск, что ли? — встречает нас барабанным боем. В раздвинутую дверь видно, как шагает по перрону отрад мальчиков-пионеров: босые ноги, красные галстуки, на головах у всех аккуратно сложенные из газеты пилотки; такая же пилотка на пожилом учителе, который идет впереди, недовольно покрикивая на отрад.

У служебного вагона толпятся репатрианты. Распоряжается Сашка, что-то спокойно объясняет Василий Михайлович. Оказывается, он договорился с каким-то овощным подвалом, и нам продадут там картошку. От каждой теплушки отряжается по двое мужчин с мешками. А Василий Михайлович уже подробно растолковывает, где рынок — при удаче там можно купить яиц, а при очень большой удаче — масло. Стоить, правда, все это будет дорого, но для нас пока что цена — пустой звук — непонятно, что дорого, что дешево. Это понимание придет несколько позже, а пока я даю Татуле сто рублей с инструкцией покупать, все, что только удастся. Мы же с Лидией Николаевной — это все та же высокая дама в красном жакете — держа в руках бидоны, идем в сопровождении Василия Михайловича к его куме за молоком.

Узенькие не мощеные улочки, приземистые, потрепанные ветрами и жизнью домишки, похожие на скромные домики харбинских пригородов — Гондатьевки, Славянского городка, Зеленого базара. Кое-где на окнах занавески из газет с трогательно выстриженным узором: ромбы, квадратики, кружки. Помню, в детстве наученная кем-то я много раз складывала листок бумаги, а затем вырезала по сгибу разные геометрические фигуры. Получалось бумажное кружево. Газетное кружево я вижу впервые.

Мы быстро шагаем, то по середине поросшей травкой улицы, то по деревянному — в три доски — тротуару и, наконец, подходим к низкому опрятному домику, Василий Михайлович просовывает руку в щель в заборе, шарит, что-то дергает, и калитка открывается. И сразу же в глубине двора заливается отчаянным визгливым лаем собака, одно из окошек распахивается и в нем появляется круглое добродушное женское лицо.

— Проходите, проходите, — нараспев говорит приятный женский голос. — Это кого же ты, Вася, ко мне в гости привел?

Мы перешагиваем высокую подворотню и по тропинке, по обе стороны которой разбиты аккуратные грядки, идем в дом. Крошечные сени, за ними комната очень чистая, очень светлая и очень скромная. Справа русская печь — как давно я не видела таких. На окошке, завешанном белой марлей, в банках из-под консервов растет кирпично-красная герань и какие-то неизвестные мне растения с узорчатыми двухцветными листьями. Стол покрыт чистой клеёнкой.

— Знакомься, Маша. Это из эшелона моего женщины. Вера Константиновна и Лидия Николаевна. Я пообещал, что ты молока им нальешь от своей коровы. Ребятишки у них.

— Неужели ж не дам. Да вы садитесь, садитесь. Сейчас в погреб слазию. Это вы нынче хорошо попали — я ночь в больнице дежурила, пришла, корову подоила, свиней накормила, а продавать уж не пошла — поспать собралась.

Мы усаживаемся на табуретки, а она, захватив наши бидоны, уходит во двор. На стене висит бледный смазанный портрет солдата, по-видимому, увеличение с маленькой фотографии. За раму растресканного зеркала заткнуто несколько бумажных цветочков и карточка хохочущей девушки с пышными волосами.

Маша скоро возвращается с полными до краев бидонами.

— Нате, поите ребятишек, — говорит она. — Молочко у меня хорошее, цельное, не магазинное. Больница нам делянки выхлопотала, так я всю зиму корову досыта кормила. Сосед покосить помог, а я с ним отходами делюсь, какие из больницы таскаю. Каждый день ведра два притаскиваю. И мои свинки сыты, и ему подброшу..

— Ну, Марья, ты прямо куркулихой стала. Смотри, запретят скоро коров в городе держать, тогда куда денешься?

— А ну тебя, накаркаешь еще. Кому она корова-то моя мешает, а пользы сам, знаешь, сколько. Федоровой матери в деревне помогаю, дочке в техникум масло шлю, а то и деньжат, чтобы училась получше. На соседней улице учительница слепая живет, ей молоко ношу. Ты вон женщин привел… Да вы, может, откушаете с нами, с Васей, да со мной. Я вот сейчас быстренько картошки отварю, грибки соленые есть в подполе, огурцы еще совсем хорошие. Откушаете, а?

— Спасибо большое, но мы должны торопиться. Пока эшелон стоит, тысячу дел надо успеть сделать. Дети ждут…

— А ты, Василий?

— Да вот не знаю, доберутся они без меня до станции.

— А чего ж не добраться? Все прямо, прямо, а там уж путь завидится. По ней и идти до самой станции.

— Конечно, мы найдем дорогу, Оставайтесь, Василий Михайлович. Большое вам спасибо. И вам, Маша, огромное спасибо. Скажите, сколько мы вам должны?

У нее делается обиженное, недоумевающее лицо:

— То есть, как это должны? Неужели ж я с вас деньги за молоко для детей брать стану? — Она наклоняется к нам и, слегка понизив голос, задает вопрос, который не раз зададут мне в будущем: — Вы по какой статье идете?

— Я не знаю… Как это по статье?..

Василий Михайлович громко хохочет:

— Да не ссыльные они. Маша. Репатрианты они…

— Какие еще репа… рента…? Тьфу ты! Все один черт, раз в эшелоне, — и она тоже хохочет.

Мы идем с Лидией Николаевной обратно, как нам было сказано. Она без умолку говорит — быстро и очень возбужденно.

— Какая она славная, эта Маша. Так хорошо сказала: «Неужели ж я с вас деньги за молоко для детей брать стану!» И Василий Михайлович славный. Добрые они. А это так важно для меня… для нас, я хочу сказать… встретить добрых людей. Вы знаете, я ведь разошлась с мужем, потому что он не хотел ехать сюда… Не только из-за этого, конечно, но главная причина — эта. Мы с ним очень ссорились перед отъездом. Он не хотел отпускать сыновей, у него есть средства, хорошая служба в нефтяной компании. Он говорил, что даст мальчикам первоклассное образование. А я что? Одна сестра у меня замужем за французом, другая за англичанином. Все меня отговаривали. А я слышать ничего не хотела. Только в Союз! Отвоевала мальчиков. Консульство мне помогло. А на прощанье он мне сказал: «Ты еще пожалеешь об этом, горько пожалеешь. Ты что, забыла, сколько народа — и я в том числе — просилось в Россию, когда началась война — на фронт, в госпиталь, на любую работу в тылу, что угодно? Мы и ответа не получили. Чужие. И ты никогда не станешь там своей». Я не верила, слышать ничего не хотела. Но вот знаете, тогда в Маньчжурии — ну вы ведь слышали весь этот крик — я вдруг испугалась. А что, если он был прав? Что, если я действительно испортила жизнь детям из-за каких-то своих фантазий… У меня все эти дни было очень тяжело на душе… А вот сегодня — эта Маша, Василий Михайлович… Такие оба славные. Мне сразу как-то полегчало. Может, все-таки обойдется… Как вы думаете?

— Наверное, обойдется. Постепенно…

— Я рада, что мы с вами ближе познакомились. Жаль только, что едем в разные места. Вы на Алтай?

— Да.

— А я в Красноярский край. Дайте мне свой адрес, а я дам вам свой. Будем переписываться. Чем черт не шутит, может, и встретимся когда-нибудь.

Мы расходимся по своим теплушкам. Скоро отправление. На станцию Селенгинск поезд приходит вечером. Поздние вечерние сумерки, просвечивающие кое-где редкими огоньками; по перрону, взад и вперед прогуливаются люди, наверное, в ожидании, местного поезда. Мы с Валей — женой Андрея и Татулей раздвигаем дверь и садимся против нее на диване. В проеме возникают фигуры людей, долетают обрывки фраз, и я жадно ловлю их, стараясь по ним представить себе жизнь, которая скоро станет и моей жизнью. Пробегают девочки-подростки, оживленно толкуя про экзамены, про какого-то, надо понимать, ненавистного учителя, идут две пожилые женщины, по-видимому, продававшие на рынке яйца и теперь спешащие домой, чтобы с ночи занять очередь за ситцем. «Кланька сказала, с утра давать будут». Степенный мужичок рассказывает другому о заработках на севере. И вдруг…

— У чиє ты нарядился?

Злой, невероятно громкий голос будит половину обитателей теплушки. Поскрипывают нары, раздаются вздохи, сонное бормотание.

— Нет, ты скажи мне, паразит, — у чиє ты нарядился?

Мы все трое бросаемся к двери — то ли закрыть ее, то ли посмотреть на обладательницу страшного голоса. Последнее вернее.

Неподалеку от вагона рослая здоровенная баба держит за отвороты пиджака невысокого щуплого мужчину и трясет его так, что голова мотается из стороны в сторону, грозя оторваться.

— Да постой ты, баба неразумная, погоди немного… Не надо шуметь… все сейчас по порядку объясню, — довольно спокойно бормочет он, вяло пытаясь оттолкнуть ее. В крике ее возникают уже более миролюбивые нотки, и скоро они двигаются дальше и исчезают, проглоченные серым мраком.

— Зин, Зин! — взволнованно взывает женский голос. — Погоди меня, Зин, чего я тебе скажу…

Идущая мимо женщина — молодая, судя по походке, приостанавливается и через несколько секунд к ней присоединяется другая.

— От самой двери за тобой бегу, — прерывисто дыша, говорит она. — Петька из заключения вернулся. Римкин Петька. Вот беда-то какая. Давеча его здесь в городе видели. Досрочно освободился. Римка-то с учителем после экзаменов в Туркестан собирались ехать. А теперь что? Порешит он их обоих.

— Ой, что ты, Шура? Бежать им надотъ.

— А, как убежишь? У него кругом дружки. Помогут. Он Римку, знаешь, как любил.

— А за что он по первоначалу-то сел?

— Да по пьяному делу. Седьмого, на праздник, выпил с другими конюхами липшего и колхозному жеребцу губу к стойке приколотили. Тот, конечно, взъярился, рванул, двух кобыл изувечил и девчонку скотницыну затоптал. По десять лет получили. Да отсидели-то всего четыре. Вышли. А Римка, не дождавшись, с учителем сошлась. Что ж теперь будет! Петька мужик горячий, добром не кончится.

Мы переглядываемся с Валей, и я решительно задвигаю дверь.

А на утро Байкал. Серебрящиеся под солнцем гребешки волн, привольно раскинувшийся, красивый. Прежде чем поезду начать нырять в тоннели, мы долго стоим на каком-то полустанке. Склон невысокой сопки, придвинувшийся к самому полотну дороги, сплошь зарос цветущим багульником. Ветер шевелит нарядные цветы и кажется будто с вершины льется вниз розово-лиловый пенящийся поток, а лужайка у подножья ее пестреет яркими, с детства знакомыми и давно невиданными цветами.

Говорят в этих тоннелях обвалы бывают, — нервно поеживаясь, сообщает старушка из соседней теплушки. — Будто бы на днях еще был. Может, это наши попали — первая партия…

— Типун тебе на язык, — обрывает ее муж — сухонький старичок, отец которого строил КВЖД. — А я вот что интересное слышал. Будто один заключенный скульптор предложил высечь бюст Сталина высоко в скале, чтобы далеко-далеко было видно. За это ему было обещано освобождение. И высек, говорят, замечательно. Говорят, надо смотреть после пятого тоннеля. Только из теплушки вряд ли увидишь…

— Откуда мог взяться в тюрьме скульптор? — недоумевающе вскидывает брови его жена.

— Ну, мало ли что бывает.

— А его освободили? — спрашиваю я.

— Об этом история умалчивает. Но все-таки я попробую высунуться в дверь после пятого тоннеля. Может, что-нибудь и увижу.

Я до сих пор прекрасно помню, тревожное чувство надвигающейся беды, которое наваливалось на меня всякий раз, когда поезд с грохотом устремлялся в густой мрак тоннеля… Но поезд скоро вырывался на волю. Синее небо и яркое солнце, свет, парадные краски. Жизнь снова начинала казаться заманчивой, полной приятных неожиданностей… И тут же мы опять оказывались в грохочущей черноте и притаившаяся в темном углу беда выползала, и подбиралась все ближе и ближе, начиная сдавливать горло. Тускло-оранжевый огонек единственной свечи испуганно мотался из стороны в сторону, ничего не освещая, никого не успокаивая и, когда отсвет его выхватывал на миг из темноты чье-то лицо, то выражение глаз ясно говорило об испуге и неуверенности.

Но всему приходит конец. Тоннели остались позади, и мы, набирая скорость, понеслись в сторону Иркутска. В Иркутске поезд простоит не меньше восьми часов. При удаче можно будет съездить в город. Вот только хочу ли я этого?

ИРКУТСК

За окном проплывает здание вокзала — нас, как обычно, отводят на запасной путь. Я всматриваюсь в это здание и никак не могу сообразить — старое оно, знакомое, или новое? Обычно я хорошо помню дома, улицы, места, где побывала хотя бы раз, а вот иркутский вокзал, хотя подъезжала к нему и уезжала с него неоднократно и уж достаточно большой девочкой, не помню… Или, может, стирая воспоминания о жизни в Иркутске, я немного перестаралась?

К этому самому вокзалу подошел в октябре 1914 года поезд, который привез маму с нами, шестью детьми, переждать у родителей войну, которая, конечно же, должна скоро была кончиться. До этого мы жили в Плоцке, в польском городе, стоявшем совсем близко от германской границы. Немецкий отряд вошел в Плоцк через два часа после начала войны; и одновременно в мир моего уютного, благополучного детства ворвались и прочно укрепились много новых впечатлений, понятий и слов…

Сразу же отодвинулась куда-то привольная дачная жизнь с купаньем в теплой мелкой речке, прогулками, походами в лес. Первый найденный мной гриб. Залитая солнцем лужайка, опрысканная красными пахучими шариками земляники. Сложенная из кирпича печурка в саду, на которой каждый день в больших медных тазах варилось очередное варенье й апофеоз — веселый детский праздник, день рождения моей старшей сестры. Поставленный папой спектакль, в котором играли все мы и наши приятели с окрестных дач. Фейерверк, игры, танцы в саду под духовой оркестр и ужин под открытым небом…

Спустя два дня после этого праздника я проснулась утром оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Няня, не дождавшись, чтобы я открыла глаза, начинает натягивать мне носочки: ласково приговаривая что-то, подносит чашку с молоком, которую я отталкиваю. «Скорей, скорей» — повторяет няня. А кругом суета: десятилетний Алеша бегает со своей коллекцией бабочек, сестра заталкивает в чемодан платья, мама разговаривает на веранде с плачущей соседкой, которая быстро-быстро теребит пояс халата. Я подхожу к ним поближе.

— Муж прислал мне записку с нарочным. Мобилизация. Объявления войны можно ждать с часу на час, — говорит мама. — Я советую вам уезжать как можно скорее. Извините меня, но мы должны ехать… Прощайте…

Я вижу запутавшуюся в листве розового куста ленточку ярко голубого серпантина и хочу достать ее, но меня уже подхватывает на руки старший брат и бегом несет к коляскам, ожидающим у калитки. Вслед за нами выбегают из сада мама и няня и мы поспешно рассаживаемся. Первая коляска завалена вещами, среди которых примостились три моих старших брата. Во второй, на передней скамеечке сидит сестра Таня, держа в объятиях своего белого шпица, рядом с ней Алеша со своими бабочками, на задней скамейке мама, няня и я. Повсюду натолканы чемоданы, корзины, узлы, узелки… Остальная прислуга должна выехать следом, как только за ними приедет бричка.

По дороге — небывалое дело — мама все время разговаривает по-польски с кучером, который сидит вполоборота и возбужденно что-то рассказывает, пересыпая свою речь словами «ясновельможная пани». Я дремлю, уютно устроившись у няни на руках, прислушиваясь к их голосам. «Ясновельможно» повторяю я, рассекая незнакомое слово на привычные «ясно — вели — можно». Мама не велела — нельзя, мама велит — можно.

Перед тем как коляскам свернуть на широкую мощеную дорогу кучера останавливают лошадей. В каменной нише небольшая каменная фигурка женщины с маленьким ребенком на руках. Мадонна, говорила мне няня. На коленях у нее лежат цветы и вокруг много набросано. Кучер и няня крестятся, но не так как учили меня: «на лобик, на животик, на правое плечо, на левое», а по своему будто обмахиваясь. Опустив голову быстро-быстро крестится мама, за ней Таня и Алеша. Потом кучер прикрикивает на лошадей, щелкает коротеньким кнутом и мы выезжаем на дорогу, а она забита телегами, ко-лясками, бричками, всадниками, пешеходами… «Но-но! — кричит кучер, но тут я снова засыпаю, окончательно сбитая с толку странностью всего происходящего.

Не менее странен и наш приезд в город. Папа встречает нас у подъезда, но это не всегдашний наш папа, веселый выдумщик, который знает сотни стихов, песен, забавных историй, который даже бранить умеет весело. Папа серьезен, нахмурен, он рассеянно целует меня в макушку и тотчас уходит куда-то с такой же серьезной и нахмуренной мамой, а мы входим в дом и видим в передней два больших железных ящика и солдата с винтовкой в руке.

Кажется мы пробыли дня два в Плоцке, в который за несколько часов до нашего возвращения вступила, потеснив немецкий передовой отряд, казачья сотня. Много позднее мне расскажут, что губернатора в этот момент не было в городе, вице-губернатор лежал больной и поэтому все административные заботы: мобилизация, эвакуация правительственных учреждений, архивов, банков легли на папу. Во время недолгого пребывания немцев в городе он скрывался у знакомого ксендза, а сейчас развивал бурную деятельность, взяв себе в помощь двух старших мальчиков. Но все это я узнаю потом, а тогда помню лишь взволнованные голоса, беготню, раскрытые чемоданы, пустую раму на стене в гостиной, грузчиков, выносящих из гостиной резной китайский шкаф с инкрустациями из перламутра и слоновой кости — мой любимый шкаф, который действовал на меня завораживающе — я могла стоять перед ним часами, наблюдая нескончаемую борьбу между злыми колдунами с хитрыми глазками и добрыми длиннобородыми волшебниками.

— Куда шкаф понесли? — дрожащим голосом спрашиваю я, неясно понимая, что происходит что-то страшное, что привычная жизнь рушится…

— Не реви! — строго говорит мне Алеша, — китайскую мебель увозят в здание суда — может, там ее немцы не тронут. Кончится война, вернемся и будет у тебя опять твой шкаф.

Вернемся. А пока суматоха в доме нарастала. Я всем мешаю, оказываюсь на дороге, и кто-нибудь все время раздраженно говорит: «Да не вертись ты под ногами… пойди в детскую… Сядь где-нибудь в уголке… Не видишь, что не до тебя?» Наконец, мама попросила няню взять меня немного погулять в парк на Тумские горы.

На улицах та же суета, что и дома. У многих домов стоят подводы, грузят чемоданы, корзины, сундуки. Проходит отряд военных, одетых совсем не так, как солдаты, жившие в палатках в поле, неподалеку от нашей дачи, тех, которые бодро распевали, шагая по дороге:

Солдатушки — браво ребятушки,

Кто же ваш отец?

Наш отец — чудо-молодец,

Православный русский царь…

— Казаки! — уважительно произносит старичок, смотревший за тем, как укладывают в бричку его вещи.

Казаки тоже поют, но другую песню. В ней часто повторяется «Гэй, гэй…», но слова мне непонятны.

В парке над Вислой пустынно. По главной аллее бежит мальчик чуть постарше меня, подгоняя палочкой большое желтое колесо. Сидят на скамеечке две старушки в черном и больше никого не видно. В траве лежит большой нарядный мяч и никто им не интересуется. Вдруг няня резко останавливается.

— Матка-боска, Ченстоховска?.. Ой, лышеньки! — восклицает она, указывая на черный столб дыма, вздымающийся вдали — там, где только что был мост. Столб рассыпается, превратившись в серое мечущееся облако. Одновременно до нас доносится грохот. Старушки начинают креститься, и мальчик, уронив колесо, стоит, разинув рот.

— Цо то бэнди? Цо то бэнди? — восклицает няня. — Как же вы поедете, когда моста нет?., в объезд теперь придется. Ай-яй-яй!

Она поворачивается к выходу и, увлекая меня, бежит по дорожке, бормоча под нос по-польски: — Нет, так гулять я не согласна. И зачем ребенку на такое смотреть… Ай-яй-яй!

По дороге домой мы натыкаемся еще на одно зрелище не для детских глаз — несколько простолюдинов сидят на корточках возле огромной лужи и осторожно собирая ковшичками воду, сливают ее в жестяные посудины, время от времени отхлебывая из ковшичка.

— Бочки с монополькой здесь выливали, — снисходительно поясняет няне дворник, стоящий у подъезда. — Это ваш пан распорядился… Ну, а народу жалко, конечно.

Дома мы застаем полный разгром. Обеденный стол накрыт скатертью только с одного конца. Вместо обычного строгого порядка — неразбериха: вскакивают, уходят, возвращаются братья; папа и мама, стоя у окна, продолжают разговаривать о чем-то серьезном. Я, быстро оценив обстановку, наотрез отказываюсь от супа, ковыряю вилкой котлетку и запиваю ее компотом, мисочка с которым почему-то стоит на столе, тут же рядом. После обеда мама берет меня за руку и ведет в детскую. — Вот что, Лялинька, — говорит она. — Мы сейчас уезжаем. Уезжаем на автомобиле и места у нас будет очень мало. Так что ты можешь взять только одну игрушку. Только одну. Выбери сама.

Куклы чинно сидят на диванчике, там, где мы с няней усадили их еще перед отъездом на дачу. Они вопросительно смотрят на меня блестящими глазами. Кукла Зося с завязанной головой полулежит. Она больна.

— А две можно? — решаю я поторговаться.

— Только одну, — твердо говорит мама.

Ну, тогда и выбирать нечего. Я беру на руки мишку, одетого в красную косоворотку и шаровары. Это мой самый верный друг. Он спит в моей кроватке, одновременно со мной болеет, не расстается во время прогулок. Вот только купать его нельзя.

— Выбрала? Ну, а теперь иди, попрощайся с няней.

Это неожиданный удар.

. — Няня с нами не поедет? — испуганно спрашиваю я.

— Нет, Лялинька, она не может. Все ее родные здесь.

— А мы не родные?

Плачущая няня сносит меня вниз. У подъезда стоит большой автомобиль. Шофер в странной шапке, поверх которой надеты очки и в не менее странных перчатках с огромными манжетами, почтительно докладывает что-то папе.

— Ведь я же просил, — говорит папа, обращаясь к маме, которая стоит строгая, в соломенной шляпке с вуалью. — Ведь вас же в автомобиле будет восемь человек…. скажем семь с половиной. Можно брать только самое необходимое. Ну, зачем, например, учебники?.. — Он вытаскивает из автомобиля две огромные связки книг.

— Но ведь осенью понадобятся…

— Купите, возьмете у кого-нибудь… А это что такое? Не поднимешь….

— Коньки, — растерянно отвечает мама.

— Но это же немыслимо. Бросаем все и вдруг коньки…

— Как знаешь… Мне казалось…

— Пани, пани! — испуганно кричит дочка кухарки, кубарем скатываясь с лестницы. — Пани, вы забыли на столике в передней, — она протягивает маме туго набитый кошелек и золотые часики на цепочке, которые обычно покоятся в кармашке на маминой груди.

И тут все начинают смеяться. Я не понимаю, в чем дело, но тоже смеюсь. Папа вытаскивает из автомобиля еще какие-то узлы, и мы начинаем рассаживаться. Последние поцелуи, последние слезы, последние наставления. Шофер нажимает на клаксон, и мы с отчаянными гудками отбываем, начав первый этап своего долгого пути,

— Догоню вас в Петербурге, — кричит нам вслед папа.

Возможно, мы ночевали где-то на полпути к Варшаве, но этого я не помню; Помню лишь один момент в автомобиле, когда все мальчики начинают разом говорить и показывать наверх. Я тоже смотрю и вижу, что в небе висит большая желтая колбаса.

— Цеппелин? — возбужденно кричат мальчики. — Немецкий цеппелин?

Следующее воспоминание — приезд в Варшаву. Автомобиль медленно едет по улице, с одной стороны высокие дома, с другой — низенькая каменная ограда и за ней река. По улице нескончаемым потоком едут повозки, телеги, коляски, а на тротуаре вдоль ограды толпятся люди, громоздятся сундуки, чемоданы, корзины, узлы.

— Беженцы, — говорит шофер, повернувшись к маме. Вдруг груда вещей начинает крениться и верхние чемоданы валятся вниз за ограду, прямо в воду. Отчаянный женский крик, но мы уже проехали и сворачиваем в более тихую улицу.

Потом Петербург, куда дней десять спустя приехал и папа. В Петербурге он должен был сдать дела, отправить нас в Иркутск к дедушке и бабушке и тогда уж уехать на фронт. В Петербурге мы жили у папиной сестры, тети Оли. Там я все время находилась в обществе взрослых, непрестанно впитывая новые впечатления и новые слова: война (это слово повторялось особенно часто), мобилизация, эвакуация, фронт, наступление, раненые, госпиталь, цеппелины, беженцы…

И самое отчетливое воспоминание из жизни в Петербурге: я проснулась поздно вечером. Комнату слегка освещали лампада и ночник, откуда-то доносилась музыка и какое-то время я лежала тихо, прислушиваясь. Музыка была печальная. Мне сделалось грустно. И страшно. И жаль кого-то. Няню? Куклу Зоею с забинтованной головой? Я вскочила и побежала через слабо освещенные комнаты в гостиную. С трудом приоткрыла тяжелую дверь. В комнате было много людей. Тетя Оля сидела за роялем, один господин сидел рядом, придерживая рукой, стоявшую на полу огромную скрипку, другой держал маленькую скрипку в руке и водил по ней смычком, извлекая такие горестные звуки, что я не выдержала и, издав не менее горестный вопль, бросилась к маме, сидевшей неподалеку от двери. Музыка оборвалась.

Уже позднее, когда я лежала в кровати, и мама сидела рядом, я вдруг спросила:

— Мама, а мы беженцы?

— Беженцы, — ответила мама подумав. — Да, конечно, мы — беженцы. Только пока что довольно благополучные беженцы.

И следующее воспоминание — вот этот самый (а, может, и не он) вокзал. И толпа встречающих родственников. Я перехожу из рук в руки, меня целуют, поднимают кверху, тискают, и я, недовольно отмахиваясь, говорю: «Вас слишком много!»

Девочки все же уговаривают меня взять такси и покататься по городу. Мама отказывается. Я ее понимаю, мне и самой не очень хочется. Берем повместительнее машину: Андрей с Валей и сыном, ровесником Ники, и мы четверо. Шофер словоохотлив, рассказывает о жизни и сообщает какие-то странные вещи. Зарабатывает он 1200 рублей в месяц, а дочке вчера купил пальто за 800! Одно яйцо стоит 90 копеек, а он утром штучки четыре съедает. Привык. Как же? — недоумеваем мы. «Свет не без добрых людей», лукаво подмигивая в зеркальце, говорит он, и мы с Андреем понимающе переглядываемся.

— Наверное, надо будет дать ему что-нибудь поверх таксы, — бормочет Андрей по-английски, и я киваю. Странно! Я думала, что здесь это не только не принято, но просто невозможно.

Мы едем по набережной Ангары, сворачиваем в какие-то улицы, проезжаем вдоль парка, который раньше, кажется, назывался Александровским. Я мало что узнаю. Вот это место — как будто мы жили здесь, когда нас выставили из нашей квартиры, но сейчас тут стоит четырехэтажный дом и вокруг все непохоже. Сворачиваем на улицу Карла Маркса, прежнюю Большую. Театр? Ну, конечно же, он, старый знакомый. Кораллово-красный и крем с четырьмя строгими колоннами.

— Старая постройка, еще царская, — говорит шофер. — Недавно пятидесятилетие праздновали.

Встречаются еще знакомые дома, но много и новых.

— Пролетарская улица, — объясняет шофер и снова лукаво подмигивает. — Раньше Дворянской именовалась. Меняются времена-то.

— Смотрите, — говорю я дочерям, указывая на двухэтажный угловой дом, — вот здесь жили мои бабушка и дедушка, когда им пришлось уехать из казенной квартиры. Вот в этой квартире, внизу, справа от подъезда.

Мне и невдомек, что и сейчас в двух комнатах этой большой квартиры живут две мои тетки, две двоюродные сестры и двоюродный брат с семьей. По смутным, порой доносившимся до нас сведениям, их давно нет в Иркутске. Дальше, дальше…

— Дворец пионеров, — говорит шофер, указывая на слегка облезлый красивый дом, расцвеченный в те же краски, что и театр — коралловый и крем, с башенками, шпилями, замысловатыми, кое-где выбитыми окошками — сказочный терем…

— Так это же дом Второва, — восклицаю я.

Конечно, это дом Второва — иркутская достопримечательность. Племянницы этого богатого купца учились со мной в одном классе. Дом был реквизирован. Второвы куда-то исчезли, а племянницы с матерью жили в крошечном флигельке, стоявшем в большом запущенном саду, и я иногда ходила к ним поиграть. Отлично помню этот дом.

— Вот уж чего не знаю. Дворец пионеров это, — говорит шофер. — А вы, видать, старый Иркутск помните? Ну, так я вам сейчас одно место покажу. Нипочем не угадаете.

Мы выезжаем к большому скверу, огороженному солидными домами. На одном вывеска «Гостиница Ангара». Масса цветов, сверкает перевивая струи фонтан посередине, вокруг деревья и ряды аккуратно подстриженных кустов. С одного конца высится нарядный дом с лепными украшениями и башенками по бокам, с другого вытянулось казенного вида серое пятиэтажное здание, над которым развевается флаг. Что это? Я не помню никакого сквера в центре города. Или это?.. Неужели?..

— Тут по краям церкви стояли. Обе снесли, — поясняет шофер.

— А зачем?.. — глупо спрашиваю я.

— Вот уж мне не доложили — зачем, — весело отвечает шофер, — Это Дом Советов, — указывает он на здание с флагом. — Красиво, а?

Андрей делает мне страшные глаза, а я вдруг ясно вижу просторную пыльную площадь, на которой в будние дни происходили солдатские учения и которая на пасхальной недели превращалась в шумную, нарядную ярмарку, звенящую криками продавцов и балаганных зазывал, визгом, взлетающих на качелях девиц и звуками духового оркестра. С одной стороны ее высился собор — я совсем недавно читала в чьих-то воспоминаниях, что красотой и величественностью он мог потягаться с Петербургским Исакием, на всю Сибирь известный собор, а с другой Тихвинская церковь — старинная, двухэтажная, очень уютная, про которую дедушка, вообще-то несклонный к высокопарности, сказал как-то, что у нее сами стены источают покой и прощенье.

— Красиво! — упавшим голосом ответила я. — А вы не знаете, где Дегтевская улица? Она тут где-то начиналась. Мы там жили.

— Вот тут, гражданка, вам повезло, — радостно отвечает шофер, — Улицы-то в основном переименованы, старорежимные названия и не помнит никто, да у меня тесть на этой улице родился и вырос и по-новому звать ее отказывается. Вот она — до самой Ангары идет.

Да, это Дегтевская улица. И дом — вон он. Стоит. Красный кирпич, побуревший от времени. Крытый подъезд. И тут воспоминания с такой силой набрасываются на меня, что, подавляя их, я испытываю физическую боль в груди и горле. Я продолжаю разговаривать с шофером, что-то говорю Вале, детям, а сама убеждаю воспоминания повременить немного. Потом, потом, ночью во всем разберусь… Как же это я умудрялась гак долго держать их под спудом?..

Когда мы возвращаемся в теплушку, мама внимательно смотрит на меня, выслушивает бодрый, несколько сбивчивый рассказ о том, что нам удалось повидать, поит нас чаем, а потом незаметно для других кладет руку на мою. И я, собирая чашки, незаметно касаюсь губами ее щеки. Все.

Ночью, когда вагон засыпает, я сдаюсь. Даже не пытаюсь сопротивляться натиску воспоминаний. Они бегут перед глазами, то строго последовательно разворачивая действие, то выхватывая вдруг какой-то эпизод, высвечивая его.

Первые годы в огромной, похожей на музей, дедушкиной квартире пролетели незаметно. Утром дом пустел. Таня, братья и Сережа — дядя, ровесник моего старшего брата — уходили в гимназию, дедушка — в судебную палату, которая находилась в том же дворе. Мама сидела у него в кабинете и что-то писала — приводила в порядок библиотеку, Я же, обнаружив в гостиной такой же китайский шкаф, как тот, что был у нас в Плоцке, часами путешествовала с китайскими принцессами по ступенькам их дворца, А иногда ложилась на шкуру бурого медведя, положив перед собой книгу, и читала, забыв обо всем на свете.

Зима стояла лютая. Гулять меня почти не водили. В доме пылали печи, и истопник, осторожно ступая, проносил по коридору все новые и новые охапки дров. Часам к трем, к обеду, дом оживал — возвращались с занятий гимназисты. За обеденный стол только своих садилось четырнадцать человек, да еще обычно приходило человека три-четыре знакомых. Я сидела рядом с мамой, старалась есть так, чтобы мне не делали замечаний и внимательно слушала разговоры. Только мало что понимала. Война, война, война, фронт, раненые, убитые, Распутин, дума, в газетах пишут, папа пишет… Мальчики о чем-то горячо спорили, а дедушка останавливал их, говоря, что они еще слишком молоды, чтобы судить. После обеда мама и ее сестры уходили — сначала учились на курсах сестер милосердия, потом стали дежурить в госпитале. Весной 1915-го года старший брат окончил с золотой медалью гимназию и уехал в Киевское артиллерийское училище. С ним вместе уехал и наш юный дядя Сережа. Через год также блестяще закончил гимназию и второй брат и уехал на фронт добровольцем. Дважды за это время мы с мамой ездили на свиданье с папой — один раз в Петербург, другой — в Киев.

Перед Рождеством 1916-го года папа приехал к нам в Иркутск. Елка, подарки, музыка, шумные игры. А вечером взрослые собрались в гостиной у круглого стола и горячо говорили о чем-то мне непонятном и невеселом. Я побрела в комнату сестры, откуда слышались звуки музыки. Там собрались подруги сестры и большие мальчики. Один из них, высокий и худенький, забавно изогнув брови пел что-то о мокрых бульварах и о кокаинеточке (мне тут же представилась девочка с локонами, как у меня — на моем языке они назывались «коки-лёки», — она бежит по мокрым дорожкам, ей холодно и страшно). Но тут сестра обрывает игру и поспешно выпроваживает меня из комнаты.

— Иди, иди, займись своими игрушками — вон тебе сколько надарили. Не вертись под ногами.

Я с достоинством удаляюсь, но достоинства хватает только до дверей спальни. Хватаю мишку, бегу с ним в слабо освещенный дедушкин кабинет, забиваюсь с ногами в кожаное кресло и заливаюсь горьким плачем. Там меня и находит папа. Он берет меня на руки. От его непривычной военной формы пахнет чем-то непривычным. Он подсаживается со мной к роялю и начинает рассказывать сказку собственного сочинения про то, как крот и ежик уговорились спасать зайчишек от злого и жадного волка. Крот рыл норки, куда зайчики могли юркнуть во время погони, а ежик ложился у входа, свернувшись в клубочек, и пребольно колол волка в нос, когда тот хотел схватить зайца. И лису колол. А оправившиеся от страха зайчишки сидели в норке, ели яблоки и смеялись над волком. Вот так! Папа наигрывает веселую песенку и в музыке ясно слышится «хи-хи-хи», а потом строит печальное лицо и играет песенку очень скучную — это волк жалуется, что у него болит нос, хочется есть, а зайчика так и не удалось схватить. Потом вдруг клавиши начинают стрекотать у папы под пальцами — это болтушка-сорока растрезвонила по лесу, что произошло… Мне так уютно у папы на руках, так нравится, как он играет, а папа уже говорит о том, как будет хорошо, когда кончится война, и будем мы опять все вместе, и я начну учиться музыке, и будем мы с ним сочинять сказки и рассказывать их друг другу и музыку сочинять… Я слушаю, мне хорошо, глаза слипаются, и я засыпаю. А на утро узнаю, что папа уехал, и буду горько-горько плакать, словно почувствую, что никогда больше его не увижу.

Скрипит, покачивается вагон, вздыхают, бормочут, похрапывают его обитатели, а я лежу без сна, уставившись в нависающую надо мной темную доску нар, и снова вспоминаю.

Огромный овальный стол. Как всегда много народа. Горничная с большим блюдом в руках неторопливо обносит обедающих. Дедушкино место незанято, и бабушка время от времени поглядывает на часы. Вдруг дедушка входит. Он одет непривычно — в черный длинный сюртук и полосатые брюки. Торжественный и мрачный. Останавливается возле своего стула и, взявшись за спинку, говорит странно отчеканивая слова:

— Я сейчас от губернатора. В России революция. Государь отрекся от престола.

Делается тихо-тихо. Потом муж одной из моих теток говорит насмешливо:

— Давно пора.

— Не смейте! — вскрикивает бабушка. — Не смейте так говорить. В моем доме… Я не позволю…

Она прижимает платок ко рту, вскакивает и выходит из-за стола. Тут все начинают говорить, горячась и перебивая друг друга, и мама уводит меня.

Но и после того дня никто спокойно не говорит. Все друг друга в чем-то убеждают, спорят, с чем-то не соглашаются. Не слышно звуков рояля. Тетя Наташа не рисует мне по вечерам забавных картинок, и дядя Николай Иванович не рассказывает страшных сказок. Мама постоянно сердится на Таню, которая забросив гаммы и этюды, разыгрывает бравурные марши и революционные песни, участвует в каких-то сходках, митингах, гимназических собраниях.

— Ну что ты понимаешь во всем этом? — раздраженно говорит мама. — Твое дело кончать гимназию и заниматься Музыкой. Участвовать в политике и без тебя слишком много охотников. Папа был бы очень недоволен, узнай он об этом.

Но Таню не удержишь. Как-то она проносится мимо нас с мамой на грузовике. Девочки и мальчики ее возраста стоят в кузове, держась друг за друга, хохочут, поют и разбрасывают какие-то бумажки.

— Прокламации, — неодобрительно говорит встречный старичок, рассматривая одну из них. — Плохо, когда в государственные дела встревают желторотые птенцы. Выдрать бы каждого третьего, поумнели бы…

Революция, прокламации, депутаты, делегаты, меньшевики, большевики, анархисты… Сколько незнакомых новых слов. Надо спросить маму, что они значат.

Но еще не успев узнать, я и сама оказываюсь втянутой в политику. Таня берет меня погулять в Сукачевский сквер, там мы встречаемся с ее подругами по гимназии и какими-то оживленными молодыми людьми. Мне вручают пачку бумаг, ставят у входа, говорят, что надо делать и, отбежав в сторонку, усаживаются на скамейке. Всем весело. Мне тоже.

— Голосуйте за номер четвертый, — говорю я, умильно протягивая листки прохожим. — Голосуйте за партию кадетов! Номер четвертый.

Сначала все идет хорошо: некоторые, улыбаясь, берут у меня листки, другие с равнодушным или озабоченным видом проходят мимо. Одна дама гладит меня по голове и дает горсточку кедровых орехов. И вдруг какой-то седой господин останавливается рядом, выхватывает у меня из рук всю пачку и сердито и громко кричит:

— А ну, марш отсюда! Это что еще за безобразие?! Трагедию в фарс…

Я начинаю отчаянно реветь. Таня со своей компанией подбегает к нам. Молодые люди пытаются отнять листки у сердитого господина. Все кричат. И тут — о счастье! — из аллеи появляется мой дядя Николай Иванович. Он быстро улаживает инцидент, что-то объясняет седому господину, называя его по имени отчеству. Пристыженные Танины приятели и приятельницы гурьбой уходят, а мы садимся на скамейку и Николай Иванович о чем-то долго и серьезно говорит с Таней.

— Неужели ты не видишь в каком состоянии твоя мама? — слышу я. — Неизвестно, что с твоим отцом, где братья. Живы ли они все? А ты занимаешься какими-то глупыми играми и еще ребенка таскаешь за собой!

Таня сидит, низко опустив голову, а он пониженным голосом говорит ей что-то еще, отчего у нее начинают дрожать губы. Потом Николай Иванович подзывает меня и говорит, что все это была шутка — не очень удачная, правда — но что маме об этом говорить не стоит, у. нее последнее время часто болит голова, и надо стараться не волновать ее. Я обещаю. Однако, мне очень хочется поговорить о происшедшем с мамой и спросить ее кое о чем. Например, что такое партия кадетов? И почему за нее нужно голосовать? Что такое фарс и что такое трагедия? Но вечером, когда мама, поцеловав меня на ночь, садится рядом с книжкой — самое время для задушевного разговора — г- я смотрю на нее и вижу, что она вовсе не читает, а смотрит куда-то в пространство, плотно сжав губы и лицо у нее такое грустное, что мне и самой становится очень грустно, и я понимаю, что не надо приставать к ней с вопросами.

Снова все приходит в движение. Дедушку с бабушкой выселяют из их квартиры.

— К власти пришли большевики, — хмуро сообщает мне брат Алеша.

В доме появляются два энергичных молодых человека — громкоголосые, черноволосые и кудрявые. Они всем распоряжаются, говорят, что можно взять и что нельзя.

— Соберите личные вещи. Из библиотеки вам разрешается взять тридцать книг по своему усмотрению. Картины — три штуки. Остальное пусть остается на своем месте. Квартира будет опечатана, впоследствии специальная комиссия разберется.

Бабушка лежит у себя в спальне с компрессом на голове. Дедушка с мрачным видом ходит вдоль полок с книгами. Мы теперь будем жить отдельно. Мама сняла квартиру на Дегтев-ской улице № 21. И мы первые покидаем дедушкин дом, увозя с собой несколько скромных предметов мебели и бабушкин рояль, который занимает половину нашей маленькой столовой. Таня учится в высшем музыкальном училище и «имеет право на владение инструментом», как сказано в полученной откуда-то бумажке, с которой все очень носятся. Бабушка и тетя Соня, которые уже выучились играть, права на владение не имеют.

На новой квартире я получаю гораздо больше свободы. Гулять со мной некому. Мама с утра до вечера дает уроки и еще ходит на барахолку продавать вещи. Пожилая бабушкина горничная Лида, переехавшая с нами, вздыхая, готовит обед. Брат Коля — душа нашего дома, веселый и добрый, куда-то исчез, мои вопросы остаются не отвеченными, и мне строго сказано о нем вообще не говорить. Таня целыми днями пропадает в гимназии и в музыкальном училище, а по вечерам ее не оторвешь от рояля. Брат Алеша в гимназию ходит редко, больше лежит на кровати, упершись взглядом в потолок. На него возложена обязанность заниматься со мной. Уроков с ним я побаиваюсь и старательно учу все, что он задает. Но у меня остается много времени, и я провожу его во дворе, где у меня появились подружки, с которыми я играю в интереснейшие игры. Днем все хорошо. Но вот ночью…

Наверное, обыски бывали не каждую ночь, но сейчас мне кажется, что лишь только дом успокаивался и затихал, входная дверь начинала содрогаться под ударами, и через минуту комнаты заполнялись вооруженными солдатами, грохотом, хриплыми голосами и чужим неприятным запахом. Иногда обыск продолжался совсем недолго — солдаты топоча пробегали по комнатам, заглядывали в шкафы, под кровати и также поспешно убегали. Иногда он длился бесконечно. Искали разное: оружие, драгоценности, какие-то бумаги, людей, выворачивали ящики, разбрасывали по полу книги и белье. Иногда командовали солдатами люди спокойные, даже вежливые. Задавали маме какие-то вопросы, выслушивали, записывали. Не найдя того, что искали, говорили: «Ну вот и хорошо». Но бывали и грубые, неприятные, норовившие что-то сломать, наступить на валявшиеся на полу вещи.

Во время обыска я всегда стояла рядом с мамой, крепко уцепившись за ее руку. Один раз пьяный солдат обнаружил среди вещей им же оброненную обойму с патронами и начал орать, что у нас арсенал. На крики прибежал старший и утихомирил его.

Другой раз во главе отряда пришел совсем молодой человек, рыжий и заикающийся. Он, как выяснилось, прежде учился вместе с Таней в музыкальном училище и, увидев ее, сначала смутился, а потом начал говорить громко и дерзко, проходя мимо, толкнул маму, небрежно при этом извинившись. Таня стояла бледная и злая, а он все время заговаривал с ней, называя Танечкой, и звал, понизив голос, куда-то ехать. Солдаты лениво выкидывали из комода вещи, и один сказал: «Невелики, видно, баре — немного нажили». Алеша стоял, прижавшись спиной к печке, и крепко держал меня за руку.

— Ну как, — Танечка, поедем? — спросил рыжий молодой человек, — Нет? Смотрите пожалеете.

— Заберем, что ли? — спросил один из солдат.

— Н-не надо, — заикнувшись ответил рыжий. — Сама придет, а у нас еще шесть адресов.

Когда они ушли, Таня сначала сверкала глазами, топала, кричала: «Низкий негодяй! Он в меня влюблен был, полонез мне посвятил, стреляться хотел… А теперь угрожает!..», а потом повалилась на кровать и плакала взахлеб, а мама с Лидой поили ее водой и успокаивали.

И еще один — самый страшный — обыск. Во главе ворвавшегося к нам отряда шагал человек огромного роста с черными блестящими глазами, похожий на Змея Горыныча. Человек размахивал наганом и с порога начал яростным громовым голосом орать на маму. Выкрикивал отдельные фразы, перемежая их непонятными, отвратительно звучащими словами, заставляя меня замирать от ужаса.

— Генерал, значит ваш супруг? — орал он, наступая на нас с мамой. И вдруг взревел: — А сыны твои где? Говори, где сыны?

— Последнее, что я о них знаю, — говорит мама, и голос ее тверд и чист, как всегда, — мой муж и мои сыновья находились на фронте, защищая свою страну…

— Нет у вас страны, — блестя безумными гдазами кричал он, после чего мы снова выслушали поток непонятных страшных слов. — Кто у вас тут прячется? Колчака поджидаете? Становитесь все в тот угол. Выстраивайтесь! Найдем — всех расстреляю!

Мы стоим молча, рядышком — мама, Таня, Алеша, Лида и я, тут же старенькие муж и жена, недавно поселившиеся у нас. Напротив выстраиваются солдаты, направив на нас винтовки. Тот, что стоит прицелившись в меня, совсем еще мальчишка с круглым простоватым лицом. Нестрашный. Только глаза странные, как будто не видят ничего, как будто ему ни до чего нет дела. На миг это воспоминание пересекается с другим, совсем недавним. Ну конечно же, вот на кого, как две капли воды, был похож тот, другой солдат на границе. Такой же равнодушный взгляд. Слава Богу, вспомнила.

— Барыня, — шепотом начинает Лида — мама делает ей страшные глаза, и она быстро поправляется. — Вера Николаевна, дайте я Лялю к соседям сведу, может позволят, а сама вернусь — надо, так пусть стреляют.

— Спасибо, Лида, не нужно. Уж лучше мы все вместе.

— Вместе, так вместе, — покорно соглашается Лида. Мелкие слезы быстро-быстро бегут по ее желтоватому отечному лицу.

Солдаты, обыскивающие другие комнаты, возвращаются, комната снова полна ими. Никого они не нашли. Старший снова подходит к маме.

— Подполье есть? — хрипло спрашивает он.

— Есть.

— Там, значит, скрываете? Ведите.

Мы всей толпой идем в переднюю, где в пол врезана крышка от подполья с кольцом. Там у нас хранится картошка и бочка с кислой капустой и туда время от времени спускают кота — ловить мышей.

— Кто там сидит? — орет старший.

— Там никого нет, — отвечает мама, на этот раз голос ее непривычно звенит. — Можете сами посмотреть.

— Это уж мы сами решим, как нам смотреть. Эй, ты! — он громко смеется, и от его смеха мне делается страшно, как никогда в жизни. Он тыкает револьвером в Алёшу. — Спускайся первый, я за тобой пойду, а вы, ребята, держите люк под прицелом, если что, стреляйте. И.этих тоже.

— Разрешите, первой пойду я, — говорит мама, делая шаг вперед:

— Не надо, мама, я пойду.

— Вы свой черед не пропустите, мамаша, а сейчас пусть сынок идет. Он первый, я за ним. Если что, первая пуля ему, — он снова смеется.

Алеша выходит вперед. Один из солдат дергает за кольцо, и крышка откидывается. Из ямы подполья вместе с запахом сырости и капусты подымается и расползается по передней жуть. Все застывают. Мама у двери с чужим, сузившимся и заострившимся лицом, держится за горло. Рядом Таня с широко раскрытыми глазами и стиснутыми губами, сбоку старички — квартиранты, обнявшись, тесно прижавшись друг к другу. Лида, рядом с которой стою я, вся подалась вперед, слезы продолжают катиться у нее по щекам. Она шепчет: «Господи помилуй. Господи помилуй. Господи помилуй. Лешенька! Что же это такое? Господи помилуй!» Остальные молчат и не шелохнутся. Три солдата стоят у ямы, уставив в нее дула винтовок. Один, пожилой, раза два поглядывает на маму и жалостливо качает головой.

Бедный Алеша! Мне хочется броситься к нему, не пустить, но Лида крепко держит меня за руку. «Господи, помоги! «молюсь я про себя, «Помоги нам, Господи. Пошли доброго волшебника, пусть он спасет нас? Господи помоги!»

— Выходи, кто там есть! — орет старший. Они с Алешей подходят к краю подполья, и Алеша шарит ногой ища ступеньку.

— Лида, принесите, пожалуйста, свечку, — еле слышно говорит мама.

Старший приставляет дуло нагана Алеше к затылку.

— Спускайся! — командует он.

Мне кажется, что коротенькие волосы у Алеши на затылке чуть приподымаются и становятся торчком. А, может, это и не так. Алеша, осторожно ступая, начинает спускаться. За ним старший. Прибегает Лида с зажженной свечкой и остановившись начинает креститься. Из вида сначала исчезает Алеша, затем и старший, который продолжает выкрикивать: «Кто там есть? Выходи!» И вдруг внизу один за другим гремят четыре выстрела. Солдаты бросаются к яме. Таня приваливается к стене и медленно сползает на пол. Теперь глаза у нее закрыты. Мамино лицо зеленеет. Она хочет что-то сказать, но только раскрывает рот, и в эту секунду из подполья, показывается голова Алеши. Он тоже бледен, но волосы как будто опустились на место и на липе растерянная улыбка. Солдаты выдергивают его наружу, двое спускаются вниз. Лида передает им свечку. Скоро все вылезают. Старший подходит к маме.

— Успели удрать? — говорит он. — Ничего, далеко не уйдут. Айда, ребята! До скорого свиданьица, госпожа генеральша.

Вот после этого обыска мама начинает вскакивать по ночам с отчаянным криком. Она, дико озираясь, мечется по комнате, шарит и говорит что-то непонятное, а я бегаю за ней, хватаю за руки, целую и когда она очнется и ляжет, долго глажу ее по щекам и по голове. После таких припадков у нее бывают сильные мигрени, она не может поднять головы от подушки, не может открыть глаз.

Но вот опять что-то случается. В городе начинается стрельба. Пули градом стучат по стенам дома, одна попадает в окно, пробивает оба стекла и попадает в банку с земляничным вареньем. Меня быстро заталкивают в маленькую комнату — единственную с окном во двор. Там на кроватях, на стульях, на подоконнике сидят все домашние и еще несколько человек знакомых, которых события застали неподалеку от нас. Я не знаю, сколько времени продолжались уличные бои. Неделю? Больше? Спали вповалку на полу, ели вареную картошку с мерзлой квашеной капустой, пили горячую воду. Стрельба то усиливалась, то затихала, несколько раз приближалась вплотную — говорили, что Дегтевская переходит из рук в руки, от красных к белым и обратно. К нам в дом заносили раненых, и каждый раз мама, схватив свою сумочку с бинтами и лекарствами, бежала перевязывать их. В соседних комнатах все время шла суета, топали тяжелые сапоги, звучали незнакомые голоса, стонали раненые. Один кричал: «Убейте меня! Умоляю — убейте». У нас же в маленькой комнате стояла гнетущая тишина. Мне казалось, что я не боюсь, только мне было почему-то очень холодно и хотелось обязательно сидеть между двумя взрослыми, тесно прижавшись к обоим, а правая рука, независимо от меня непрерывно клала кресты.

Но вот как-то ночью после нескольких особенно сильных взрывов пальба на улице стихла. Завешенное наискосок тряпкой (шторами укрывались) окно багрово светилось. Шестнадцать человек, лежавшие бок о бок на полу, тоже молчали, но в красноватом полумраке было видно, что никто не спит. Все напряженно прислушивались к тишине.

Стукнула незапертая входная дверь. Кто-то бежит, распахивает одну дверь, другую.

— Есть здесь кто-нибудь? Мама? Таня? Живы вы? — Голос хриплый простуженный и страшно знакомый. Кто это?

Мама вскакивает и, ступая через лежащих, пробирается к двери. Замотанный башлыком, обындевевший офицер вырастает на пороге, и мама падает ему на грудь. Паша? Брат Паша. Который воевал с немцами, о котором мы знали раньше, что он герой — имеет два Георгия и о котором мы уже очень давно ничего не знаем. Как непонятно! И как радостно! Застрявшие у нас знакомые обступают маму и Пашу, и я не сразу могу пробиться к нему. Все говорят разом, что-то спрашивают, перебивают друг друга.

Оказывается победили белые. Дедушка возвращается в свою квартиру. Взрослые говорят, что хотя кое-что пропало и кое-что разбилось, многое сохранилось. В квартире жил комиссар (еще новое слово) и почти все комнаты были просто заперты. Стоит на месте и китайский шкаф, но почему-то мне больше не хочется играть с китайскими принцессами.

Мы не переезжаем обратно к дедушке и остаемся на Дегтевской. Мама говорит, из-за рояля: его нельзя таскать взад и вперед — и из-за Тани — ей надо очень много заниматься, сколько пропустила, а у бабушки и у дедушки всегда полно народа. Я рада, что мы остаемся здесь, у меня подруги, здесь на заднем дворе есть сарай с сеновалом, где мы разыгрываем пьесы собственного сочинения. Кроме того, в заборе выломаны доски и через наши дворы постоянно ходят футуристы. У них на Почтамтской клуб. Они наряжены в разноцветные тряпки, мужчины в ярких женских кофтах, женщины в штанах. Лица раскрашены. У одного мы видели на лбу зеленые вопросительные знаки, другой носит вместо цветка в петлице ложечку. Старушки, завидев их, шарахаются и начинают кто плеваться, кто креститься, а мы, охваченные веселым любопытством, сбегаемся со всех сторон, посмотреть, что они еще новенького придумали.

Жизнь становится поспокойней: по ночам не слышно стрельбы, нет обысков. Таня опять много играет на рояле и начинает учить музыке меня. Алеша тоже возобновляет занятия со мной. Мама дает уроки. Лида варит обед. Паша опять куда-то исчезает.

И вдруг мама получает письмо из Петербурга от папиной сестры, тети Оли. Письмо из Петербурга послано «с оказией» и пропутешествовало три месяца. В нем дурные вести: тети Олин муж умер от разрыва сердца, дядю Бориса — папиного брата — два раза арестовывали и сейчас он сильно болен. Тетя Оля с дочкой живут в своей бывшей квартире — им оставили одну комнату. Продают вещи, а папа, мой папа, сидит в тюрьме в Москве. Обо всем этом мне не говорят, но, прислушиваясь к разговорам, я много что узнаю. Только маму ни о чем не спрашиваю. Но и не понимаю ничего. В тюрьмах сидят люди, которые крадут или обижают других. Дедушка и папа судили таких людей и сажали в тюрьму, чтобы они подумали над своим поведением, вроде того, как меня сажали иногда на стул на полчаса. Только в тюрьме темно и страшно и есть им дают только черный хлеб и воду. Все это ясно, но только вот почему в тюрьме оказался папа? Что случилось? Почему? И я забиваюсь в свой любимый уголок за шкафом и горько плачу, представляя себе папу в темной комнате с решеткой на окне;

Бежит-бежит перед глазами лента памяти, чуть придерживая иногда свой бег. Выходит замуж Таня. Откуда-то возникает Паша, женится, проводит дома несколько дней и снова исчезает. В разговорах взрослых появляются новые имена: Колчак, Деникин, Гайда… Он — чех. В Иркутске появляются чехи. С одним из чешских офицеров мама крестит девочку, родившуюся у тети Сони. Танина подружка по гимназии выходит замуж за чешского офицера. Снова в городе неспокойно, по вечерам слышна стрельба, но обысков не бывает и за вечерним чаем меня любят подразнить, вспоминая со смехом, как во время «изъятия ценностей» я стояла, не сводя глаз с бронзовой чашечки на люстре, в которой, свернувшись лежала толстая золотая цепочка от папиных часов, и все по очереди, проходя мимо и стараясь не привлечь внимания солдат, пытались увести меня, но я продолжала упрямо стоять на одном месте, задрав голову и уставившись на люстру.

У дедушки и бабушки в гостиной все время толчется незнакомый народ. Часто говорят не по-русски. Мне странно, когда мама говорит что-то, а я не понимаю. «Антанта» важно говорит Алеша, когда я обращаюсь к нему за объяснениями — «французы, англичане, американцы…»

Нарастает тревога. Говорят, что фронт придвинулся. Исчезают чехи. Появляется Паша. Он запирается с мамой в спальне. О чем-то они там разговаривают и выходят серьезные и озабоченные. Опять по ночам я просыпаюсь от стрельбы и долго привычно крещусь: «Господи спаси! Господи помилуй!»

Раз, проснувшись, я слышу разговор мамы с Таней.

— Американцы предложили дедушке за его коллекции огромную сумму, — говорит мама. — Я присутствовала при разговоре. Сказали, что сами все упакуют и вывезут, а ему предоставят вагон, чтобы все мы могли уехать в Харбин. Но решить он должен до завтрашнего утра. Положение ухудшается с каждым часом.

— Ну и он? — встревожено спрашивает Таня.

— Не знаю. Я думаю, не согласится. После ухода американцев мы разговаривали с ним. Он сказал мне, что по завещанию половина его коллекции будет распределено между нами, детьми, а половина, передана в фонд иркутского музея. Я, говорит, собирал эти веши не для Америки, а для России. И потом, говорит, куда и зачем я поеду на старости лет из своей страны?..

— Но ведь у него все равно все отберут.

— Наверное. Но ты же знаешь дедушку…

— А о нас он подумал?

— Он спрашивал всех. Соня с мужем наотрез отказались уезжать. Наташа сказала, что останется с ним и с бабушкой, что бы они ни решили. Сережа и так уже в Харбине. Юры ЗДеСЬ НЄТ. А Я.

— Что ты ему сказала?

Таня ждет ребенка. Я знаю, хотя от меня это скрывают. Она сидит непривычно толстая, большая, неповоротливая, всем телом подавшись к маме.

Мама молчит.

— Не знаю, Таня, — говорит она наконец. — Папа в Москве, в тюрьме. Если я уеду, легко может статься, что мы окажемся отрезанными от него. Котик неизвестно где. От Коли давно ничего нет. Здесь я все-таки могу надеяться узнать что-то о них. С другой стороны, когда вспомнишь все, что было… Имею ли я право подвергать Алешу, Лялю… Не знаю. Но ты… Тебе нужно поговорить с Николаем Николаевичем. Если вы решите ехать, дедушка поможет вам устроиться в эшелон. В Харбине у нас осталось много хороших знакомых. Ты не будешь одна. Тебе помогут. Только решать надо быстро. Этой ночью.

— Ну куда же я поеду без тебя? — вскрикивает Таня высоким, не своим голосом. — Ведь он же должен родиться через две недели. Куда же я поеду?

— Вот что, — подумав говорит мама. — Если дедушка решит продать свои коллекции и ехать, мы все поедем с ним. Думаю, что в этом случае мне было бы неблагоразумно оставаться здесь. Если же нет… значит судьба. Значит, останемся и мы. Хорошо?

И еще раз я просыпаюсь ночью. Мамы рядом нет. В соседней комнате незнакомые голоса. В щелку видно — за столом сидит человек, он что-то пишет на листках бумаги и ставит печать. У стола Паша и еще двое. Человек разговаривает с мамой по-французски, а по-русски говорит как-то странно.

— Так, — говорит он, закончив писать и поставив печать. — Ти будешь Поль Меран, та — Анатоль Бурже, та — Жан Оливье. Запоминайт хорошенько, не как гимназия урок. Ви все служащий французская контора. Уходить сегодня же с французски войска, пока везде беспорядок. Я тоже.

Уже потом я узнаю, что это был учитель французского языка из мужской гимназии, он фабриковал своим бывшим питомцам удостоверения, с которыми те могли покинуть город, находившийся уже во власти красных. Полем Мераном стал мой брат Паша.

Очень холодно и темно. Окна покрыты толстым слоем серого не то льда, не то снега. В комнате топится круглая печурка, которую называют буржуйка. На ней чайник с водой.

— Одевайся как можно теплей, — говорит мама, — и беги к бабушке и дедушке. Скажи, что Таня заболела и я тебя послала к ним. Когда будет можно вернуться, за тобой кто-нибудь придет. Только иди очень быстро — как бы опять что-нибудь не началось.

Таня заболела. Я прекрасно понимаю, что это значит — у нее должен родиться ребенок, но я покорно киваю, натягиваю на себя все, что можно и выхожу на улицу. Вдоль всей Дегтевской выстроен лабиринт из ледяных глыб. Это баррикады. Ледяная стена выше человеческого роста перегораживает улицу. Обогнешь ее, а за ней другая с проходом в другом конце, и так без конца. От ледяных заграждений веет холодом. Я собираю последние остатки храбрости и бегу. Бегу, огибая одно за другим ледовые заграждения. Слава Богу, никто мне не встретился и, слава Богу, путь не так долог. От нашего дома до площади всего три квартала. Пересечь площадь-, по обеим сторонам которой высятся церкви, и — вот уже на углу женская гимназия, Вторая Хаменовская, — по имени купца, выстроившего ее и еще другие учебные заведения в Иркутске — ее окончила Таня и туда же пойду учиться я. А за ней уж и здание Судебной Палаты и дедушкина квартира.

Алеша приходит за мной только через два дня. Все это время в городе не смолкала стрельба и выходить было нельзя. Он приносит известие, что у Тани родилась дочка, которую назовут Марина. Нас поздравляют, называют дядей и тетей, суют какие-то пакетики — подарки и торопят домой — на улицах все еще неспокойно.

— Сегодня расстреляли Александра Васильевича Колчака, — говорит дедушка Алеше. — Скажи маме. Скажи, что смерть он принял геройски. Царствие ему небесное!

Мы бежим домой. Лютый мороз. Глыбы льда отсвечивают голубым. Небо черное, а звезды неприятно-ярки. Звуки редких выстрелов приглушаются ледяными стенами и в ледяном коридоре тихо, и очень страшно! Мне кажется, что и Алеше не по себе — он крепко прижимает к себе мою руку, и мы все прибавляем ходу. Быстрей, быстрей!

Скоро жизнь еще раз делает крутой поворот. Дедушку снова выселяют. Снова начинаются обыски. Электричество не горит. Голодно и холодно. Маленькая Марина часто плачет грустным тихим голосом. Мама говорит, что она голодная, у Тани нет молока. Я хожу за молоком к угрюмой, укутанной в платки старухе, которая живет по соседству и имеет козу, и несу бутылочку домой, осторожно прижимая к груди. Мне тоже часто хочется плакать от голода, но я сдерживаюсь. Расплачивается за молоко мама платьями, посудой, а когда наши богатства иссякают, на помощь приходит Лида — достает из своего сундучка материи, когда-то подаренные ей мамой, и несет угрюмой старухе за молоко для Марины.

Танин муж и Алеша уезжают работать на лесопилку. Они приезжают раз в неделю и сразу же идут на промысел — выламывают доски тротуаров или обугленные бревна из сгоревших во время событий домов. Быстро пилят их и складывают в кухне у стены. Иногда привозят мерзлую картошку, а как-то раз даже бараний курдюк. Это уже пир. Школы закрыты, частные уроки никто не берет. Поэтому мама учится шить ботинки у сапожника из соседнего дома. Из старой гимназической шинели и подметок сношенных мальчишеских ботинок, которые не успели в свое время выбросить, она шьет отличные туфли мне, Тане и Лиде. Еще одну пару Лида меняет на базаре на кусок конины. Во время одного из обысков старый степенный солдат, натолкнувшись на ящик с колодками и инструментами, которыми сапожник поделился с мамой, говорит:

— «Э, да здесь люди рабочие, оказывается, живут». На что молодой отвечает: «Буржуи туману напущают», и пренебрежительно толкает ящик ногой, рассыпав драгоценные мамины гвоздики.

Мы с мамой ездим на Ангару за водой. Ушат накрепко привязан обледенелыми веревками к санкам. По улице тащить их нетрудно, но вот черпать воду из проруби и затаскивать ушат на берег тяжело. Мама впрягается в санки, я толкаю сзади. Берег обледенелый, нужно искать кочку или впадину, чтобы упереться ногой. Оступишься — беда. Таня и Лида помогать не могут: у Тани больное сердце, у Лиды — почки. В разговорах опять появляются новые слова: чека, губчека, саботаж, контрреволюция, чрезвычайка… Пугающие слова.

Арестовывают дедушку. Но скоро — через несколько дней — выпускают. Алеша говорит, что следователь чека учился в университете вместе с дядей Юрой и какое-то время скрывался у Ераковых на даче, да еще Юра прятал дома у дедушки принадлежащую этому следователю нелегальную литературу. Лида говорит, рабочие знают, что старый барин — человек очень справедливый, потому и не допустили, чтобы его расстреляли. А мама и тетя Наташа говорят, что ягодки впереди, уверенными ни в чем быть нельзя.

Дома по-прежнему холодно, темно и голодно. Окна заросли седым мохнатым льдом. Два раза в день топится буржуйка, пляшут отсветы огоньков по потолку и, если сесть поближе и приоткрыть дверцу можно читать и перечитывать подаренные когда-то книжки «Золотой библиотеки» — Жениховскую, Чарскую, другие, только тепло размаривает, начинает хотеться спать, и я укладываюсь на свой диванчик, укутываюсь в чью-нибудь шубу и засыпаю.

На нас обрушивается страшное горе. Умер Алеша. Замерз в лесу. Мама говорит, что он заблудился. Лида думает, что он решил пробираться к братьям и замерз в лесу, когда начался буран. И только несколько лет спустя, уже в Харбине, Таня расскажет мне, что Алешу и еще двадцать шесть мальчиков его возраста какой-то провокатор уговорил вступить в контрреволюционную организацию. Была назначена встреча в лесу, там их окружили и начали расстреливать. Алеше и еще двоим удалось убежать, но спасся только один — от него-то все и стало известно. А Алеша и его товарищ замерзли совсем близко от избушки знакомого лесника.

И каждый раз когда я думаю об Алеше, я вижу ледяной лабиринт, по которому мы с ним бежали домой, тесно прижавшись друг к другу, после того как у Тани родилась дочка. Наверное, в лесу ему было также холодно и страшно, И тут я начинаю тихонечко плакать. Громко нельзя.

Маму постоянно куда-то «вызывают» (совсем затаскали, говорит Лида). На нее страшно смотреть: глаза провалились и вокруг них темно-темно, а губы запеклись и видно, что ей трудно говорить. Вернувшись домой после вызова, она долго молчит и как будто не замечает, что происходит вокруг. Или запирается у нас в спальне и, когда я хочу пойти к ней, Лида меня не пускает.

— Пусть поплачет мама, — говорит она, — все легче станет.

Однако скоро нам приказывают в течение десяти часов освободить квартиру, — в нее въедет уголовный розыск, — и мама волей-неволей возвращается к жизни. Наша скудная мебель стоит сдвинутая в кучу под навесом, рядом приткнулся красивый бабушкин рояль, и дворовый мальчишка Сенька с восторгом бьет кулаком по клавишам. Я хочу прогнать его, но мне не позволяют. Мама, Лида и маленькая Марина идут ночевать к одним нашим соседям, а нас с Таней забирают к себе другие соседи на втором этаже, Амбарцумовы. Завтра приедет Танин муж, и мы куда-нибудь переедем. Но ночью мы с Таней, которых устроили в кабинете хозяина, одновременно просыпаемся от страшных звуков, прорывающихся наверх из нашей бывшей квартиры. Там, по-видимому, кого-то бьют, слышатся удары, ругань, нечеловеческий вой, снова удары, что-то падает. «Скажешь, сука…» орет кто-то и, наконец, сдавленные захлебывающиеся слова «Басненская тринадцать». Мы с Таней, лезем с головой под подушки, натягиваем поверх одеяло и не в силах справиться с охватившей нас дрожью, трясемся до самого утра, а на утро оказывается, что у нас у обеих жар. Старый дедушкин друг доктор Поротов, лечивший когда-то давно царских дочерей, говорит, что у Тани воспаление нервных узлов, а у меня самая настоящая нервная горячка и нас обеих увозят к бабушке и дедушке — болеть там.

Новую квартиру я увижу только месяца через два. Она на берегу Ангары, рядом большой парк, но с другой стороны развалины казарм, сгоревших еще в семнадцатом году. В развалинах, как утверждают, скрываются разбойники, мелкие воришки и кошовочники. Это люди, которые носятся ночью по улицам Иркутска в закрытых санках — кошовках, накидывают петлю на шею случайного прохожего, волокут его за собой, а потом раздевают и выкидывают в прорубь. Остовы зданий с провалами окон и дверей, из которых днем весело поглядывают высокая трава и розовые цветы иван-чая, с наступлением темноты начинают нагонять ужас, и когда мама задерживается в своем ликбезе, я в ожидании ее умираю от страха.

С осени я иду в школу. В пятый класс первой ступени. Мне нравится в школе. К сожалению, занимаемся мы через день, после обеда. У меня остается много свободного времени после приготовления уроков, и мне часто бывает скучно.

Мама теперь преподает в двух школах немецкий и французский язык и вечером в ликбезе русскую грамоту. Среди ее учеников есть немало бурят. Им нравится, Как она учит, они называют ее «учитерница» и иногда приносят ей гостинцы: кедровые орехи, бруснику и комья масла в газете. Таня выступает на концертах в городе и за городом и иногда получает немного сахара или муки. Нам сейчас уже не так голодно, но очень холодно. Опять мы все ютимся в одной маленькой комнате, опять топится буржуйка, а окна зарастают толстым слоем грязного мохнатого льда.

От папы время от времени приходят письма, написанные карандашом на клочках серой бумаги. Он все еще в тюрьме, но есть надежда, что когда будут освобождать и отправлять домой поляков, уедет с ними и он, поскольку он родился в Польше, и польская комиссия включила его в списки. Мама и Таня все время употребляют в разговоре еще одно новое слово «оптация». Я не знаю, что оно значит, но с его помощью папа, может быть, выйдет из тюрьмы. Я бегу в большую комнату — холодную и пустую, становлюсь на колени перед иконой и горячо молюсь, чтобы это случилось. Тогда и мы с мамой будем пробираться к нему.

В Польшу папа уедет, но уже очень больным и три месяца спустя умрет от воспаления легких в доме у своих близких знакомых — поляков.

Лето. Осень. Снова школа. Учиться весело. Уроков почти не задают, потому что нет учебников и нет тетрадей. Пишем на доске мелом, за которым ездим за город — копаем в каком-то котловане. На уроках русского языка нам читают вслух Пушкина, Лермонтова, Гоголя и новых революционных поэтов, которые по мнению нашей преподавательницы молоденькой восторженной Ариадны Андреевны сочиняют стихи гораздо лучше, чем старые. Кроме того, мы и сами сочиняем стихи и придумываем новые слова. Тут я отличаюсь — придумываю больше всех. Среди новых слов, которыми я обогатила русский язык и «приплечиться», и «телефонить», и «ба-немойка», и «креслосид». В классе меня объявляют чемпионом, но дома, выслушав мой гордый рассказ, мама рассеянно говорит:

— Не понимаю, зачем понадобилось слово «телефонить», когда есть «телефонировать», а слово «прислониться», гораздо выразительней «приплечиться». У нас в школе с этими глупостями, кажется, уже покончили.

А Николай Николаевич добавляет:

— Брось ты это дело. И без тебя много охотников русский язык калечить. А язык-то прекрасный.

К первому Мая мы готовим большую программу, которую — если ее одобрят — будем показывать и в других школах.

За неимением революционных пьес, ставим старорежимную. Я — принцесса, и два Миши — Тарских и Миль — принцы, добивающиеся моей руки. Миша Тарских приводит с собой драгоценные камни, которые рассказывают о себе в красивых стихах:

В нас синий блеск лазури скрыт,

Мы отражаем краски неба,

Но часто тот, кто нас гранит,

Сам не имеет корки хлеба.

Мы считаем, что насчет корки хлеба сказано здорово и не может не понравиться. Второго Мишу сопровождают цветы, которые тоже расхваливают и себя и своего принца.

Репетируем с подъемом.

На генеральную репетицию приезжает представительница какого-то важного учреждения — толстая с колючими глазами дама. Я искоса поглядываю на нее и вижу, что с каждым нашим поклоном, приседанием и красивым четверостишьем ей становится все труднее сдержать ярость. Глаза превращаются в буравчики, а щеки принимают оттенок «нездоровый бордо», как мы говорим. После выступления Резеды, которая сообщает зрителям:

Хоть куст мой не пышен и цвет не богат.

Но издали слышен мой всем аромат, Зато вы найдете везде резеду — И в скромном букете и в царском саду…

Мы, правда, заменили слово «царский», словом «чудный», но моя подружка Галя — Резеда под возмущенным взглядом приезжей сбивается и говорит-таки «царский».

— Спектакль не пойдет, — коротко и сухо заявляет она, обращаясь к Анне Ивановне — неизменному режиссеру и постановщику еще с времен гимназических спектаклей. — Вы, по-видимому, плохо уясняете себе требования времени. Но об этом разговор впереди. Посмотрим дивертисмент.

Хор исполняет несколько революционных песен. Дама кивает — это хорошо. Затем выступает лучшая поэтесса нашего класса Тоня Маркина:

В зале холодной, на колонке высокой, Свежа, как принцесса Весна, Роскошная роза цвела одиноко. Но счастья не знача она…

Дама хмурится и финальную строфу своей поэмы Тоня произносит совсем упавшим голосом:

И плакала роза, ей скучно в неволе.

Ей душно в гостиной пустой

И тянет в далекое снежное поле

К поникшей царице седой.

Дама молчит. Рот ее плотно сжат. Глаза-буравчики сверлят Тоню, Анну Ивановну, меня — конферансье.

— Что еще? — ледяным тоном осведомляется она.

Я объявляю Галю Харитонову. Стихи Марины Цветаевой:

Ты — принцесса из царства не светского, Он твой рыцарь, готовый на все…

Дрожащим голосом начинает Галя, но тут терпению дамы приходит конец.

— Да вы что, с ума все посходили?! — визглявым голосом кричит она. — Принцессы! Царицы! Рыцари! Вы где находитесь?.. Да я…

Она фурией вылетает из зала, за ней семенит несчастная Анна Ивановна. Из учительской скоро начинают доноситься резкие голоса, выкрики, испуганный лепет. Мы сконфуженно разбредаемся по домам.

Спектакль не состоялся, но 1-го Мая после парада на площади нам дают по полкарамельки, а затем катают по городу на грузовиках. Весело и немного страшно. Нужно крепко держаться за того, кто стоит впереди — на ухабах так подкидывает, что недолго и вывалиться.

— К началу следующего учебного года я сильно повзрослею. Через несколько месяцев мне исполнится тринадцать лет. Я больше не пристаю к маме с вопросами. То, что не узнаешь у подруг, можно выпытать у Таниного мужа Николая Николаевича. Он разговаривает со мной как с большой и иногда, поделившись своими мыслями, просит меня молчать и его не выдавать — никому другому он об этом не говорил. Это мне льстит.

Я хорошо учусь. Пишу для журнала, который издает наш класс, повесть о девочке, живущей на берегу моря. Моря я, правда, никогда не видела, но мне кажется, что представляю я его себе хорошо. Анна Ивановна больше не преподает у нас. Ариадна Андреевна на ошибки в диктантах внимания не обращает, но зато очень поощряет наши литературные занятия и хвалит мою повесть, в которой девочка под конец оказывается умнее всех старых рыбаков. Тоня Маркина пишет поэму о восстании 1905 года. Ее будут читать на новогоднем утреннике.

В 1923 году Пасха совпадает с первым Мая. Тетя Наташа достала где-то белой муки и творога, накрасила шелковыми тряпочками яиц и позвала нас. Мы идем с мамой по празднично убранному городу. Флаги. На стенах нарядные плакаты. На некоторых стихи:

Сегодня Красная Весна

И праздник трудового пота,

Ликуй, Советская Страна!

Пускай с чела сойдет забота —

Сегодня Красная Весна

И праздник трудового пота!

Я со смехом читаю их, поднимаю глаза на маму и замолкаю.

— Тебе не нравится? — спрашиваю я.

— Нет, — сухо говорит мама и вдруг я замечаю, как сильно изменилась она за это время — не постарела, а устала — ужасно у нее усталый вид и невеселый. — Это плохие стихи, а зачем расклеивать по городу плохие стихи я просто не понимаю.

Летом меня берут на дачу дядя Юра с женой. Дачу они снимают в деревне Мельникове — это совсем близко от Иркутска. Нужно перейти через Ангару по понтонному мосту, подняться на гору. У ее подножья с противоположной стороны ютится небольшая деревушка, окруженная густым лесом. Тут же вьется речка с прозрачной холодной водой, с пологими песчаными берегами.

Дядя Юра — народный судья. Он каждый день рано-рано утром отправляется через гору на работу в Иркутск, а я помогаю его жене тете Соне по хозяйству, собираю грибы, которые в изобилье растут по опушке леса и даже ловлю рыбу в речке. Но больше всего я люблю, когда в гости приезжает дедушка. Его недавно опять арестовали (уже третий раз), но скоро выпустили. Мы с ним уходим на длинные прогулки в лес, в поле, по берегу речки. Дедушка знает невероятное количество стихов и декламирует их мне — по-французски, по-немецки, по-латыни, по-гречески. И ничего мне не надо, только идти по лесной тропинке, отодвигая пушистые зеленые ветви и слушать-слушать низкий и мягкий голос дедушки, ровно выговаривающий непонятные мелодичные слова.

Возвращаясь с прогулки, мы сворачиваем на небольшую пригретую солнцем полянку — отдохнуть. Дедушка расстилает клетчатый платок на низеньком, кряжистом пне и усаживается на нем. Я сажусь рядом на замшелом стволе поваленной лиственницы.

«И смолой, и земляникой пахнет старый бор…» — это мой скромный вклад в неиссякаемый поток стихов, который я слышу на прогулках.

— Любишь Алексея Толстого? — спрашивает дедушка.

— Очень! — отвечаю я.

— Я тоже.

Мы молчим.

— Дедушка, скажи мне, — спрашиваю я. — Неужели ты прочел все книги, которые стояли у тебя в кабинете? Которые теперь отобрали?

— Хорошие — да! Плохие — или же те, что казались мне плохими — я, признаюсь, быстро откладывал, хотя это безусловно неправильно — даже в плохой книге может встретиться интересная мысль или неожиданный, взгляд на вещи… И вообще, чтобы судить о книге, надо все-таки прочитать ее до конца. Цо… меня и так часто упрекали — и вполне обоснованно, заметь, — в том, что занятый своими коллекциями и книгами, я уделяю слишком мало времени делам семейным… что поделаешь, наверное, предчувствовал, что оказавшись не у дел, я и книг лишусь и коллекций. Зато теперь могу воспитывать внуков — тебя в первую очередь — и играть по вечерам в винт.

Мне хочется взять дедушку за руку и погладить, только я не смею. Но дедушка сам дотрагивается до моей руки.

— Я, например, могу со всем авторитетом старого юриста повторить тебе истину, которую ты возможно и так знаешь: всегда помни, что точка зрения, на которой стоишь ты, необязательно правильна и безупречна. Старайся понять другого человека, даже если он говорит нечто совершенно противоположное тому, во что веришь ты. И еще… Жизнь порой очень несправедлива и жестока, так вот, если она обидит тебя, старайся не ожесточаться сама, не позволяй чувствам зависти и мстительности брать верх в твоей душе. Это очень скверные и опасные чувства.

И тут я решаюсь.

— Дедушка, скажи мне, как ты считаешь — революция, это хорошо или плохо?

Дедушка долго молчит. Потом поднимает на меня глаза.

— Видишь ли, — говорит он. — Я предпочел бы поговорить с тобой на эту тему, когда ты станешь постарше. Боюсь, что сейчас ты не поймешь меня.

— Почему не пойму? — обиженно возражаю я. — Не так уж я глупа.

— Не сомневаюсь. Для своего возраста ты даже очень неглупа и достаточно знакома с жизнью. Но дело в том, что в твои годы люди живут главным образом чувствами и, оценивая происходящее, опять же руководствуются чувствами. В старости же, когда чувства дисциплинируются, перестают вылезать на передний план и уступают место разуму, наше восприятие событий сильно меняется. Это неизбежно. А мне не хотелось бы, чтобы ты меня не поняла. Поэтому, давай условимся, через три года, скажем, 6-го августа 1926 года, мы с тобой опять уедем за Ангару, пойдем погулять в этот лес и тогда уж обсудим все причины, все «за» и «против» революция. И придем к какому-то общему решению на этот счет. Так я, во всяком случае, надеюсь.

Милый дедушка. Он не доживет до 1926 года. Через несколько месяцев его убьют ночью на улице, а я буду уже в Харбине и там поплачу в уголке, вспоминая его, августовский жаркий день, лесную тропинку и музыку непонятных стихов.

Скоро мы возвратились с дачи домой. Теплые прозрачные дни бабьего лета. У нас в садике висит дырявый хозяйский гамак. Освободившись от домашних дел, я пристраиваюсь в нём и, чуть покачиваясь, читаю «Войну и Мир»; Читаю не отрываясь, забыв обо всем на свете, радуюсь, что роман такой длинный, что впереди меня ждет еще много-много удивительных страниц.

Как-то днем меня отрывает от чтения почтальон — окликнув из-за калитки, он передает мне в щель между штакетинами два письма. Одно измятое в незнакомом голубом конверте и с не нашей маркой адресовано маме на Дегтевскую улицу. Дегтевская перечеркнута и заменена Казарменовской. Второе письмо — местное, мне.

Я бегу домой, размахивая голубым конвертом. Мама дрожащей рукой вскрывает его, глаза быстро-быстро бегут по строчкам, возвращаются, снова бегут. Она переворачивает страничку, дочитывает до конца и вдруг падает на стул, и слезы начинают литься у нее по щекам. Я никогда до этого не видела маму плачущей, вообще никогда не видела, чтобы кто-то так плакал. Прибегает Таня со стаканом воды. Мы обнимаем маму, гладим ее трясущиеся плечи, спрашиваем, что в письме, но она не может произнести ни слова. И только через какое-то время, сделав над собой страшное усилие, задыхаясь и захлебываясь, выговаривает:

— Котик-то… Котик наш жив… Спасся… — и сует нам письмо. — Он в Югославии.

В радостном переполохе, в смехе, слезах и разговорах второе письмо так и осталось невскрытым. Прочла я его только вечером. Коротенькая записка, небрежная, но со штампом школы. Уведомление, что с осени этого года я перевожусь из своей школы в другую. В школу за Ушаковкой.

— Это какое-то недоразумение, — взволнованно говорит мама. — Я была на совещании, когда рассматривался вопрос о размещении детей по школам. Все должны учиться в школах своего района, а это же другой конец городу, это очень далеко от нас. Завтра же сходи в канцелярию и выясни. Поговори с заведующим. Недоразумение какое-то.

При виде меня заведующий Алексей Иванович досадливо морщится,

— Ну что еще? — спрашивает он и, быстро оборвав мою сбивчивую, речь, говорит: — Я тут не при чем. Пришло распоряжение. Не тебя одну переводят. Ну, подумаешь, за Ушаковку будешь бегать. Не за Волгу же.

— Но почему… Ведь я…

— Знаю, знаю… Учишься хорошо, подругам помогаешь, журнал ведешь, что-то там пишешь… Все знаю. Но, видно, решено, что так будет лучше,

— А нельзя?..

— Ничего нельзя, — резко говорит он, но взглянув на меня вдруг спохватывается. — Нельзя, Вера. Я пробовал. Иди. Ничего, привыкнешь, вас несколько человек туда переводят.

Я выхожу из школы, с трудом переставляя ноги. Как же так? Почему? Только бы не начать реветь. Но нет — мама не раз внушала мне: не смей плакать перед посторонними! И никогда никого ни о чем не проси. Дотерпеть бы до дома. По противоположной стороне улицы, приближаясь к углу идет Катя Шелехова, моя соседка по парте, подружка.

— Катя! — кричу я. — Катя, постой! Что я тебе скажу… Но Катя делает вид, что не слышит, ускоряет шаг и скрывается за углом. Зато меня догоняет другая подружка Галя и берет за руку.

— Не зови ее, — Галя стоит, склонив голову на бок, лицо огорченное и укоризненное, рыжие косички печально свисают вдоль пухлых щек.

— Ей с тобой водиться не велели. Ее папа в горкоме, а вы из бывших. Ей самой, думаешь, легко.

Дома я рассказываю обо всем этом маме.

— Значит сделать ничего нельзя, — устало говорит она. — Кто-то, по-видимому, решил, что тебе нужно другое окружение. Рабочее. Я ходила в свою школу, думала, можно будет тебя к нам устроить, но меня, оказывается, увольняют. Французский и немецкий языки упразднены. Я могу преподавать только в ликбезе. Ну что ж… — голос ее твердеет, — вчера я тебе не сказала. Из Харбина снова пришло письмо от дяди Сережи. Положение у него после смерти жены просто ужасное, две крошечные девочки на руках, няня стоит очень дорого. Он умоляет меня или Наташу приехать помочь ему. Наташа наотрез отказалась, она не хочет оставить бабушку с дедушкой. Ну, а я… Вчера еще ничего не могла решить, а теперь решила. Завтра же подам прошение о выдаче мне заграничного паспорта, говорят, что сейчас получить его не так уж трудно. Мы уедем. И Таню с Мариной постараемся вытащить. Больше я не могу.

У меня на миг сжимается сердце, но в этот момент я вспоминаю заворачивающую за угол Катю.

— Я тоже хочу уехать, — голос мой, правда, не так тверд.

— Я не хочу здесь учиться.

НЕЗНАКОМЫЕ ПАЛЕСТИНЫ

Рано утром я просыпаюсь от холода. Из всех щелей и дыр сочится леденящий, как ключевая вода, воздух. Некоторое время пытаюсь уворачиваться от обжигающих струек, но быстро сдаюсь. Из лежащего в головах дорожного мешка вытягиваю теплую кофту и носки, накидываю свое одеяло на маму и девочек, пристраиваю мешок и чемодан так, чтобы они закрывали большую щель как раз у нас над подушками, поспешно одеваюсь и выползаю наружу. Сашка оказался прав — холод наступил-таки. Градусник, прибитый кем-то в стенке, показывает семь градусов мороза, а за оконцем летний пейзаж: ярко светит солнце, синеет небо, пламенеют на лужайках царские кудри. У печки возится Люся.

— Холод-то какой, — шепчет она. — Кока замерз у меня, плакал ночью. Не простудился бы. С мамой его оставила, а сама пошла печку топить. Вот только не горит никак.

Тихонько переговариваясь, мы все-таки разводим огонь, засыпаем уголь, ставим чайник.

Поезд замедляет ход, а скоро и совсем останавливается. Станция. Мы с Люсей отпираем висячий замок и с трудом отодвигаем тяжеленную дверь. Надо проветрить теплушку. Я подхожу к образовавшемуся проему и останавливаюсь в недоумении. На соседнем пути стоит какой-то странный поезд. Тоже теплушки, но не кирпичного цвета, а буро-зеленые; крошечные оконца забраны железными решетками. На двери висит огромный чугунный замок, вроде нашего, — только мы, по распоряжению Василия Михайловича и Сашки, запираемся на ночь изнутри от воров, а тут замок повешен снаружи. И самое странное — под вагоном горит несколько электрических лампочек и еще несколько на крыше, в углах. Что это? Ценные товары? Оружие? Высунувшись, я вижу в проходе между составами удаляющуюся спину солдата с автоматом, на поводке он держит рослую черную овчарку. Господи, Боже мой! Что это значит?

— Вера Константиновна, — еле слышно шепчет подошедшая Люся, — поглядите туда! Видите?

В зарешеченном окошке, бледное изможденное лицо, темные мрачные глаза устремлены на меня. За этим лицом еще два, смутно намечающиеся в сумраке вагона. И вдруг до нас доносится голос, надтреснутый, торопливый.

— Откуда?

И я также торопливо отвечаю полушепотом:

— Из Китая. На целину.

— В ссылку?

— Не-ет. Репатриируемся.

И тут человек начинает говорить быстро-быстро, проглатывая слова:

— Я вас очень прошу, пожалуйста… Пошлите открытку в Ленинград. Напишите — Саша жив, встречался с Левой… Появилась надежда… Пожалуйста…

— Адрес? — шепчу я. — Куда послать?..

Совсем рядом раздается тяжелый топот. Солдат возвращается бегом, останавливается рядом с нашей теплушкой и начинает орать, пересыпая речь отвратительными ругательствами. Лица в зарешеченном окошке исчезают, а мы с Люсей, не сговариваясь, толкаем дверь и отступаем к печке, которая тем временем хорошо разгорелась и обдает нас приятным теплом.

— Кто они? Вера Константиновна, кто они? — спрашивает Люся. Светлые капельки сползают по бледному кукольно-хорошенькому личику. — Господи, жалко-то как!

— Не знаю, Люся, — растерянно отвечаю я.

Но я знаю. Как же мне не знать. Перед самым отъездом, сжигая разные бумаги, я опустила в огонь и три грязные мятые открытки, полученные еще в Харбине, как-то проскочившие «оттуда». Две написанные корявыми крупными буквами, одна — отточенными, узкими. Вместо подписи закорючки. Содержание одинаковое: «Коля жив. Просит за него не беспокоиться. Всех целует». Последняя была получена в тридцать первом году. После этого ничего.

Чайник булькает, закипая. Люся тихонько плачет, утирая слезы скомканным платочком. У меня пересыхает горло и начинает болеть сердце.

— Не скажем никому об этом, Люся? Хорошо? — хрипло говорю я. — Зачем остальных расстраивать. Да мы ничего и не знаем об этих людях.

— Не скажем, — покорно шепчет она.

Когда стало известно, что репатриация состоится, я решила, что во время путешествия буду вести дневник. Так важно, казалось мне, сохранить свежие впечатления. В воображении я дожидалась, пока затихнет вагон, усаживалась под лампу и начинала записывать все, что поразило меня в течение дня. Описывала людей, пейзажи, вспоминала разговоры, стараясь не забыть меткие словечки, выражения, прежде мне неизвестные. Как интересен был этот новый открывающийся мне мир, — не всегда понятный — и не всегда приятный, наверное — но с в о й, русский, отныне мой мир! Несколько вырванных из тетрадки страничек, испачканных сажей и захватанных грязными пальцами, мелко исписанных с обеих сторон — вот все, что представляет собой мой дневник. И писался, он не каждый день «лишь только станет смеркаться», а один-единственный раз, ночью, когда я дежурила у топившейся печурки, вскоре после того как мы отъехали от Красноярска. Вот он:

«Около двенадцати часов дня поезд пришел в Красноярск. Ветрено и холодно, хоть и солнечно. Андрей ушел на рекогносцировку и обнаружил за каким-то полуразрушенным зданием трубу, из которой бил фонтан горячей воды. Побежали стирать. Я оказалась третьей в очереди, а когда кончила, в хвосте было уже человек тридцать. Потом пошла на вокзал, отправила письма в Китай, купила рыбных консервов и черствых медовых пряников. Хлебный ларек был, к сожалению, закрыт. В сквере рядом с вокзалом плясали какие-то люди. Две женщины в вывороченных тулупах с измазанными сажей и красной краской лицами пели довольно-таки похабные частушки и кривлялись. Старушка, продававшая редиску, сказала мне, что это гуляет свадьба, и что они гневят Бога, потому что сегодня Троица и пить можно начинать, лишь помолившись… Странно! А на перроне возле нашего вагона толпились цыгане. Женщины в ярких шалях, длинных юбках, в ушах кольца, на шее болтаются бусы и всякие побрякушки кричали: «А ну, кому погадать?» Я еще раньше видела такие же толпы их на линии железной дороги в Китае, но как-то не ожидала встретить здесь. Прибежал Сашка, начал очень грубо гнать цыганок. Одна, молоденькая, вцепилась мне в руку: «Всю правду скажу. Слушай меня; девушка… всю правду узнаешь». Я сунула, ей рубль и стала выдирать руку, говоря, что не хочу гадать, но она не отпускала меня и выкрикивала какие-то непонятные слова. Рядом две цыганки пели что-то залихватское и в то же время тоскливое, и маленький мальчик плясал, пошевеливая узкими плечиками. Шум стоял невообразимый. Наконец, прибежали два милиционера. Началась потасовка. Одна из цыганок упала на землю и отчаянно заголосила. Но тут загудел подошедший паровоз, старосты закричали «по вагонам».

Мы уже довольно далеко отъехали от Красноярска, как вдруг увидели в поле еще один цыганский табор. Кибитки, телеги с парусиновым навесом, распряженные лошади, костер, яркие одежды, дети… Увидеть в Советском Союзе подобную пушкинскую сцену было весьма неожиданно. И скорее приятно. Не все, значит, здесь так строго и налажено, как нам говорили.

А немного позднее мы въехали в лесной пожар. Еще издали стало видно дымно-багровое пламя, запахло гарью, поезд ускорил ход, неожиданно пламя подступило к самой насыпи.

За приоткрытой дверью проскочила лужайка, на которой скопились звери: зайцы, лиса, что-то похожее на волка; промелькнули полные ужаса глаза косули, к которой жался маленький олененок. «Задвигайте дверь скорее, скорее», закричал кто-то. «У нас воды не больше полведра» — тихо сказал Андрей, наклоняясь ко мне, и тут мне стало очень страшно, наверное, так же, как той косуле на лужайке — ведь даже машинисту дать знать невозможно. Мечущееся по ту сторону тоненькой сухой перегородки пламя и полная беспомощность…

Наверное, мы ехали через этот полыхающий ад какие-нибудь две минуты, а когда выскочили снова на Божий свет, оказалось, что у меня совершенно влажные волосы и ноги ватные. И вокруг все были бледные-бледные и молчаливые. Снова откатили в сторону дверь, и кто-то осторожно высунулся посмотреть. Ни одна теплушка не загорелась. Интересно — почему? Искры ли гасли, не долетев, или вагоны покрыты не воспламеняющимся составом? Хорошо бы знать на будущее. В Красноярске на вокзале говорили, что лесных пожаров много.

На первой же остановке к нам прибегал Василий Михайлович, встрепанный, с испачканным сажей лицом, с воспаленными глазами. Оказалось, он ехал на паровозе, вернее, на тендере, наблюдал за состоянием теплушек. Мы угостили его чаем. Он пил и рука у него все время вздрагивала».

Эти записи я делала, сидя у печки в угомонившейся наконец теплушке. Сонное дыхание, похрапывание, бормотание, скрип вагона, и время от времени звенящий, тоскливый вздох. Это вздыхает рояль, наверное, ему надоело трястись в тесноте и темноте, хочется музыки, стремительных пассажей, звучных аккордов, легкого стаккато, но единственно, что он может, это тяжко мелодично вздыхать. Вещи, занимающие треть теплушки, начинают притоптывать, словно перестраиваясь, будто хотят начать наступление на беззащитных спящих людей. Огонек свечи пляшет, и тень, которую отбрасывает чайник на пятно света на полу, все время меняет форму. Вот сейчас отчетливо вырисовывается профиль брата Фауста — монаха, принимавшего гостей в монастырском винном погребке в горах неподалеку от Пекина, где французские монахи делали вина из местного винограда. Погребок был очарователен. Посетители сидели на перевернутых бочонках, расставленных вокруг грубо сколоченных столов, пили светлое легкое вино, к которому подавались — очевидно, для возбуждения жажды — мелкие соленые креветки, орешки и хорошо приперченные печенья, и слушали рассказы брата Фауста, невысокого, худощавого, с. огромным красноватым носом и лукавыми глазами, с русским георгиевским крестом на сутане. Он охотно подсаживался то к одному, то к другому столу и рассказывал о Пекине конца прошлого и начала настоявшего веков, о жизни и нравах того времени, о боксерском восстании, во время которого он вынес из-под огня несколько десятков раненых русских солдат. Брат Фауст говорил по-английски бойко, хотя и с сильным французским акцентом и нередко вставлял в свою речь русские слова, давно вышедшие из употребления, от которых веяло чем-то давно прошедшим и милым… Вагон сильно встряхивает, большеносый профиль брата Фауста исчезает, уступая место высунувшемуся из рукава кулаку. Кряхтя, надвигаются вещи. Вздыхает рояль. Я поеживаюсь, смотрю на часы. Еще десять минут и можно будить Шуру, сдавать ему дежурство.

После Новосибирска поезд свернул с транссибирской магистрали и направил свой тряский бег в Барнаул. И сразу же угасла буйная красота сибирской природы — или мне только так показалось? — отхлынули от дороги могучие леса, исчезли горящие яркими красками луга. В проеме двери проплывают поля, небольшие деревушки, сельское кладбище на косогоре, к покосившейся ограде которого прикреплено длинное кумачовое полотнище с неожиданным лозунгом «Слава труду!» Съежились станционные постройки, в вокзальных буфетах хоть шаром покати. Наш поезд, игнорируя график, нет-нет простаивает часами в открытом поле или на заброшенных полустанках. Но на этом отрезке дороги оказались и свои плюсы — во-первых, появились маленькие туго упакованные старушки с мешочками через плечо, с корзинками и бидонами. У них мы покупали «продукт»: вареную картошку, полстакана варенца с квадратным кусочком аппетитной коричневой корочки на поверхности, зеленоватую еще землянику, из которой, однако, можно было варить некое подобие компота (один раз даже пушистую, еще теплую пшенную кашу в котелке). Все, что они выносили к поезду, сметалось нами в один миг, хотя цены были очень и очень немалые. Вообще «подъемные», выданные в Отпоре таяли с быстротой апрельского снега на солнцепеке. А дети были постоянно голодны, и Ника все время прикладывалась на краю нар и засыпала… И тут Бог послал нам небольшой источник пропитания. Надо сказать, что к этому времени Василий Михайлович совсем расхворался, у него воспалилась незалеченная рана, распухла и побагровела рука. Он лежал в своем купе в медвагоне, подвергаясь бессмысленным, на мой взгляд, и — что еще хуже, — мучительным процедурам. Сашка и докторша Эльвира в любовном угаре почти не покидали ее купе. Никто к нам не заглядывал, никто нами не руководил, ехали без надзора, тихо и мирно. И вот, в первый же день на какой-то маленькой станции к вагону подошел железнодорожник и попросил: «Давайте, ребята, подкиньте вот старушку до Черепаново. От поезда отстала». Мы охотно согласились. Аккуратная кареглазая старушка уселась на один из своих мешков, неподалеку от двери, вступать в разговор отказалась, роняя лишь «да» и «нет» в ответ и испуганно косилась по сторонам. В Черепаново она собрала свои мешочки, суетливо поблагодарила нас и слезла, а потом мы обнаружили на столике рядом пять сметанных лепешек в чистой тряпице — плата за проезд.

Вскоре у дверей вагона появились еще три якобы отставших от поезда старушек с просьбой «подвезти их». И весь тот день от станции к станции у нас в теплушке не переводились транзитные пассажирки, оставлявшие за проезд на столике кто два яйца, кто несколько лепешек или картофелин, а то и комочек масла и краюшку домашнего хлеба с вкусной подпеченной корочкой. Все попытки отклонить эти дары успеха не имели. Старушки пугались, что-то бормотали, кланялись и отталкивали руки, приговаривая «детишкам гостинчик». Ну что ж, гостинчик так гостинчик! В тот вечер мы хорошо накормили детей, честно разделив всю полученную снедь. На срочно созванном совещании было принято решение старушек-мешочниц и впредь «подвозить» — причем чем больше,

тем лучше. Запротестовал, правда, отец Андрея, в прошлом занимавший крупный пост на Китайско-Восточной железной дороге. В его представлении это было вопиющее нарушение Закона. Недопустимое? Но большинством голосов решение все же было принято.

Старушки держались очень скромно. Запомнились лишь две. Одна — крупная, толстая в шерстяных белых чулках в калошах, в какой-то невообразимой упряжке, так что спереди и сзади у нее висело огромное множество мешочков, баночек с огурцами, бутылей, свертков, склянок. В руках она держала объемистую кастрюлю. Забравшись с большим трудом и с помощью мужчин в вагон, она тяжело перевела дух и освободившись от своей поклажи, плюхнулась на предложенный стул. Отдышавшись, однако, оказалась гораздо разговорчивей своих предшественниц.

— Что, бабка, на свадьбу едешь? — спросил ее Люсин отец, Алексей Данилович, похвалявшийся своим умением разговаривать с «народом». С некоторых пор он даже букву «г» стал выговаривать как «гх».

— На свадьбу, батюшка, на свадьбу, — охотно подтвердила она. — Племяшка замуж идет. Томка. Бе-едовая девка. С тремя гуляла, всех протурила. А этого как увидела, сказала: мой будет. И, верно, ее. Шофер в Мэтеэсе. Деньги гребеть… Дом будут ставить. Вот везу гостинчики разные.

— А в кастрюле у тебя что?

— В кастрюле кутья.

— Да ты что, бабка? Кутью на похоронах едят, а не на свадьбе. Обмишурилась ты чего-то?

— Не обмишунилась я, батюшка. На всякий случай везу. Где свадьба, там гульба, где гульба там драка. А драка, сам знаешь… Если мужики три дня без передыху жрут — чего может быть? Все обиды вспомнятся. И насчет того, кто с какой бабой на сеновал ходил, и деньги в дележку утаенные, да мало еще чего. Тут и до греха недолго. А кутью-то надо делать в покое, да с молитвой. Вот загодя и готовлю. Не понадобится, перекрещусь, скажу слава те, Господи, и обратно увезу, ребят угощу — она ведь сладкая с узюмом. А случится грех… что ж, у меня все готово.

На одной из станций ее встретила веселая ватага — рыжая деваха и несколько подвыпивших молодцов. Они шумно благодарили нас, приглашали на свадьбу, обещали на следующий день «домчать» на грузовике, догнать эшелон. На прощанье старуха сунула мне прямо в руки узелок с картофельными шаньгами и кусок пирога с черемуховой мукой. Сибирские лакомства — как давно я их не ела, с самой революции.

Вторая из запомнившихся старушек была злая и подозрительная. Она смотрела исподлобья, а время от времени, резко повернувшись всем корпусом, впивалась в кого-нибудь настороженным, неприязненным взглядом, словно хотела застигнуть за чем-то, поймать на месте преступления. А затем опускала глаз и сидела, пожевывая губами, будто сортируя и раскладывая по полочкам собранные сведения.

Я читала детям вслух стихи Алексея Толстого и, когда они в какой-то момент, дружно рассмеялись, она вдруг не стерпела:

— Откуда это вы такие развеселые едете?

— Издалека, бабушка, — охотно отозвался Алексей Данилович, — от самого Желтого моря.

— Это чтой то за Желтое море. Не слыхала.

— А про Китай слыхала?

— Про Китай неужели не слыхала, — она обиженно поджала губы, — Сорок лет детей в школе учу. Неужто оттудова?

— Оттуда, бабушка, оттуда.

— Господи прости. А они у вас, выходит, все, — она обвела рукой женское население вагона, — китайки будут? Желтомордые?

— Почему китаянки? По лицу разве не видно? Побелее вашего.

— Тогда, значит, шпионы. — Она посуровела, поджала губы.

— Бабушка, да побойтесь Бога, какие мы шпионы, — оскорбился Алексей Данилович. — Едем целину поднимать. Кто бы стал шпионов вагонами засылать. Да еще с детьми и со стариками.

— Уж не знаю кто — врагу все доступно, — сухо ответила она и больше не проронила ни звука. Слов благодарности или прощания мы от нее так и не дождались. Только тяжелый неприязненный взгляд напоследок.

В Барнаул приехали утром. Сашка сообщил, что простоим мы там часа три, затем двинемся на Михайловку, где пересядем на грузовики и к вечеру должны прибыть в Солоновку. Конец пути! Что-то будет? Что-то будет? — привычно простучало в голове. Ехать бы и ехать неизвестно куда. Подвозить старушек. Печь ломтики картошки на железном листе. Пить чай по вечерам, когда за раздвинутой дверью скользят поля, леса и деревеньки. Как это все было хорошо и мирно. И вот на тебе! Приехали! Сашка посоветовал «поразнюхать» насчет еды, и я с младшими дочками отправилась на вокзал. Наш длинный эшелон со своими крошечными мирками харбинцев, мукденцев, шанхайцев, дайренцев и т. д., порядком подсокра-тился — вагоны начали отцеплять и отправлять по местам назначения еще в Новосибирске. Сейчас нас оставалось всего пять теплушек, а до Михайловки доедут только три.

На вокзале было полно народа. Еды никакой. Мы вышли на привокзальную площадь, и я застыла на месте. Что это? Небольшая круглая площадь буквально устлана людьми. Первая мысль — снимают фильм военного времени. Но слишком уж всё естественно. Храпят, раскинув руки и ноги, мужики; сидит, обхватив руками колени девчонка с грустными испуганными глазами; о чем-то сплетничают две старухи; бегают дети; беременная женщина, сотрясаясь не то от рыданий, не то от тошноты, хватается за стенку… Что это?.

— А это билетов люди дожидаются, — будто прочитав мои мысли говорит старичок железнодорожник. — На вокзале ночью оставаться не позволено, вот и расположились кто где.

— А вы не знаете, где здесь можно купить какой-нибудь еды? В дорогу.

— Насчет еды у нас туго, — смущенно ответил старичок.

— Хлеб обычно с утра разбирают. Может, конечно, консервы какие найдутся в гастрономе напротив, но и то навряд ли. Как никак с вокзалом рядом. А я вам вот что посоветую, — вдруг оживился он, — Подойдите к буфету с черного хода — вон там — и спросите Валю заведующую. Может у ее что есть, так она с удовольствием… Баба хорошая.

Валя оказалась прообразом нарядных кукол, прячущих в пышных ярких юбках горячие чайники — желанный приз на наших благотворительных базарах и лотереях. Неправдоподобно румяные круглые щеки, черные брови дугой, красивый, как нарисованный, рот, веселые и глуповатые серые глаза. Она сразу же запричитала над Никой.

— Господи, заморыш-то какой… Смотреть жалостно, ни кровинки нет…

— Да вот едем мы уже семнадцать дней, устали очень…

— О, Господи, что же это с людьми делают! Погодите, я сейчас. — Через две минуты она вернулась с кульком, из которого торчали аппетитно-коричневые пирожки. — Кушайте, девочки. С рисом и с повидлом. Что было, взяла. Нет, нет, не надо денег, это я так. Кушайте! Садитесь, девочки, здесь на лавочку, а я тут у мамы вашей кой чего поспрашаю. Лишь только мы остались вдвоем, она наклонилась к моему уху и жарко прошептала:

— Тюля есть?

— Какая тюля?

— Ну тюля, обнакновенная, белая или цветастая какая.

— Тюля? — в первый момент я представила себе рыбку «тюльку», которую никогда не видела, но о которой то ли слышала, то ли читала где то. В следующее мгновение я сообразила: — Тюля? Есть.

Ее глаза загорелись. Мои, думаю, тоже: наклевывалась сделка. Какое счастье, что одна приятельница уже перед самым отъездом принесла мне на вокзал в Харбине в подарок большой сверток оконного тюля, прослышав, что тюль в Советском Союзе ходовая валюта. Я сунула его в дорожный мешок и сейчас он был под рукой.

— Сколько?

— Не знаю. Метров десять, а, может, и больше.

— Белый?

— Белый.

— Слушай. Я сейчас соберу еды и пойдем. Ты мне вынесешь. Не бойся, не обману. Мне на девчонку твою смотреть сердце щемит. Идите потихоньку к эшелону, я догоню.

Пакет, который она принесла, действительно был щедр. Кусок жареного мяса, пирожки, крутые яйца, упакованный аккуратными квадратиками сладкий творог, мягкий серый хлеб, бутылка кефира? И все это богатство за какой-то сверток тюля, который только зря занимал место. Какие прекрасные сюрпризы Дарит иногда жизнь! Поскольку тюль был не у меня одной, у дверей нашей теплушки завязалась оживленная торговля. Прибежали еще две Валины подружки, такие же румяные куклы, а я, распрощавшись с Валей, отправилась проведать Василия Михайловича. Оказалось, что он останется в Барнауле; за ним должны были приехать товарищи с работы.

— Очень жалею, что до места вас не довез, не устроил, — говорил он. Мне показалось, что у него высокая температура. Глаза лихорадочно блестели. — Я Сашке наказал, чтобы он на первых порах вам помог, да только веры у меня в него нет — больно уж шалый. Прошу, Вера Константиновна, если что, пишите мне на Сельхозуправление. Если смогу, помогу, а то, может, и сам подъеду посмотреть, как вы все там? А вы, главное, голову-то не вешайте, наладится понемногу.

Михайловка. Наспех сбитые станционные постройки. Несколько грузовиков на площади, серый поселочек. Из вагонов вещи выгрузили быстро. Паровозик свистнул и тронулся, увозя с собой и нашу теплушку, наш дом, наше уютное пристанище. Я стояла возле своих вываленных на землю вещей и тоскливо провожала ее взглядом.

— Чего стоишь? — недружелюбно сказал мне пожилой шофер, — Ждать не буду.

Сейчас, когда я вспоминаю переезд от Михайловки до Со-лоновки, мйе представляется, что он весь состоит из каких-то странных сцен, разговоров, поступков, имевших ко мне весьма отдаленное отношение, которые я, однако, пристально наблюдала со стороны.

Два моих сундука, чемоданы и несколько предметов мебели лихо закинули на грузовик ражие мужики, присланные за загадочной «реалью», оказавшейся вздыхавшим по ночам роялем — закинули после того как я предложила им сто рублей, невзирая на протесты Иохвидова и Андрея, усматривавших в моих действиях правонарушение и предлагавших погрузить все самим. Высокий мужик спокойно взял деньги и сказал:

— Колька тоже Солоновский. С вами поедет и разгрузиться поможет. Десятку ему дадите. И шоферу тоже десятку. Довезут, не сомневайтесь.

И мы понеслись по ужасной ухабистой дороге. «Цирк! Цирк приехал!» кричали ребятишки в деревнях, которые мы проезжали, а мы, с покрытыми толстым слоем пыли лицами, на которых выступали лишь глаза и губы, испуганно взлетающие вверх на пружинящей тахте, хватающиеся друг за друга, наверное, и правда были похожи на кочующий цирк. В районный центр Волчиху приехали уже в темноте. Крики, ругань, клубок дерущихся тел, который выкатился на нас из дверей чайной. Человек, из плеча которого хлестала кровь и который сначала, ища поддержки, схватился за Татулю, а затем, испачкав ее кровью, рухнул на землю. Свистки, женский визг. Мама с потвердевшим лицом и с сощуренными глазами отошла в сторонку, держа за руки испуганных девочек в красных пальтишках… Потом мы оказались в чайной. Словоохотливая старушка уборщица сводила нас во двор к колодцу умыться и сообщила, что это гуляют московские комсомольцы. «Слава-те, Господи, скоро до последней копейки пропьются, тогда, хочешь-не хочешь, за ум придется браться. А вы в Солоновку, значит? Там хорошо — озеро есть, грибов много, ну и потише будет, не то что у нас. Здесь как-никак центр. Районный». Пить горячий чай было наслаждением. Пугало то, что наш мрачный шофер пил не чай, а водку. Дядя Коля — сопровождающий — даже пытался его урезонить: «Ты б полегче, Кешка — ребятишек ведь везешь». Помнишь, как в тот раз навернулись?

За Волчихой с одной стороны к дороге подступил лес, высокий, густой, очень темный. В чаще мелькали огоньки. Наверное, это были светлячки, — по крайней мере так я говорила детям, — а казалось, что это волчьи глаза. Грузовик переваливался с боку на бок, светила лишь одна фара, сбившиеся в кучу вещи испуганно шарахались от одного борта к другому. Дядя Коля пугал каким-то мостиком через овраг: «Если минуем, почитай — живы останемся…» Мостик миновали. С одного бока его перильца были сбиты, сам мостик шатался, в какой-то момент затрещала под колесом ломающаяся доска, но шофер, вдруг ставший напряженным, осторожным, искусным и трезвым тихонько вывел грузовик на противоположный склон. «Другой нипочем не проехал бы» — удовлетворенно сказал он. Оказавшись на более ровной дороге, шофер поддал газу, и мы снова понеслись, сломя голову. Остальные машины быстро отставали и затерялись в темноте. — «Им в объезд придется».

— А не свалятся? — раздумчиво заметил дядя Коля.

— Не-е? Григорий знает, он с ходу не будет брать, а Генка за ним идет.

Дай-то Бог. А мы едем дальше, все также ныряя и переваливаясь. Дети спят, положив головы мне на колени. Татуля пристроилась сзади рядом с бабушкой. Бледный луч единственной фары выхватывает из темноты какие-то серебристо-серые пятна. «Солончаки, — успокоительно сообщает дядя Коля. — Теперь уж скоро, минут сорок, не больше осталось».

Я, наверное, тоже задремала под конец. Проснулась от того, что машину сильно тряхнуло — проснулась и глазам не поверила. Вырвавшись из-за туч луна спокойным голубым светом заливала широко раскинувшееся озеро, серебристая рябь бежала по поверхности и, накатившись на пологий берег, рассыпалась голубоватыми искрами. Озеро огибала дорога, а по ту сторону, которая была дальше от озера, тянулись то отступая в глубину дворов, то придвинувшись к самой обочине, погруженные во мрак домики.

— Куда везти-то? — спросил хриплым усталым голосом шофер.

— Сашка наказывал к Морьке-пожарной, на площади. Туда ехай, — ответил дядя Коля.

СОЛОНОВКА

Господи, неужели конец пути? Мы въехали во двор. Я с трудом спрыгнула на землю. Дядя Коля и шофер помогли спуститься из кабины маме и стали выгружать вещи. Небольшой домик. Две молчаливые женские фигуры на крыльце. Я поздоровалась. Одна ответила, другая промолчала.

— Сундуки да узлы мы все в комнату затащим, а остальное сюда, под навес, — приговаривал дядя Коля. — Завтра утречком наведаюсь, если чего не хватит, разыщем. Да вы не бойтесь, здесь ведь деревня, не город. Все цело будет. Отдыхайте теперь.

Он протянул мне жесткую, словно чугунную руку. Шофер тоже.

В маленькой комнате угол занимали беспорядочно сваленные вещи. На столе горела красная керосиновая лампа.

— Располагайтесь, — сказала одна из женщин. Лицо в полумраке разглядеть было трудно, но голос звучал неприветливо, сухо. — Мне через три часа на дежурство идти. Утром вам все Нинка покажет. А мы на сеновал пойдем ночевать.

Скорей, скорей! Боже, до чего я устала. Болели руки, ноги, спина, голова, а глаза закрывались и не желали открыться. Хотелось лечь просто на пол — какие там подушки, одеяла, просто сунуть что-нибудь под голову и спать… Собрав последние силы, мы с Татулей разложили кровать маме, развязали узлы с постелью, кое-как разложили матрацы на полу и улеглись рядом. Ира и Ника уж спали, свернувшись калачиком. «Спать, скорей-скорей спать» подумала я, проваливаясь в темный бездонный колодец.

И тотчас из него вынырнула, с трудом соображая, где я, щурясь от яркого света, стараясь продлить мгновение блаженного неведения, отодвинуть неминуемую встречу с жизнью. Я лежала с закрытыми глазами и ощущала на себе пристальные, неотрывные взгляды. На меня и правда смотрели: смотрело через небольшое окошко горячее солнце. Смотрел со стены портрет угрюмого человека в кубанке и глаза его выражали такую откровенную злобу, что странно было, как блеклое изображение — по всей вероятности увеличение с паспортной фотографии — могло сберечь такой заряд неистового чувства. А в открытых дверях стояла рослая девочка лет тринадцати с толстой косой — она тоже смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Как выяснилось, это была младшая наша хозяйка Нинка. Старшая — Морька — занимала пост пожарного наблюдателя и в данный момент сидела на вышке в лесу, но воля ее, тем не менее, ощущалась в доме неотступно. «Морька не велела…» — эти слова парализовали любое мое начинание. Морька не велела кипятить чайник, не велела ничего продавать нам — даже стакана молока. — Морька не велела вносить в дом лежащие под навесом вещи, мыться, стирать, ходить в огород… и Нинка стояла у двери, бдительно следя за тем, чтобы запреты эти не нарушались. Я хотела пойти узнать, добрались ли благополучно ночью до Солоновки остальные мои попутчики и как они устроились, но деревня была велика и совершенно пуста, спросить было не у кого. Мы немного разобрали, растолкали по углам чемоданы и узлы, вытащили и доели остатки Барнаульского пиршества и уселись ждать.

Но ждать было мучительно. Минут через сорок я поднялась и вышла за калитку. Передо мной была площадь, поросшая гусиной травкой. Слева строение из красного кирпича с башенками и сводчатыми окнами. По стенам расклеены самодельные афиши, «Свинарка и пастух». Буквы разного цвета — красные, желтые, синие; угол оборван и свисающий бумажный лоскут лениво жует привязанная к колышку коза. Прямо передо мной что-то вроде дощатого барака с двумя крылечками. Над одним крыльцом доска, на которой черным намалевано «Сельпо», над другим — бумажный листок «Продажа керосина и водки в субботу с 10 утра». Двери заперты. Вокруг ни души. Я посмотрела направо. С этой стороны площади добротная большая изба, у калитки ее стоял коротконогий старый человек в черных мятых шароварах, в розовой расстегнутой на груди рубахе. Недобрый тяжелый взгляд был устремлен на меня. Он неторопливо почесал подмышкой и продолжал смотреть.

— Это сельсовет, — шепнула мне неизвестно откуда появившаяся Нинка. — А это председатель наш Михал Прокопыч.

— А там что? — спросила я, чтобы что-то спросить.

— Там магазин. Только Дуська — продавщица в Волчиху за водкой поехала. Седин верно торговать не будет. А здесь вон клуб у нас. Кино крутят.

Я повернулась к странному строению, подняла глаза и мне стало не по себе.

— Это, что, церковь прежде была? — спросила я Нинку.

— Ага, церква. Мамка сказывала. Кресты-то давно посшибали, еще когда кулаков с деревни сгоняли… — и вдруг прибавила подобострастным шепотом: — Прокопыч вас кличет.

Я повернулась. Старик в шароварах и правда делал какие-то повелительные жесты. Я сделала несколько шагов по направлению к нему, Нинка следовала за мной по пятам.

— Ты там своим скажи, — произнес председатель сельсовета, не отводя от меня недобрых маленьких глаз, от него пахло потом, водкой и чесноком. — Завтра, али послезавтра из района фотограф приедет. Фотографировать вас будет. Потом в Волчиху поедете, паспорта выправлять.

— Скажу.

Почему он так неприязненно смотрит? Недоволен, что нас сюда привезли? Но ведь мы же не виноваты… И вдруг в голове возникает отчетливая и неприятная мысль: ведь здесь мне предстоит жить! Почему какой-то грязный, скверно пахнущий старик имеет право говорить мне «ты»? Вся эта экзотика — щелястая теплушка, старушки-мешочницы и узелки с едой, полученные от них в уплату за проезд, умывание под лопнувшей трубой, печурка, в которой горит ворованный уголь, славный степенный Василий Михайлович и забубенный Сашка — все это в прошлом. Наступает жизнь. А какая она будет? Сходить бы в церковь, поставить свечку, попросить помощи у Матери Божьей… Мимо нас с визгом и хрюканьем пронесся поросенок. За ними, топоча босыми ногами, бежали трое мальчишек.

— Егорка ваш яму подкопал, — крикнули они Нинке, и та, сорвавшись с места, устремилась вслед за нами.

Прокопыч повернулся и, тяжело ступая, стал подниматься по ступенькам крыльца в сельсовет. Я пошла обратно. Пока Нинка ловит своего поросенка, можно хотя бы осмотреться по сторонам. Двор небольшой, чисто подметенный, хлев, загон для непокорного Егорки. В одном углу покатый, поросший курчавой травкой настил погреба, в который ведет низенькая дверь, в другом — небольшой домик понятного назначения…

Но тут калитка со скрипом открылась и во двор вошла высокая пожилая женщина с исплаканным лицом, опрятно одетая и причесанная. В руках она держала стеклянную банку с молоком и тарелку, накрытую чистой тряпицей.

— Здравствуйте! — сказала она, подходя ко мне. — С приездом вас. Вот возьмите, попоите деток молочком. Утрешнее. А это вам с бабушкой. Покушайте.

На тарелке лежало с десяток отварных картофелин и два соленых огурца.

— Спасибо вам большое… Только как же… — я беспомощно замолкла.

— Соседи мы, — пояснила она, и улыбка чуть раздвинула плотно сомкнутые губы. — Я еще є утра думала — дай, думаю, схожу, снесу молочка. С дороги-то люди, где раздобудутся? Да при Нинке не хотела. Так и зыркает — кто куда пошел, кто что делает…

Мы сели на завалинку. Соседка сообщила мне, что зовут ее Дарья Григорьевна, — Даша для скорости, — сказала она. — А по фамилии мы Игнатовы. Раньше здесь в деревне одиннадцать дворов Игнатовых было, а может и поболе. Мы-то всего год как вернулись с севера. Уезжали десять человек, а вернулись всего ничего. Я, да мама моя, да сын.

— Вы. там работали? — спросила я. Она посмотрела на меня как-то странно, искоса.

— Нет, проживали… А вернулись, так и то не на радость. Мать паралич разбил, Генка-сын — горькую пьет. — Она задумалась, потом встряхнула головой. — Ну что ж теперь сделаешь… Как бы не такие обстоятельства, я бы вам к себе предложила перейти, только знаю — здесь плохо, да и у меня не слаще.

— А здесь будет плохо? — робко спросила я.

— Хуже некуда, — с убеждением ответила она. — Девки-то — бандитовы дочки. Нинка та ничего, молода еще, а Морь-ка в тятьку пошла. Норов бандитский. Вы с ней поосторожней;

— Что же делать?

— Я поспрашаю. Может и найдется у кого угол. Много вас больно — пять человек. Я поспрашаю. А пока что вы ей подарочек какой подыщите. Девчонки жадные. Бедные, конечно, ни отца, ни матери. Смягчать их надо. Да вы не расстраивайтесь. Нас в свое время и вовсе в лесу в снег вытряхнули — барахтайтесь, мол. Выкарабкаетесь — ваше счастье. Так и то, глядишь, кое-кто выжил. А тут все же люди кругом…

— Пойду я, — помолчав сказала она, — а то вернется Нинка, увидит меня, Морьке нажужжит, а та через забор меня материть возьмется. Это ведь тоже все наше было, игнатов-ское, она и злится, когда я загляну, думает корить ее стану, а я не стану — мне теперь все одно. А вы, если чего надо, заходите. Коли смогу, помогу.

К вечеру кое-что прояснилось. Оказалось, что добрались все до Солоновки благополучно. Иохвидовы поселились совсем неподалеку в крошечной избушке у глухой старухи, которая не отходила от них ни на шаг. Андрей и все их многочисленное семейство расположилось пока что в простом сарае. Реаль была внесена в церковь-клуб. Люсин отец — механик — чрезвычайно заинтересовал директора МТС. Им обещали в будущем «казенную» квартиру, а пока поселили в клубе в красном уголке. Лучше всех устроились Шуры. Им удалось найти отдельную чистенькую комнатку, и хозяйка разрешила ему поставить под навесом некое подобие парикмахерского кресла, стоя за которым он уже снял машинкой несколько дремучих шевелюр.

Морька оказалась большой ширококостной, с низком лбом, из-под которого зло смотрели пронзительные глаза родителя-бандита. Правда, приняв от меня верительные грамоты в виде шелкового отреза на блузку и нарядного платка, она громко захохотала и крикнула Нинке:

— Смотри, чем меня тетя благословила! — после чего продала мне немного картофеля и сливочного масла и разрешила вскипятить чайник, а потом, окончательно раздобрившись, прибавила: — Завтра вам баньку истоплю. Черная она у нас, ну да уж как-нибудь.

Мытье в черной бане, благодарение Богу, не состоялось. Боюсь, что в Тяньцзине я с большим недоверием встретила бы описание ее. Натаскав в объемистую бочку воды из колодца, мы развели огонь в печурке без трубы, быстро наполнивший тесную избенку едким, густым дымом, и ухнули прямо в пламя огромный покрытый сажей валун, лежавший в углу. Через какое-то время Морька объявила, что камень прокалился и надо перекинуть его в воду. Тут-то неудача и постигла нас. «Перекидывали» мы втроем — Морька, Татуля и я, — при помощи обугленных вил и двух лопат, лопастями которым служили секции красивой и очень замысловатой чугунной решетки. Валун срывался с лопат и падал обратно в печурку, разбрасывая фейерверки огненных брызг, которые мы поспешно заливали водой. Морька отчаянно поносила какого-то Федора, употребляя слова не принятые в хорошем обществе, а я замирала от страха, представляя себе, как валун падает кому-то из нас на ногу. Наконец, черенок одной из лопат сломался, и Морька, разразившись очередным потоком мерзкой ругани, послала нас купаться на озеро.

И вот там, на берегу тихого красивого озера, я впервые за долгое время как-то вдруг успокоилась. Мы провели на берегу несколько часов. Стирали белье и сушили его, разложив прямо ца траве, мыли головы, мылись сами, плавали в прохладной солоноватой воде, лежали на теплом чистом песке. На противоположный берег пригнали табун лошадей, и мальчишки с гиканьем и веселыми возгласами купали их.

Подошли Иохвидовы. За ними по пятам шла девочка-подросток с кукольно-миловидным, глупеньким лицом. На руках она держала завернутого в тряпье младенца. За юбку ее цеплялся светловолосый мальчик на вид лет трех. Младенец громко плакал, и девочка, усевшись на бугорок, расстегнула кофточку и сунула ему в рот грудь.

— Вера Константиновна, — взволнованно сказала Антонина Михайловна. — У вас не найдется кусочка хлеба или вообще чего-нибудь? Старший мальчик, по-видимому, тоже очень голоден. Сейчас я вам расскажу… — и перейдя на английский она сообщила мне, что Тося эта — внучка старушки, у которой они снимают угол. Ей шестнадцать лет. Дети ее. Младшему три недели. Приехала она на попутном грузовике из района… Какого — непонятно. Может, имеется в виду района какого-то бедствия? Бабушка принять ее отказалась… и при этом употребляла такие отвратительные слова, что Иосиф Давыдович глазами указал, что мне лучше выйти из избы. И действительно, в дом просто йе хочется входить после всего, что пришлось услышать. .

— На мой взгляд, — продолжала Антонина Михайловна. — Девочка не вполне нормальна. Непрерывно дразнит старшего мальчика. Говорит: «Вить, а Вить, исти хочешь?» А когда он ответит: «Хоцца!», она смеется и говорит: «А исти-то нету!» Он плачет. А она через несколько минут снова спрашивает «Исти хочешь?» Ужасно! По-видимому, жертва общественного темперамента, как говорили в дни моей молодости. Деться этой юной матери, очевидно, некуда.

Юная мать была настроена довольно спокойно.

— К Морьке в баньку попрошусь пока что, — лениво сказала она, словно поняв, что на диковинном языке обсуждается ее судьба. — А то бабка прокричится и пустит. Куда ей деваться?

Светловолосому Витьке нашли вареную картофелину, горбушку и карамельку, и он занялся едой, аккуратно не по-детски подбирая крошки и вылизывая маленькую грязную ладонь.

И опять воцарился покой. Солнце утомленно двигалось к западу. Стройные стволы сосен бронзовели в его длинных лучах. Неподалеку от берега плеснула серебристым пером рыба, с поля налетел пропитанный запахом вянущей травы ветерок. И снова торжественная тишина.

— Как хорошо! — сказала мама.

— Вот спорят люди о том, что такое счастье, — задумчиво сказал Иосиф Давыдович, — и не отдают себе отчета в том, что такая чудесная минута это и есть выпавшая тебе частица счастья. Надо наслаждаться ею в полную меру и хранить воспоминания о ней… Правда?

— Не будь еще она так коротка — эта минута, — сказала я. — А то как подумаешь, что сейчас надо возвращаться в общество наших прелестных хозяек, а завтра начинать оформляться, — какое противное слово, — становится грустно. Но, в общем, вы правы, сидеть на берегу озера и ни о чем не думать, это действительно счастье.

— А вы как считаете? — спросил Иосиф Давыдович, поворачиваясь к Тосе — старомодная вежливость не позволяла ему исключать из разговора кого бы то ни было из присутствующих. — Что такое счастье?

— Счастье-то? Под мужиком лежать. — И блудливая несмелая улыбка, скользнув по розовым губам, заволокла глаза. — А то, что еще?

— Гм… Да, конечно,, то есть, как сказать… С какой стороны подходить… — и окончательно запутавшись Иосиф Давыдович стал энергично отряхивать песок, приставший к брюкам, а Тося снова спросила Витю, хочет ли он есть и, захохотав, произнесла «а исти-то нету».

— Как ни жаль, возвращаться домой все же надо, — сказала я. — Собирайте белье девочки и пошли. Может быть, Моря продаст нам что-нибудь.

Вскоре шествие наше разделилось. Иохввдовы с грустью свернули к своей глухой сквернословке-хозяйке. Тося с чадами поплелась за нами.

На удивление Морька быстро согласилась на просьбу приютить ее в бане.

— Располагайся, — милостиво махнула она рукой. — Сейчас скажу Нинке, чтоб зыбку из сарая достала и сенник. А завтра сходи к Прокопычу поговори — пусть ребят к какой бабке поместит, а тебя на работу пристроит. Хватит тебе под кустами валяться. Шурка говорила, гусей пасти девка требуется.

Одиннадцать часов вечера. Небо совсем еще светлое, серозеленое и прозрачное. В Тяньцзине в это время густая непроглядная темень, а само небо усыпано яркими крупными звездами. Кончался второй день оседлого пребывания на родине. Что ж, выпала и на него приятная минута. Увидим, что сулит нам завтра.

Назавтра с утра пьяненький фотограф в холщевых брюках, измазанных разными красками — он по совместительству еще и рисовал афиши и лозунги в клубе — в давно не виданном мною шлеме с двумя козырьками «здравствуй-про-щай» из кокосовой соломки, с шуточками и прибауточками снимал всех нас по очереди на фоне мятой серой простыни, повешенной на стену сельсовета. Процедура заняла несколько часов, после чего он распил с Алексеем Даниловичем бутылку водки и распорядился, чтобы через два дня мы в полном составе прибыли в Волчиху, имея при себе паспорта, и там явились бы в отделение милиции. «Там и разберемся, что с вами делать» — залился он счастливым смехом и, уложив в мешок орудия производства, остановил проезжавшую машину и, неожиданно легко запрыгнув в кузов, укатил.

Через два дня, согласно инструкции, прикатили в Волчиху и мы — репатрианты, расквартированные в Солоновке. Пыльная площадь перед зданием райсовета, неизбежные козы на веревке и кружок мальчишек, увлеченных какой-то игрой, В центре кружка один из них, согнув в колене ногу, лихо подкидывал в воздух какой-то маленький предмет и весело считал: «Сто шесть, сто семь, сто восемь…» Я подошла поближе. Господи! Да это же зоска! Как я могла забыть? Сколько часов провела я в нашем иркутском дворе, также лихо подкидывая ногой кусочек меха — лучше всего медвежьего — с подшитой (а, может, подклеенной) к нему свинчаткой. «Сто двадцать один, сто двадцать два…» Мальчишка вдруг потерял равновесие, неуклюже запрыгал, зоска упала на землю, остальные заскакали, закричали, а затем дружно запели:

Берия, Берия вышел из доверия,

И товарищ Маленков надавал ему пинков…

Я застыла на месте, может, я ослышалась. Но нет, они снова завели: «Берия, Берия вышел из доверия…

А как же я? Как же все мы — редакционный штат советской газеты «Новое слово» в Тяньцзине? Нас тогда вызвали в редакцию поздно вечером. Рядом с редактором газеты стояли вице-консул и первый секретарь консульства. У всех у них были суровые торжественные лица и, как мне показалось, встревоженные. Поведав нам о разоблачении гнусного врага народа (событие это горячо обсуждалось в городе уже со вчерашнего вечера), вице-консул сказал, что нам доверено принять участие в мероприятии государственной важности и чрезвычайной секретности. Память об этом подонке, — вице-консул употребил и более сильные выражения, — должна быть стерта, его имя вычеркнуто из истории. Лаврентия Берия не было, понятно вам? Не было! Поэтому мы, те кому оказано доверие, должны будем просмотреть все подшивки и архивы нашей газеты, журналы, газеты, брошюры, поступавшие из Советского Союза и везде тушью тщательно вымарывать это паскудное имя и ею же замазывать паскудное лицо на фотографиях. В конце каждой проверенной страницы проверяющий должен поставить свою подпись. Вице-консул обвел нас тяжелым, угрожающим взглядом означавшим, что если мерзавцу Берии удастся прорваться через наши заслоны туши в будущее и напомнить о себе, ответственность за это — и со всеми вытекающими отсюда последствиями — ляжет на нерадивого вымарывателя. Итак, трое суток с короткими передышками на сон и еду (счастье еще, что газета существовала всего лишь несколько лет, и архив был не так уж велик) мы истребляли Берию.

Длинный стол, чернильницы с черной тушью, то и дело доливавшиеся служащим-китайцем, который с плохо скрываемым любопытством, наблюдал за нашей деятельностью и вокруг стола несколько доверенных лиц, с напряженным вниманием выискивавших коварного злодея. А он, знай себе, прятался — то в пионерских лагерях, то на заводском митинге, то, затесавшись в президиум среди соратников. Берия, Берия, Берия… Помню дикую усталость, режущую боль в глазах и не отпускающую тревогу — а вдруг пропустила, оставила его гулять по свету. Не оправдала доверия и отвечу за это «со всеми вытекающими отсюда последствиями». Газетные строчки наползают одна на другую, и в толчее букв растворяется недлинная фамилия, чтобы потом, когда газетный лист уже прочитан и подпись поставлена, выглянуть откуда-то и нагло заявить: «Да, Берия! Жил, убивал людей, губил их всеми доступными способами, а жить я все равно останусь. И ничего вы со мной не поделаете!»

В середине второго дня, когда усталость, казалось, достигла предела, я почувствовала, что меня осторожно подталкивает локтем сосед слева — Александр Матвеевич. Перед тем как замазать тушью лицо Берии, с гадкой ухмылкой, взиравшего на народ с трибуны мавзолея, Александр Матвеевич пририсовал ему аккуратные рожки и козлиную бороденку. И вдруг мне стало невыносимо смешно. На следующей же попавшейся мне фотографии я надела на Берию Гарольдллойдовские очки и выпустила из-под пиджака залихватский хвостик. Александр Матвеевич легким движением головы одобрил мои старанья и пригласил пойти в соседнюю комнату выпить чаю.

— Вы не думайте, голубчик, что я окончательно выжил из ума, что так развлекаюсь, — говорил он протягивая мне пиалу с душистым зеленым чаем, — Это я вас хотел из состояния шока вывести. При виде вас сегодня я просто ужаснулся — лицо испуганное, напряженное. Да плюньте вы на это! Это же абсурд какой-то! Как можно уничтожить память о человеке, вычеркивая его имя и физиономию из журналов и газет. Какой идиот мог это придумать! Во первых, все равно где-то его имя проскочит и всплывет. Ну, а потом людей, которые о нем и о его бандитских делишках знали или, по крайней мере слышали, всех не перебьешь. Судя по размаху кампании, их миллионы. Так что не волнуйтесь. Вымарывайте то, что на глаза попадется и об остальном не тревожьтесь. Неужели вы думаете, что нас кто-то проверять станет. Да ведь сейчас сотни тысяч таких же работяг, как мы с вами, сидят во всех городах и селах Советского Союза и черкают-черкают. Вы только представьте себе это идиотство! — он помолчал: — Однако, соображениями своими лучше ни с кем не делитесь, посмеивайтесь про себя и работайте. Не нервничайте только, ради Бога!.. А я присмотрю, чтобы за этот каторжный и бессмысленный труд деньжат нам всем подкинули…

Я последовала его совету и время от времени, пририсовав для поднятия духа рожки грозному палачу, хихикала про себя. Должна признаться, однако, что не раз потом просыпалась в холодном поту и с колотящимся сердцем, увидев во сне, что не изничтожила портрета Лаврентия Берия на обложке какого-то журнала, который потом исчез куда-то и я не могу его найти… И вот, нате вам! Зоска из рыжебурого меха с подшитым кусочком свинца, лихо подлетев несколько раз в воздух, стремглав летит на землю, и тут же нестройный хор радостно орет: «Берия, Берия вышел из доверия..»

На полянке мы прождали часа два. Затем сонная, равнодушная девица стала вызывать нас по одному и, сверяясь с какими-то книгами и списками, заполнять паспортные книжки. Мы с мамой и Татулей были из последних. «Ефанова? — лениво сказала она пододвигая ко мне лист. — Вот, распишитесь тут… Мать-то ваша, Миллер, неграмотная поди? Пусть крест поставит, а вы или дочка распишитесь».

— Моя мать грамотная и притом не на одном языке, — сухо сказала я. И тут же пожалела. Зачем? Однако слова мои не произвели на сонную девицу никакого впечатления.

— Из националов что ли? — безразлично протянула она и пододвинула лист со своими записями маме.

Вместо нарядного заграничного паспорта я получила мятую зеленую книжицу. С ее странички на меня смотрела уже не строго одетая и хорошо причесанная дама, а испуганная и растрепанная — в день съемок дул сильный горячий ветер — гражданка, обозначенная не очень понятным словом «разнорабочая». Впрочем, разнорабочими оказались все мы, включая отца Андрея — крупного инженера и певицы Антонины Михайловны. Ничего? Все образуется… Перемелется, мука будет… Как много есть хороших русских пословиц, успокоительно действующих на человека…

Грузовик за нами еще не приехал, и мы все той же дружной толпой отправились в чайную, показавшиеся мне тогда, ночью, разбойничьим притоном, где так страшно дрались комсомольцы. Сейчас здесь было тихо и прибрано — чисто вымытый желтый пол в солнечных пятнах, розовые полевые цветы в баночках на столах. Нам дали по тарелке сероватой лапши,

соленых огурцов и чай с медовыми пряниками. В углу стояло облезлое пианино, и перехватив Татулин взгляд, жадно устремленный на него, я спросила добродушную толстуху, которая принесла чай и теперь стояла, прислонившись к стойке, с интересом разглядывая нас:

— Можно моя дочка — вот эта большая — поиграет немного?

— Неужели ж нет? — ответила она. — Если, конечно, баловаться не будет. Сейчас я ключ принесу.

Пианино открыли. Татуля смущенно пододвинула табурет, пробежала пальцами по клавишам и заиграла «Гопак» Мусоргского. Клавиши дребезжали, некоторые фальшивили и все равно было так хорошо снова слушать ее игру. Половицы чуть вздрагивали при сильных ударах, и солнечные пятна на них вдруг ярко и весело вспыхивали в такт, и я почему-то подумала, что может и правда все еще образуется, перемелется, мука будет… Грузовика все не было. Татуля. сыграла «Этюд» Шопена, «Польку» Рахманинова. Антонина Михайловна попросила «Романс» Чайковского, но в этот момент раздался строгий начальнический голос:

— Это кто тут играет?

В дверях стояла статная, полная женщина лет сорока пяти с портфелем под мышкой. Татуля испуганно вскочила: — Это я.

— А кто ты такая? Кто вы все такие?

— Это вербованные Клавдия Петровна, — почтительно объяснила толстуха. — Из Китая которые.

— А! Присланные на жительство. Да вы не пугайтесь. Меня заинтересовал факт такой беглой игры. Как твоя фамилия? — обратилась она к Татуле. — И сколько тебе лет?

— Ефанова. Семнадцать.

— Так. Где получила образование?

— В Тяньцзине.

— Это где ж такое?

Я подошла поближе,

— Это в Китае. Один из крупных индустриальных городов. Мы там жили до репатриации. Таня моя дочь.

Она делала какие-то пометки в записной книжке.

— В консерватории училась?

— Нет. Брала частные уроки. Сначала у одной пианистки. Еврейки. А затем, когда та уехала, у заведующего классом рояля в высшей музыкальной школе. Китайца.

— Китайца? — удивилась она. — А разве они играют на цианинах?

— Он окончил консерваторию в Париже. Европейски образованный человек.

— Надо же! И что же ваша дочка сейчас намеревается делать?

— Дальше учиться. Я пытаюсь списаться с дальними родственниками и со старыми друзьями в Омске. Может ей удастся поехать туда.

— Так… А откуда у вас здесь друзья взялись?

— Моя родственница репатриировалась из Шанхая в 1947 году, а приятельница с мужем приехала сюда в сорок четвертом.

— Это как же приехала в сорок четвертом? Во время войны?

— Их выслали японцы.

— Ага… понятно. Я вот что хочу сказать. У нас тут через неделю приедет комиссия из Барнаула. Из сельхозуправления. Журналисты будут. Может даже из Москвы кто приедет, кино снимать. У нас ведь вполне ответственный целинный район. Ну и мне поручено организовать концерт. Кое-какие силы у нас, конечно, имеются, но если добавить квалифицированное выступление на пианино… Я считаю это удачная мысль. А еще среди вас нет кого, кто мог бы выступить?

Сидящие за столом скромно потупились.

— Андрей Павлович прекрасно играет на аккорд… на баяне, поспешно сказала я, решительно предавая Андрея. Слишком уж хорошо представила я себе страх моей Тани, если ей придется ехать в одиночестве на свои первые гастроли.

Андрей, с укором глядя на меня, стал отказываться, но начальственная дама была непреклонна.

— Фамилия? Так. Приготовите два номера. Русскую музыку. А ты, девочка, три номера, даже четыре, если вдруг на бис вызовут. В среду приедете сюда, в райком с утра. Спросите Клавдию Петровну. Окончательно все уточним и проведем репетицию. До свидания.

На следующее утро к нам в комнату ворвалась Нинка.

— Тетя, — взволнованно сказала она: — Вас в Мэтеэс кличут. Техничкина Нюшка прибегла. Директор кличет.

Техничкина Нюшка, курносая круглолицая и круглоглазая девчонка лет десяти, испуганно шепелявя, подтвердила.

— Мамка сказала, чтобы скорей бежали. Директор кличет…

Ну, что ж, раз директор кличет… Через пятнадцать минут я уже сидела перед ним за большим некрашеным столом, заваленным папками, ведомостями, бумагами и бумажонками. Директор оказался совсем еще молодым человеком, невысокий, коренастый с внимательными темными глазами. Смущенно улыбнувшись, он сообщил мне, что сам вступил в эту должность всего три месяца назад, что он собственно в сельском хозяйстве и сельскохозяйственной технике разбирается плохо, так как является специалистом по холодильным установкам, приехал сюда потому, что ему предложили откликнуться на призыв партии, ну и раз уж откликнулся, надо работать хорошо. Поднятие целинных земель — всенародное дело. Пришло время всем миром взяться за сельское хозяйство и поднять его на небывалую высоту. Он произнес еще несколько лозунгов, уставившись куда-то вдаль (покосившись украдкой я увидела на стене два портрета — пышнобородого Маркса и обрюзгшего Маленкова с желтоватым пятном на лбу), — потом вдруг тряхнул головой, снова застенчиво и славно улыбнулся и спросил, правда ли, что я умею печатать на машинке. Получив на пробу какую-то бумагу, я перепечатала ее вихрем. Мои пальцы, привыкшие к темпу работы крупных английских и американских контор и успешно переключившиеся полтора года назад с английского на русский шрифт, неистово барабанили по клавишам. Закончив страницу, я подняла глаза и встретила недоумевающий взгляд директора.

— Вы как же так, не глядя-то? — спросил он. Потом осторожно взял бумагу и прочел ее.

— И ошибок вроде бы нет…

— Я специально училась…

— Значит, вот что, — он решительно поднялся со стула и подошел к окну. — Пройдите вон в тот домик — он указал пальцем в какой — там у нас бухгалтера сидят и кадровик — и скажите, чтобы вас оформляли секретарем-машинисткой. Я потом подпишу. С понедельника и начнете. — И опять улыбнулся застенчиво.

Итак, в понедельник я приступила к работе. Мне отвели небольшую, примыкавшую к кабинету директора каморку, где на столе стоял разбитый «Ундервуд», выпуска 1908 года. Сбоку три фанерных ящичка, поставленные один на другой. В одном лежала стопка школьных тетрадей в клеточку и конверт с копиркой, в двух других были натолканы исписанные корявым почерком бумаги; некоторые напоминали ведомости: столбцы цифр, перечеркнутых, подправленных, обведенных красными чернилами.

.— Вот это все надо перепечатать, — сказал мне старенький бухгалтер Василий Иванович, устраивавший меня на новом месте. — У нас в подчинении — ну и обслуживаем мы их, конечно — восемь колхозов: Ждановский, Ворошиловский, Буденного… я там положил список. Все приказы, распоряжения, сообщения нужно отправлять им — каждому в двух копиях, директору и секретарю парторганизации. Переписка с Сельхозуправлением в Барнауле их не касается. На бухгалтерских документах я всегда делаю пометку — сколько копий. Разберетесь.

— А куда складывать наши копии?

— Какие еще наши?

— Ну, если мы кому-то пишем.

— Это еще зачем? Мы и так знаем, чего им там написали.

— Где мне брать бумагу… что б печатать? — спросила я.

— А это вам что, не бумага? — Он ткнул пальцем в стопку тетрадей. — Другой нет. И эту берегите. Придумайте, как прятать. Не то пацаны живо растащат. Опять же карандаши, резинки, перья — это все на вашей ответственности.

Каждую бумажонку приходилось перепечатывать минимум восемь раз — слишком бледны были копирки, слишком толсты и шершавы сероватые тетрадные листки, а приказы, распоряжения и постановления писали все, кому не лень:

старший агроном МТС отдавал распоряжения колхозным агрономам, зоотехник МТС приказывал колхозным зоотехникам, издавали приказы директор, заведующий мастерскими, главный бухгалтер, парторг… Даже Нюшкина мама — техничка Поля вознамерилась было призвать за что-то к ответу колхозных техничек, но на счастье, на нее прикрикнул недолюбливавший ее директор.

Я приходила к девяти утра и одновременно в кабинет директора вваливалась толпа людей в черных пропотевших и пропыленных рубахах и штанах, таких же черных кепках и кирзовых сапогах, бестолково орущих что-то и отчаянно матерящихся. Чтобы не слышать их, я Вытаскивала из тайника под дровами в углу тетрадки и начинала с грохотом печатать на своем «Ундервуде» нескончаемые распоряжения колхозам, носящим громкие имена. Время от времени дверь приоткрывалась, в каморку просовывалась очередная голова в черной кепке, с минуту наблюдала за мной, а затем недоуменно покачав головой исчезала. Часов в десять утра так называемая «пятиминутка» заканчивалась, и посетители высыпали во двор, рассаживались по газикам, тракторам, грузовикам и с фырканьем, тарахтением и проклятиями разъезжались,

Тогда появлялись новые посетителя — эти уже ко мне. Приходила техничка Поля с ворохом свежих сельских новостей,

— Директорова-то жена ку-ультурная, — говорила она, взмахивая пыльной тряпкой. — В тувалет идет шляпку надевает… Смеху!.. Я сама видела. Идет давеча по двору, шляпку рукой придерживает…

Или:

— Вчерась училкин, Марьи Петровнин, муж, надрался и за ней по огороду с колышком. И все матерком-матерком. Смеху… Думаю, забьет, не забьет? А он сам споткнулся и упал. Морду раскровянил. Смеху…

На мое счастье Полю не переносил директор и, если он еще задерживался у себя, тотчас заглядывал в комнату и сурово произносил:

— Не мешайте секретарю работать, Поля. Идите и убирайте бухгалтерскую. Там, наверное, с месяц не метено, я вчера заходил.

Поля, метнув на него гневный взгляд, удалялась, бормоча что-то под нос, но следом появлялась почтальон Варя с большой черной сумкой, набитой газетами, письмами, приказами, постановлениями и прочей почтой, которую ежедневно обрушивало на нас Сельхозуправление в Барнауле. Болезненная, худенькая девушка с большими глазами. Воспитывалась она у тетки в городе, кончила семилетку, поступила в магазин работать. Там ее поймал на обвесе контролер — «а обвес-то, верьте совести, Вера Константиновна, всего-то пятнадцать грамм был» — и она просидела год в лагере. Тем временем тетка умерла, и Варе пришлось вернуться в деревню к старой бабушке. Прижилась в деревне она плохо, главным образом — по словам всезнающей Поли — из-за того, что устроила прием соседкам на городской манер: «нарубила-нарубила свеклы, картошки, огурцов соленых ссыпала в миску, маслом полила и на стол… Прямо как свиньям… и еще каждому тарелку свою поставила, мол, брезгую, не желаю с вами из одной посудины есть…» У деревенских парней успеха она не имела и теперь пыталась снова перебраться в город. Опустошив тяжелую сумку, Варя садилась отдохнуть и принималась рассказывать с большими подробностями последний увиденный ею фильм.

— «Двух бойцов» смотрела, — говорила она, усаживаясь на подоконник, — Не особо достопримечательная постановка. Правда, жалостно. За душу трогает. Как запел «а до смерти четыре шага», все, почитай, завыли… А так, красоты мало.

Около часа я прятала тетради, карандаш, резинку и гбто-вую продукцию в ящичек под охапкой дров и бежала на перерыв домой — с сердцем относительно легким, если Морька сидела в этот день на своей вышке в лесу и весьма тяжелым, если она находилась дома, — бежала на ходу соображая, чем бы ее умилостивить. Татуле, поскольку она должна была украсить собой концерт для Барнаульского начальства, был вручен ключ от клуба-церкви. Там был установлен рояль, привезенный родителями Андрея, и там она, освобожденная от работы в поле, проводила полдня, готовясь к этому концерту, а заодно и к экзаменам, которые должны были проходить в августе. Мама, Ника и Ира находились во власти Морьки и каждый раз, вспоминая ее тяжелый враждебный взгляд, устремленный на маму, сидевшую на завалинке с книжкой я замирала в страхе. Даша пыталась помочь мне найти другое обиталище, но пока что безуспешно. В поиски включилась и ее двоюродная сестра Василиса Дементьевна — круглолицая, дородная женщина с неторопливыми движениями и речью, словно выступившая из какой-то пьесы Островского, владелица просторного дома и роскошной бани с лежанкой в предбаннике, с вышорканными до белизны лавками. Самым замечательным в этой бане была печка, сложенная легендарным печником дядей Захаром, который, вернувшись с войны, починял старые печи, клал новые, учил немногих желающих своему ремеслу, но возбудил недобрые чувства у сельского пропойцы, который и «доказал» на него в район, сообщил что дядя. Захар побывал в окружении, какое-то время скрывался в заброшенной не то белорусской, не то латвийской деревушке, где жил в избе древнего старика, славившегося своим искусством класть печи и перенял у негр секреты ремесла. «Ну и что, что он был в окружении? — спросила я Василису Дементьевну, хвалившуюся своей баней. — Ведь он же потом пробрался к своим и воевал дальше». «Ну как же, — ответила она со снисходительной улыбкой, — мог там и с немцами снюхаться. Раз скрывался, значит что-то недоброе замышлял». В общем, дядю Захара схватили и увезли, и вернулся он из лагеря только прошлой весной, когда выпускать стали. Вернулся, но уже без руки — отморозил на лесоповале. И сразу же запил горькую, подружился с тем самым пьяницей, который донес на него и замерз вместе с ним на опушке леса, возвращаясь под праздник из соседней деревни. На счастье, печку в бане Василисы Дементьевны он сложил еще до лагеря и, когда в субботу вечером, заплатив предварительно по рублю с носа, я совала в крохотную топку щепочки и чурочки, набранные детьми возле столярки, обмазанная глиной печка сразу же начинала весело гудеть, а прозрачная вода во вмазанном чане, которую мы дружно натаскивали из колодца, быстро согревалась.

Василиса же Дементьевна взялась печь нам «за припек» хлеб из муки, выданной через несколько дней после приезда, чему я была несказанно рада, поскольку хлеб она пекла чудесный. Однако Даша, узнав о «припеке» всплеснула руками и с негодованием воскликнула:

— И как это совести у людей хватает? Такой ломоть отворачивать у детей. Одно слово, добытчикова жена.

Добытчиком величало мужа Василисы Дементьевны все село. В списках МТС он числился «агентом по снабжению». Невысокий, сухощавый, озабоченный мужичок с огромным обшарпанным портфелем, он постоянно ловил попутные машины и носился по всему району, добывая гвозди, шифер, запасные части для тракторов, что-то выменивал, что-то продавал. Дом у них был полная чаша, из которой путем обмена нарядных головных платков и прочих мелочей, привезенных по совету людей более практичных чем я, удавалось зачерпнуть кое-что и мне. Яйца, творог, молоко, еженедельная баня… вот только беда, предметы меновой торговля таяли с головокружительной быстротой, а платили мне в месяц всего 360 рублей, из которых сто пятьдесят я отдавала Морьке за квартиру.

Тем временем поустраивались и остальные наши сотеплу-шечники: Андрей в качестве помощника комбайнера уехал в поле, парикмахер Шура тоже, только он с разрешения бригадира проводил много времени в селе — стриг, ровнял, брил и даже завивал на щипцах сельских щеголих. Иосиф Давидович получил должность учетчика. Он разъезжал по Солоновке в таратайке, запряженной бодрой буланой лошадкой — аккуратный, маленький, испуганный, Он признался мне, что никогда в жизни не имел дела с лошадьми. Соседка учит его запрягать, но он никак не может усвоить в каком порядке нужно надевать «эти ремешочки». Дамы работали на огороде и в ягоднике. Но настоящее признание, почет и заработок выпали на долю Люсиного папы — Алексея Даниловича. Он и в Тяньцзине славился как мастер на все руки, а теперь, получив должность старшего механика МТС сразу стал величиной, для всех нас прочих недосягаемой. Ему дали небольшой домик в конторском дворе, он поважнел, утром со свитой комбайнеров и механиков ходил по территории мастерских, заглядывал в машины, сурово тыкал пальцем, распоряжался и даже оживил давно почивший трактор. После того как трактор этот с грохотом проехался под окнами конторы, выворачивая жалкие кустики сирени, почтение к Алексею Данилович неизмеримо возросло, по общему мнению Солоновке страшно повезло — если бы не с неба свалившийся Люсин папа, одному Богу известно, как справилась бы МТС с уборкой хлебов в августе. Все шло к тому, что три четверти машин вообще не будут работать.

В ознаменование своих успехов Алексей Данилович каждый день после окончания работы шествовал в сопровождении клевретов через двор в сарай, где хранились запасные части и где происходили вечерние возлияния. В конце дня туда же, в надежде увести мужа домой, шла его жена Мария Ни-каноровна. Провожая взглядом нарядного золотоволосого Коку, вприпрыжку бежавшего рядом с бабушкой, я о грустью думала о его будущем.

А мне впору было задумываться с грустью и о своих детях. Ночь, проведенная без сна в ожидании Татуля. Она уехала с Андреем на долгожданный концерт еще в полдень. Часы показывали три часа ночи, и восток уже подернулся сероватой голубизной. Я еще ни секунды не спала. Еженедельный «пятачок» происходил на этот раз у соседней избы. Там тяжело топотали, оттуда доносился визг и довольно-таки похабные пьяные выкрики. Кто-то извлекал из гармошки неряшливые малоприятные звуки. «Господи, что же они не едут?!! Ведь собрание и концерт должны были кончиться часов в шесть… Езды от Волчихи часа два, не больше», думала я, стоя у окна, всматриваясь в непроглядную серую ночь и вспоминая все слышанные за последнее время истории. «Конечно, могло не оказаться попутной машины… Только бы ничего не случилось… Дорога такая ужасная. Господи, прошу тебя!» Около половины четвертого сквозь топот, завывания гармошки и пьяные крики я различила знакомое фырканье директорского газика. И тут же, проскочив мимо «пятачка» газик остановился.

— Танька! — заорал кто-то пьяным голосом. — Тебя-то нам и надо. Ключ есть? Айда в клуб. Сыграшь нам что-нибудь городское… Пошли, пошли… И испуганный Татулин голос в ответ:

— Пустите меня, слышите, пустите! У меня нет ключа. Я устала.

— Ничо, ничо… Сыграешь. И потанцуешь с нами. Держи ее Пашка. Тащи, ребята.

Я бросилась во двор, дрожащими руками пыталась открыть — и не могла — щеколду на калитке. Даша рассказывала мне, чем обычно кончались подобные увеселения. Зачем им нужен ключ от клуба?! Скорее!

Когда я наконец выскочила на улицу в бледном предутреннем полумраке я увидела двух рослых парней, которые держали вырывающуюся Татулю. С другой стороны от газика к ним бежали директор и Андрей, державший в объятиях аккордеон. Их однако, опередила жена директора, та самая, которая по словам технички Поли, даже выходя во двор надевала шляпку. Она кричала сильным звучным голосом, пересыпая речь выразительными ругательствами.

— А ну отпустите девчонку! Сволочи! Слышите, что вам говорят… Сейчас же! Не то…

Директор догнал ее и придержал за руку. Он не кричал, но в его голосе чувствовалась некая твердость, уверенность в себе, власть:

— Вы Таню не трожьте. Она нашу Солоновку на весь Союз сегодня прославила. Из самой Москвы киношники приезжали ее снимать. А ключа у нее, правда, нет. Клавдия Петровна забрала. Вам и самим расходиться пора. Кто завтра на работу опоздает — штраф вкачу.

Он захохотал, по-видимому, это была шутка. Но смех был подхвачен, и парни отпустили Татулю, которая бросилась ко мне. Губы у нее дрожали.

— Не реви, девка, — сказала жена директора, подходя к нам. Спьяну это они, покуражиться захотелось. Проспятся к утру и. забудут. — Иди домой, спи спокойно.

Дома я напоила Татулю горячим чаем из термоса. Скоро явилась Морька и с грохотом повалилась на свою кровать в соседней комнате. Через щель в двери до нас донесся отвратительный запах самогона и черемши.

Мы лежали рядом на моем широком матрасе и шептались, чтобы никого не разбудить.

— Ну почему, почему все они такие противные? — горячо шептала Татуля. — Зачем было все это врать?! Ты понимаешь, они сказали, что отец мой погиб на фронте, а что ты — рабочая в МТС!

— Так ведь по паспорту я действительно рабочая.

— Но ведь это же все неправда… А эта Клавдия Петровна перед концертом сказала мне, что она сама знает, что надо говорить и чтобы я ни в коем случае не возражала. Играла бы себе и все. Очень мне нужно что-то говорить, только зачем врать-то? Что я, лучше что ли играть буду, если ты рабочая?.. А потом ко мне подошел один, очень противный, толстый такой, шепелявый и говорит:

— Танечка, я прекрасно знаю, кто ты и откуда приехала и вот что я тебе посоветую — давай поедем со мной в Барнаул, а оттуда я тебя в Москву отправлю дальше учиться, станешь артисткой.

— Я говорю, «я и так поеду учиться. В Омск». А он захохотал и говорит: «С таким же успехом можешь здесь оставаться. Учиться можно только в Москве, ну еще в Ленинграде, может быть. Давай, говорит, прямо отсюда и уедем».

— Татуля, он, наверное, просто шутил.

— Не шутил он вовсе. Очень противный. А когда я сказала, что никуда не поеду, он говорит: «Ну, как хочешь. Только знай, ты еще не раз пожалеешь, что не поехала со мной. Здесь у тебя все равно жизни не будет». Почему? Он еще долго за мной ходил, а потом Аэлита Сергеевна — ну, директора твоего жена — прогнала его, сказала, чтобы я от нее не отходила. И домой, сказала, вместе поедем… «Тоже мне, говорит, фраер столичный выискался…» Она грубоватая, конечно, но славная.

Было уже совсем светло, когда она, наконец, уснула, пробормотав напоследок сонно:

— Мамочка, а мы с тобой думали, как-то по-другому будет.

Следующий день принес нам улыбку судьбы — из Омска пришла телеграмма: «Экзамены музтехникуме 1 августа приехать надо не позднее 20-го Встретим поможем Телеграфируйте».

Четыре дня волнений, беготни, лихорадочных переговоров с шоферами, взятка в виде отреза шелка на блузку, врученная секретарю партийной организации МТС, без чьего разрешения нельзя было уехать, (не могу вспомнить без содрогания, как по совету Василисы Дементьевны, мы пришли с женой Андрея, Валей к нему домой, и я фальшивым сдавленным голосом сказала: «А вот вашей дочке подарочек из Китая», на что он сказал: «Положьте вон там!» Затем угостил нас квасом, и спросил, не нужна ли в чем его помощь), длительные переговоры с какими-то неизвестными женщинами — переговоры, в которых мне неустанно помогала Даша, без которой я вообще ничего не добилась бы… И, наконец, 18-го июля утром, несколько раз повторив все инструкции, проверив в десятый раз чемодан и сумку, утерев слезы, посидев и перекрестившись на прощанье, мы двинулись всей семьей к МТС, откуда самый надежный шофер Иван Дементьевич повез в Михайловку Таню и дальнюю родственницу Василисиного мужа Аксинью Федоровну, согласившуюся ускорить свой отъезд в Барнаул на какое-то семейное торжество. Аксинья Федоровна клятвенно заверила меня и Дашу, что в Барнауле поможет Тане купить билет на поезд и «самолично» посадит ее в вагон.

Вечером, когда все в доме улеглись, а Морька отправилась на очередную гулянку, я вышла на улицу и села на лавочку у ворот. Ночь была непривычно теплая, темная. Из соседнего Двора одуряюще пахло свежескошенным сеном. Гулянка на этот раз происходила где-то далеко и расстояние смягчало звуки разбитой гармошки, так что иногда они даже начинали казаться музыкой. И вдруг я подумала, что за долгое время это, пожалуй, первый раз, что я сижу вот так одна, без дела, могу собраться с мыслями. Обычно мысли мои метались не хуже меня самой, занятые тем, как накормить детей, как оградить их и маму от Морькиной враждебности и грубости, как справиться со все возрастающими грудами работы. А вечером, отупев от хлопот и усталости, я просто валилась на постель и засыпала быстро и крепко, почти без снов. И вот теперь я могу посидеть одна и подумать. А о чем собственно? Нельзя только допускать мысли, что я сделала ошибку, вер-, нувшись в Россию. Ни в коем случае! Да, мне трудно. И теперь, без Татули, будет еще труднее. Но ведь это только начало. Оно в любой стране было бы тяжелым. Один старенький англичанин, решивший поселиться в Италии, рассказывал мне, как долго, с каким трудом приживался он там. А тут еще страна, разрушенная войной… Правда, в конторе МТС меня сторонятся, но ведь я для них действительно чужая. Зато есть Даша — хороший, отзывчивый человек. Что бы я без нее делала. И директор относится ко мне прекрасно. А жена директора! Как она тогда закричала на пьяных мальчишек…Неожиданно и весьма эффективно. Морька? Морька, конечно, отвратительна, но разве она виновата, что росла во время войны, без отца с больной матерью. О Нинке она по-своему заботится… Господи, до чего же трудна здесь жизнь! Почему? Только нельзя падать духом. Вот если бы удалось переехать куда-нибудь…

— Скучаете без Танюши-то, Вера Константиновна? — спросила неслышно подошедшая Даша.

— Скучаю, Даша. И тревожусь — как она там доберется до Омска.

— А вы не тревожьтесь. Анисья — баба надежная. Даром деньги не берет. Сказала, что посадит в поезд, значит посадит. Сейчас уж, наверное, к Барнаулу подъезжают. А завтра Таня в Омске будет. Главное, чтобы чемодан не утащили, а так все обойдется. Не опасайтесь, Вера Константиновна. Не думайте. А ночь-то какая — тихая, да теплая. Надо быть, к дождю.

— Даша, — сказала я. — Мне как-то неловко — я вас Дашей зову, а вы ко мне по имени-отчеству обращаетесь. Зовите меня по имени.

— А мне так сподручней, — ответила она. — У всех ведь людей своя повадка — вы так, мы так. Если б, к примеру, вы меня Дарьей Григорьевной стали величать, я б подумала, что вы на меня в обиде за что-то. А назови я вас Верой, у меня и разговор дальше не пошел бы. Так что, не надо.

— Ну, не надо, так не надо, — сказала я. — Только знайте, Даша, что без вас мне здесь во много раз труднее было бы. И спасибо вам большое.

Мы замолчали. В темноте, сливаясь с ней, скользнула легкая фигура.

— Это ты, Марья, что ли? — окликнула ее Даша. — Откуда взялась?

— Я, — . ответил слабый надтреснутый голосок. — К Со-кошниковым иду. Бабушка у них помирает. Почитать просили.

— Управишься, приходи к нам гостевать. Мать порадуешь.

— Спасибо на добром слове. Приду обязательно.

Прошуршала сухая трава под ногой. Едва наметившаяся тень скрылась во мраке.

— Доброй души человек, — с чувством сказала Даша. — А, поди ж, послал ей Господь испытание великое.

— Какое, Даша? Кто она?

Даша помолчала, словно прикидывая стоит ли говорить, а когда заговорила голос ее сделался каким-то отрешенным, повествующим:

— Монашка она. Наша Игнатовская родня. Василисина сестра родная. Только из другого теста слеплена. Девчонкой еще все в храм Божий бегала, тогда еще не обезглавили его нехристи. На крылосе пела. Голосок звонкий такой, заливистый. Как раскулачивать стали, Дементий, отец их в город убег. Там его и кончили, неизвестно как. Мать руки на себя наложила. Василиса, Павел-брат и Иван от родителей отвратились, а Марья и Степан не захотели, их в Сибирь и погнали. Девка она на лицо славная была, ну, конечно, и надругались над ней. Один конвоир, другой, третий. Она на пересылке под поезд броситься хотела, но не дали ей, схватить успели, а потом священник наш, отец Федор, в пути повстречался и сказал ей: «Грех, говорит, задумала. Великий грех. Выброси мысль сию из головы. Коли посылает Господь испытание, прими его, говорит, и делами искупай грехи, которые за собой знаешь. А над жизнью своей человек не волен». В общем, забеременела она и уже в лагере родила дочку. Люди сказывали хорошая девчоночка была — глазки ясные, сама веселая, все прыгает да смеется. Только, замерзла она в лагере насмерть. При лагере том барак был специальный для ребят. Им две блатные заве-дывали. Только они больше по мужикам бегали, приварок себе обеспечивали, а дети сами по себе. Марья, как могла, этих блатных ублажала: стирала на них после смены, полы мыла, шила им, но они разве ж люди. Прибежала она как-то под вечер в барак — блатных, как водится, нет, а доченька ее ненаглядная — месяцев восемь ей уже было — лежит посиневшая и не дышит. Закричала Марья, прибежали блатные, прибежали другие матери — одна блатную насмерть табуреткой пришибла. Да ребят-то не воротишь. Ну, с того дня Марья наша совсем блаженненькой стала. Вернулись они в прошедшем году — и она, и Степан с семьей. Василисин мужик им все ж помог — Степана в столярную пристроил, может, видели высокий такой, молодой, а волосы, почитай, все седые, а Марью к бабке одной поместил, в соседней деревне, деньги за нее платит, а Марья Богу молится и людям помогает. Она теперь вроде попа стала. Молитвы всякие знает — и ребеночка знает как окрестить, и о здравие помолиться и за упокой. Священное писание Людям читает. Они у бабки этой в избе и собираются. Петь других научила. Так сладостно поют… Я сама хожу, когда время выберу. Помолишься и жить вроде бы легче станет.

Она умолкла. Молчала и я. Что-то непонятное и страшное коснулось сердца, и оно испуганно сжалось, ожидая удара.

— Даша, — оказала я наконец. — Но почему это?.. Я не понимаю… Почему вдруг Марью в лагерь забрали, если она ничего не сделала? Кто они такие, эти блатные? Почему там такой ужас? Скажите мне, Даша…

— Ничего я вам на скажу, Вера Константиновна, — непривычно суровым голосом ответила мне Даша, — Не скажу, потому что не знаю. И никто не знает. Бесово наваждение. Зло разгулялось, веселится. Вот, что это такое. А вы молитесь, чтобы оно вас не заприметило. Может и минует, краем обойдет. И не сказывайте никому, что я вам тут нарассказала. Обеим нам худо будет, коли узнают.

Гармошка на пятачке стихла, послышался визг и топот бегущих ног…

— Пойду я, — сказала Даша. — И вы спать ступайте, Вера Константиновна. А то Морька вот-вот вернется. — Она сделала несколько шагов в темноту и вдруг вернулась.

— Я вам только одно скажу, Вера Константиновна, вам здесь оставаться нельзя. Не дай Бог, беда случится. Девка-то бешеная. Зло в ней так И ходит. А вас всех, все семейство ваше, она ненавидит. Сказывают, механика Мэтеэсовского Шелу-паева Дмитрия директор за пьянство увольняет, попросите у директора его избушку, он все равно отсюда уедет. А директор вас уважает, может и даст. И не медлите. Боюсь я за вас.

Даша оказалась права. Неприязнь Морьки, ее ненависть к нам набирали силу с каждым днем. На несчастье директор рано утром на следующий день уехал на совещание в Барнаул и поговорить с ним насчет избы механика мне не удалось, а тучи над нашей головой сгущались все больше. Едва переступив нижнюю перекладину калитки, Морька начинала кричать: на Нинку, на высунувшуюся из бани Тосю, на забежавшую во двор соседскую собачонку, на корову Зорьку, которую била кулаком в бок и поросенка Егорку, которого ногой отшвыривала от корыта. Потом она фурией врывалась в избу и, с шумом распахнув дверь в нашу комнату, застывала на пороге. Мирная картина читающей вслух бабушки и внимательно слушающих ее внучек, нисколько не умиляли ее, а наоборот приводила в бешенство.

— Одни люди спину гнут, на работе надрываются, — а другие книжечки почитывают, на реалях вальцы разыгрывают, — задыхаясь от злобы кричала она. — Сейчас побросаю все эти книжки в печку, а вас на улицу выкину. Надоели!

Задобренная очередным подношением в виде шелкового головного платка или кусочка мыла в нарядной обертке, она бросала мне через плечо.

— Варите себе картошку на таганке, пока я корову дою, потом я сама стряпать буду…

А в деревне тем временем шла своя жизнь, стремительная, непонятная, страшноватая. Началась подписка на заем. В МТС она прошла гладко. Сухонький бухгалтер вызывал всех поочередно к себе, тыкал пальцем в соответствующую графу ведомости и говорил: — Вот тут распишись.

После чего, каждый — кто тяжело вздохнув, кто безнадежно махнув рукой, — ставил свою подпись, подтверждая готовность приобрести облигации на сумму равную месячной зарплате. Служащие МТС исполняли свой долг покорно, деревенские же, с которыми «занимался» председатель сельсовета Прокопыч, нередко оказывали сопротивление и скандалили. Однако, управа находилась и на них. Прокопыч просто запирал бунтарок в чулан, примыкавший к конторе. Оттуда весь день неслась несусветная ругань и глухие удары кулаком в дверь, чему равнодушно внимал Прокопыч, как всегда стоявший у калитки в неизменной розовой грязной рубахе. К вечеру истошные вопли и удары начинали стихать, сменяясь мольбами:

— Отвори двери, Прокопыч! Дите не кормлено…

— Подпишешь, уйдешь, — флегматично отвечал Прокопыч.

— Корова не доена. Отпусти, слышь! — Завтра мужик с поля приедет, подпишет… — Отвори!

— Подпишешь, уйдешь, — говорил он, почесывая под мышкой. В конце концов, бабы одна за другой сдавались. Прокопыч уходил в контору, плотно приперев за собой дверь; вскоре эта дверь распахивалась, и бабы высыпали — на площадь. Здесь они задерживались на минутку, чтобы послать Прокопычу несколько изощренных проклятий и разбегались во все стороны.

— Ишь, власть советская! — задумчиво сказала Даша, наблюдавшая раз вместе со мной эту сцену. — Скрутили бы его, затолкали в чулан, и вся недолга. А нельзя! Налетит начальство из района, такое припишут, что всю жизнь потом не расхлебаешь.

— А вы, Даша? Вам тоже приходится подписываться на заем.

— А я что. Меня пока здесь нету. Бумаги мои где-то затерялись. Кто я есть? Зачем тут живу? Ничего неизвестно… А Прокопыч очень и не ищет те бумаги. Я так думаю, ему спокойней не связываться с нами — с теми, кто из ссылки вернулся. К тому же у меня сын психованный. Мы с Проко-пычем ничего. По утру здоровкаємся. Как же — соседи! Ну, а дальше — меня нет.

В село в преддверье уборки урожая съезжались помощники: комбайнеры из Краснодара, шоферы из Москвы; неподалеку в палатках расположилась лагерем воинская часть, отвлекшая на какое-то время внимание Морьки от нас. Комбайнеры каждое утро приходили жаловаться на то, что им нечего есть и просили меня отправить телеграмму самому Хрущеву, Московские шоферы приехали с «дядькой» — пожилым лысым человечком, который быстро завязал дружбу с Василисиным супругом и начал скупать в магазине соль, а по избам деревянные бочки и укроп. Приближалась грибная пора, и он, по-видимому, готовился солить рыжики и грузди в количествах, о каких в деревне до той поры и не помышляли. По вечерам постоянно вспыхивали драки. Комбайнеры дрались с солдатами, местные парни с московскими шоферами. В воскресенье, после того как в магазине долго продавали в разлив водку, какого-то парня, бережно несшего в объятиях графин, совершенно неправдоподобных размеров, кто-то толкнул. Графин выскользнул из рук и разбился вдребезги, после чего на площади перед нашим домом закипела драка. В разгар ее солдат, сидевший за рулем грузовика, направил машину в гущу дерущихся. В результате двое были убиты, несколько человек покалечено. На утро из района приехал прокурор, молодой и заносчивый. Он вел опрос свидетелей, сидя на крыльце, куда выходило окно, рядом с которым стоял мой стол и некоторые его вопросы поражали меня своей какой-то дремучестыо и, на мой взгляд, абсолютной недопустимостью. Жизнь показывала новые свои стороны, все более непонятные и пугающие.

Наконец, пришла телеграмма от Татули. Ее встретили и приютили наши добрые знакомые, уехавшие из Тяньцзина в Советский Союз еще в 1944 году, по причине мне неизвестной оказавшиеся вскоре на севере в городе с экзотическим названием Сыктывкар, но сейчас снова вернувшиеся в родной Омск. Татуля выдержала экзамен и поступила в музыкальный техникум; ей очень нравится преподаватель, к которому она попала, она скучает без нас и за нас беспокоится. В тот же день пришло письмо из Хакасской автономной области от Лидии Николаевны, с которой мы обменялись адресами на Отпоре. Его — вскрытое и смятое — вручила мне почтальонка Варя, недовольно заметив при этом:

— Что это ваши знакомые так непонятно пишут, Вера Константиновна? Мы с Полей читали-читали вчера вечером, ничего разобрать не могли.

— Зачем же вы. Варя, читаете мои письма? Разве это разрешается?

— Дак, интересно ж! Вон сколько понаписали…

Лидия Николаевна действительно понаписала много. Оказалось, что по началу ее определили учеником токаря. «Ходила в чьем-то замасленном черном и грязном комбинезоне с замотанной головой — ну, вы, наверное видали такие женские фигуры на линии железной дороги — каждый раз беря инструмент в руки, я прощалась с жизнью. Но потом мне повезло — главный бухгалтер МТС скрылся, прихватив с собой изрядную сумму денег, начальство в бешенстве раскидало большинство потерявших бдительность бухгалтеров, а меня — несмотря на все мои протесты и уверения, что я понятия не имею о том, что такое бухгалтерия — срочно перекинули на работу туда. От ужаса и старанья я вмиг научилась складывать на счетах длиннейшие колонки цифр и даже вписывать результат в соответствующую графу какой-то ведомости и вообще пришлась в бухгалтерии ко двору. И сразу же просветлел быт — мы получили отдельную избушку! Представляете какой восторг! До этого мы жили в школе, семнадцать человек в одной комнате, правда большой. Кроме того, я даю уроки музыки трем детям (пианино пригодилось) — за картошку, яйца, молоко и прочие столь необходимые продукты. А у мальчиков моих появились приятели. Мать их ссыльная (почему — не знаю), она русская, а отец (он умер в пути) был латышом. Она тоже что-то делает в конторе и учит меня жить. Очень-очень милая. И мальчики хорошие и прекрасно говорят по-русски. Я ужасно рада, что они подружились. Иногда просто физически не могу слушать местный жаргон — этот исковерканный безобразный русский язык. В общем, все бы ничего, но меня грозятся послать зимой учиться на курсы бухгалтеров, а я… но вы сами понимаете…»

Да, я понимала и очень сочувствовала, а в душе не могла не позавидовать — у нее уже отдельная избушка! Подумать только.

Наконец, директор вернулся. Вернулся — со слов всезнающей Поли — один. Жена не захотела жить в деревне еще два года, а ему из Солоновки раньше не выбраться. К концу дня, когда схлынули посетители и в кабинете водворилась тишина, я, с трудом преодолев смущение от того, что мне приходится обращаться с просьбой в минуту, когда ему явно не до меня, и страх при мысли, что он откажет и что тогда? — я вошла в комнату. Директор сидел, крепко обхватив руками голову, уставившись в окно.

— Валерий Федорович, — робко окликнула его я.

— А? Что? — встрепенулся он. — Приехал кто-нибудь?

— Нет, я… мне нужно поговорить с вами по личному делу… но если сейчас вам некогда, я…

— Нет, отчего же, говорите.

Запинаясь и глотая слова, я рассказана ему о Морьке, об освобождающейся, — как я слышала, — избушке механика Шелупаева и попросила предоставить ее мне.

— Я боюсь ее, Валерий Федорович, — говорила я. — Не за себя боюсь… у меня мать, ей под восемьдесят, и две маленькие дочки… Пока я сижу здесь в конторе, мне все время страшно. Ей ничего не стоит оскорбить их, думаю, может и ударить… Я пыталась найти себе какое-нибудь жилье, но ничего нет… И ее умиротворить пыталась…

Он повернулся ко мне:

— Тут дело вот какое. Эта квартира у нас специально за механиками забронирована… — да вы не расстраивайтесь, — поспешно прибавил он, взглянув. на меня. — Я собственно планировал для вас другое. Я уже раньше слышал о вашем положении. Нам тут обещали к ноябрьским четыре сборных финских домика прислать, каждый на две квартиры, двухкомнатные, и одну я на вас записал. Но если так обстоит… Ладно, я завтра распоряжусь. Механик через несколько дней уедет, приберетесь там и переезжайте… Если уж так обстоит. Механика нового я все равно искать пока не буду. Сейчас не найдешь. Да и ваш этот — ну который с вами приехал, — за троих работает. Пить правда, здоров, но и работает как зверь. Ладно, успокойтесь… А после ноябрьских в финский переедете. В них, говорят, даже туалеты теплые бывают.

Летела я домой, действительно не чуя под собой ног. Госпо-ди, наконец-то нам повезло! Через несколько дней мы уедем от Морьки, а в перспективе маячил финский домик с двухкомнатной квартирой и теплым туалетом. Это же просто счастье. Сегодня же напишу Лидии Николаевне, постараюсь подбодрить ее. Конечно, и у нее в конце концов все наладится. Подумать только, двухкомнатная квартира, где будем жить только мы и делать, что хотим. Например, пить по вечерам горячий чай, читать при свече, стирать наконец… Счастье, счастье! Дня через три приказ об увольнении механика Ше-лупаева был подписан и вывешен на доске объявлений. Его семейство уже уехало в соседний район, где он нашел работу, забрав с собой корову, гусей, уток и отчаянно кудахтавших в клетке кур, а сам он еще задерживался — привозил откуда-то из леса сено и сушил его на крыше. Но все равно, еще несколько дней, и он тоже уедет.

Я возвращалась домой после работы. Сегодня исполнился месяц со дня нашего приезда. Вдали серебрилось озеро, оттуда доносился веселый визг и крики. Горячие солнечные лучи, ударившись о не очень чистые стекла домишек, с возмущением отскакивали прочь, норовя полыхнуть при этом мне прямо в глаз, вызывая острую боль и слезы.

Навстречу двигалась небольшая странная процессия. Во главе ее шел, прихрамывая, деревенский гармонист дядя Евсей. Он широко растягивал гармошку и играл что-то торжественное. За ним следовали трое: высокий понурый старик, сухонькая старушка в желто-красной, не по возрасту яркой шали, а между ними майор (я успела изучить знаки различия советской армии), увешанный орденами и медалями, с россыпью всевозможных значков на широкой груди, бравый и важный. Отстав от них на несколько шагов плелась толпа деревенских жителей, главным образом, женщин и детей. Все молчали, только дядя Евсей продолжал извлекать из своей гармошки мучительно-торжественные звуки, да еще пьяненькая старушка, замыкавшая шествие, выкрикивала время от времени похабности, сопровождая их не менее похабными жестами.

— Что это они? — спросила я нагнавшую меня Варю-почтальонку.

— Величаются! — почтительно ответила она. — Он — майор-то — ихний сын. Вчера приехал. Подарков привез. Люди сказывают, хочет их в город забрать к себе, а старик кобенится — здесь помирать, видите ли, хочет. А чего здесь хорошего? Вот с утра ходят по деревне, величаются, а вечером народ скликают, кабанчика зарезали. Давайте, Вера Константиновна, сходим. Людей посмотрим, себя покажем.

— Нет, что вы. Варя. Меня дома ждут, не дождутся.

— И что вы все домой да домой. Неужели ж без вас не справятся. А вы женщина еще складная, еще, может, и мужа найдете. Правда что, привесу у вас много. Сейчас мужики против этого возражают.

— Нет, уж я как-нибудь сама. Варя. А вы, конечно, сходите в гости.

— Хлебанете вы здесь, Вера Константиновна. — Она даже остановилась, и во взгляде ее, устремленном на меня, отразилась недоумевающая жалость. — Ох, хлебанете! А муж, какой ни на есть, все защита. Сходили бы. Может, у майора, у сына ихнего, дружок какой есть. Говорят, из части к ним офицера приедут.

— Ну, вот вы, Варенька, и покорите сердце кого-нибудь из них, а я уж домой пойду.

Мы уже подходили к Морькиному дому. У калитки стоял механик Шел у паев. Высоченный человек в замасленном комбинезоне, лохматый и мрачный. Я приостановилась, думая, что он хочет сказать мне что-то по поводу домика. Может, ему нужно что-то временно оставить там или он хочет продать мне огородик с зеленым луком и укропом?

— Вы ко мне? — любезно спросила я, — Проходите, пожалуйста.

— К вам! — ответил он грубым, ничего хорошего не предвещавшим голосом. — Поговорить надо.

Я вошла в темноватые, прохладные сени с земляным полом, он шел следом за мной и вдруг, когда я уже подошла к двери, ведущей в комнату, схватил меня за плечо.

— А по какому такому праву bjj меня решили из квартиры выгнать, а? — тяжело дыша спросил он. — По какому?

— Как выгнать? Я…

Но тут он заорал. Заорал голосом истошным, утробным, на человеческий непохожим. Отскочив от него, я невольно вжалась в угол. Теперь он нависал надо мной, страшный, взлохмаченный, обдавая запахом сивухи, размахивая предметом, который я приняла за топор (это был, как потом выяснилось, толстый сук с наростом на конце, с успехом, правда, заменивший бы топор, если пустить его в дело) и продолжал выкрикивать какие-то непонятные обвинения и угрозы:

— Как же, справедливость… — кричал он. И дальше: — Шпионы… за что кровь проливал… перебить их всех надо… пью, а почему пью… враги кругом… Офицер советской армии… нету справедливости… шпионы…

Страшный предмет метался у меня над головой. Налитые водкой, кровью и злобой глаза грозили выскочить из орбит.

— Да вы что, да вы что — лепетала я в ужасе, и в этот миг дверь отворилась. На пороге стояла мама. Из-за ее спины выглядывали ревущие Ира и Ника. Она как будто выросла — или это так казалось оттого, что она высоко вскинула голову.

— Замолчите! — громко сказала она, и голос ее, всегда молодой не по возрасту, звенел сейчас каким-то властными, незнакомыми нотками. Словно кровь ее предков, независимых и смелых новгородских бояр возмутилась и придала ей силы. — Сейчас же замолчите. Вы пугаете детей.

И этот голос достиг как-то его одурманенного алкоголем сознания. Он отступил от меня, плюхнулся на лавку и, уронив голову на стоявший у стены стол, громко заголосил:

— Да я что… Просто обида взяла… А я неужели же… Не знал, что тут и детки и бабушка… Если помочь вещички перевезти скажите…

А со двора уже бежали Даша, маленький хромой старичок и еще какая-то женщина. Старичок поднял с пола сук, осмотрел его, покачивая головой и укоризненно сказал:

— Эх, Митрий, Митрий, чуть ведь дьявол тебя не попутал, загубил бы человека не за так, что бы тогда?

Потом они гурьбой повели его прочь из избы. Даша задержалась, подошла ко мне.

— Вы не опасайтесь, Вера Константиновна, он больше не придет. Это жена его приходила, она его заберет и укротит. Раньще-то он очень добрый был, а с войны вон какой воротился: Конченый человек. Но на вас зло больше вымещать не будет.

Я хотела что-то сказать, поблагодарить Дашу, успокоить детей, только губы не разжимались, и комок, заткнувший горло, никак не протискивался дальше. Наконец, мне удалось взять себя в руки.

— Не плачьте, — уговаривала я девочек. — Ничего же не случилось. Просто пьяница вздумал покуражиться, попугать всемогущую секретаршу. Я ведь, правда, всемогущая. Если бы видели, какой я сегодня приказ подписала о начале уборочной кампании! Точь-в-точь маршал перед началом боя. Правда! — Я тараторила как диктор, старающийся уложить большой текст в считанные минуты. — Двигаю вперед технику и двенадцать ноль-ноль 10-го 8-го. Караю, милую, поощряю. Все я. Завтра сбегайте в МТС, почитайте… Конечно, ему обидно… Знаете, китайская императрица в конце каждого своего указа заставляла писать «Трепещите и повинуйтесь!» Вот и я завтра тоже припишу эти слова в конце. А?

— Не надо, мамочка, он опять обидится, — всхлипывая, сказала Ника.

Успокоить их я успокоила, но, проспав часа полтора, обе проснулись с громким плачем и кинулись ко мне. За ночь это случилось раза четыре. В комнату врывалась вернувшаяся с очередного пятачка Морька.

— Хватит выть! — орала она. — Обеих изобью. Сейчас повыкидываю ваше барахло на улицу. Нашлись барыни. Воют и воют. На работу скоро иттить, а мне спать не дают. Кому говорят — хватит!

Угомонился дом, когда уже окончательно рассвело. Мы сидели с мамой друг против друга, серые как этот серый рассвет, обессилено бросив на стол руки.

— Знаешь, — сказала она устало. — Очень страшно увидеть в глазах детей недетский страх. Когда-то я видела его в твоих, надеялась больше не придется, и вот…

— Мама, и зачем мы сюда приехали?.. — эти слова вертелись у меня на языке всю ночь, мучили, и я наконец не вытерпела.

— Ш-ш, никогда не задавай себе этого вопроса. И не начни жалеть себя. До добра это не доводит. Когда-нибудь потом, можно будет спросить себя, а пока не надо… Может, как-то утрясется еще все. Главное, не жалей себя.

Домик стоял на самом краю деревни. В одной половине его жил агроном с семьей. Другую заняли мы. Комната и просторные сени. Комната была невелика, но до чего же хороша. Русская печь с полатями, маленькая, прижавшаяся к ней плита, на которой в любой момент (были бы щепки!) можно было сварить себе, что хочешь. На круглом складном столе стопками лежали книги, стояла свечка в медном подсвечнике. Сбоку мамино кресло в ситцевом чехле. На окнах трепещут занавески из ситца в цветочек. Уют и покой.

Вечером, когда мы уже немного разобрались, дверь приоткрылась, через порог один за другим перескочили пять небольших зеленых шаров, при ближайшем рассмотрении оказавшихся арбузами, и раскатились в разные стороны. Вслед за ними на пороге появился невысокий крепенький человек лет сорока и с широкой улыбкой сказал:

— Здравствуйте, если не шутите. Сосед ваш Миша. Агроном. Пришел посмотреть, помощь не нужна ли. А арбузики это вам на новоселье.

Он оказался удивительно жизнерадостным и приветливым. Сбегал за инструментами, приладил нам полку для посуды. Укрепил расшатанные ножки маминой кровати, проверил задвижки на окнах, попозже пришла и его жена Эмма — совсем молоденькая, белокурая и голубоглазая, настоящая Гретхен. На руках у нее прыгал такой же белокурый и голубоглазый Костя. Весело трещал огонь в плите, плевался кипятком китайский жестяной чайник с длинным, как у лейки, носом. Мы пили чай с мелькнувшим как-то в сельпо абрикосовым вареньем и знакомились. Уходя, Миша сказал:

— Если что запонадобится, к нам идите — без всякого Якова. По-соседски.

А Эмма, протянув дощечкой руку и застенчиво улыбнувшись, прибавила:

— С той недели грибы должны пойти. Я девчонкам покажу, где собирать. Вместе сходим.

Эту ночь я впервые за долгое время проспала напролет и проснулась без чувства тревоги, отдохнувшая.

Из района нагрянуло в МТС начальство — три гладких мужичка в чистых косоворотках, добродушно-нагловатые, чем-то очень похожие друг на друга. Сначала они долго заседали у директора, потом отбыли «кушать» к Прокопычу и часа в четыре снова объявились у нас, слегка охмелевшие и совсем уж благодушные. Один зашел ко мне в закуток.

— Вот что я тебе скажу… — начал он, но, встретив мой неприязненный взгляд, поперхнулся. — Дело вот в чем — вам поручается составление сводки о собранном накануне зерне… Будете звонить поутру пораньше во все ваши колхозы, на основания полученных сведений делать общую сводку и сообщать в район не позже двенадцати часов пополудни. Ежедневно. Вот так!

Из-За его плеча высунулась еще одна голова с физиономией еще более круглой, розовой и благодушной.

— Наделяем вас, так сказать, особыми полномочиями, — весело сказало второе районное начальство. — Являетесь ответственной за сводку, которая в числе других будет ежедневно передаваться в Москву. Дело, как сами понимаете, государственной важности. Валерий Федорович говорит, на вас можно положиться. Завтра же обзвоните или объездите все колхозы и договоритесь с ними о сборе сведений. В общем, действуйте. — Начальство вдруг подмигнуло. — Муж-то есть?

— Нет.

— Ну так надо подыскать. Хорошего этакого сибирячка, чтобы не очень пил, не очень бил…

Господи, только бы не поднять глаз. На помощь мне пришел директор, попросив найти какую-то бумагу из Сельхозуп-равления.

— Ну ладно, не будем отвлекать секретаря, — покровительственно сказало первое начальство. — Вот соберем урожай, приедете к нам в район, отпразднуем, познакомимся поближе. Поехали, товарищи!

Как прекрасна бывает незатейливая, спокойная жизнь. Будто камень свалился у меня с сердца и восхитительная легкость разлилась по всему телу. Походы за грибами! Хотя вряд ли их можно было назвать походами. Достаточно было перейти шоссе, возле которого ютился наш домик, обогнуть стоявшую почти на обочине красавицу ель, и у вас захватывало дух. Ничего подобного я себе не представляла, хотя в свое время побывала в славившихся своим грибным богатством лесах западной ветки КВЖД. За елью лежала полянка, сплошь заросшая рыжиками, маленькими — один к одному — крепкими, ароматными, дивного рыжего цвета, сидевшими так плотно, что некуда было поставить ногу. Только присев и срезав все грибки вокруг себя, можно было делать следующий шаг. Корзинка наполнялась за десять минут. А дальше такая же полянка, заросшая маслятами. На коричневые блестящие шапочки налипали, образуя изящные узоры, хвоинки, губчатая подбивка была чистого желтого цвета, и густой грибной дух приятно дурманил.

А утренний визит в столярню! Светлый, засыпанный золотистой стружкой сарай, где чудесно пахло свежим деревом и где с разрешения Степана — брата Василисы — я набирала по утрам в мешок кусков коры, чурочек, треснувших досок и прочих древесных отходов, которых мне хватало дня на два на три. Собственно Степан — высокий, сдержанный человек с хорошей речью — не был здесь главным. Главным был Родионыч — маленький старичок в рубахе навыпуск, седые волосы его были схвачены опояской из лыка, а серебристый пушок на лысине, попав случайно в солнечный луч, становился сиянием. Родионыч все время вполголоса напевал что-то, и рубанок в его руке так и летал над тяжелой доской. Завидев меня, он каждый раз подходил, здоровался за руку и заводил разговор о божественном. Его интересовало, веруют ли еще в Бога люди там, откуда я приехала, не порушили ли китайцы православные храмы? Нет, пока еще не рушат, говорила я. А во что сами-то они веруют? Не сложили ли люди новых молитв, очищаясь от скверны? Я отвечала, как могла. Но долго беседовать нам не приходилось. Худенький Саша с чахоточным румянцем и лихорадочно блестевшими глазами сразу же подходил и, встав чуть поодаль, внимательно прислушивался к каждому слову. Родионыч, покачав головой, брался за свой рубанок, а Саша осведомлялся, не донести ли мне мешок до дому.

— Вы с ним поосторожней, Вера Константиновна, — сказал мне как-то Степан, когда я вечером пришла к ним домой за молоком. — Он ведь у них тут комсомолец старший. Парень неплохой, можно сказать, даже душевный к тому же и болен очень. Чахотка у него, долго не протянет. А все равно опасный. Что он может, когда с детства голову Бог знает чем забивали. Вот Родионыча не опасайтесь, святой человек. Меня Василискнн муж сюда определил работать. Что ж, я работаю. К дереву поближе, к жизни вечной. Опять же избу нужно строить. Тесно у нас, сами видите. Но Сашку остерегайтесь — не по злобе, не по глупости, а по темноте, другими ему в голову напущенной, человека погубить может, да еще на себя радоваться будет. И сколько их таких убогих! — Он плюнул и растер ногой. С полатей свисали три детские белобрысые головенки, точь-в-точь как на картинке в дореволюционном букваре. Мы стояли на крыльце его маленькой избушки. Скрипнула дверь совсем уж крошечного строения во дворе — баньки, наверное, — и на пороге появился человек, худой и сгорбленный, с тонким интеллигентным лицом. Появился и сразу же снова отступил назад в темноту.

— Лагерник наш, Николай Николаевич, — сказал Степан, проследив мой взгляд. — Ждет. Сын за ним приехать должен, а и сын сам недавно освободился, самому жить негде. Вот пока что, у меня. Может и зазимует. А что? Перебьется как-нибудь. Люди все-таки, не… — и он опять смачно плюнул.

В тот вечер я вдруг со стыдом вспомнила, что уже давно, недели две, наверное, — не видела никого из наших тяньцзинцев. Конечно, я очень занята, но все равно уж Антонину Ми-хайловну-то повидать могла бы. Иосиф Давыдович, наверное, тоже в поле, и она одна с этой странной старухой, молчаливо ходящей за ней по пятам. Завтра же обязательно схожу к ней.

А на завтра я обнаружила в ворохе почты небольшой конверт со штампом «Ленинград», адресованный Антонине Михайловне Иохвидовой. Забежав после работы домой, провернув все неотложные домашние дела, я взяла письмо и баночку соленых рыжиков маминого изготовления и пошла на другой конец деревни, постепенно наполняющейся мычаньем коров, блеянием овец, веселым ржанием носящегося по лугу табуна и своими особыми вечерними запахами. Сидевшая на лавочке у ворот хозяйка-истукан с трудом разжав губы, сказала мне,

что Антонина Михайловна ушла в лес за топливом, скоро вернется. Я присела рядом с ней. Напротив стояла прекрасная изба с железной крышей с крепкими надворными постройками, с небольшим палисадником, заросшим деревьями. Окна ее были наглухо забиты перекрещенными досками. На двери висел тяжеленный замок.

— Это чья же такая изба? — попыталась я вовлечь в разговор хозяйку.

— Немца одного, — неохотно ответила она, — Выстроил себе палаты. Нужник в избе. На кухне кранты — воду, вишь, из колодца качать лень было…

— Что ж он такой хороший дом оставит?

— А убили его, — совсем уж нехотя ответила она. — Убили и все. По дороге, когда из Михайловки возвращался. Ну, сын избу заколотил, забрал семью и уехал. Продать хотел, да разве кто купит. Кому это надоть? Разве что ваш директор отважится.

— А кто его убил?

— Это уж мне неизвестно. — Она решительно встала, повернулась и, перешагнув через перекладину калитки, скрылась во дворе.

Я осталась одна. И в это время вдали показалась старушка, словно сошедшая со странички тома «Сказок Братьев Гримм». Маленькая, сгорбленная, с растрепанными седыми волосами и огромной вязанкой хвороста за спиной.

— Антонина Михайловна, — кинулась я ей навстречу. — Дайте я вам помогу.

— Здравствуйте, дружок! Рада вас видеть, — сказала она, но голос ее звучал как-то суховато, настороженно даже.

— Давайте сюда вязанку, Антонина Михайловна. А вам я принесла вот что! — и я протянула ей письмо.

Она недоверчиво посмотрела на конверт, прочла обратный адрес, прижала письмо к сердцу и заплакала.

— Ну, что вы, Антонина Михайловна, успокойтесь, садитесь, читайте. Я отнесу хворост во. двор… Не буду вам мешать… Ведь это прекрасно — письмо из Ленинграда… — бессвязно говорила я, подводя ее к скамейке.

Уложив хворост на указанное хозяйкой место, я вышла и стала прогуливаться по улице от немецкого дома до леса и обратно. Прошло с полчаса прежде чем она окликнула меня.

— Вера Константиновна, простите меня. Но это было так неожиданно. Я так вам благодарна. От сестры письмо. Мы ведь ничего-ничего о них не знали. Из-за границы писать боялись. Не советовали нам. А тут взяли и написали по старому адресу… и оказалось, что они там и живут. Когда-то это моего отца дом был, теперь у них там комната… И вдруг письмо… — Она снова заплакала, но быстро взяла себя в руки. — Так все странно, непонятно, масса недомолвок… Моя сестра пианистка. Муж у нее был скрипач. А сейчас она пишет, что живет с дочерью-инвалидом… А где ее муж? Где Сеня? Где сын Левушка? Почему она ничего о них не пишет?.. Я ничего не понимаю. Завтра должен приехать Иосиф Давыдович. Надо будет сразу же написать ей. Может, она думает, что я все знаю, может, она раньше писала? Но я ничего не знаю… Я счастлива, что получила письмо. И в то же время… Спасибо вам, милая, что вы принесли его. А теперь идите домой, нехорошо, если нас увидят вместе… — Губы ее мелко дорожали.

— Антонина Михайловна, давайте я провожу вас домой. Успокойтесь. Все объяснится. Приедет завтра Иосиф Давыдович… А не приедет, приходите к нам. Я бы сама к вам пришла, да очень уж много у меня работы, каждый день задерживаюсь допоздна, вот только сегодня вырвалась…

— Я понимаю. Я потому и говорю, нехорошо, чтобы нас видели вместе.

Тут только я вспомнила ее слова, которые сперва пропустила мимо ушей.

— Но я то ничего не понимаю, Антонина Михайловна.

— Но вы же слышали, наверное. Мне сказала Шурочка… и я подумала — раз вы не приходите, значит, вы тоже решили, что лучше нам не видеться…

— Антонина Михайловна. Что сказала вам Шура? Почему нельзя, чтобы нас видели вместе? Я не приходила только потому, что мы переезжали от Морьки…

— Да, да, от этой ужасной Морьки…

— …переезжали и устраивались. И еще потому, что из-за предстоящей уборочной я завалена работой. Но я ничего не знаю. Скажите мне, пожалуйста.

— Вы не знаете? Правда? Хорошо, милая, я скажу вам. Видите ли, к Софье Игнатьевне — помните в нашем эшелоне ехали инженер один с женой? Пожилые люди? Их направили в соседнюю МТС. Так вот, Шурочка ездила в Волчиху за какой-то справкой и там встретила Софью Игнатьевну. А к ней приезжала сестра из Новосибирска. Она замужем за человеком из… ну, как теперь называется чека? Вот оттуда. Она сказала, что нам, репатриантам (мы, оказывается, называемся репатриантами) из Китая не следует часто встречаться и вообще держаться вместе. Это может быть истолковано… как что-то нехорошее. Софья Игнатьевна сказала об этом Шурочке, а та мне и остальным… Поэтому я считала…

— Господи, ерунда какая! Извините меня, Антонина Михайловна. Но ведь это же естественно, что мы хотим видеться со старыми знакомыми, с людьми, которых давно знаем, обмениваться с ними впечатлениями, помогать друг другу. Новых завести не так-то просто.

— Конечно, конечно. Я тоже сначала так думала. Но потом… вы не идете, ну я и решила, у вас дети, мама, вам нужно о них заботиться.

— Антонина Михайловна, я не верю Софье Игнатьевне и ее родственнице. Это не может быть официальным распоряжением. Никто ничего подобного нам не говорил. Почему же мы должны слушать каких-то незнакомых дам? Забудьте об этом. Я уверена, Иосиф Давыдович то же самое вам скажет. И, пожалуйста, приходите к нам. Мама будет очень рада, сидит целый день одна. И хворост вам девочки в два мига наберут и до дома донесут.

Она опять заплакала, поцеловала меня на прощанье и пошла домой. Пошла и я кривыми улочками села, окутанная густеющими сумерками, затаившимися, примолкнувшими и недоверчивыми.

Ночью я опять долго не спала, думала о том, что сказала мне Антонина Михайловна и почему-то мне все время вспоминался Саша в столярне, неотрывно следивший за мной и за Родионычем, прислушивавшийся к каждому нашему слову. Надо будет сходить к Марии Никаноровне, интересно слышала ли она об этом. Но, если это правда, как глупо, как ужасно глупо… И неприятно!

В воскресенье утром к нам зашла приятельница Эммы, тоже немочка Грета, жена знатного комбайнера Ильи Назарова.

— Вера Константиновна, айда со мной в Савеловское. Рыбки добудем. Мишка нам коня своего даст. Я первача возьму, а вы пару платков поцветастей прихватите. На обмен.

— Что это за Савеловское, Грета? Там что, рыбаки живут? К МТС не относится?

Она посмотрела на меня с веселым недоумением — такие взгляды я ловила каждый раз, когда обнаруживала непозволительное по здешним меркам невежество или наивность.

— СаВеловское-то? Ну, сами увидите. Инвалиды там живут, и бабы ихние.

Мы ехали в маленькой тележке, запряженной сытой гнедой лошадкой. Лошадка была ленивая и охотно переходила на трусцу, и тогда Грета, хлестнув ее вожжами, разражалась чудовищной бранью. Первый раз, услышав ее, я остолбенела, так не вязался поток искусно переплетенных между собой омерзительных, грубых слов с внешностью юной добродетельной немочки; что касается лошади, то такой разговор был, по-видимому, ей по душе. Помотав одобрительно головой, она ускоряла шаг и некоторое время бежала резво.

— Зачем вы так Грета? — не вытерпела я, наконец. — Вам это не подходит.

— Да вы что, Вера Константиновна, она же иначе и вовсе встанет. Так уж приучена. А вообще-то я редко матерюсь. С Ильей никогда себе не позволяю. Так, с бабами иной раз, да вот с ей.

Мы ехали проселком, с обеих сторон нас обступала пшеница, много выше человеческого роста — гордая, золотистая, душистая.

Грета сорвала на ходу колос, растерла в пальцах зерна и дала мне понюхать.

— Духовито как, а, Вера Константиновна?

— Удивительный запах.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Мы с Ильей про вас говорили тут — разговариваете вы как-то не по нашему… ну и бабушка, конечно… Наверное, вы раньше лучшие времена знавали, а, Вера Константиновна?

— Всякие, Грета.

Вскоре мы подъехали к лесу. На лужайке у дороги сидели двое рабочих из МТС. На разосланной промасленной газете лежала накромсанная селедка. Сами они поочередно тянули шампанское из горлышка большой черной бутылки с блиставшей золотыми буквами этикеткой.

— Шипучки выпить не желаете ли? — спросил один из них. — Присаживайтесь.

— Спасибо, Семен. Ехать надо.

— Куда это вы наладились? За рыбкой, что ли? Ну-ну! Привет Савеловскому воинству, — и он насмешливо захохотал, захохотал и второй.

По дороге Грета рассказывала мне, как хорошо они жили в приволжском селе, пока во время войны их не выгнали из домов и не погнали на железнодорожную станцию. Сначала они ехали в теплушке все вместе, а потом отца и мать увезли куда-то, а ее — двенадцатилетнюю — с двумя братишками отправили в детдом, и там братишки померли от болезни от какой-то, а ее изнасилил старик сторож, и ей было больно и страшно, и она, наверное, тоже померла бы, да нянечка одна, хорошая женщина, забрала ее к себе, приласкала, вырастила и за Илью просватала — он ей племянником приходился. А Илья, даром что старый и две судимости имеет… За что? Ну как, одну за то, что уборку не во время начал, а вторую — с директором полаялся из-за того, с какого поля начинать… Это сейчас у него орден и никто ему слова поперек не скажи, а тогда… Но все равно человек он золотой.

— А родители ваши где. Грета?

— А кто ж его знает. Померли, наверное. Которые немцы, бывает и возвращаются. Илья два раза писал куда-то там, наводил справки, не отвечают, Ну, теперь уж я больше не плачу. Что теперь плакать… Хорошо, хоть у меня жизнь заладилась.

Какая непонятная, ужасная жизнь. Наверное, она права — хорошо хоть у нее она заладилась.

При выезде из леса стоял столбик с покосившейся доской, на которой большими полу смытыми буквами было написано «Савеловское» и чуть пониже совсем уж еле различимо: «Интернат инвалидов войны».

Господи! За какие грехи ты показал мне все это, сейчас, когда мне и так страшно? Увидеть сразу после жуткого Гретиного рассказа? Может, за тем, чтобы я поняла — не так уж мне плохо. Пошли же мне сил оградить моих близких… Какие испытания ждут их в будущем?… Господи! — что-то вроде этого шептала я пока мы ехали по берегу озера, уютно плескавшегося в редкостной по красоте ложбине. А по другую сторону дороги, по пологому склону холма, за которым начинался лес, стояло с десяток покосившихся изб-развалюх, возле которых копошились калеки. Скопище человеческого увечья! Люди без ног, люди без рук, люди — обрубки, люди с изуродованными лицами, ободранные, грязные; передвигаясь на самодельных костылях и платформочках, ползком, рывками, они со всех сторон устремились к нам, как в кошмаре, словно повторяя виденную мною когда-то картину средневекового художника. Впереди бежала растерзанная женщина с большеголовым ребенком на руках.

— Привезла, Грета? — издали крикнула она и, получив утвердительный ответ, посадила ребенка в траву и кинулась к озеру.

И тут у меня потемнело на миг в глазах и тошнотворно зашумело в голове. Очнулась я от того, что Грета беспомощно трясла меня за плечо, испуганно заглядывая в лицо.

— Вы чего, вы чего, Вера Константиновна? — бормотала она. — Давайте, хлебните первача, может полегчает. Сейчас наменяем и назад. Жалко их, конечно, да что ж теперь делать… Выпить им ведь тоже хочется. Давайте сюда платки-то!

Из дальнейшего я запомнила лишь смирно сидевшего в траве ребенка, который безучастно покачивал большой головой, двух отчаянно сквернословивших женщин, притащивших в корзине лениво шевелящуюся рыбу, энергичные действия Греты, ссыпавшей рыбу в большой мешок, разливавшей самогон в бутылки и котелки, торговавшейся из-за моих платков. И еще, когда лошадь уже тронулась, тоскливый взгляд инвалида, сидевшего на обочине:

— Грета, — сказал он хриплым голосом, — Грета, скажи Илье, пусть с мужиками приедет, Федорова из третьей избы схоронит. Уж несколько дней лежит, к избе близко не подойдешь. Мы уж передавали, да не едет никто.

— Скажу, — пообещала Грета, — Илья непременно приедет.

Мы долго ехали молча. Грета не поносила лошадь, только подхлестывала изредка. На лужайке в тени кустарников крепко спали давешние мужики; по-прежнему весело перестукивались в лесу топоры и взвизгивала пила.

— Вы не переживайте так, Вера Константиновна, — сказала, наконец, Грета. — Конечно, без привычки трудно, Мыто пообвыкли. Да и они не вовсе брошенные. Им Дуська из сельпо перловку и гречку даром возит, соль там, сахар иногда, спички, муку к праздникам. Рыбу вот ловят, продают… или меняют. И бабы какие ни есть. Свои-то брать не захотели…

— Как не захотели?

— Как? Как?.. Отказались и все. Их тоже понять можно. Как такую обузу на шею возьмешь. Да они долго и не проживут, Илья говорит, навряд ли кто больше двух лет протянет, Илья их тоже сильно жалеет,

— Грета, а много их, таких?

— Здесь поначалу человек шестьдесят было, ну, а сейчас — сами видели. Конечно, и другие интернаты есть. Возле Мар-кидоновки, к примеру. Еще где-то. Да вы бросьте об этом думать. Помочь — не поможете, а себя сгложете. Куда тогда ваши дети денутся? В детдом, что ли?

Уйдя ночью в сени я первый раз в Советском Союзе долго плакала, на опыте познавая, что такое горючие слезы, как жгут они воспаленные щеки. Успокоилась я только тогда, когда они окончательно вылились, когда иссякли даже колючие малодушные слезинки, когда немного разжалось горло и вернулась способность думать. Выходит, что, несмотря на то, что я не была лишена скептицизма, несмотря на все читанное и услышанное, я все-таки находилась под трудно объяснимым впечатлением от радужных статей и фотографий, или смотрела на эти фотографии так будто меня это не касается? Со мной и с близкими сердцу моему ничего очень уж плохого случиться не может? Так казалось мне? И вдруг стало очевидно, что может. Еще как может, раз уж такое могло… А ведь я кое-что читала, и даже немало. И невозвращенца Беседов-ского, и Кравченко, и иностранных авторов; читала «Россию во мгле», и «Из мрака ночи», и многое другое. Ведь в этих книгах, в разных статьях говорилась обо всем этом страшном и безобразном. Так почему же мы с мужем — да и не только мы — не хотели верить? Наверное, потому что слишком уж неправдоподобно все это звучало. И бессмысленно. Разве поверила бы я на слово, если бы мне рассказали о том, что увидела сегодня своими глазами? Нет, нет и нет! Чтобы инвалиды, защищавшие и защитившие свою страну, могли быть брошены умирать. И так равнодушно брошены. Не хотела верить, хотела жить в стране своих предков, хотела говорить на своем чудном языке?.. Что ж, поделом мне! Ладно, мне поделом, а детям? А маме? Которой все это выпало по второму разу? Что же делать? Что делать? Ну, хватит! Прежде всего, нельзя распускаться. Отвечаю за всех и за все я. Значит… Я вымыла лицо ледяной водой из ведра, и зубы вдруг застучали от пронизавшего меня холода. Тихонько прокралась в комнату и увидела в мутно-сером предрассветном освещении мамины грустные глаза. Молча поцеловала ее и улеглась на свою походную кровать. Утро вечера мудренее.

А еще через несколько дней в деревне начался праздник. Уборочная кампания! Радиоточки в кабинете директора и в моем закутке, над крыльцом, на столбе извергали потоки бравурных оглушительных звуков. «Хороша страна моя родная… — надрывались они в унисон. А по шоссе неслись грузовики, с верхом груженые спелым зерном. За рулем солдат, рядом визжащая девица.

На ухабах и рытвинах машины подскакивали, и на миг у них вырастали золотистые крылья из разлетающейся в обе стороны пшеницы. Уже через два дня этой пшеницей было устлано все шоссе. Объевшиеся гуси, с трудом волоча тяжелые животы, жадно клевали его и, случалось, попадали под колеса. Тогда, притормозив машину, солдат выскакивал и лихо закидывал добычу в кузов, запрыгивал сам, снова с хохотом обнимал свою сопровождающую, и они неслись дальше, посыпая землю драгоценным зерном. А на обочинах суетливые старушки и согбенные старички быстро-быстро сметали его на совки метелками из сухой травы и, опасливо поглядывая по сторонам, ссыпали в ведерки и котелки. Но никто и не думал останавливать их. Зерно лилось широким потоком. Наконец-то на землю пришло Изобилье! Время от времени песни умолкали, и диктор ликующим голосом сообщал, что за такой-то день в таком-то районе убрано столько-то гектаров. В закрома Родины засыпано еще столько-то центнеров! Ура!!! Невиданный, неслыханный урожай, решающий сразу все наши проблемы. Нигде в мире… Никогда прежде… Ура! Ура!.. Да здравствует!.. «Хороша страна моя родная… «

К цифрам, которые восторженно выкрикивал диктор, я имела прямое и не совсем честное отношение,

В начале уборочной кампании я каждое утро начинала с тщательных попыток дозвониться в наши колхозы. Увы, это оказалось чрезвычайно трудно. Не работала телефонная связь, если удавалось соединиться, никто не брал трубку. Если же трубку в конце концов брали, начинался бессмысленный разговор.

— Г-господи! Да кто их считать будет центнера эти, — искренне удивлялась Настасья Ивановна — старушка из бухгалтерии ближнего колхоза. — И спрашивать никого не буду. Мужики сейчас, знаешь, какие горячие. Не видишь что ли, сколько везут. Скажи много, очень много. Господа благодарить надо, а не центнеры считать. Так и скажи им там…

Оленька-девятиклассница, впервые в жизни «сидевшая на телефоне», впервые пользовавшаяся вниманием лейтенанта, который подрался из-за нее с приезжим комбайнером, — сначала отчаянно пугалась, потом начинала невнятно лепетать:

— Кажется, пятьдесят, — шептала она.

— Чего пятьдесят?

— Ну, этих… килограммов.

— Этого не может быть, Оленька.

— Ну, тогда сто.

— Вы не записываете?

— Нет… А что, нужно записывать?

— Но вам же, наверное, говорили, что убрано столько-то гектаров. Надо записывать.

Из трубки неслись всхлипывания:

— Вчера вечером директор приехал с поля, так к нему доярки пришли лаяться… Горело в коровнике что-то… или затопило… я не знаю. А завтра меня вообще в поле гонят, поварихе помогать, А я не умею… — всхлипывания переходили в рыданья.

— Хорошо, хорошо, Оленька. Не плачьте. Ничего страшного. Но, если вы все же когда-нибудь что-нибудь узнаете про уборку хлеба, записывайте и звоните мне.

— Хорошо, — покорно отвечала она сквозь слезы.

— А зачем вам это надо знать? — сухо спросила меня неприветливая особа из третьего колхоза. — Почему это вас интересует?

— Мне поручил собирать сведения по колхозам секретарь райкома и сообщать их в район.

— Не знаю. Ничего об этом не слышала. Как зовут секретаря райкома, который вам это поручил?

— Мне его имени не называли.

— То есть, как это? Неизвестный человек поручает вам собирать сведения и сообщать ему, и вы охотно соглашаетесь исполнять его поручение? Интересно!

— Я не знаю его фамилии и имени-отчества, но пришел он ко мне вместе с директором и дал это поручение в присутствии директора.

— Интересно!.. А, может, это был кто-то из приехавших вместе с вами из Китая?

— Нет. Вряд ли кого-то из приехавших вместе со мной может это интересовать.

— Ну, как знать… Я, во всяком случае, прежде чем сообщать такого рода сведения, должна разобраться и узнать…

Помог мне наш бухгалтер.

— Вы вот что сделайте, — строго сказал он. — Запишите цифры из вечерней сводки по нашему району, разделите на число МТС и подведомственных им колхозов — я их вам сейчас дам — а потом напечатайте на машинке ведомость, ну там число, название колхоза, утренняя сводка, вечерняя, покрасивше сделайте, у вас хорошо получается, и варьируйте себе циферки — когда чуть побольше, когда чуть поменьше, ну, сами знаете… Главное, что б красиво было на машинке, цифры проставляйте четко, пусть будет видно, что люди старались. И сообщайте себе в район, как вам было сказано. Районы сообщат в область, область в Сельхозуправление. Оттуда в Москву цифры пойдут. А насчет того, правильно — неправильно, сколько собрали, сколько довезли, это разве учтешь? Сами видите, что творится. — Он показал на шоссе, покрытое вкатанной в пыль пшеницей. — Э-хе-хе! Я вот вчера в Волчихе был, так там эта Клавдия — ну знаете, которая культурная — смотрит в окошко и говорит мне: — «Ах, Василий Иванович, до чего же хорошо! Что-то такое щедрое, молодецкое, русское есть в этом… правда?» Ну, а я про себя думаю: «Э нет, мужичок русский цену пшенице знал, до последнего зернышка подбирал». Думаю так, а сам только головой киваю — русское, так русское, молодецкое, так молодецкое… Начальству виднее.

В атмосфере неуемного, золотистого, гремящего песнями праздника пролетело дней десять, и вдруг горизонт обложили свинцовые тучи; они медленно поползли на село, окрашивая все вокруг в серый цвет. Засверкали молнии, загрохотал гром, хлынул ливень. Тучи, облюбовав Солоновку, кружили над ней часа четыре, время от времени обрушивая на землю очередные потоки воды, подсвеченной голубоватым полыханием молний и сопровождаемые гневными раскатами грома. Только к вечеру грозовые тучи удалились, наконец, в сторону Волчихи, ливень слегка угомонился и на смену ему пришел ровный, настойчивый мелкий дождь.

Дождь лил три дня подряд. В кабинете директора шли непрерывные совещания штаба, Тут же на полу спали усталые комбайнеры — их наспех сколоченные бараки при первых же каплях дождя протекли, Целый день топилась печурка у меня в закутке, и вокруг нее сушились промокшие рубахи, сапоги, ватники, испуская тяжелый неприятный запах. Нахмуренный и злой директор, не сходя с места, крутил ручку телефона, пытаясь связаться с Сельхозуправлением, с Михайловкой, с Волчихой. Поступали тревожные слухи, что в Михайловке вымокло все зерно, потому что брезенты завезли по ошибке в Рубцовск. Все три дня наша МТС представляла из себя зону стихийного бедствия.

На четвертый день проглянуло солнце. Песчаная почва быстро впитывала задержавшиеся лужи и, вдыхая упоительный аромат мокрой пригретой хвои, я чувствовала, что с каждым вздохом получаю заряд бодрости. «Ничего, ничего! — думала я, помогая техничке Поле убирать контору, после того как отбыли в поле оккупировавшие ее комбайнеры: — «Не так уж все безнадежно. Как-нибудь выбьюсь. Обязательно выбьюсь!»

Под вечер к нам зашла Антонина Михайловна. Мы пили чай с лесной малиной, вспоминали Тяньцзин, наше путешествие, мешочниц, которых подвозили в своей теплушке и, в конце концов, совсем развеселились. Условились сходить в ближайшие дни в школу к директору. Антонина Михайловна слышала от кого-то, что вакантно место учителя пения и решила попытать Счастья.

— Мне так всегда хотелось преподавать пение в школе, да как-то не пришлось. Только с взрослыми занималась. А я уже разговаривала кое с кем из здешних ребятишек. Такие есть прелестные. Один мальчик в особенности меня поразил. Прекрасный слух и желание понять все, что я ему объясняю. Я просто мечтаю о том, как буду учить детей. И Иосифа Давыдовича привлеку. Он может читать им стихи и из истории что-нибудь рассказывать. Что ж так без дела в избе зиму сидеть. Мы ведь и книг с собой никаких не привезли, только словари и ноты. У нас приличная библиотека была, но вице-консул на собрании сказал, что ничего изданного заграницей брать с собой нельзя. Только то, что нужно по работе. Иосиф Давыдович положил в мешок с постелью несколько своих любимых английских детективов и так на Отпоре волновался, что у него с сердцем стало плохо. А, оказывается, все было можно. Никто про книги и не спрашивал. Действительно, глупо было предполагать, что пропаганду с собой какую-то повезем…

Через два дня, воспользовавшись тем, что директор уехал в Михайловку на совещание, я взяла школьные ведомости Ники и Иры и отправилась с Антониной Михайловной в школу, которая стояла позади церкви-клуба. На площади все было по-прежнему: также стоял, почесывая грудь, у входа в сельсовет его председатель Прокопыч, привязанная к колышку коза также старательно объедала афишу, оповещавшую, что в воскресенье будет демонстрироваться фильм «В шесть часов вечера после войны». Дом, в котором размещалась школа, был приземистый и как бы, расползшийся, по-видимому, к нему не раз пристраивали дополнительные помещения.

Мы зашли в канцелярию, где болезненного вида учительница быстро занесла детей в списки, сказала мне, что Ириша будет учиться в первую смену, а Ника во вторую, выдала несколько тетрадок и учебников и, выслушав нашу просьбу, приоткрыла дверь в соседнюю комнату и крикнула:

— Геннадий Иванович, тут к вам женщины из Китая пришли, поговорить хотят.

Директор сидел за столом — широкоплечий человек лет сорока. Он указал Антонине Михайловне на единственный пустой стул и поднял на меня глаза. За всю свою жизнь мне никогда не приходилось встречать взгляда таких глаз. Они не были ни злыми, ни добрыми, ни задумчивыми, ни насмешливыми, ни раздраженными, ни… Они были абсолютно пустыми. Серые, довольно большие и абсолютно пустые.

— У вас что, вопрос ко мне? — сказал он, — Какой?

— Видите ли, Геннадий Иванович, — взволнованно заговорила Антонина Михайловна, нервно развязывая тесемки принесенной папки и доставая из нее драгоценные бумаги, которые уже раньше показывала мне. — Видите ли, я слышала, что в школе нет учительницы пения. Я..

— Вы что, хотите заявление подать? Справки есть?

— Я… Видите ли… — она достала аттестат петербургской консерватории с великолепным двуглавым орлом, с каллиграфически-прекрасно выписанной фамилией, именем-отчеством и прочими сведениями о ней полувековой давности. Под аттестатом лежал портрет Глазунова с посвящением: «Моей любимой ученице…»

Директор скользнул по ее сокровищам тем же равнодушным взглядом.

— Я вас справку спрашиваю с последней работы. И трудовую книжку предъявите.

— Но, видите ли, мы приехали из-за границы, из Китая. Там не приняты были трудовые книжки.

— Как это не приняты? Кто их не принимал?

— Там другая система, — вмешалась я, видя, что Антонина Михайловна совсем растерялась. — Трудовых книжек у нас нет, но Антонина Михайловна занималась там преподавательской деятельностью и руководила самодеятельностью в советском клубе. Справки об этом у нее есть.

— А это что еще? — ткнул он пальцем в грустно созерцавшего эту сцену Глазунова.

— Глазунов. Композитор. Я окончила Санкт-Петер…

— Документ-то об окончании училища у вас есть? — в голосе его зазвучали нетерпеливые нотки, но глаза были по прежнему безучастны. — Что вы мне портретики какие-то суете. Я вас про документы спрашиваю. Понятно?

— Вот мой аттестат…

— Сами разрисовали, что ли?

— Это аттестат Санкт-Петер…

— Да вы сами нотная или нет? — перебил он, отодвигая аттестат в сторону.

— То есть, как это? Что вы хотите сказать?

— Ноты читать умеете?

Антонина Михайловна встала. Насколько могла выпрямилась. Усталые глаза ее гордо сверкнули. Дрожащими руками она собрала свои бумаги, завязала тесемки,

Директор без малейшего интереса наблюдал за ее действиями.

— Извините, пожалуйста, что отняла у вас время, — сказала она. — Да, я умею читать ноты. Но вряд ли я смогу…

— Что ж, думайте. Самоопределитесь, приходите. Справки захватите обязательно. Труд, конечно, тяжелый. Не по возрасту вам.

— Простите, — не выдержала я, — а вы тоже преподаете? Какие предметы?

Он перевел глаза на меня:

— Историю преподаю. И эту — литературу. В старших классах.

Мы откланялись и вышли. Сохраняли гордый вид, идя по увешанному портретами коридору, пересекая двор, где стояли параллельные брусья и еще какие-то гимнастические снаряды, огибая церковь-клуб, где кто-то отчаянно барабанил по клавишам «реали», кто-то визжал и кто-то — скорей всего сторож — изрыгал ругательства. Вышли на площадь, присели на лавочку возле магазина и тут, посмотрев друг на друга, начали смеяться — Антонина Михайловна дробным, приятным, негромким смешком, а я с истерическими всхлипами.

Нет, Антонина Михайловна, признайтесь — нотная вы или нет?

— Честное слово, нотная — до, ре, ми… Я боялась на вас посмотреть.

— А я на вас. Господи, но ведь он же директор школы. Историк! Преподаватель литературы! Господи, неужели он никогда в жизни не видел дореволюционных документов? Этого не может быть. — Мне вдруг расхотелось смеяться. Конечно, здесь село. В городе, все, наверное, будет по-другому. Но, когда мы сможем уехать в город? И в какой?

Погода установилась и снова помчались, устилая зерном дорогу, грузовики, все также визжали восседавшие рядом с солдатами-шоферами девицы. Все также наяривала по вечерам гармошка и тяжело топотали пыльные сапоги, и дрались — не до смерти, до крови только — солдаты с местными парнями, москвичи с краснодарскими комбайнерами. А по селу ползли слухи о согрешивших девках и бабах, об исчезнувшем веселом предпринимателе, бочками солившем грибы, который то ли удрал в Москву, то ли был убит сидевшими на голодном пайке шоферами…

В разгар всего этого веселья пришло первое сентября — начало учебного года и вместе с ним в нашу тихую уютную избушку проникла еще одна проблема.

Ира в первый день пришла из школы растрепанная и торжествующая в сопровождении шепелявой веснущатой девчонки Соньки Птичкиной. Как выяснилось, они вдвоем выдержали бой с пятью мальчишками и обратили обидчиков в бегство, чем и утвердили Ирино положение в классе.

С Никой дело обстояло хуже. Она пришла вечером одна, обиженная и заплаканная. Долго не признавалась, в чем дело и только уже лежа в постели рассказала мне. Все восемь учеников в классе сразу же дружно принялись дразнить ее, называли «китайкой», «чужачкой» и почему-то «фараонной» и отказались сидеть с ней рядом. Ника была замкнутой, болезненной девочкой. Доброй, привязчивой, но не умеющей постоять за себя. Все это грозило осложнениями.

— Уезжать вам надо отседова, Вера Константиновна, — серьезно сказала Даша, когда я поделилась с ней своими тревогами. — Не приживется здесь девчонка ваша. Ирка — та другое дело, боевая, а эта миникюрненькая такая, ломкая — пропадет.

А еще через несколько дней тоже самое, но еще более серьезно, сказал мне вечером Степан:

— Уезжайте, Вера Константиновна, — сказал он, и его беременная жена энергично закивала головой. — Плохо вам тут зимой будет. Это сейчас, летом, люди теплу радуются, на улице больше сидят, а зимой замолкнет, застынет наша Со-лоновка. Как разыграется буран на три дня, дверь на улицу без мужика не отворите. Через сугроб не пробьетесь. Допустим, дровишек я вам устрою, ну, барана, скажем, купите, в подпол положите. Или там бычка… С голоду не помрете. А насчет худых людей как? Мишка с Эмкой зимой на два месяца уедут. Квалификацию подымать. А, может, и опускать, кто его знает. Избушка ваша, почитай, крайняя на селе. Это сейчас никто не тронет — если что, кто-нибудь да услышит и прибежит. А зимой и знать никто не будет. А про то, что у вас два сундука с добром все наслышаны. Опять же волки… Они, голодные, знаете, какие наглые бывают. В четыре часа уже темно совсем. Они иной раз в деревню забегают, когда и шести еще нет. А она вон из школы в шесть будет приходить,

а то и позже… — Ника побледнела и прижалась ко мне, — так что уезжайте поскорее. Все равно вам здесь не жизнь.

— Да как же я уеду, Степан? Я обещала, что буду работать здесь два года. Подписалась.

— Сходите к директору. Растолкуйте ему. Говорят, он еще не совсем разучился людей понимать. Мужик справедливый. Неужели же он грех такой на душу возьмет, чтобы всю семью вашу здесь уморить.

По дороге домой Ника тихо плакала, а я, утешая ее, обдумывала, как бы получше объяснить завтра директору наше положение. Но, очевидно, сделать это было надо, причем, не откладывая ни дня.

Но разговор с директором не дал желаемого результата. Когда я уже в восьмом часу вечера, закончив доклад о том, что произошло в МТС за день, начала сбивчиво, путаясь в словах, излагать свою просьбу, он поднял на меня очень усталые, покрасневшие глаза и сказал:

— Понимаю. Очень даже понимаю. Только и вы меня поймите. Не могу я вам ничего разрешить. Я сам… В общем, не могу. Пишите в Сельхозуправление в Барнаул. Если они меня запросят, возражать против вашего отъезда не стану. Характеристику хорошую дам. Но сам ничего сделать не могу. Так и поймите меня.

Домой я возвращалась подавленная — если мне отказывается помочь директор, если он не может помочь, вряд ли можно надеяться на то, что кто-то в Сельхозуправлении обратит внимание на мою просьбу. Опыт секретарской работы в МТС говорил, что скорее всего мое письмо затеряется в грудах других бумаг: писем, отчетов, телеграмм, памятных записок и т. д., которые я сама ежедневно отправляю в Барнаул. Во всяком случае, мне еще ни разу не пришлось найти среди полученных оттуда таких же ворохов писем, телеграмм, инструкций, опросных листов и т. д. ответа хотя бы на один из вопросов, заданных нами. И что же в таком случае делать? Попросить разрешения у директора и самой съездил в Барнаул, после того как окончится уборочная? Но она продлится еще какое-то время… и потом, как я могу оставить хотя бы на два-три дня маму и девочек? Вчерашний разговор со Сте-паном не выходил из памяти, и я понимала, что отмахнуться от того, что сказал он, нельзя. Что же делать, что делать?

Девочки играли во дворе, но, увидев меня, кинулись ко мне с радостными восклицаниями.

— Мама! — кричала Ира, — целую неделю учебы не будет. Училка в поле едет.

А Ника прибавила: — А моя училка спрашивает, нет ли у тебя расчески на продажу? Она три яичка за нее даст.

Ника, по-видимому, была горда, что и она может сделать какой-то вклад в пропитание семьи. Обычно этим занималась Ира, быстро освоившаяся в деревне и всегда выяснявшая, в какой избе продадут нам творог или масло, согласятся накопать молодой картошки или обменять на ситцевый платок пучок зеленого лука или моркови, а иногда и пригоршню стручков молодого горошка, Застенчивая Ника в подобных сделках обычно участия не принимала и сейчас была явно довольна своим успехом. Но я, слыша и понимая все это, уже не могла справиться с охватившей меня яростью — яростью, рожденной страхом и требовавшей немедленного выхода.

— Не смейте говорить «училка»! — закричала я неприятно визгливым, чужим голосом. — Не смейте говорить «учеба» и “расческа!” Если я еще раз услышу подобные слова, я… я… не знаю…

Зрелище детских лиц, вдруг побледневших, их испуганных глаз и лица мамы, нахмуренного и грустного, заставили меня очнуться. Я резко повернулась, выскочила на крыльцо… и тут же меня постигло вполне заслуженное наказание. Бодучая соседская телка, иногда наведывавшаяся к нам во двор, забралась и на этот раз и, стоя у крыльца, поедала из ящика картофельные очистки, предназначавшиеся Степановой свинье. Мотнувшаяся от толчка дверь стукнула ее по боку, и она обиделась. Украшенная деревянным кокошником голова угрожающе придвинулась ко мне. Я хотела заскочить обратно в сени, однако телка преградила мне путь. Дрогнув и ища спасения в бегстве, я кинулась к сарайчику в противоположном углу двора. Телка, шумно дыша и топоча, бежала за мной. Свалил меня с ног сильный удар в левую лопатку. Телка нависла надо мной, вперив в меня тяжелый взгляд мутноватых глаз. Что-то неумолимое и тупое было в нем — уверенность в своей власти над поверженным врагом. Лежа на земле и не имея возможности двинуться потому, что разорванный рукав моего платья был втоптан в грязь ее тяжелым копытом, я лихорадочно обдумывала пути спасения. И тут раздался оглушительный рев и топот. Краем глаза я увидела Ирку и Нику — стоя на крыльце они отчаянно топотали и так же отчаянно ревели. Затем Ника схватила хворостину и, продолжая оглашать окрестности воплями, ринулась к нам. На этот раз дрогнула телка. Неуклюже переступив с ноги на ногу, она повернулась и затрусила по направлению к калитке. Ника хлестнула ее по широкому боку, и она испуганно ускорила шаг. Я поднялась, стирая кровь с расцарапанного локтя.

Вечером я подошла к кровати, на которой уже лежали девочки, внимательно следя за мной. Присев на край ее я обратилась к ним с торжественной речью.

— Ириша и Ника, простите меня! Нет, нет, не машите руками, дайте мне договорить. Простите меня. Я не должна была кричать на вас. Обещаю, что больше этого не повторится. Надеюсь, что не повторится…

Уворачиваясь от их объятий и горячих поцелуев, я старалась объяснить им, почему я так рассердилась.

— Да подождите вы, — отмахивалась я. — Неужели вы не слышите, что мы с бабушкой говорим не так, как здесь в деревне, по-другому. И я хочу, чтобы вы говорили так, как мы. Не хочу, чтобы вы портили русский язык всякими словечками. Он очень красивый… Ну, в школе с подружками другое дело, а с нами, пожалуйста, следите за собой. Вырастите, тогда сами решите, на каком языке вам говорить. Но запомните…

— Запомнили, запомнили… — кричали девочки. — Говорим одинаково! Ура!

— И еще я хочу поблагодарить вас за то, что вы спасли меня от позора. Подумать только, перед телкой спасовала…

Но- больше они уже не дали мне говорить. Мир был восстановлен. Уютно потрескивали чурки в плите и ворковал стоявший на ней чайник. На столе лежал круг света, отбрасываемый лампой. Тишина, покой. Хорошо!

Когда все уснули, я уселась писать черновик письма в Барнаул, беззастенчиво восхваляя свои достоинства, найти применение которым я, увы, могу надеяться только в городе Омске. Упомянула, что одна из самых крупных фирм в мире «Дже-нерал Моторе» высоко ценила мою работу в их тяньцзинском отделении. Не упустила сообщить, и о своем солидном знании английского языка и о работе переводчиком, — тоже весьма ценившейся, прибавила так же, что хорошо знакома с делопроизводством и умею печатать на русской и английской машинке. В общем, дала понять, что если я стану секретарем директора какого-нибудь крупного завода, то от этого сильно выиграет и сам директор и завод. Тут я остановилась и перечитала свое послание. Подумала, изорвала листок и бросила его в печку. Взяла новый и быстро и решительно написала:

«Ввиду того, что при зарплате секретаря-машинистки, равной тремстам сорока рублям, я не имею возможности содержать свою семью, состоящую из четырех человек, прошу разрешить мне переехать в город Омск, где учится моя старшая дочь и где я могу рассчитывать найти подходящую работу и использовать свое знание английского языка, машинописи и стенографии, а также литературы, русской и английской и, следовательно, улучшить материальное положение своей семью).

Завтра же напечатаю и отошлю. Прибавлю, что очень прошу не задерживать ответ, так как с наступлением холодов выехать из села будет очень трудно. Назавтра письмо ушло и потянулись дни томительного ожидания — осенние дни с нечастыми дождями, ранними сумерками, холодными ночами и изумительными утрами. Когда я в седьмом часу утра распахивала дверь, меня встречал восхитительный воздух, Я медленно вдыхала его, будто отхлебывала хорошего, в меру охлажденного, рейнского вина. Градусник возле двери показывал шесть градусов мороза, на лужах блестела отливавшая голубым ледяная корочка, но холода совершенно не ощущалось. Вместе с рейнвейном в жилы вливались энергия, бодрость, крепла уверенность, что все будет хорошо,

К сожалению,» энергии, и бодрости, и уверенности хватило ненадолго. Уборочная кампания заканчивалась. Партиями уезжали комбайнеры, шоферы, мобилизованные горожане и комсомольцы-добровольцы, однако, уехать, как оказалось, тоже было не так-то просто. Не было бензина для грузовиков, не было железнодорожных билетов. А тем временем колхозы переставали отпускать продукты, спать в поле было холодно, и с утра в конторе начинался жуткий галдеж. Люди кричали, ругались, ссорились чуть ли не до драк, набивались в мою каморку, обступали стол, и все что-то просили, доказывали, объясняли, не слушая друг друга, не слушая меня.

— Да гони ты их, Вера Константиновна, — учила меня техничка Поля. — Что ты с ними нянькаешься? Недоумки, прости Господи. Дурачье набитое. Вишь, расскакались, заработать вздумали. Здесь тоже не дураки сидят. Не говори с ними, сиди и молчи. А то меня позови, я их так шугану…

Но я не могла последовать ее совету, и все утро записывала косноязыко высказанные претензии и просьбы: поскорее выплатить деньги, достать билеты, устроить теплый ночлег, а, главное, харчи — очень плохо было с харчами.

— Хрущеву жаловаться будем, — кричали они, пересыпая речь площадной бранью, — а то петуха красного пустим гулять по деревне, тогда попляшете… Пиши, секретарь!

После трех контора пустела, и я усаживалась за машинку. Бесчисленные копии нескончаемых отчетов, цифры, цифры, цифры. Затвердевшие кончики моих пальцев издавали при постукивании сухой деревянный звук. К счастью, время от времени иссякали мои бумажные запасы, и тогда бухгалтерия, составив «акт», отправляла кого-нибудь за бумагой в Волчиху, а то и в Барнаул, а я могла немного передохнуть. Однако, по большей части я задерживалась в конторе допоздна и потом стремглав бежала через быстро погружавшееся во мрак поле в школу за Никой.

Но в тот вечер я задержалась сильно. Требовалось срочно закончить бухгалтерский отчет, в ворохах бумаг, девать которые было некуда, затерялась какая-то инструкция и, пока я искала ее и делала копию для секретаря парторганизации, успело совсем стемнеть. Я бежала по тропинке, сухая, колючая трава цеплялась за чулки и норовила свалить с ног. Небо было темное, низкое, беззвездное, давила непроглядная темень, да-, вила тишина, подкравшийся мистический страх затруднял дыхание, сковывал движения. Споткнувшись, я упала, разбила колено, но сразу же вскочила и двинулась дальше. Теперь я уже не могла бежать. Несколько шагов и вдруг в обступавшей меня тьме наметилось что-то еще более темное, маленькая сжавшаяся фигурка.

— Ника! — хрипло крикнула я, разрывая тишину, с трудом найдя голос.

— Мама! — В следующий момент она была у меня в руках, с немыслимой, казалось бы для такой девочки силой сжимала мне шею, лепеча: — Я ждала тебя, ждала… Мне так страшно было…

На миг она потеряла сознание, а очнувшись заплакала навзрыд, содрогаясь всем своим худеньким телом, и я сидела на земле, держа ее на коленях, покачивая, гладя, бормоча ласковые слова. Темнота перестала действовать на меня угнетающе, исчез страх, прояснились мысли. «Больше она в школу не пойдет», твердо сказала я себе. «И я увезу их отсюда, чего бы мне это не стоило».

Домой мы добирались долго. Часть дороги я несла Нику, потом она шла тесно прижавшись ко мне, спотыкаясь и путаясь ногами в траве, время от времени мы садились отдыхать и, наконец, о счастье! Во мраке засветились окна нашей избушки. На пороге нас ждали перепуганные мама и Ириша. Ночь прошла почти без сна. Ника несколько раз просыпалась дрожа и всхлипывая, и мы с мамой поили ее теплым чаем и успокаивали. «В школу здесь она больше не пойдет!» — повторяла я себе.

А еще через два дня Ника прибежала под вечер в контору и сказала мне, что заболела Ира и бабушка беспокоится и просит меня поскорей прийти.

Такой бледности на детском лице я еще никогда не видела. Температура была ниже нормальной, ничего не болело, но от слабости она еле шевелилась, с трудом произносила «да» или «нет», и ее бледность внушала мне леденящий ужас.

Последние несколько часов этой страшной ночи вспоминаются мне сейчас как серый разорванный кошмар. Появление фельдшера, за которым сбегал Миша, а-он оказался вдребезги пьяным, что-то громко говорил, подмигивал мне и требовал «стаканчик того самого, чтобы острее воспринять ситуацию» — его решительно выпроводил тот же Миша. Приведенная Эммой старушка со святой водой и пузырьком какой-то травяной настойки тихо молилась в уголке. Наш нервный «консилиум» с мамой, лихорадочно перебиравшей лекарства в шкатулке и наконец принятое решение — укол камфары, сделанный внезапно окрепшей маминой рукой, несколько капель сердечного лекарства и тепленький чай, вливаемый в рот маленькими ложечками,

Я, наверное, так никогда и не узнаю, какая болезнь напала на Иру в тот страшный вечер. Во всяком случае, ни один врач, с которым я разговаривала впоследствии не мог сказать мне с уверенностью, что произошло тогда. Что-то с печенью? — пожимало плечами большинство. — Но почему вы решили сделать ей укол камфары? А, может, она была не так уж бледна и н? так слаба?..» Нет, она была страшно бледна и слаба. Я видела это и ощущала всем своим существом. И потом, по-видимому, мы действовали правильно, если понемногу мертвенный цвет лица стал меняться, в нем появилось что-то живое, а к утру она уснула, и тень румянца легла на осунувшиеся щеки, А, может, это заслуга старушки, непрестанно читавшей молитвы и делавшей странные пасы над Ириной головой, пока мы суетились с уколом? Не все ли равно? Утром, когда директор предложил мне свою машину, чтобы увезти Иру в больницу в Волчиху я уже понимала, что можно этого не делать. Еще один страшный момент был позади, а насчет больницы в Волчихе я. была достаточно наслышана.

Дня через два, выменяв расшитое бисером вечернее платье на петушка и сварив его, мы первый раз покормили Иру бульоном и компотом из яблок — подарок Антонины Михайловны, получившей посылку от сестры из Ленинграда, и она уснула. Все эти дни она спала часто и подолгу. А, проснувшись, старалась шутить, подбадривая меня.

Ника стирала какую-то мелочь на крыльце, а я сидела за столом и строчила новое послание в Барнаул. На этот раз в моем письме возникли просительные нотки. Прекрасно представляя себе, что письмо это, по всей вероятности, никто и читать не станет, я тем не менее убедительно просила разрешить мне уехать — уехать поскорее, а уж в городе я приложу все силы… использую все свои знания..; все свои способности… И опять, перечитав письмо, я изорвала его в клочки и написала сухо и коротко, что, не имея ответа на первое свое заявление, прошу вас все же рассмотреть мою просьбу и разрешить мне уехать в Омск в ближайшее время, пока не начались снегопады, после чего дорога часто бывает непроезжей.

И опять потянулись тревожные дни ожидания. Я побывала в школе, и сообщила учительницам, что девочки больны. Обе отнеслись к сообщению равнодушно, сказали только, чтобы я принесла справку от фельдшера. Добыть ее взялся Миша.

В день наших с мамой именин зашла Мария Никаноровна с Кокой. Она рассказала мне последние новости. Оказалось, что Люся покорила сердце хирурга из Волчихинской больницы, и он обещает расписаться с ней.

— Только Коку ни в какую брать не хочет. Вот ведь беда какая.

— Как брать не хочет? — одновременно спросили мы с мамой.

— Так ведь здешняя молодежь не то, что у нас в Тяньцзине была, — сокрушенно ответила она. — Говорит, уж это ты решай. Люсенька-то ему все, как на духу, рассказала, а он… как знаешь, говорит, а итальянского мальчонку в сыновья брать не стану. Отдашь пацана родителям, поживем, говорит, вместе, погодя распишемся, а не хочешь — что ж, разойдутся, значит, наши дороги. А обидно ведь… Люсенька-то у нас хру-пенькая, чуть что, сердце болит, перебои. А он культурный такой, в городе Омске институт кончал. И пьет не так, чтобы уж много, хоть им, хирургам-то, все больные бутылки несут. Но он умеренно выпивает. Не напивается, как мой… Ну что ж теперь делать. Я ей говорю, пока мы с отцом живы, за Коку не беспокойся, будем растить, ну а потом, сама действуй, как знаешь. Может, за то время распишетесь, попривыкнет к тебе…

— А Люся как? — спросила я.

— Что ж Люся… Ревет, конечно. Только такого случая упускать нельзя. Без мужа здесь не прожить. Нет, пускай уж Кока с нами. Дед даже воздерживаться стал. Говорит, нельзя мне слишком много. Я теперь за мальчишку ответственный.

После окончания уборочной кампании работа в конторе сократилась, зато высвободилось время д ля беспокойных мыслей. Что делать, если Барнаул не ответит мне? Похоже, так оно и будет.

Как-то утром, когда я брала воду из колодца, мне придавило железной цепью три пальца. Они посинели, распухли и сильно болели. Ясно было, что печатать я не смогу. Может воспользоваться этим случаем и съездить завтра в Барнаул? Сделать попытку?.. И, если нет… Что тогда?

Я решила сходить к Даше, попросить ее зайти завтра хоть ненадолго к маме. Еще нужно заглянуть в гараж — выяснить, поедет ли кто-нибудь утром в Михайловку. Шоссе было пустынно, лишь вдалеке виднелась невысокая коренастая мужская фигура, — человек шел мне навстречу. Вдруг он приостановился, поднял руку и помахал мне. Я помахала в ответ. Кто бы это мог быть? Человек снова зашагал, время от времени широко размахивая-поднятой рукой. И тут у меня отчаянно забилось сердце. Неужели? Да, это был Василий Михайлович.

— Здравствуйте, — говорил он, неловко пожимая мне руку изуродованными пальцами. — Верно люди говорят, на ловца и зверь бежит. Я ведь вас ловить приехал. Возле сельсовета слез с попутки, иду к МТС, гляжу — а это кто же мне навстречу… Бумагу я вам привез… разрешение.

Пока мы шли обратно к МТС и нашему дому Василий Михайлович рассказал мне, что получил предписание объездить МТС и колхозы и проверить, как устроились репатриированные, которых он привез в своем эшелоне, выяснить не имеет ли кто возможности и желания переехать куда-то, а нам сообщить, что сельхозуправление препятствовать отъезду не будет. Готовясь к поездке и просматривая списки приехавших он нашел надорванное, но нераспечатанное письмо — то самое, которое я отправила почти месяц тому назад и ответа на которое так ждала!

— Ну, тут уж я заторопился, наложил резолюцию на письмо, дал на подпись, печать пришлепнул… Ha-те, держите! И давайте, увольняйтесь, оформляйте бумаги и езжайте поскорее, а то застрянете. Даром, что ли я ночь в Михайловке мерз.

Накормив Василия Михайловича дома яичницей и напоив его горячим чаем, я отправилась вместе с ним в контору, и тут вихрь важных и совсем пустяковых дел, которые необходимо было срочно провернуть перед отъездом, подхватил меня, завертел, и выпустил из своих цепких лап лишь спустя две недели, когда серым туманным утром я очутилась, наконец, со своим семейством в кузове грузовика, который должен был доставить нас в Михайловку. Вспоминая это время сегодня, я вижу себя, все время куда-то бегущей, запыхавшейся: поездки в Волчиху, в район, в милицию, улицы Солоновки, по которым я несусь с «бегунком» в руке… школа, фельдшерский пункт, скотный двор, рабочая столовая, магазин, библиотека (существовавшая лишь в проекте), и еще тысяча всяких учреждений должны были выдать мне справку, что я не нанесла им никакого финансового ущерба, ничего не стащила, не сломала, не продала… На несчастье, руководители всех этих учреждений на своих местах не сидели и, чтобы застать их приходилось бегать туда-сюда по несколько раз.

В первый же вечер я побывала у всех наших тяньцзинцев и сообщила им благую весть — никого задерживать на целине не собираются. Как видно толку от нас было немного. Так что вострите лыжи, друзья. Иосиф Давыдович решил ехать в Барнаул на следующий же день. Неужели это правда? Неужели они увидят Ленинград? Взволнованный Андрей сказал, что он утром обсудит этот вопрос с родителями и тоже съездит в Барнаул. Алексей Данилович как оказалось, уже разыскал брата в Усть-Каменогорске и вел с ним переписку, выясняя нельзя ли перебраться туда в будущем. Эта стремительно надвигающаяся возможность привела его в возбужденное состояние. Он то хватался за бумагу, видимо за тем, чтобы написать заявление об уходе или письмо брату, то спорил с женой, настаивавшей, что сначала надо все с Люсей решить. «Одну ее в чужом краю никак не оставлю…» Спокойней всех восприняли известие Шуры, уже давно выработавшие свою программу: перезимуют они в Солоновке, постараются скопить побольше денег и по весне уедут в Барнаул. Кое-какие шаги они успели предпринять.

— Не понравилось, значит, у нас? — осуждающе сказал мне Прокопыч, когда я, положив перед ним кипу документов, попросила подписать разрешение на выезд из села. — Ну что ж, езжайте. Еще попомните деревню. В городе-то все с рынка…

Я лихорадочно раздавала и распродавала вещи, кухонную утварь, те несколько предметов мебели, которые, Перекочевав сюда из Китая, верой и правдой служили нам все эти месяцы. Мне было приятно, что наш старый комод и мамина кровать перейдут в избушку Степана, а китайские шкафики с золотыми павлинами на темно-красных лаковых дверцах уедут в Барнаул жене директора, а радио и проигрыватель «Филко» будет скрашивать ему самому зимние вечера здесь. Пакуя и перепаковывая свои сундуки, я стремилась избавиться от всего не очень нужного, старалась сократить число вещей, с которыми мне предстояло пуститься в дальнейший путь, понимая в то же время, что нужным может оказаться впоследствии буквально. все.

И, наконец, мы едем. Позади прощанья, неловкие рукопожатия, поцелуи. Разговор в столярне с Родионычем, которому я крупными четкими буквами записала Символ веры и все молитвы, которые помнила с гимназических дней, включая молитву перед учением и после. И коротенький разговор со Степановым «жильцом» Николаем Николаевичем, который просил меня бросить в почтовый ящик в Омске письмо его брату:. «Любопытные люди тут живут, не хочется, чтобы прочитали». Увидев адрес «Моховая 13» я вспомнила, что на «Моховой 15» жила когда-то моя тетя Оля и сказала ему, и он вдруг разволновался, сказал, что хорошо помнит этот дом, у него были там знакомые… но тут же закашлялся, махнул рукой и-ушел к себе. Степан на прощанье посоветовал мне плюнуть на «этот здешний режим» и ногой растереть. Даша, оглядевшись, перекрестила меня на прощанье м&лким крестом, а Степанова жена, придерживая тяжелый живот, утерла рукавом покатившуюся слезу.

— Господи, помоги им всем!

Мы едем. Мама сидит впереди с шофером, а мы расселись среди рассованных в кузове вещей. До Михайловки нас провожают Алексей Данилович и Володька — молодой парнишка, его ученик. Они помогут нам отправить тяжелый багаж. На общем совете решено было, что мне одной с этим делом не справиться — придется «смазать» Гальку-приемщицу, иначе ни в какую не возьмет. Мы едем. Вон Морька у калитки своего дома энергично машет нам. Обезглавленная, облепленная афишами церковь; Тускло серебрится рябь, поднятая легким ветерком на озере: Еще совсем немного и Солоновка останется позади. Остался позади и такой короткий по времени и в то же время набитый событиями отрезок моей жизни. Остались позади люди, среди которых я жила это время, помогавшие мне, поддержавшие меня. Увижу ли я когда-нибудь кого-то из них. С тяньцзинцами жизнь меня еще возможно столкнет, а вот Даша, Степан, Василий Михайлович, Миша с Эммой… Но, если и не увижу, из моей памяти они теперь уже не уйдут. Мне вдруг становится до слез жалко ангелоподобного Коку, Люсю, туберкулезного Сашу из столярни, техничкину дочку Нюшку, робко поцеловавшую меня на прощанье и со вздохом сказавшую: «Мне-то отседа хода нету. Я ж безотцовщина…» Я стараюсь не думать об интернате для инвалидов и об устремленном на меня, тоскливом взгляде инвалида на обочине, когда мы уезжали оттуда. Жалко!

— Мама! — кричат девочки, — смотри, сколько арбузов. Помнишь, дядя Миша говорил.

Поле по обе стороны от дороги усыпано, сколько глаз хватает, небольшими зелеными шарами. Некоторые темно-зеленые, другие начинают буреть.

— Господи, — да почему же их не убрали? — говорю я.

— А чо? — равнодушно сплюнув через борт, говорит ученик Алексея Даниловича. — Каждый год так. Пока сладкие, брать не моги. Унесешь парочку, кто узнает и сразу крик подымет: «Вот ворье… Все растаскивают… сажать вас надо…» А потом, глядишь, прошло время, только свиньям на корм и сгодятся. Да не все свиньи и есть-то станут. Каждый год так.

Подул резкий ветер, принес с собой мелкий колючий снежок, припорошивший ежащиеся от холода арбузы. Проскочили Волчиху. Еще два часа, и мы будем в Михайловке, сядем на поезд-кукушку, который доставит нас в Барнаул и уже оттуда мы двинемся… куда? Опять в неизвестность.

Михайловка потрясла количеством зерна в буртах, небрежно прикрытых сползающим брезентом. Над некоторыми курился голубой дымок.

— Горит, — безнадежно махнул рукой Иван Дементьевич, лучший шофер МТС. — Возили, возили и вон на тебе… — Он длинно выругался и, покосившись на маму и девочек, прибавил. — Я извиняюсь, конечно.

Отправив багаж в Омск, мы пообедали все вместе в привокзальной чайной и все трое сопровождающих дружно выпили за наше здоровье по двести грамм. Выпила — только не двести грамм, а глоток — и я в надежде что водка, прокатившись по горлу, разожмет его, утишит сухую царапающую боль.

В Барнаул мы приехали часа в четыре. На вокзале было не протолкнуться. Возле касс толпились люди с клочками бумаги в руках, Кто-то выкрикивал номера, фамилии, кто-то из толпы отзывался. Подойти — поближе и хотя бы что-то узнать мне не удалось.

— У вас от кого справка? Едете вы от кого? — спросила меня худенькая женщина с усталыми глазами. — От СэХаУ или ЭмПеЭс? Или еще от кого? В ту кассу и записывайтесь.

— Мы ни от кого, — растерянно ответила я. — Мы сами по себе, едем в Омск, к родным…

— Ну, тогда я не знаю, — сказала она. — Сходите к начальнику станции. Здесь люди и со справками по несколько дней ждут. Сейчас, знаете, сколько народа с целины едет.

Но начальник станции был неуловим.

Я вернулась к своим в подавленном настроении. Накормила их, чем могла, устроила поудобнее маму и села думать. Что же делать? Провести ночь на вокзале и сходить утром в Сельхозуправление? Может, удастся разыскать Василия Михайловича? Может он поможет мне получить какую-нибудь справку? И тут меня осенило, что я даже не знаю его фамилии. Господи, что же делать? В этот момент подбежала запыхавшаяся Ира:

— Мама, у тебя есть с собой йод и бинт? Тут один сильно поранился. Комбайнер один. Медпункт уже закрылся, а уйти с вокзала ему нельзя. У него очередь за билетом подходит. Он так всю кровь потеряет, — одним духом выпалила она, умоляюще глядя на меня.

— Есть йод, есть, — сказала я. — И бинт есть. Веди его сюда.

Через две минуты девочки вернулись, ведя с собой низенького мужичка в ватнике. Из руки его и правда часто капала кровь. Кровью же был пропитан грязный платок, которым он зажимал рану. Он стойко выдержал наши не слишком умелые манипуляции, приговаривая: «На войне и не так бывало…» и при этом улыбался славной улыбкой.

— Вы все-таки сходите завтра к доктору, — посоветовала ему мама. — Мы ведь так, по-домашнему, вас полечили…

— А по-домашнему оно лучше, — улыбнулся он. — Вы, мамаша, не опасайтесь. Все хорошо будет. Завтра, Бог даст, я уже в поезде буду, в свой родимый Краснодарский край двинусь, а дома все, как на псе, заживет.

— У вас и билет уже есть? — с завистью спросила я.

— Вот сейчас пойду брать. Дружок один очередь мне сторожит. Вам спасибочко большое за перевязку… Прощевайте! — Он сделал несколько шагов от нас и вдруг вернулся: — А у вас-то самих билеты есть? Нету? И справки нету? Так вы ж тут пропадете, неделями маяться будете. Давайте деньги, куплю… — он вдруг смутился. — Да вы не опасайтесь. Не сбегу я. Пусть девчонка вон со мной пойдет. Я б и на свои купил, да запрятаны далеко, портки снимать надо.

— Что вы? Что вы? — Мы с мамой отчаянно жестикулировали, выражая ему доверие и благодарность. — Вы нас так выручите. Мы вам так благодарны…

Через час мы уже были обладателями двух взрослых и двух детских билетов на завтрашний поезд, уходящий рано утром. Комбайнер пошел проводить своего «дружка» и пропустить 100 грамм, а мы, сгруппировав чемоданы и узлы, расположились на них. И вдруг вокзал погрузился во тьму. Несколько минут молчания, затем огромный зал наполнился самыми разнообразными звуками: детским ревом, истеричными выкриками, всхлипываниями, руганью, криками о помощи, милицейскими свистками.

— Сидите на местах, не вставайте, придерживайте узлы, которые рядом, — строго распорядилась я. — Главное не вставайте! Я никуда не уйду. Сейчас, наверное, починят.

Нет, боюсь, до глубокой старости не излечусь я от своей глупой привычки, вспоминать по любому поводу какую-нибудь дурацкую песенку. Ассоциация по месту, ассоциация по запаху… как мы учили на уроках психологии. Ассоциация по мелодии? Вот именно, только наоборот. Вцепившись в чемодан, в котором находилось все достояние семьи — шуба, один бархатный, два шерстяных отреза и другие вещички на продажу, я мысленно напевала:

На вокзале в темном зале, Где-то дамочку прижали — Дайте свету! Дайте свету, ничего не видно, Дайте свету, как же вам не стыдно. Дайте свету, хоть на пять минут, А иначе этой даме окончательный капут…

Свет дали минут через десять. Крики и шум еще усилились. Два милиционера провели сопротивлявшегося парня, за ними бежала пожилая женщина и время от времени ударяла его кулаком то по голове, то по спине; милиционеры отталкивали ее.

Прибежал наш благодетель и облегченно вздохнул.

— А я думал, у вас беспременно что-нибудь упрут. Больно чемодан хороший. Ну, давайте, чайник, принесу кипяточку, чайку попьем.

Поезд отходил в восемь утра, но уже в шесть мы стояли на перроне. Каждый знал, что ему надлежит делать в момент посадки. Впереди комбайнер, звали которого, как оказалось, Егор Левыкин, с двумя нашими чемоданами и со своим мешком. Он должен был первым заскочить в вагон и занять места. За ним мама с чайником и узелком с едой. За ней девочки с рюкзаками за спиной. Они должны были помочь маме подняться по лесенке и идти вместе с ней в вагон. Замыкающей была я с чемоданом полегче и узлом.

Сказать, что посадка была трудной, значит ничего не сказать. Она была кошмарной. Не пошли нам судьба Егора Левы-кина, боюсь себе представить, что случилось бы с нами и с нашими пожитками. В разгар штурма, когда я, поднявшись со своей поклажей на вторую, ступеньку, отбивалась ногой от ражего мужика, пытавшегося стянуть меня вниз, сознавая, что силы мои на исходе, что в следующий момент я окажусь на перроне и что тогда?., спас меня Егор. Расталкивая лезущую в тамбур толпу, он выхватил у меня чемодан, сорвал с руки узел, и тут уж я, собрав последние силы, подтянулась и заскочила вслед за ним в вагон, быстро заполнявшийся народом. Егор проворно запрыгнул на вторую полку и растянулся на ней. Кровавое пятно на забинтованной руке быстро расползалось.

— Все четверо на одну лавку садитесь, — командовал он сверху. — И больше никого не пущайте. Эти две полки наши будут. Меня отсюда не сгонят. Вещи, давайте, распихивайте. Под лавку суйте, сюда закидывайте. Мне отсюда сходить нельзя, сразу место захватят, а тут мы в смену отдыхать будем.

Понемногу все утряслись. Напротив на нижней полке сидели два чопорных майора, не выпускавшие из рук туго набитые портфели, и немолодая женщина, настороженно ози-равшаясяпо сторонам. Над ними, на второй и третьей полках, расположилось цыганское семейство: беременная женщина, сразу же улегшаяся на третью полку под самой крышей; на второй — трое хорошеньких грязных цыганят под присмотром отца, высокого, худого и хмурого. На какой-то станции, Татарское кажется, я вышла с одним майором посмотреть, нельзя ли что-нибудь купить. Шел дождь, городок тонул в сырой серой мгле. Рядом с вокзалом из фургона торговали черным хлебом, оттуда неслась ругань. В буфете нашлись полопавшиеся крутые яйца и сморщенные яблоки. Накупив их, мы пошли обратно.

— Неудачное у нас соседство, — сказал майор, — с цыганами этими. Ведь это же такое ворье! А вы что, к мужу едете, перемещаетесь? Я смотрю багажа у вас много.

— Мы из Китая вернулись на родину. Сейчас едем в Омск, там у меня дочь.

Лицо его выразило недоумение. Потом, словно что-то вспомнив, он кивнул.

— Да, да, слышал. В Свердловске тоже такие люди появляются. Ну, вам тем более, нужно быть осторожной. Уснуть ни в каком случае нельзя. Уведут чемоданы так, что вы и не заметите. Потом ищи-свищи их. Лично мы с товарищем дежурство устанавливаем, но советуем и вам глаз не смыкать.

— Вы думаете?

После вчерашней бессонной ночи я так мечтала поспать немного, приткнувшись к маминому плечу.

— То есть сомнений тут никаких быть не может, А этот человек, которому вы руку перевязывали — он что, ваш знакомый? С вами едет?

Я рассказала майору нашу эпопею в Барнауле.

— Понятно, — протянул он. — Но доверять ему я, на вашем месте, тоже не стал бы. Сначала, возможно, он помог вам вполне бескорыстно, ну а потом мог прикинуть — вещички кое-какие имеются. Для гостинцев семье вполне сгодятся. Народ сейчас, сами знаете какой.

— Я не думаю…

— Я вас просто предупреждаю… Все может быть. И спать ночью определенно не советую.

Ночь. Мелькают за окнами редкие огоньки. Скрипит и тяжело вздыхает, пошатываясь, вагон. На верхней полке богатырским храпом храпит комбайнер Егор. Бедный! Он тоже устал, и распухшая натруженная рука не дает ему покоя. Завтра в Омске он обещал между поездами сходить в медпункт. На нашей полке в уголке спит мама, прислонившись к подушке, в другом углу девочки, скорчившись и крепко придерживая друг друга. В середине несу вахту я. Время от времени обмениваюсь взглядом с дежурным майором. Все в порядке, караул не спит! Женщина на майорской скамейке сидит, положив голову на свой чемоданчик. Она спит нервно, время от времени встряхивается, снова опускает голову, иногда что-то бормочет— непонятные слова, что-то вроде «шмон», «опер»…

На второй полке главный враг — цыган. Лежит, обложившись детьми. Он не спит, из-под опущенных век наблюдает за мной. Наверное, ждет момента, чтобы похитить мой чемодан и соскочить с ним с поезда. Хотя, как он это сделает с тремя детьми и беременной женой, мне не очень понятно. И все же, майор ведь не раз повторил свое предупреждение: «Спать ни в коем случае нельзя!»

Я и не сплю. Только до чего же это трудно. Веки слипаются. Чтобы разлепить их приходится время от времени трясти головой. Вагон опять сильно качнуло. Я широко раскрываю глаза. Цыган тоже встряхивает головой, проверяет, все ли дети на месте, потом приподнимается и заглядывает на верхнюю полку, где в тяжелом сне постанывает его жена. Самая маленькая девочка начинает плакать, просит есть. Я достаю из мешочка коржик и карамельку, угодливо протягиваю ему. Он берет, не благодаря, и сует девочке. Может быть, он все же не утащит мой чемодан, думаю я.

И снова скрипит и вздыхает, мерно покачиваясь, вагон. Боже, до чего же трудно не спать. Время от времени все уплывает куда-то, и я проваливаюсь в бездну, отчаянным усилием воли отталкиваюсь ото дна, выплываю на поверхность, трясу головой. На дежурство заступает второй майор. Первый тотчас же кладет Портфель под локоть, устраивает голову на скатанной шинели и засыпает. Ему хорошо!

На веках повисает неподъемный груз, простучал под колесами недлинный мост; и снова мерное покачивание. Я смотрю на часы. Половина третьего. Когда же, наконец, кончится ночь? Опять тяжелеют веки… Во сне я вижу Пекин, Летний дворец, озеро, по берегу которого бежит изящная галерея с фарфоровыми картинами, созданная за много веков лучшими художниками Китая. Я хочу поближе взглянуть на творение одного из них — миндальное дерево, осыпанное бледно-розовыми цветами, но никак не могу сделать шаг, а дерево уплывает все дальше и дальше, с озера надвигается туман, заволакивает все вокруг, обвивается вокруг меня, отнимая последние силы, погружая в сладкое небытие…

Я просыпаюсь от толчка, в первый момент не могу ничего сообразить, во второй — начинаю судорожно пересчитывать чемоданы. Под скамейкой один мешок с постелями — есть, второй на третьей полке? Цел и он. Один узел под головой у Егора — есть и он. Один чемодан под головой у девочек, другой — под локтем у мамы. Слава Богу, кажется все на месте! А где сумка? Моя сумка с деньгами и документами? Где она?

Сумка у меня за спиной. Содержание ее цело. Паника понемногу унимается. Поезд стоит на станции, за окном мелькают огоньки, ходят люди. Я обвожу взглядом купе. Цыган крепко спит, лежа на спине, придерживая рукой девочку, за ногу его цепко держится спящий мальчик. И тут я вижу, что дежурный майор тоже крепко спит. Портфель выпал у него из рук и лежит на полу, голова неловко свешивается, сам он наклонился вперед и вот-вот рухнет в проход. Я осторожно протягиваю руку и дотрагиваюсь до его плеча. Просыпается он мгновенно, в панике шарит вокруг себя, подозрительно смотрит на меня, обнаруживает портфель на полу, хватает его, поспешно открывает и проверяет свои бумаги. Слава Богу, и у него ничего не пропало. Облегченно вздохнув, он с опаской оглядывается на своего товарища и, только убедившись, что тот спит, улыбается мне.

— Черт его знает, как меня угораздило! Что же вы меня раньше не толкнули?

— Да я сама заснула.

— Проверили вещи? Ничего не пропало? Ну, повезло нам. Теперь уж не засну. Час-то который? Пятый? До утра рукой подать.

Поезд снова трогается. Мне больше не хочется спать. Хорошо бы встать, подвигаться немного, но нельзя будить. Все устали, все хотят спать… Я усаживаюсь поудобнее. Через несколько часов Омск. Как-то сложится наша жизнь там? В Омске хоть волков не будет. И будут доктора, если кто-то заболеет. А, самое главное, со мной опять будет Татуля, милая моя девочка, моя опора. И я не буду постоянно трястись за нее. Вместе мы как-нибудь пробьемся, справимся. Скорее бы приехать!

И вот, наконец, окрестности Омска. А, может, лучше было бы мне побыть подольше в неизвестности относительно, того, что ждет меня впереди. Ехать бы, ехйть, не приезжая. Ну, хоть бы еще денек другой…

ОМСК

После суматошно-радостной встречи на вокзале, в ходе которой мы умудрились потерять любимый китайский чайник и байковое одеяло, после возбужденных, бессвязных восклицаний, счастья, испытанного при виде бегущей по перрону Татули, все мы шумной толпой отправились домой к нашим тяньцзинским друзьям Васильевым, пить чай с рыбным и брусничным пирогами. Сумбурный, истерично-веселый разговор, в котором воспоминания о прежних, беззаботных днях перемешивались с моими рассказами о современной жизни в Китае, о судьбе знакомых, друзей, родственников, о тихоокеанском острове Самар, куда перед наступлением на Тяньцзин Мао-дзэ-дуновской армии увозили на своих, военных судах американцы всех русских, дрогнувших при мысли о неизбежности возвращения на родину, о Бразилии, Австралии, Америке, куда они в конце концов попадали, этот разговор оборвался внезапно, когда я спросила двоюродную сестру:

— А где Сережа? Вернулся, наконец, с курорта?

И она, потупившись, ответила мне:

— Папа в лагере, на севере. В поселке Абезь. Наталия Ивановна тоже в лагере, только в Потьме. Я с ними не переписываюсь.

Разговор оборвался, а, возобновившись, совершенно утратил легкость и живость. Как будто у нас, у всех, отяжелели языки от нежелания повествовать о собственных несчастиях и о чужих. Все же он возобновился, и я узнала о том, что хозяин дома Витя, просидевший в японской тюрьме около двух лет за то, что преисполнившись патриотических чувств, обратился в разгар войны в советское консульство с просьбой дать ему советское гражданство и отправить на фронт, репатриированный в 1944 году в родной город Омск, был затем отправлен с женой и двумя дочками — одна из них новорожденная — в Сыктывкар на поселение — то ли для того, чтобы очиститься от эмигрантской скверны, то ли для более близкого ознакомления с действительностью. И о том, что им пришлось испытать там, прежде чем они получили милостивое разрешение вернуться в Омск. Узнала, что дядя Сережа и его жена осуждены на двадцать пять лет лагерей — «она ведь в американском консульстве стенографисткой работала, а он в американском банке…» — (холодок пополз у меня по спине при этих словах). Узнала, что сама Нина и ее семья по приезде были отправлены — как потом выяснилось по ошибке — на лесозаготовки. Там она потеряла крошечную дочку.

И возникали фамилии одна за другой — фамилии знакомых, уехавших с первой репатриацией в 1947 году, и снова повторялось: «Лагерь, лагерь, лагерь…» и еще иногда «смерть ребенка, простудился, потом воспаление легких, лечить нечем, ну и…» Наверное, ужас на моем лице проступил достаточно отчетливо, потому что в какой-то момент все дружно бросились успокаивать меня: «Сейчас уже совсем не то… Нет, нет, не бойся! Живется, конечно, трудно, но запросто сейчас не хватают».

— Вот меня посадили, — не без гордости сказал муж Нины, — год просидел и выпустили, даже на допросы почти не вызывали. А сейчас вот работаю санитарным врачом и на рентгенолога учусь. Нет, сейчас совсем другое дело,

Ночью, лежа на полу в нашем новом обиталище — проходной, скудно обставленной комнатушке в домике на одной из бесчисленных Северных улиц, куда мы перевезли на занятой у соседа, заляпанной известкой и глиной тачке свой скарб, я снова и снова перебирала в памяти все услышанное, все узнанное за последние несколько часов. В Солоновке, оправляясь от очередного шока, я воспринимала жизнь как нечто экзотическое, диковинное. Слишком уж непривычно было все вокруг, неправдоподобно, немыслимо. И в глубине души постоянно таилась мыслишка, нет, нет, все это не может быть моим уделом. Это почему-то удел других людей, хороших, добрых, несчастных, но совсем, совсем других, а для меня это временно. Я уеду, вырвусь из этих странных обстоятельств и тогда, тогда… Но вот сейчас я очутилась перед лицом не менее странных обстоятельств, ставших повседневной жизнью для людей, ничем не отличавшихся от меня, получивших такое же образование, такое же воспитание, живших такой же жизнью… И снова всплывали в памяти подробности сумбурных рассказов — о лагере под Сыктывкаром, где сидели литовские женщины, жены расстрелянных помещиков, крупных чиновников, просто состоятельных людей. (Господи, но почему же они, литвинки, оказались там? За какие грехи? Меняли последние тряпки на кусок хлеба, чтобы накормить умирающих от голода детей?..) Или рассказ Нины про то, как после смерти своей маленькой дочери она и еще трое товарищей по несчастью выбрались ночью из общежития и несколько суток плутали в тайге, добираясь до райцентра, откуда можно было послать телеграмму в Москву «но это возымело действие, после этого нас всех переправили в Омск». И многое другое. Но, странное дело, чем больше случаев, свидетельствующих о чьей-то глупости, подлости, жестокости приходило на память, тем дальше отодвигался страх, постоянно мучивший меня в Соло-новке. На смену ему приходила злость. Злость и жгучая ненависть к каким-то неведомым мне людям.

На следующий день снабженная справками, советами, напутствиями я отправилась по делам — нужно было прописаться, определить детей в школу, сдать в комиссионный магазин кое-какие вещи, купить раскладушку и какую-нибудь, еду.

Недавно я прочитала в газете, что Омск сейчас самый зеленый город в Советском Союзе, что он буквально утопает в цветах. Представить себе что-нибудь подобное в то утро было совершенно невозможно. Одноэтажные домики с тяжелыми ставнями на окнах. Высоченные заборы, частые таблички «злая собака!» Начавшийся с вечера дождь превратил его в город, утопающий в жидкой грязи. Я стояла на углу, думая, как бы мне перебраться на другую сторону, не погубив при этом полуботинок, как вдруг за моей спиной кто-то сказал:

— Досточки надо с собой носить, товарищ дорогой. На одну стали, другую из грязи выволакиваете и перед собой бросаете. А как же иначе?

Я обернулась. За мной стоял пожилой человек в зеленой вязаной кофте. Глаза его посмеивались.

— Пойдемте, я вам брод покажу, а то вон, куда вы забрели. На этом перекрестке в двадцатых годах верблюд утонул. Не верите? Ей Богу, утонул. Поскользнулся и упал. Встать не может. Мордой в грязь уткнулся, захлебнулся и был таков. А вы, по всей вероятности, соседка наша будете, Агафьина жиличка? Идемте, идемте. Заодно я вам и окрестности покажу. Здесь вот булочная, только за хлебом надо часов в 6 очередь занимать, сейчас уж не купите. Здесь магазин с прочими товарами, наличие которых определяется длиной очереди, Сейчас, видите, есть, но не очень длинная — возможно яички выбросили или там маргарин… А вот и брод наш знаменитый. Ступайте, не бойтесь. Поколения омичей сыпали сюда шлак, золу, битый кирпич и создали переправу. Смело ступайте. И вообще не унывайте, еще день-другой, прихватят морозы и ляжет божий асфальт до весны. Ну, рад был познакомиться. Мы с сестрой за агафьиным забором обитаем. Увидимся, стало быть.

Я поблагодарила веселого человека и направилась к броду, а он крикнул мне вдогонку:

— Молочишка детишкам понадобится, кликните меня — Андрей Алексеевич я. Корову мы с сестрой держим. Да Агафья вам скажет. А ваше имя отчество как? Вера Константиновна? Будем знать.

Переделав тысячу дел, я вернулась домой уже вечером. Дождь моросил, не переставая, отсыревшее пальто тяжело давило на плечи. На нашей Северной не было ни одного фонаря, окна были плотно закрыты ставнями, и только красные лампочки на воротах освещали выведенный белой краской номер дома.

— Мама, к нам в гости один господин пришел, сказал завтра нас с Никой в кукольный театр поведет, — горячо зашептала выскочившая мне навстречу Ира. — Очень хороший! Они с бабушкой и по-польски и по-французски говорят, смеются…

«Господи, кто бы это мог быть? Думала я, лихорадочно стаскивая промокшее пальто и туфли. Переодевшись в сухую одежду, доставленную мне девочками, и пригладив волосы перед осколком зеркала, заткнутым за оконную раму, я наконец переступила порог нашей комнаты. Навстречу мне поднялся несомненно «господин», седоватый человек в серых брюках и клетчатом пиджаке — обязательный наряд делового человека первых послевоенных лет. Галантно поцеловав мне руку, он представился и с сильным польским акцентом объяснил, что они с женой большие друзья Ляли и Вити. Узнав о нашем приезде, он счел своим долгом нанести нам с мамой визит, а также пригласить девочек завтра в кукольный театр, где он работает билетером и, в качестве такового, может проводить своих друзей бесплатно. Через несколько минут мы разговаривали как старые знакомые. Вскипел чайник, разогрели сваренный мамой еще утром борщ. Иван Гаврилович просто и с видимым удовольствием согласился разделить его с нами. Разговор шел легко и весело, несмотря на то, что говорили мы о вещах отнюдь не веселых. Оказалось, что Иван Гаврилович всего несколько недель назад возвратился из лагеря. Почему возвратился или почему там очутился? Спросите о чем-нибудь полегче. Родом он был с Западной Украины, из Львова. Служил на железной дороге. Начальником службы эксплуатации. Сразу после того, как Гитлер уступил эти местечки своему другу Иосифу Сталину, Ивана Гавриловича арестовали. Три месяца в тюрьме, за это время пять крушений. А, кстати, кто там был у вас начальником службы эксплуатации? Иван Синейчук. На допрос его! Кого ты подговорил устроить крушение? Помилуйте, ведь я же в тюрьме сижу, а пока был на воле, ни одного крушения. не случилось… Ах ты, такой сякой, пся-кревь, значит сохранил связи, инструктировал свою банду, хотел скомпрометировать новую власть… Ну и так далее. Допросы сопровождались всякого рода неприятностями для меня, последствия которых я чувствую до сих пор. Так что, когда я добрался до лагеря, я счел себя счастливым человеком. Там я встретил таких милых, таких воспитанных, достойных людей. Подружился с ними (он говорил «подружился»). Мой сын до сих пор еще там. Он бендеровец. (Что такое бендеровец? Господи, как мало я знаю о здешней жизни!) Надеюсь, что и ему повезет, что и он перенесет эти тяжелые годы в компании не менее благородных, хороших людей и не научится ненавидеть ни в чем неповинных…

— Но что самое удивительное, — продолжал он, — почему в этой стране никто никогда не считает деньги? Ну взяли меня, посадили в какое-то село, шахтерский поселок, на завод, куда угодно, — приставили к работе и держи там, пока не сдохну («здохну» со вкусом произнес он). Так нет же, за те десять лет, что я просидел, меня шестнадцать раз гоняли с места на место. Воркута, Мордовия, пять лагерей на Дальнем Востоке, в Бурято-Монголии, Пермские места заключения…Только прибудешь, устроишься, познакомишься, найдешь приятных людей, привыкнешь к работе, кричат: «Синейчук, с вещами!» Поехали… Едем долго, тяжело, несколько человек занедужит — их снимут, несколько загнется. Наконец, приехали. Все сначала: устраиваешься, знакомишься, ищешь приятных людей… Так я вас спрашиваю — кто-нибудь подсчитал, во сколько это казне обошлось? Я, как железнодорожный служащий знаю, какие гроши подобные передвижения стоят. И другие должны были бы знать, сколько это стоит, если рабочий день за днем без дела сидит. Но для этих людей, по-видимому, все было неважно. Важно, что они имели полную власть над людьми и могли издеваться над ними сколько угодно. Простите меня, ясновельможная пани, за такой не салонный разговор. Потерял власть над собой, а это позволять себе не должно. Итак, завтра в пять часов я буду у вас и заберу барышень в театр. Довидзеня! Благодарю за приятно проведенный вечер. Надеюсь иметь такие и в будущем.

А на другой день я решила сделать передышку после отчаянной суеты последних недель, никуда не ходить, посидеть дома и отдохнуть, хотя Нина настаивала, что медлить нельзя «а то наедут сейчас земляки с целины и все расхватают…» Но я твердо сказала, что никуда не пойду, не могу… Утром в газетном ларьке я купила «Правду». С самого отъезда из Тянь-цзина я еще не держала в руках газеты. Ведь в мире, наверное, что-то происходит, и только я — занятая мелочами быта — понятия ни о чем не имею.

Принарядив девочек и вручив их попечению Ивана Гавриловича, я уселась с ногами на раскладушку, развернула «Правду» и только тут сообразила, что читаю ее первый раз в жизни. Увы, интереса газета у меня не пробудила. Я начинала читать и бросала статью за статьей и давно не испытанное чувство — скука — все больше овладевало мной. Окончательно застряв на кознях американской военщины, я постыдно заснула. Разбудили меня голоса, доносившиеся из соседней — хозяйкиной — комнаты. Ее отделяла от нашей печь с двумя уступами, образовывавшими под потолком окон-, цё, которое пропускало все звуки, каждое слово, произнесенное жалобным женским голосом.

— Горько, ой горько, Агафья Трифоновна, ведь какой парень хороший был, душевный.

— Неужто опять запил?

— По черному пьет. Давеча и меня прибил, и Ваську. Васька говорит — уйду из дому. Один проживу. На станции у него дружки завелись, в товарняках которые шуруют. Зовут его. Они там в старых вагонах логовища себе устраивают. Девки к ним ходят, водку жрут и его к себе все зазывают. Жалко Ваську-то… Погибнет! Агафья Трифоновна, сделай божескую милость — замоли Славку. Коли он пить перестанет, Васька нипочем из дому не уйдет. Хороший он — учиться любит, кошек, собак бездомных жалеет, мне помочь не отказывает… — Она долго всхлипывала, потом сказала, пошуршав бумажками. — Вот, возьми, потщись Христа ради.

— Убери! — строго сказала хозяйка. — Завтра в церкву сходишь, свечку Трифону-Скоропомощнику поставишь. Потом ко мне зайдешь, травок заварю, поить будешь. А теперь помолчи! — из окошечка понеслось невнятное бормотанье, прерывающееся тяжелыми вздохами. Я отложила газету и задумалась. А минут через десять мои невеселые думы прервал, проникший в комнату новый голос — на этот раз визгливый, истерический:

— В подпол меня вчерась затолкал, стол на крышку поставил, уселись с Федькой, дружком своим, пьют и надо мной же изгаляются. Останови его, Христом-Богом тебя прошу, Агафья Трифонова Я на себя руки наложу, а не то ему башку топором раскрою… А Люське куда тогда дорога?.. Помоги, Агафьюшка!

И опять из окошечка под потолком неслось бормотанье, и иногда в нем различались слова молитв, а иногда слышались таинственные мохнатые слова, от которых веяло древней Русью, ворожбой, колдовством.

С хозяйкой у меня сразу сложились хорошие отношения. Вставала она рано и долго возилась в кухне: варила в двух котелках какие-то травы, распространявшие терпкий приятный запах — наверное снадобья, за которыми по вечерам приходили замотанные в платки женщины. Потом варила пшенную кашу и чай и уносила в свою комнатку, предоставляя кухню в полное наше распоряжение. Мы могли варить себе обед, греть воду, стирать белье, мыться — она ни во что не вмешивалась, ни против чего не возражала.

— Дуська возвернется, тогда вам не так вольготно будет (Дуськой звали повариху, занимавшую соседнюю с нами комнату, сейчас «отдыхавшую в сенатории»), — сокрушенно говорила она, — Мужиков, почитай, кажный вечер водит. Хотя и то сказать, уговор держит — драк у себя не допускает. Балует только.

Побывала я и у соседей и договорилась насчет молока. Веселый Андрей Алексеевич и его сестра Варвара Алексеевна, худенькая женщина с тонком увядшим лицом, жили в маленьком домике, приткнувшемся одним боком к нашему дровяному сараю. В заставленных убогой мебелью комнатах было очень чисто и уютно. Большой портрет Сталина на стене; вокруг него теснилось множество фотографий. В двойной рамке супруги — наверное, отец и мать, оба полные, благообразные, достойные, гимназистки в белых передничках, дамы в нарядных шляпках, на которых громоздились цветы и даже фрукты, барышни с осиными талиями и высокими прическами, молодой человек, причесанный на прямой пробор, с веселыми глазами Андрея Алексеевича, еще один молодой человек со славным простоватым лицом, в толстовке. Худенький мальчик в серой курточке, он же в военной форме.

— Все наше семейство, — с вздохом сказала Варвара Алексеевна. — Только недавно развесили. Боялись прежде напоминать, а теперь, смотрю, все поразвесили, ну и я достала. Не век же стыдиться, что родители твои не лаптем щи хлебали. Это муж мой Кеша, — она указала на молодого человека в толстовке. — А это Алеша, сын. Сейчас в армии служит.

— Хороший парень, — вдруг серьезно сказал Андрей Алексеевич. — От дедов положительность в характере имеет. Деды у нас люди основательные были, — и тут же, снова посмеиваясь глазами, спросил: — Ну, а с Агафьей вы как, ладите? Она баба хорошая, зря порчу никогда не нашлет, даром что ворожея. Мы с ней давно дружбу водим. Еще до того как я в бега подался. Как же, как же, четыре года в бегах пребывал. Как-нибудь расскажу, когда больше к нашей жизни попривыкнете. Тогда еще Агафьин супруг Николай жив был. Тоже занятная личность, скажу я вам. Матросом он служил, на торговом судне плавал. Плыли они по Тихому океану и на что-то там напоролись. Многие при этом погибли, а кое-кто спасся — и Колька, Агафьин супруг в том числе. Занесло его на какой-то райский остров, поселился он там, туземочку прелестную нашел себе. А тут империалистическая грянула, за ней великая октябрьская. Начальству не до Колыси было, и прожил он на том острове около десяти лет. Ребятишек, наверное, прижил, только о том помалкивал. Ну, а потом затосковал по родным краям, куда-то там написал, куда-то там на своей каношке сплавал, объявился, и в конце концов в родные края прибыл-таки, эдакий Робинзон Крузо, с россказнями о том как туземцы хоть и под британской пятой, но живут припеваючи. Только его быстро окоротили. Отсидел он сколько положено — тогда еще сроки божеские были — вышел тише воды, ниже травы, про остров и про туземочку помнить забыл, женился на Агафье, занялся сапожным ремеслом, родил двух детей: Ольгу — девку вполне правильную, комсомолку безотказную, сейчас профсоюзный деятель, муж в горкоме работает, в общем, завидная судьба. К матери, как по уставу — два раза в месяц с гостинчиком, ну а если что с ней плохо, так, знает, Варвара Алексеевна рядом.

— Да хватит тебе, разболтался, — остановила его сестра.

— Не перебивай, сестра! Надо человеку помочь в нашу жизнь окунуться, понять, что к чему, какие они такие советские семьи бывают. Так вот, Ольга — тип вполне положительный. Зато Володька сын с пятнадцати лет по колониям, да по тюрьмам околачивается — сперва ларек с приятелями обворовал на двенадцать с полтиной, затем в драке при наличии ножа в кармане участвовал. Ну в общем, рецидивист. И сейчас сидит. Уже совсем было остепенился, жениться собрался, да произошло ограбление на соседней улице, ну по Володьку конечно и пришли. А он стал сопротивляться, орет «Не виноват я!» «Как не виноват? Ты что же, сукин сын, советскую милицию обвиняешь, что она поклепы на людей возводит?» Трах его в морду…

— Андрюша!..

— Ну, не буду, не буду. В общем, я вам вот, что хочу сказать — если Володька появится, вы не пугайтесь, он вас не обидит, разве что пятерку на опохмелку попросит.

— Вы же говорите, что он в тюрьме?

— Наведывается иногда мамашу проведать, деньжат выцыганить, караульные приводят…

— А где же муж Агафьи Трифоновны?

— Помер во благовремении. Человек он был тихий, работящий, напивался только в государственные праздники. Но тогда пил люто. А помер, когда Володьку в очередной раз брать пришли. Остервенел, бросился на милиционеров, кричит дурным голосом, а сам слова вымолвить не может, только кулаками размахивает. А потом за сердце схватился. Рухнул на землю и помер. И, к лучшему, не то сам бы с сыном опять сел.

Наделенная молоком и обещанием схлопотать дровишек я вернулась домой.

В Омске происходила не то какая-то конференция, не то симпозиум, не то съезд учителей средней школы, и, так как и Нина и Ляля — обе преподавательницы английского языка — должны были присутствовать на собраниях, вести меня устраиваться на работу никто не мог, и я получила несколько дней передышки, чтобы переварить все новое, с чем столкнулась здесь. Дети пошли в школу, Татуля училась в своем музыкальном техникуме, а потом шла заниматься музыкой на квартиру к своей преподавательнице — милой, интеллигентной пожилой даме — и возвращалась домой вечером. Тогда мы садились ужинать и делились впечатлениями дня, среди которых было и немало забавных. Я писала письма в Китай, в Солоновку, старым друзьям, московским родственникам жены моего брата. Мирное течение нашей жизни слегка подпортило возвращение из «сенатория» Дусыси-поварихи, круглолицей, розовощекой, громогласной и добродушной, К сожалению, она, как и предупреждала Агафья Трифоновна сразу же начала «водить» и «баловать». И тогда мама или я, чтобы заглушить доносившиеся из соседней комнаты звуки, начинали не свойственным нам громким голосом читать детям что-нибудь вслух.

В тот вечер посетителем Дуськи был бравый милиционер. Пересекая нашу комнату, он бодро приветствовал нас, приложив руку к козырьку. Я все еще не привыкла к тому, что мужчины не снимают шапок, входя в комнату и невольно сжалась, отвечая на приветствие, а затем стала усердно сшивать мех для варежек, которые мастерила мне мама. Сумка с мелочами, среди которых были и такие чрезвычайно нужные вещи как варежки, была безвозвратно утеряна на каком-то этапе нашего великого переселения и сейчас, ходя за водой на колонку, которая находилась в двух кварталах от нашего дома, я обертывала руки шерстяными тряпками. Мама читала девочкам «Конька-Г орбунка».

— Знаешь, — г сказала она вдруг, — поднимая глаза от книжки. — Когда я была еще совсем молода, в гимназии еще училась, много говорили о том, что «Конька-Горбунка» написал не Ершов, а Пушкин. Будто он проиграл в карты все свои деньги и поставил против проигрыша почти законченную сказку. И проиграл. Ты слышала об этом?

— Слышала. Но не верила. Не представляю, чтобы интеллигентный человек, писатель, мог опуститься до такой степени. Выдать за свою вещь, написанную кем-то другим… Может, дурачились? Но, чтобы всерьез… Хотя стиль безошибочно Пушкина. Наверное, Ершов под сильным его влиянием был. Мне самой «Конек-Горбунок» даже больше «Царя Салтана» нравится.

Я снова занялась шитьем. Точный, красивый ритм сказки завораживал, услужливо извлекал из глубин памяти картины прошлого как будто недавнего, но уже такого далекого. Почему-то вспомнился пушкинский вечер в клубе. После него традиционный ужин, на котором присутствовал вице-консул и секретари консульства. Тромбон, проглотив несколько рюмок водки, разглагольствовал о великих преобразованиях природы в Советском Союзе, о достижениях ученых.

— Утерли нос Соединенным Штатам, — возбужденно говорил он. — Эксперименты по обогреву полюса закончились полным успехом. Высвободятся огромные пространства земли, прежде покрытой вечной мерзлотой. Там намечено строить оранжерейное хозяйство. Скоро ананасы будут у нас дешевле картошки.

— А всемирный потоп не начнется? — спросила я.

— Какой еще всемирный потоп?

— Начнут таять льды, вода устремится к югу, зальет европейскую часть страны…

— Не опасайтесь! — пренебрежительно взмахнул он рукой. — Все это нашими учеными предусмотрено. О проекте поворота северных рек вы, надеюсь, слышали? Существует план подключить тающие льды к разным рекам и тем увеличить их потенциал… Оросятся засушливые земли, ну — и вообще произойдет подъем сельского хозяйства на небывалую высоту…

На небывалую высоту! Я обвожу взглядом нашу убогую комнату, краюшку черного хлеба, начатую пачку маргарина на столе.

— «Все пустяк для дурака…» — звучным голосом читает мама,

И тут я начинаю смеяться, правда, немного истерично.

— Мамочка, — перебиваю я ее, — знаешь, я вдруг поверила, что «Конька-Горбунка» написал Пушкин. Ну кто, кроме него, мог в четырех словах уместить такую глубокую мысль — «Все пустяк для дурака!» Это же прекрасно.

Наконец, учительский съезд закончился. Закончилось и мое сладостное ничегонеделание. Пора было вступать в бой с жизнью. Для начала Нина повела меня в какое-то высокое учреждение — то ли обком, то ли облисполком — где у нее была знакомая; ее дочери она преподавала английский язык.

Высокопоставленная дама, назначившая нам аудиенцию на два часа, распорядилась, когда мы позвонили ей снизу, чтобы нас пропустили, а нам сказала, что задерживается, так как должна присутствовать на важном совещании и посоветовала воспользоваться их столовой.

— Ух, ты! — восхищенно сказала Нина, положив трубку. — У них, знаешь, как кормят. Я уже один раз здесь обедала. Пошли!

В светлой нарядной комнате с золотистыми легкими занавесками на окнах, придававшими ей веселый, праздничный вид, были свободно расставлены столики покрытые белыми скатертями. За столиками сидели неплохо одетые, тщательно выбритые мужчины, дамы со сложными, высокими прическами, негромко переговариваясь, неторопливо поедали что-то лежавшее перед ними на тарелках. Здесь пахло доброкачественной едой и резковатыми духами. Мы взяли борщ, котлеты и компот.

— Очень хорошо, что мы можем с тобой вдвоем посидеть, поговорить, — сказала Нина. — Вечно кто-то мешает. А я должна тебя предупредить. Ты, по-моему, плохо разбираешься в обстановке. Во-первых, ничего не говори тетке, к которой мы идем про свою службу в Дженерал Моторе и про английскую, инженерную компанию. Напирай на советскую газету.

— Но ведь работала-то я, главным образом, там. В газете только последние полтора года.

— Это все они и сами про тебя узнают. Не беспокойся — все нужные сведения у них есть. А тебе не нужно создавать впечатление, будто ты считаешь работу в английских и американских фирмах чем-то значительным. Ну, работала — потому что иначе не на что было бы жить, а свет узнала только когда поступила в советскую газету.

— Но ведь именно в этих фирмах я приобрела опыт. Узнала что такое настоящая служебная дисциплина, как следует выучила язык.

— А кому это надо?

— То есть, как это?

— Знаешь что, — решительно прервала меня Нина. — Ты здесь несколько месяцев, а я уже семь лет. Так что, послушай меня. В Омске много харбинцев, шанхайцев и прочих китайцев, приехавших в сорок седьмом, как мы. Есть эмигранты из Франции, вообще из Европы. Есть люди с территорий, которые вернулись уже после войны. Часть этой публики угодила в лагеря — этот Синейчук, например. Одни уже вышли, а другие до сих пор сидят, в их числе мой папа. Среди этих людей встречаются озлобленные, прямо-таки возненавидевшие советскую власть. И их ты остерегайся.

— А ты не озлобилась?

— Мне здесь пришлось много пережить. Ты не все еще знаешь. Не хочу рассказывать. Но я считаю, не наше дело судить советскую власть. Она простила нас, дала возможность вернуться на родину…

— За что простила? У меня грехов перед ней нет. Да и у тебя, насколько я знаю.

— А война? Пока мы там прохлаждались, здесь люди такие тяготы на своих плечах несли…

— Знаешь что, не агитируй меня. Во время войны я тоже не очень прохлаждалась. И вообще я хочу сама во всем разобраться и сама все решить.

— Тебе, конечно, никто не указ, это давно всем известно, — с неприятной иронией сказала она. — Ни в чем ты не разберешься. Людям и поумнее тебя не удалось. Поверь мне, большинство из тех, кто загремел в лагерь, сами были виноваты. На все фыркали, анекдоты рассказывали, вроде моего родителя…

— Не слишком ли сурово за анекдоты в тюрьму?

— Пока Сталин был жив, могли и расстрелять.

— Слушай, Нина, я не понимаю, к чему ты все это говоришь. Я анекдотов рассказывать не собираюсь, но мне пришлось слышать, да и самой повидать, — некоторые вещи, которые поубавили у меня почтения к советской власти.

У нее в глазах мелькнул испуг.

— Ну вот, ну вот! Ладно! Это твое дело. Что касается меня, то я за эти годы много чему научилась и со всем смирилась. Более того, я собираюсь вступить в партию — если меня примут, конечно, не посмотрев на особенности моей биографии. А тебя я просто хотела предупредить: ради тети Веры, ради детей, ты должна быть очень осторожна, должна следить за каждым своим словом. Женщина, с которой я тебя сейчас познакомлю, очень влиятельна — постарайся понравиться ей. Она тебя в два мига устроить может.

К нам подошла скромно одетая девушка:

— Нина Сергеевна, — сказала она, — Капитолина Степановна освободилась и просит вас подняться к ней.

— Сейчас идем.

Мы поспешно допили компот и пошли к лестнице, у подножья которой стояло несколько человек. Все они с каким-то одинаковым преданно-искательным выражением смотрели вверх. Я тоже невольно подняла глаза. По лестнице спускалась сама Спесь — грузный, крупный мужчина с тяжелым надменным лицом. На какой-то миг мы встретились глазами. Он неприязненно сощурился и спросил что-то молодого человека из своей свиты. Тот, почтительно наклонившись, ответил, и они проследовали мимо нас.

— Что это за чудище? — шепотом спросила я Нину.

— Первый секретарь, — укоризненно взглянув на меня прошептала она. — Тише, ради Бога.

Капитолина Степановна — полная статная дама с невероятно замысловатой прической встретила нас со снисходительной приветливостью. Спросила, как я устроилась, прописалась ли, как мне нравится Омск. Потом перешла к делу.

— Нина Сергеевна говорит, что вы хотели бы осесть у нас в городе, что вы владеете английским языком и хотели бы заняться преподавательской деятельностью.

— Видите ли, я много работала как переводчик научных и журнальных статей, художественной литературы и больше всего мне хотелось бы заняться именно переводами, в особенности художественной литературы.

— Боюсь, что такого рода работу найти вам будет трудно. Переводчики у нас не в. дефиците, — холодно сказала она. Мне показалось, что я ей очень не понравилась.

— Я готова исполнять и другую работу.

— Ваше образование?

— Я окончила гимназию, а потом два года слушала лекции на юридическом факультете и…

— Лекции по-китайски?

— Нет. В Харбине были два высших учебных заведения, где преподавание велось на русском языке. Политехникум…

— Да, я знаю. А зачем вам понадобилось изучать юридические науки дореволюционной России?

— Практического применения, конечно, никакого быть не могло. Только общее развитие. Но лекции там читали прекрасные профессора…

— А языковое образование. Где вы его получили?

— Сначала в гимназии, а потом в специальном колледже, где я учила английскую стенографию, машинопись и прочие конторские науки.

— Боюсь, что этого мало, чтобы преподавать английский язык нашим детям.

— Но я же знаю язык, проработала в английских и американских конторах более двадцати лет.

— Она в совершенстве владеет английским, — поспешно вставила Нина.

— Я должна подумать. Преподавание в институте и техникуме конечно, исключено. Там у нас требования очень высокие. В старших классах школы тоже. Может быть, мне удастся подыскать для вас что-нибудь в начальных классах. Посмотрим. — Она что-то черкнула в блокноте и чуть склонила голову, давая понять, что аудиенция окончена. — Желаю вам успеха. Если что-нибудь надумаю, дам вам знать через Нину Сергеевну.

Мы откланялись. Молча спустились по лестнице. Молча оделись и вышли на улицу. Только там, огорченно вздохнув, Нина сказала:

— Боюсь, что ты ей не показалась. Это все моя вина — я не сказала тебе, как с ней держаться. Надо было просить. Знаешь — мать-старуха, маленькие дети, больное сердце, очень вас прошу…» Хорошо бы и слезу пустить.

— Брось, Нина. Все равно я бы не смогла.

— Да, я понимаю. Мне тоже сначала было очень трудно. Подожди года через три еще, ой, как сможешь. Ну ладно, посмотрим, что она надумает.

За время нашего пребывания в высоком учреждении пошел снег, подул сильный ветер, я продрогла до костей. Отпирая дверь, хозяйка внимательно вгляделась мне в лицо.

— Ишь как озябла, — сочувственно сказала она. — Иди ко мне в горницу чай пить. Твои уж попили, а у меня чайник как раз закипел.

В крохотной комнатке, которой удивительно подходило название «горница», было очень тепло и чисто. На окнах белые занавесочки с вышитыми уголками, пирамида белоснежных подушек на узкой кровати, застеленной серым солдатским одеялом. Небольшой стол, покрытый клетчатой клеенкой. На начищенном медном подносе стоял чайник, рядом на тарелочке несколько кусочков черного хлеба, блюдечко с мелко наколотым сахаром и разноцветными леденцами.

— Садись, гостей будешь, — сказала она, наливая в граненый стакан жидкость, похожую цветом на чай, но пахнущую все теми же душистыми лекарственными травками.

— Я тебя не зря зазвала, — сказала она, кладя в рот кусочек сахара. — Нынче я в полуклинику ходила, а там врачиха наша Тамара Григорьевна вдруг и говорит мне: — «Надо вам в больницу лечь, Агафья Трифоновна, а то в одночасье помрете дома, даже помощь никто оказать не успеет», а сама уже направление пишет. Ну, я, конечно, спасибо сказала, направление взяла, а про себя думаю — там ли в одночасье, тут ли — какая разница? Чем скорее, тем лучше. Никуда я не пойду, дома помирать буду. Но раз уж оно так складывается, нужно кой-что подготовить. Потому я и хочу тебя попросить. Вот этот узелок — он у меня всегда за занавеской на окне лежит — ежели что, возьми незаметненько и Варваре отдай. Да ты не бойся, — продолжала она, заметив, наверное, непроизвольно-растерянное движение моей руки. — Ничего в ем нет такого, что денег бы стоило. Так мужские памятки всякие. Да я тебе покажу. Варварин брат Андрюшка, поди, уж рассказал тебе все о Николае о моем. Норовистый мужик был. Как привезли его с того острова, в лагерь попал. Через три года выпустили, хотел учиться пойти на токаря, ан нет, нельзя, говорят, не заслужил. Ну, он сам сапожному мастерству выучился. Поженились мы. В артель пошел работать. Усердный такой. Целый день, бывало, трудится, молоточком стучит. А напивался редко, только когда праздники, но тогда уж люто гщл, под руку не попадайся. «Скучно мне, говорит, с вами.

Очень скучно!» Народ гуляет, на улицах пляшут, песни поют, а он все свое: «Скучно мне. Это зло, говорит, в вас веселится. Все вы, говорит, злые». Он, будто, добрый. Иной раз так звезданет, что полдня не отдышишься. Очень был норовистый. Володька, сын, любил его, а Ольга — та на дух не переносила. Ей он, правда, тоже сильно жизнь попортил — с чего это на острове столько времени прохлаждался? Она его и возненавидела. Почему я тебя и прошу. Варвара сохранит, а Ольга тот же час в печку бросит. Да ты посмотри, что в ем.

Сведенными непослушными пальцами она развязала узелок. В нём лежала пожелтевшая фотография хорошенькой полуобнаженной полинезийки с рассыпанными по плечам вьющимися черными волосами, завернутая в тряпочку раковина с розовой изнанкой, вытянутая, как веретенце, обломок коралловой веточки, несколько засушенных цветков и сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку, на котором бледнолиловыми чернилами было написано какое-то непонятное слово,

— Только всего и есть, — сказала Агафья Трифоновна. — Чепуха всякая. Только, раз уж он всю жизнь берег, как же я все это в печку побросаю. Нет, я такой грех на себя не возьму. Передашь, Вера Константиновна?

— Передам, — сказала я.

— Ну и ладно. А еще скажи мне, чего это девчонка твоя — светленькая которая — все нюнит, да нюнит?

— Напугали ее сильно, Агафья Трифоновна. Еще когда в деревне мы жили. С тех пор нервы не в порядке,

— Нервы?.. И слова-то такого мы прежде не знали. А теперь, бабы голосят от мужнего произвола, а доктора все свое талдычат: нервы да нервы, и таблетками пичкают. Ну, а я тебе травки настою, поить будешь.

Заглянула я к Ляле Васильевой — усталой, взвинченной, одолеваемой всевозможными трудностями, служебными, домашними, бытовыми, родственными.

— И зачем Нина потащила тебя к этой Капитолине? — сказала она. — Мерзкая баба. Предложит что-нибудь неподходящее, а если откажешься, будет всюду звонить — до чего неблагодарных людей к нам из-за рубежа понаехало, эмигрантов бывших. Я ее хорошо знаю. Она всех нас ненавидит.

— За что?

— За хорошую в прошлом жизнь, наверное. Мне кажется, зря ты хочешь устраиваться преподавать в школе. Это такой тяжелый труд. Дети невоспитанные, грубые. Мне хоть с коллективом повезло, а в большинстве школ интриги, неприятности. Мне вот пришло в голову — надо поговорить с директором центральной библиотеки. Взяли бы тебя заведовать иностранным отделом. Зарплата, правда, не ахти какая, но ты могла бы уроками подрабатывать. Весной, когда абитуриенты к вступительным экзаменам в разные институты начинают готовиться, можно неплохо заработать. Подожди немного, что-нибудь придумаем.

— А переводов никаких нельзя достать?

— Для этого надо в Москву ехать. Да и там вряд ли сумеешь найти. Мне одна знакомая рассказывала, у переводчиков там круговая оборона, не пробьешься. Нет, лучше ты немного подожди. Может, что-нибудь выгорит с библиотекой. Я постараюсь.

Мы повспоминали Тяньцзин, уговорились сходить в ближайшее время к Синейчукам, а потом встретить всем вместе новый год — 1955 — мой первый Новый год на родной земле.

Незадолго до нового года поступило предложение от Капитолины Степановны преподавать английский язык в пятых и шестых классах в школе в городском предместье за Иртышем. Нина, передавая мне это предложение, выглядела несколько смущенно,

— Не знаю, согласишься ли ты. Хотя отказываться, я считаю, недипломатично. Возможно, она действительно не может ничего другого предложить. Далеко, конечно. Зимой пешком через Иртыш. Транспорта никакого. Выходить надо часов в і шесть утра. Но, может, это так, для начала, посмотреть, как ты работаешь… В общем, решай сама. Ответ надо дать в будущий вторник, так что у тебя четыре дня. Решай, но помни — тут надо многое взвесить.

— Даже и не думайте! — решительно сказал Андрей Алексеевич, к которому я пришла посоветоваться. — Да ведь это самый у нас бандитский район. В потемках там ходить — это, значит жизнью своей не дорожить. А вам, насколько я понимаю, швыряться своей не приходится. Да лучше нянькой в больницу устроиться или в детский сад воспитательницей. Что-нибудь да подвернется. А там за беретку грошовую людей убивали, не то, что за платок пуховый. Ни в коем случае не соглашайтесь.

Предложения подворачивались. Жена Ивана Гавриловича Галина Степановна — красивая черноглазая дама, всегда оживленная, обшивавшая в Омске всю городскую знать, предложила мне работать с ней. Увы, шить я не умела. В больнице нашлось бы для меня место регистраторши, но платили там в два раза меньше, чем стоила наша проходная комнатушка у Агафьи Трифоновны. На большом заводе директор соблазнился было моим знанием технического английского языка и опытом в области делопроизводства, но, узнав, что опыт свой я приобрела, работая в конторе «Дженерал Моторе», сразу же потерял ко мне интерес. Я продавала вечерние платья, китайские безделушки, вышитые скатерти и напряженно ждала ответов на письма, отправленные в Москву.

Как-то утром, когда я чистила в кухне картошку на обед, входная дверь шумно распахнулась от сильного толчка и порог переступил рослый молодой человек в измазанном краской ватнике. За ним следовал солдат с ружьем. Я невольно попятилась.

— Не пугайтесь, — насмешливо сказал молодой человек. — Со мной он. Стережет, чтобы не убег. Старушонка-то у себя?

Агафья Трифоновна выглянула из горницы. Остаток краски сбежал с ее лица, она совсем посерела и съежилась, слабо махнула рукой, и молодой человек прошел в горницу. Они о чем-то заговорили. Солдат отказался присесть, но попросил ковшичек напиться. Он тупо смотрел, как я чищу картошку, не делая попыток прислушаться к разговору за дверью. Минут через пять молодой человек вышел из комнаты, засовывая что-то в карман и буркнул солдату — «Пошли!» Не прощаясь, они затопали прочь.

. — Ушли? — спросила, приоткрыв дверь хозяйка. — Ох, горюшко-горе! Муторно мне нынче с утра самого, а тут еще Володьку принесло…

— Может, доктора позвать, Агафья Трифоновна?

— Не надо. Чайку согреешь, спасибо скажу. Совсем чего-то расслабла.

Я отнесла ей чаю. Она сидела за столом и пустыми глазами смотрела в пространство.

— Вы бы прилегли, Агафья Трифоновна, — сказала я. — Давайте я вам помогу.

— И то, — ответила она, продолжая смотреть в ту же точку, — Ты иди, я позову.

Я вышла, решив сходить к Варваре Андреевне, посоветоваться с ней, но не успела я накинуть пальто, как послышались звуки захлебывающегося кашля. Я бросилась в горницу. Агафья Трифоновна полулежала на кровати. Кровь лилась у нее изо рта, заливая белоснежные подушки.

Она умерла еще до приезда «скорой помощи». И сразу же дом наполнился людьми: старушки-соседки, две монашенки, несколько разворотливых мужичков, принимавших заказ на «домовину». Приехала дочь Ольга — крепкая статная женщина лет тридцати с громким властным голосом. Потупясь вошел, сопровождаемый тем же солдатом, Володька. Вслед за ними появился Ольгин муж — тоже статный широкоплечий, с туповатым лицом, странно выговаривающий русские слова. Старушки хлопотали «убирая» покойницу и, когда через час приехал священник — маленький сгорбленный старичок с неожиданно густым красивым басом, она уже лежала на кровати, застеленной чистым покрывалом, осунувшаяся, побледневшая, обложенная неизвестно откуда взявшимися бумажными цветами. Стали служить панихиду. Дребезжащими, но верными голосами пели монашенки, им вразнобой подпевали старушки. После панихиды Ольга подошла к нам с мамой, представилась, спросила, не скандалил ли здесь утром брат ее Владимир и просила не впускать его впредь в дом.

— Извиняюсь за беспокойство, — сказала она. — Сегодня ночью, наверное, не дадим вам спать, стряпней будем заниматься — похороны, думаем, завтречка отвести, значит придется ночью все приготовить. Помянуть мать много народу придет, она авторитетом пользовалась.

Я решила отвести Нику и Ирку ночевать к Нине, у которой еще ни разу не была. Жили они недалеко от нас, на одной из бесчисленных Северных улиц. Комната, четверть которой занимала русская печь, была невелика. На приткнувшейся к печи плите в жестяном баке варилось белье, заполняя комнату клубами пара, из которого выступили сама Нина, ее муж Леня и трое их мальчиков. Встретили они нас радушно и сообщили, что на ужин будет мясной суп. Объяснив в чем дело и попросив приютить девочек на ночь, я побежала домой к маме.

В битком набитой кухне готовилось угощенье: стучали ножи, шипело и брызгалось масло на сковородках; вымешивая тесто повариха Дуська высоко поднимала его над головой и со всего размаху шлепала об доску. Кто-то приходил, кто-то уходил, что-то приносили. Распоряжалась всем Ольга. Я предложила помочь, но все присутствующие стали дружно уговаривать меня отдохнуть и побыть с «мамашей». Я поняла, что буду лишней и не стала настаивать.

Мама выпила чаю, приняла лекарство и легла, а я взяла какую-то английскую книгу и села читать, но не смогла — сознание своего чужеродства беспокоило, внутренне теребило, я ни на чем не могла сосредоточиться. А еще с ужасом думала о Нинином житье. Нина, которая закончила здесь заочно институт иностранных языков, получив право преподавать английский язык в высших учебных заведениях, — что она и делала, давая рекордное количество уроков, за чем следовали уроки частные, ее муж — по образованию зубной врач, работавший почему-то врачом санитарным, — ив настоящее время переквалифицирующийся на рентгенолога — они же должны достаточно зарабатывать на жизнь. А они… ходят дома в белье, «чтобы не снашивать одежду», как весело пояснил мне старший мальчик, Игорь. Каковы же в таком случае мои перспективы? Пока что я продаю все, что можно, и мы живем, а дальше — что будет дальше?..

«Поплачем, девушки!» перебил мои мысли повелительный Ольгин голос, и тотчас утихла кухонная суета, и разноголосый плач, стенания и всхлипывания слились в удручающую гармонию. Но, стоило этому хору зазвучать излишне надрывно, Ольга также властно оборвала своих помощниц: «Будет, девушки». И тут же мгновенная вспышка памяти перенесла меня на заставленное китайскими войсками спортивное поле «МиньЮань» в Тяньцзине. Генералитет и городское начальство сгруппировались на трибуне, сбоку испуганно толпились советские граждане. Громадный портрет Сталина в окружении белых цветов, траурные флаги, речи, печальная музыка. И вдруг короткая, гортанная команда: «Ку!» (Плачьте!), и вопль отчаяния, вырвавшийся из тысяч глоток, такой же мучительно надсадный и фальшивый, как плач на кухне, остановленный минуты две спустя командой «Ванла!» (Хватит!). Мне вдруг неудержимо захотелось смеяться. Неужели, если бы я находилась сейчас среди них в кухне, мне тоже пришлось бы имитировать горестный плач? Скорей всего, да.

Ночью к нам в комнату прокралась одна из монашенок. — Разрешите, я здесь в уголочке у двери прилягу? — робко попросила она. — Больно устала. А завтра мне еще читать и читать.

Мы с Татулей поставили походную кровать, дали ей подушку, от которой она наотрез отказалась, простодушно пояснив:

— Вошки у меня от заботок завелись. Еще в наволоке попрячутся, а потом к вам переползут. Нет, нет, не надо.

Похороны на следующий день. Суета. Скомканная заупокойная служба, во время которой Ольга с мужем и еще несколько человек демонстративно стояли на крыльце. «Со святыми упокой» — на мой взгляд, одно из самых замечательных церковных песнопений, исполненное нестройным старушечьим хором. Прощание с покойницей. Ритуальные рыдания Ольги, растерянные слезы сына Володьки, которого сопровождал все тот же молчаливый солдат, толчея, вынос… И сразу же начались лихорадочные приготовления к поминкам. От соседей понесли столы, лавки, посуду. На кухне резали и раскладывали по тарелкам пирожки, холодец, вареных кур, соленые огурцы. Посередине стола возвышалась кутья, утыканная лиловыми леденцами.

Первыми за стол пригласили вернувшихся с кладбища. Прочел молитву священник, негромко пропели «Вечную память» старушки, степенно застучали вилки. Ольгин муж скучным голосом сообщил присутствующим о многочисленных достоинствах Агафьи Трифоновны, как человека и тещй, вздохнув прибавил, что религиозные заблуждения ее простительны, что память о ней будет вечно жить в сердцах всех знавших ее и предложил выпить. Второй оратор доложил об Агафье Трифоновне как о соседке, также скучно и фальшиво перечислил ее достоинства и подтвердил, что память о ней в сердцах собравшихся будет жить вечно.

— Добрый человек была Агафья Трифоновна, царствие ей небесное, — дрожащим голосом сказала худенькая молодая женщина с мокрыми глазами. — Если могла помочь — никогда не отказывала. — И она заплакала.

— Мама родная, прости! Молись за меня! — пьяным голосом завопил Володька, но Ольга строго шикнула на него и он умолк.

Еще несколько женщин помянули Агафью Трифоновну добрым словом, но тут Ольга, поблагодарив всех почтивших память «матери моей Агафьи Трифоновны», вежливо попросила их очистить место. В кухне уже толпилась вторая очередь поминальщиков.

В эту партию, по настоятельному приглашению Ольги, были включены и мы с мамой. Стол успели убрать, тарелки и стаканы вымыть. Принесли свежие блюда со всевозможной едой, водку, наливки, кувшины с брагой, бутылки с коричневатой жидкостью, гордо именовавшейся «портвейн». Вместо кутьи посередине стола стояла теперь большая граненая рюмка, до краев налитая водкой. Поверх нее лежал кусочек черного хлеба.

Моим соседом оказался пожилой человек с болезненным нервным лицом с неглупыми насмешливыми глазами и приятным низким голосом. Он сказал, что зовут его Илья Николаевич, что ему «не чужд литературный труд» — он работает в газете и рад познакомиться с человеком, долго жившим «не в наших палестинах». Сначала беседа у нас не очень клеилась, но после нескольких тостов, начало которым, обращаясь к покрытой черным хлебом рюмке, положил опять же Ольгин муж, а продолжили такие же как он, сытые, на вид туповатые люди, не забывавшие упомянуть под конец речи о памяти, которая, раз поселившись так и останется навсегда в сердцах присутствующих, Илья Николаевич оживился и стал задавать мне вопросы, нередко свидетельствовавшие, как мало он осведомлен о том, что происходит в мирю вообще и в Китае в частности. Он не знал, что американцы понесли большие потери в войне с Японией, что Илья Эренбург написал «Хулио Хуренито» — самую остроумную — на мой взгляд — вещь из всего им написанного. Особенно его интересовала жизнь эмиграции. Он очень удивился, узнав, что мы и не думали нищенствовать, что заграницей существовала разнообразная и интересная русская литература, издавались газеты, толстые журналы, иллюстрированные еженедельники, что в Харбине некогда было более десятка русских гимназии, высшие учебные заведения, некоторое время даже опера — в которой два сезона пел Лемешев, драма, симфонические концерты, а в Тяньцзине до самой войны существовали концессии — английская французская, японская, итальянская…

— А советская? — спросил он.

— Русская концессия раньше была, но после революции ее, по распоряжению Ленина, возвратили Китаю.

Он очень многого не знал и расспрашивал обо всем с горячим простодушным интересом. Больше всего его поразило, что я могла уехать из Китая в Америку, в Австралию, в Бразилию, наконец, но почему-то предпочла вернуться на родину. Мне казалось, что Ольга и ее муж прислушиваются к нашему разговору, но вряд ли они могли расслышать, о чем мы говорим, так как гул голосов возрастал с каждым поминальным словом.

Прощаясь, он долго благодарил меня «за расширение рамок его умственного горизонта», а потом, понизив голос, спросил:

— Скажите, правильно я вас понял — вы, правда, могли в Бразилию уехать, а прикатили сюда?

— Правильно, — улыбнулась я.

Он еще больше понизил голос и, пригнувшись ко мне, произнес:

— Знаете, мне вас даже не жаль, — и подмигнул насмешливо и грустно.

Когда все разошлись, разнесли по соседям вымытую посуду, столы и лавки, Ольга пришла к нам попрощаться, сказала, что до сорокового дня все останется по-прежнему, а там уж она решит, что делать с домом. «Пока что живите спокойненько, на прежних условиях. Дуське я сказала, чтоб не очень-то водила».

Когда дом опустел, а к Дуське проследовал очередной кавалер, я зашла в горницу Агафьи Трифоновны и, приподняв стоявший на окне ящичек, достала узелок в серой тряпице. Завтра передам эти драгоценные крупицы памяти неизвестного мне, давно умершего человека на сохранение Варваре Алексеевне.

Утром я нашла в почтовом ящике письмо с московским штемпелем. Письмо было от Милицы — моей племянницы. Списавшись с родственниками, она недели три тому назад переехала с целины в Москву и уже устроилась работать в какую-то крупную больницу. В тот же конверт было вложено письмо от ее двоюродной тетки Наталии Александровны. Просто и приветливо она приглашала меня приехать в Москву попытать счастья. Если я приеду одна, можно остановиться у них. Если же всей семьей, она снимет мне комнату в Подмосковье, на станции Лобня, с которой связана по работе. Насчет устройства на работу вряд ли сможет помочь, но, почему бы не попробовать. Возможностей в Москве все же должно бы больше. «В общем, решайте и пишите. Все мы будем рады с Вами познакомиться и по мере сил облегчить первые шаги здесь».

У меня сильно забилось сердце. Решайте! Легко сказать! Поехать одной? Нет, я не могу оставить здесь маму и девочек. Не могу хотя бы потому, что сама умру от страха и волнения за них. Пусть здесь Нина, пусть здесь Ляля с Витей — жизнь так трудна, так сложна, что просить их уделять внимание еще и моим проблемам невозможно. Поехать с мамой и девочками, оставив Татулю до весны заканчивать год в Омске? Но ведь на это уйдут все деньги, вырученные от продажи всех привезенных вещей, специально для этого предназначенных? А если я никуда не устроюсь Что тогда? Куда двигаться? На какие средства? Решайте! Но она ничего не написала — какие возможности есть в Москве. Наверное, и не могла написать. Откуда это знать очень пожилой женщине, по образованию архитектору? А, может быть, я все-таки смогу устроиться переводчиком? Сердце билось все сильнее. Все равно, решаться на что-то надо. Деньги тают, тают и запасы вещей, привезенных на продажу. Нужно, не медля устраиваться на работу здесь, в Омске, все равно на какую… или все-таки рискнуть и поехать в Москву. Только вот риск очень уж велик. Что я буду делать, если не найду там работу? Ну, какую-нибудь да найду. Посоветоваться с мамой? Не надо беспокоить ее. Она вида не подает, а сама ночи не спит.

Я схватила узелок Агафьи Трифоновны, накинула на плечи платок и побежала через двор к Варваре Алексеевне. Оба, брат и сестра, были дома и обрадовались мне. Мы обсудили похороны. Варвара Алексеевна похвалила Ольгу — «Хоть и активистка, а с материнской волей посчиталась. И батюшку привела, и монашка псалтырь читала. А поминки какие справили. Денег, поди, кучу истратили…»

— Ну что там деньги, — сказал Андрей Алексеевич. — Дом продаст, на десять таких поминок хватит.

— Да, ведь дом-то, поди, Володьке достанется. Агафья за него все душой болела…

— Держи карман шире. Выпустит твоя Ольга из рук что-нибудь. Спасибо, если Володьке тысчонку на пропой души сунет, а то и просто с крыльца сгонит…

— Брось языком-то трепать! Неплохая она.

— Неплохая, да порченая.

— Ты будто не порченый?

— Ия порченый. Все мы тут порченые — кто больше, кто меньше. Да ладно о ней. Вас-то она пока в доме оставила?

— Сказала, что до сорокового дня можем жить, а дальше видно будет. Только я и сама еще не знаю, как у меня жизнь в ближайшее время сложится. — Ия рассказала им про письмо.

— Не ездите в Москву, Вера Константиновна, — испуганно сказала Варвара Алексеевна, — Люди, говорят, скоро война будет. Москву в первую очередь бомбить станут. Здесь еще, может, спасемся как-нибудь… И вообще-то Москва страшный город. Бандиты говорят, на ходу в автобусы заскакивают и всех грабят. Пожалейте маму, девочек своих.

— Не слушайте ее, Вера Константиновна, — решительно перебил Андрей Алексеевич. — Раз такой случай представился и минуты не думайте, собирайтесь и поезжайте. Какая там война!? Кто на нас позарится? И бандитов скоро опять пересажают — это сейчас, пока паны наверху дерутся, им волю дали. Чтобы народу было о чем языком болтать. А насчет работы — так ее там, надо думать, прорва. Раз хоть махонькая зацепочка имеется, обязательно устроитесь и получше, чем здесь. В Москве вас на работу возьмут, там люди посмелее будут. Это здесь они как мешком из-за угла пришибленные. И, знайте: в опасные минуты — главное движение. Это я на себе проверил и навсегда заучил. Помните, я вам говорил, что в бегах находился?

— Помню, Андрей Алексеевич. Я все жду, что вы мне расскажите.

— Расскажу. Это в тридцать седьмом году было, когда по всей Руси великой стон стоял. Жил я тогда здесь, у Варвары и ее мужа. Нам с Варей от родителей мешочек с золотыми монетками достался. Всю жизнь отец копил. А был-то он всего лишь небольшим чиновником в городской управе и, заметьте, человеком очень честным. Но жили скромно, водочку себе отец только по праздникам позволял, и мама наша к тому же подрабатывала — уроки давала шитья и вышивания и заказы принимала. Белошвейкой была. В общем, скопили они мешочек десятирублевок… А тут революция пришла, папа в числе других заложников отдал жизнь за ее торжество, мама с год его оплакивала, а потом вдруг заболела неведомо чем и тоже померла. Варя вскоре замуж вышла. Муж ее, правда, из пролетариев был, но человек хороший, очень даже хороший — царствие ему небесное! Жили мы дружно, все вместе, в этом самом домишке, работали кто как мог: Михаил шоферил, Варя в швейной мастерской, а я на мебельной фабрике. В тридцать седьмом у Вари с Михаилом Митька сын родился. Вроде бы все хорошо, налаживается жизнь. Но тут странные дела начали твориться. А у меня со школьной скамьи два друга были — Петр и Павел, хорошие такие ребята. Мы все вместе в вечернем техникуме учились и не раз обсуждали, что это делается, и возмущались, что столько врагов кругом развелось. Ну вот, прибегает как-то вечером Петька, глаза вытаращены.

— Пашку забрали!

— Как забрали?

— А вот так. Врагом народа оказался. Диверсию готовил.

— Да когда ж он ее готовил? Целый день на работе, а вечером с нами?

— Не знаю, — говорит — когда, но это факт. Уж и в техникум сообщили и на работу. Меня завтра, как свидетеля, вызывают. А что я могу сказать? Нам он, гад, свои планы не раскрывал.

Так. А еще через два дня узнаю, Петька тоже во враги народа угодил. Ну, тут я быстро смекнул — значит и мой черед подходит. Разделили мы с Варей родительские десятирублевки. Свои она надежно припрятала, а я свои в ладанку зашил и в укромное место спрятал, собрал кое-какие вещички в мешок заплечный, распрощался и катнул куда глаза глядят. За мной в тот же вечер пришли. Ну, Михаил с Варей им сказали, что рассорился я с ними, дверью хлопнул и ушел неведомо куда. Если объявлюсь, известят немедля, а то на их площади место занимаю. Обыск у них, конечно, произвели, но ничего не взяли — уж больно бедно мы жили. А я сперва в Ленинграде ошивался, потом в Житомир перекочевал, потом в Узбекистане прятался у одного дружка. Спустя время в Киргизию на зимние пастбища подался. В Казахстане к депортированным присоседился, землянки вместе с ними рыл, голодал, холодал, но не жалел, ей Богу, ни разу не пожалел, что удрал. Друзьями обзавелся по всем просторам родины чудесной, они и помогли мне уцелеть. Даже золотишко свое не все израсходовал… Потом стала кампания эта стихать, и я вернулся. За пазухой ворох справочек всяких с мест работы, очень даже одобрительных. Трудился, можно сказать, не покладая рук. А тут и война подоспела, и на ней я побывал. Три раза ранен был,

ордена имею… А друзья мои, Павлушка с Петькой, на Воркуте жизнь кончили. И спасло меня движение. Почему я и вам советую — уезжайте, пока можете. Засидитесь здесь, труднее будет с места сдвинуться.

Уже прощаясь, я спросила Андрея Алексеевича про своего вчерашнего соседа Илью Николаевича.

— Ильюшка-то? — весело переспросил он. — Тоже вам пример, как в здешней жизни спасаться надо. У него отец председателем колхоза был и на съезде колхозников руководство решил покритиковать — так, говорит, надо делать, а не эдак. Командовать человеком, который землю пашет, говорит, дело пустое и ни к чему хорошему не приведет. Его еще два председателя поддержали.

Ну, их всех троих в тот же вечер и погребли. Только отец успел на прощанье Илюшке шепнуть: «Сегодня же ночью беги прямиком в город Омск, там найдешь тетку — материну сестру, ту, что в милиции работает. Пусть тебе паспорт на другую фамилию выправят и тикай куда подальше. Илюшка так и сделал. Только после смерти Иосифа Виссарионовича вернулся, а за это время где-то даже поучиться успел. Теперь в газете работает. В обстановке разбирается. Знает, когда можно критику навести, а когда лучше смолчать. Понимает, с кем язык распустить можно, а с кем лучше попридержать. Разбирается. Тоже спасся, потому что на месте не стоял.

Наверное, он прав, думала я, возвращаясь к себе. Надо решать очень быстро. Застряв здесь даже на несколько месяцев, я уже никогда не выберусь. Не хватит ни сил, ни денег. Остаться здесь? Наняться на первую подвернувшуюся работу? И вести нищенскую жизнь? Нет, нет! Поеду. Посоветуюсь со всеми, с кем можно и поеду. Только не засидеться, только не застояться.

Через несколько дней мы собрались у Ляли с Витей, чтобы встретить Новый год. Хозяйские дочки: Нини — ровесница и подруга моей Татули и Таня — подросток, родившаяся уже в Омске, хлопотали у стола, принимая у приходящих их долю праздничного угощения. Небольшая уютная комната скоро заполнилась до отказу: Нина со своей семьей, Галина Степановна и Иван Гаврилович, мы с Татулей, Витина мать и две пожилые тетки с мужьями — все как на подбор милые, будто со страниц чеховских рассказов сошедшие люди. Я рассказала о полученном письме и вставшей передо мной необходимостью принять решение. Сразу же разгорелся спор.

— Не делай этого! — возбужденно говорила Нина, — ты же ничего не понимаешь в здешней жизни. В Омске у тебя есть опора — все мы! Сначала будет трудно, а потом устроишься как-то. Все как-то устраиваются. И нр забывай, что перемены обязательно будут. Жизненный уровень должен повыситься. Может быть, даже квартиру получишь.

— Никого не слушайте и уезжайте немедленно, — с польским, почему-то милым моему сердцу, акцентом убеждал Иван Гаврилович. Поверьте, нам с Галей будет жалко вас утерять, но уезжайте! Какие перемены?! В этой стране еще сто лет никаких перемен не будет.

— Не надо так категорично, Иван Гаврилович, — щебетали чеховские дамы. — Как это так, взять и уехать куда-то в неизвестность? Без каких-либо конкретных обещаний? Это у нас-то?!

— А прописка? Прописка как? — гудели чеховским баском Витин отчим и мужья теток. — Разве можно подыматься и ехать всей семьей в неизвестность, ничего не выяснив насчет прописки? Ведь прописка это основа жизни каждого советского гражданина.

— Поезжайте! — сверкая прекрасными очами восклицала Галина Степановна. — В этой стране ничего нельзя и все можно! Это я сразу поняла, когда нас с Даночкой сюда выслали. Поселили в мокрый подвал с крысами, все говорят: «Ничего не поделаешь!» Я сказала: «Как ничего не поделаешь?!» и побежала в обком. Мне говорят: «Секретаря видеть нельзя!» Я говорю: «Как нельзя?» Толкнула этого, который у дверей стоит, и вошла в кабинет. И там уж я так кричала… по-польски, конечно! По-русски я тогда слов десять знала, — так кричала, что кто-то даже принес мне стакан воды. И на другой день меня переселили — в сухую комнату без крыс. А сейчас жена этого самого секретаря приходит ко мне и просит: «Галочка, мне очень нужно к субботе новое платье! Едем в Москву на пленум. Умоляю вас, сшейте!» А я ломаюсь, отказываюсь, за-ставляю себя еще просить и только тогда соглашаюсь. А если бы я тогда согласилась: «Действительно ничего не поделаешь?» Да ни меня, ни Даночки уже давно в живых бы не было. Ха-ха-ха!.. Поезжайте обязательно. Будете присылать мне из Москвы журналы и всякие там отделочки: шнурочки, кружева, пуговки… Непременно поезжайте!

А Ляля сказала:

— Мне будет жаль, если ты уедешь. Как-никак, такой хороший кусочек жизни прожили рядышком, бок о бок. Но все равно, ехать, наверное, надо.

И Витя лаконично прибавил: — С пропиской можно устроить. Надо только нужного человека найти.

Постановлено было — ехать! Собираться, но параллельно написать в Москву и как-нибудь иносказательно спросить — найдется ли человек, который смог бы «посодействовать» с пропиской. Ну, а не удастся прописаться, не забывать, что в Омске у меня есть надежные друзья и, как прибавил Иван Гаврилович, место уборщицы в кукольном театре мне обеспечено.

Новый год стремительно приближался. Мы уселись за стол. С души у меня скатился самый тяжелый камень. Сомнения были откинуты. Мы едем в Москву. Таня останется до весны, будет жить в комнате хозяйки Галины Степановны, под ее и Ивана Гавриловича присмотром. Сегодня я ни о чем не буду больше думать. Просто встречать Новый год, слушать Вертинского, Лещенко, Реджи, пить настоянную на клюкве и облепихе водку, петь со всеми хором цыганские романсы, вспоминать забавные случай из прошлой жизни, смеяться и надеяться, что что-то хорошее в будущем все же будет.

Назавтра я сказала о предполагаемом переезде в Москву маме.

— А ты не боишься? — спросила она.

— Мамочка, больше всего я боюсь сейчас, застрять в Омске, где сколько-нибудь прилично устроиться возможности нет.

— Тогда надо ехать. Я на подъем легка.

И снова я закрутилась в предотъездной суете. Судорожно рылась в чемоданах, — что продавать сейчас, что оставлять на Москву, — ходила в комиссионки, в милицию, заказывала билеты, готовила и отправляла багаж. Побывала в школе, где обе учительницы, давая характеристики девочкам, отметили их начитанность и хорошие способности, но советовала обратить внимание на… как бы это сказать — излишнюю самостоятельность и самонадеянность Иры и повышенную нервозность и замкнутость Ники. Ладно! Может в московской школе дети не будут называть ее китайкой и постоянно дразнить…

Быстро пролетели последние недели. Московские родственники написали, что насчет прописки ничего обещать не могут, но комнату на станции Лобня уже подыскали, всего в сорока минутах езды от Москвы. Остальные вопросы я уже сама как-нибудь решу… Все равно едем! Ничего другого не остается. Ниточки, связывавшие меня с Омском, порваны.

И опять прощанья. Опять сожаления. Ведь приятные легкие отношения, сложившиеся здесь с несколькими людьми, могли перерасти в прочные дружеские связи, но для этого ни у меня ни у кого другого не было времени. Странная здесь жизнь ни на что хорошее, приятное времени не хватает.

Набирал ход поезд, уплывали вдаль знакомые лица, трепетали в воздухе платочки. Прощай Омск.

В купе плацкартного вагона мы оказались одни. Вагон был чистый, проводница приветливая, соседи поделиться впечатлениями заглядывали редко. Можно было лежать и думать о том, о чем думать последние дни было совершенно некогда. И я думала о Варваре Алексеевне и Андрее Алексеевиче, о славном Илье Николаевиче, который был «не чужд литературе» и так мало знал о жизни, идущей за пределами родной страны, — мне тут же вспомнился читанный в юности роман Краснова «Россия за чертополохом», — а его отец — председатель колхоза, которого арестовали и посадили в лагерь, только за то, что он осмелился с кем-то в чем-то не согласиться. Боже, до чего все это непонятно и неприятно. Ну почему мы с такой легкостью отмахивались от всего скверного, что слышали о здешней жизни? Хорошо, а если бы мне рассказали в Тяньцзине все то, о чем я узнала из первых рук здесь, чему сама была свидетелем? Поверила бы я? Нет, конечно! Потому что нормальному человеку поверить в это было невозможно. Слишком уж неправдоподобно. И бессмысленно!

Смотрю в окно, за сеткой мелкого снега пробегают невысокие горки, леса и поля. Урал. Наверное, летом здесь очень красиво. В Челябинске выхожу, чтобы послать телеграмму Милице. С края на перроне бойкая бабенка закутанная в платки. Рядом на ящике стоит огромная бутылка с жидкостью зеленовато-коричневого ядовитого цвета. Из нее она наливает по полстакана и вручает молоденьким солдатам, толпящимся вокруг нее. За полстакана они платят рубль и пьют, хохоча и сквернословя.

— Одурели, что ли? Перетравитесь все! — укоризненно говорит пожилая женщина в валенках с суковатой палкой в руке, остановившаяся рядом.

— Ничего, мамаша, нас много, — жизнерадостно отвечает ей совсем юный солдатик с разгоревшимся от мороза и водки лицом.

Дальше Златоуст — какое чудесное название и как очаровательно он расположен. Женщина из соседнего купе говорит мне, что по числу совершенных преступлений Златоуст занимает в Советском Союзе одно из первых мест. Я вспоминаю, как во время первой мировой войны мы с мамой ездили из Сибири повидаться с папой в Киев. В Златоусте на перроне продавали коробочки с уральскими камнями, и мама купила мне одну. Потом во время обысков и переездов все они растерялись и осталось только колечко с альмандином, темнотемно красным, почти черным камушком, с огоньком внутри. Уезжая из России, я подарила его своей маленькой двоюродной сестре. Интересно сохранилось ли оно? И, главное, сохранилась ли она?

Последнюю ночь в поезде я опять сплю тревожно, то и дело просыпаюсь с бьющимся сердцем и думаю, думаю… Надо будет постараться увидеться в Москве с кем-нибудь из консульских чиновников, знавших Петю, бывавших у нас дома, из тех, кому я давала уроки английского языка. Говорят, это не так просто, они избегают встреч с бывшими эмигрантами. Но все равно, попытаться надо. Может, помогут как-нибудь. Ну и, во всяком случае, не надо сразу же приходить в панику. Смотреть в оба. Мотать на ус (какие еще есть русские поговорки на этот счет?). И верить, что понемногу все образуется!

Дальше, дальше летит поезд. И, наконец, радиоголос торжественно сообщает; — Поезд прибывает в столицу нашей родины — Москву!

МОСКВА

Постояв немного в отдалении, паровоз тяжело вздохнул, словно набрался духу, тронулся и, наконец, вплотную подошел к столице нашей родины. За окном плыл перрон, заполненный людьми, которые суетились, сталкивались, бежали друг другу навстречу. Я напряженно вглядывалась в сгущающийся сумрак, стараясь выхватить из него знакомое лицо. Безуспешно! Наверное, не пришла телеграмма — в вагоне многие вспоминали случаи, когда телеграммы запаздывали на двое-трое суток. Я уже представляла себе, как мы мечемся по огромному незнакомому городу, разыскивая Садово-Сухаревскую улицу, теряя один за другим свои драгоценные чемоданы. И вдруг кто-то запрыгал перед нашим окном, застучал в раму. Милица! Волна облегчения разлилась по всему телу. Через минуту мы уже стояли на перроне, знакомясь с двоюродной сестрой Милицы — Светланой. Все говорили, перебивая друг друга, а я почему-то все шарила глазами по небу, отыскивая рубиновые кремлевские звезды, которые согласно книги «Наша Великая Родина», настоятельно рекомендованной к чтению всем будущим репатриантам, можно увидеть из любой точки Москвы. Точка, в которой находилась я, по-видимому, была исключением и это почему-то показалось мне дурным предзнаменованием.

Носильщик, такси, в двадцатый раз пересчитанные чемоданы и сумки, шумные, ярко освещенные — или это мне так казалось после Омска — улицы, и, наконец, мы оказались в просторной передней, стены которой были завешаны велосипедами, цинковыми ваннами и потертыми, туго набитыми портфелями, В переднюю выходили четыре двери. Все они были открыты, и из них выглядывали люди. Женщина с засученными рукавами, с повязанной платком головой, сердито бормотала что-то себе под нос, а другая улыбалась и приветливо приговаривала: «С приездом! С приездом» — Это откуда ж их столько? — сурово спрашивал кто-то. Нас со всем нашим багажом быстро протолкнули в какую-то дверь, и мы очутились в тесно заставленной комнате, четверть которой занимал концертный рояль. Из-за овального стола, оставив незаконченный гранпасьянс навстречу нам поднялась сгорбленная старушка с милым, когда-то наверное очень хорошеньким лицом. Александра Сергеевна — тетя Саша — двоюродная сестра Всеволода Гаршина, связанная родственными узами с Тютчевым, испытавшая и холод, и голод, и бури, и стихийные бедствия эпохи, с приветливой улыбкой встретила нас. Кроме нее в этих двух комнатах, набитых книгами и обломками прежнего бытия, помещалась семья ее племянницы Наталии Александровны, той самой дамы, архитектора по образованию, которая писала мне в Омск.

Худенькая, живая Наталия Александровна энергично распоряжалась:

— Чемоданы сюда! В углу таз и кувшин — мойтесь с дороги, в ванную сейчас не пробиться. Милица, Светлана, накрывайте на стол. Будем пить чай и знакомиться. Кто-нибудь возьмите у меня Сережу. Ему же спать пора. Валя, сыграй ему на рояле колыбельную. Так это вы — храбрая путешественница, колесящая по родным просторам? Я думала вы старше и на вид прочнее. Ничего, ничего, не бойтесь. Все устроится…

Мама разговаривала с Александрой Сергеевной. По долетавшим до меня фразам было ясно, что они обнаружили в далеком прошлом общих знакомых.

Как хорошо, что первый наш приют в Москве был так тепл, шумен, радушен. Потому что домик в Лобне, куда отвезла нас на следующий день Наталия Александровна, был больше похож на избушку не лубяную, а ледяную. Непривычно большие, квадратные окна были затянуты толстенным слоем наледи. Такой же ледяной слой покрывал нижнюю часть стен, углы комнат, проступал пятнами на стенах, там где раньше были вбиты гвозди. На столе лежала записка: «Устраивайтесь. Я поехала к маме в Ногинск. Приеду завтра к вечеру. Что было дров, сложила у плиты — топите. Наташа».

У плиты, отгораживавшей крохотную кухоньку от столь же крохотной комнатки, лежала охапка дров.

— Вот и чудесно! — бодро говорила Наталья Александровна. — Главное, что хозяева здесь не живут, одна Наташа — она в здешнем керамическом техникуме учится. Хорошая девочка. Вам с ней будет легко. Родители в Ногинске, отец там инженером работает. Ну вот, распаковывайтесь понемногу, топите плиту, грейтесь, а я поехала. Молодые сегодня на концерт собрались. Надо Сережку нянчить. А в среду я буду здесь один объект принимать и заодно вашими делами займусь. Меня тут обещали с одной особой познакомить, которая может по части прописки помочь. У нее сожитель в милиции служит. А пока устраивайтесь, отдыхайте. Пусть вам хорошо живется в этом милом домике. Окна прелестные по форме — правда? И занавесок никаких не надо, так славно замерзли. Но самое главное, никто не будет смотреть за каждым вашим шагом!

Распрощавшись, она упорхнула. Я проводила ее до калитки, поддерживая на обледенелой тропинке, и горячо искренне поблагодарила.

В самом деле — это же действительно прекрасно — никто не будет следить за каждым нашим шагом, окна широкие, как в американском коттедже, не то что щелки для света, как в избах в Солоновки или домишках в Омске. Существует какая-то добрая фея, у которой друг-милиционер, и меня с ней в среду же сведут. Чего я еще могла ожидать? Мы с Милицей принялись разжигать плиту и распаковывать тюки с постелями.

Увы, мы не рассчитали запаса дров и, обогревая наше жилище, сожгли все полешки до последнего. Кроме того, мы не знали, что надо закрыть трубу и в результате проснулись утром в жутком холоде. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь морозные узоры, зажгли в них сотни искр. Бриллиантами сверкали стены. Было светло, красиво и невыносимо холодно. Милица спозаранку уехала в Москву на работу. Мама и девочки лежали в постелях, до носу закрытые одеялами и пальто.

— Не унывать! — я вскочила и стала быстро одеваться, с трудом удерживая дрожь. — Сейчас достану плитку, вскипятим чай и сразу согреемся, а потом я пойду поищу, где можно купить дров. — Лежите пока.

Со вчерашнего дня осталось немного воды. Я налила чайник, вставила вилку в розетку, достала остатки колбасы и сыра, открыла баночку варенья, подаренную нам на новоселье Натальей Александровной, нарезала хлеба (белого и очень вкусного!). Хотела было поднять всех с кроватей, но решила сперва заварить чай. Тронула чайник — он был холоден, как лед. Спираль электрической плитки неприятно чернела. Господи, неужели я ее не включила? Да нет, все в порядке. Щелкнула выключателем. Ага, вот оно в чем дело — нет электричества. Что же делать?

— Прошу соблюдать спокойствие, — не очень талантливо изобразила я тон человека, которому все нипочем. — А я отправлюсь на поиски… кипятка. Вдруг в Лобне где-то бьют горячие источники, — на детских лицах появилась растерянность. — Да шучу я, шучу. Просто хочу попробовать постучаться к кому-нибудь из соседей.

— Не надо, мама, стучаться, — робко попросила Ника.

— Не бойся, я сделаю это, не роняя достоинства. Ведь чаю выпить обязательно надо.

Я надела предназначавшиеся отнюдь не для здешних снегов ботинки, китайскую, шелковую куртку на шелковой же вате, накинула на голову шерстяной платок и вышла на улицу. Выпавший ночью снег пушистым белым одеялом укрыл все вокруг. И тут я увидела нечто никогда прежде не виданное — розовый снег! Да и где мне было его видеть? В Омске снег всегда был затоптанный желто-бурый. В Тяньцзине он таял на лету. В Харбине колючий пыльный ветер успевал испачкать его, прежде чем он долетал до земли. В Иркутске? В Иркутске снег, наверное, бывал красив, но очень уж старательно я выкидывала из памяти все, что касалось Иркутска. Думая об Иркутской зиме, я почему-то всегда представляла себе ледовый лабиринт, по которому бежала в день расстрела Колчака. А здесь все вокруг было сказочно красиво — гладкая, без единого следа равнина улицы, сияющий нежно-розовый снег, окрашенный прокравшимся сквозь облака солнечным лучом, голубоватые дымки над крышами избушек, перенесенных сюда с рождественских открыток и чуткая тишина вокруг. Вдруг где-то поблизости потрещало немного радио, и из висевшего на столбе громкоговорителя невидимый певец раздражающе жизнерадостно загорланил детскую песенку про чибиса, разрушив очарование. Я растерянно посмотрела по сторонам, и в это время меня кто-то окликнул.

— Вы чо это, за водой с чайником собрались? Неужто у Наташки и ведра не осталось?

На крыльце соседнего домика стояла женщина в ватнике и с интересом смотрела на меня.

— Да нет… видите ли… Собственно я за водой, только… Хочу попросить — не одолжите ли вы мне немного кипятку? Электричества нет, плитка не работает.

— По утрам электричества никогда нет. А печку чего ж не затопите?

— Да, видите ли… Наташа оставила немного дров, а мы вчера приехали, холодно было, ну и сожгли все.

— Чего ж вы так… Проходите в избу, у меня кипяток есть. Только сейчас закипел. Проходите, налью.

В ее избе было натоплено, вкусно пахло пекущимся хлебом. Она наполнила мой чайник дымящейся водой, не переставая бросать на меня любопытные взгляды.

— Берите.

— Спасибо большое. Я…

Она небрежно отмахнулась. — А топить-то чем будете? К вечеру 25 обещают.

— Не знаю. Вот выпью сейчас чаю и пойду поищу, где бы купить.

— Где же вы купите? В магазине дровами не торгуют.

— А так у кого-нибудь нельзя? — упавшим голосом спросила я.

— Я б вам продала, да у меня у самой на исходе, а мужик в командировку уехал. Только на той неделе возвернется. Разве что к Толику Елизарову сходите, он в крайней избе живет. Его жена гуляла-гуляла, а потом и вовсе от его ушла. Он и пьет как… Если у него на похмелку денег нету, он вам продаст.

Выпив чаю, я отправилась в поход.

— Заходи! — отозвался кто-то хриплым грубым голосом на мой стук.

Я толкнула дверь, но она была заперта — или примерзла — и не отворилась. Тут же кто-то изнутри рванул ее к себе. На пороге стоял громадный детина в грязной клетчатой рубашке с красным опухшим лицом. Что-то страшное было в выражение его лица и в то же время детски беспомощное. Толик?

— Ну чего еще? — спросил он.

— Мне… Не продадите ли вы мне немного дров? Мы приехали вчера, и дров не хватило. Холодно очень. У меня дети.

— Еще чего! Откуда у меня дрова? — Но тут в глазах его что-то мелькнуло: — Две десятки дадите?

— Дам, дам.

— Тогда пошли.

Не одеваясь, он вышел во двор, отпер сарай, вывез большие салазки и нагрузил их с верхом березовыми поленьями.

— Давайте деньги. И везите себе на здоровье. Лучше дровишек не сыщете. Сам думал отепляться со Светкой, супругой своей. Да не суждено, видно. Давайте деньги и везите. Санки завтра завезете, во дворе за сараем оставьте. Я-то навряд ли буду.

К вечеру приехала Наташа — миленькая, застенчивая девочка лет шестнадцати. Она привезла моченых яблок, домовую книжку и согласие матери на временную прописку в их доме всего нашего семейства.

— Мама только недели через две сможет приехать познакомиться, тогда она все наладит и с топливом и вообще, — говорила она, — а вы пока прописывайтесь, а то без прописки худо — ни на работу, ни в школу никуда не возьмут. Только б прописали, а то, мама говорит, очень строго сейчас.

К этому я могла бы добавить, что и вещи в комиссионку на продажу без прописки не возьмут. С этим неприятным фактом я столкнулась еще в Омске. Что это за загадочная процедура и почему без нее нельзя ни учиться, ни работать, ни продать собственные вещи? Непонятно.

Наталья Александровна приехала, как обещала, в среду. Все такая же жизнерадостная, бодрая, суетливая. Мои сомнения она решительно отвела:

— Как это не пропишут. Про эту Валю все говорят, что она чудеса творит. Сейчас мы с вами к ней пойдем.

Валя, пышная блондинка, смешливая и болтливая, встретила нас вполне приветливо. Угощая чаем со сладким пирогом, она деловито просматривала мои документы и пришла в восторг от того, что в паспорте я значусь разнорабочей.

— Дак это ж простого проще. В общежитие уборщицей пропишу, и все тут. А чего ж это вы — на вид интеллигентные — а никакой другой профессии не освоили?

— Вот что, Валя, — строго сказала Наталья Александровна, — обстоятельства всякие бывают. Вы на этот счет не беспокойтесь и делайте свое дело. Из Китая Вера Константиновна приехала, и прописаться ей необходимо. А за вашу любезность она вам что-нибудь китайское преподнесет. Ведь правда? — обратилась она ко мне.

— Конечно, конечно, — закивала я. — Обязательно.

— Из Китая люди белье привозят. Шелковое… — задумчиво сказала Валя. — Мне давно мечталось.

— Вот Вера Константиновна и осуществить вашу мечту,

— сказала Наталья Александровна, вставая. — Спасибо, Валюша, за чай. Мы пошли, а вы, пожалуйста, с этим делом не тяните. Сами понимаете, Вере Константиновне без прописки шагу не ступить.

Теперь уже энергично закивала Валя.

— Завтра же схожу в паспортный отдел. Вы не опасайтесь — сделаю!

— Ну, вот видите, — сказала Наталья Александровна, когда мы подходили к дому, — а то сразу — «Не пропишут, не пропишут». Пропишут. Все в конце концов устраивается. Но от нее вы ни на минуту не отставайте. И не вздумайте дарить белье, пока в паспорте штамп не появится. С этими людьми нужно ухо востро держать.

Она ушла было, но через минуту снова появилась в дверях, весело крича:

— Совсем из головы вылетело. Все забывать стала, ужас какой-то! Тетя Саша просила вам передать, чтобы, как только вы со своими делами уладитесь, приехали бы к ней. У нее на днях был секретарь самого Федина. Тому что-то насчет Гаршина — а, может, Тютчева — надо было. Она ему какие-то бумаги передала. И Федин потом очень мило ее по телефону поблагодарил. Так вот, тете Саше пришло в голову, что он может помочь вам устроиться. Приезжайте, как только сможете.

Через несколько дней, получив свой паспорт с пропиской, уложив волосы и приведя в порядок ногти, я отправилась в Москву.

Дом напротив Третьяковской галереи. Внизу швейцар, а из каморки под лестницей выглядывал кто-то еще. Занятая своими мыслями, подавляя волнение, я быстро прошла мимо них.

— Вы к кому, гражданка? — настороженно спросил поспешивший за мной швейцар, но дверцы лифта уже захлопнулись, и я поехала наверх.

Внушительная дверь, точь-в-точь как в харбинских богатых домах. Как давно я не нажимала кнопки звонка. Перекреститься бы! Ну, нажимай же. Нельзя же топтаться на месте… Я собрала последние силы и протянула руку к звонку. Он прозвенел где-то далеко-далеко и мягко.

Через какое-то время дверь приотворилась на длину цепочки, и немолодой женский голос настороженно спросил: — Вы к кому?

— Могу я видеть Константина Александровича Федина? — не очень твердо спросила я.

Несколько секунд молчания, затем женщина за дверью сказала:

— Подождите минутку, сейчас я узнаю.

Дверь захлопнулась.

Снова напряженная тишина и ожидание. Соседняя дверь приотворилась и сразу же захлопнулась. Снова приотворилась и моя дверь, и тот же голос спросил: — А вы по какому делу?

— Мне посоветовала обратиться к Константину Александровичу Александра Сергеевна Немыкина — двоюродная сестра писателя Гаршина. Константин Александрович знаком с ней.

Женщина снова исчезла. Минуты через две дверь отворилась, теперь уж во всю ширь. Меня провели через красивый холл в гостиную, поразившую после убожества всех виденных мною здесь жилищ, своей роскошью. Голубым штофом обитая мебель, большая хрустальная люстра, сильно напоминающая паникадило, бронза, картины… Пожилая женщина, сопровождавшая меня, молча указала на кресло и ушла. Снова установилась тишина, но сквозь нее мне мерещился легкий шорох за тремя выходившими в комнату дверями — казалось, что за каждой кто-то стоит и неотступно следит за каждым моим движением. Ерунда, наверное, но до чего же неприятно. Нет, нельзя было приходить просто так, без предупреждения. Жаль, что Александра Сергеевна не позвонила Федину, не предупредила о моем приходе. Но когда я заикнулась об этом, она сказала:

— Да, не волнуйтесь вы так. Он, правда, очень милый. Прямо рассыпался в благодарностях. Скажете, что я посоветовала вам обратиться к нему и все. Так будет гораздо проще, неофициально и ему, наверное, больше понравится…

Я жду уже больше пяти минут. Это невозможно! Надо встать и уйти. Извиниться за беспокойство и уйти. В этот момент послышались шаги. В комнату вошел высокий красивый пожилой человек. Он остановился в нескольких шагах от моего кресла, выжидательно глядя на меня. С трудом выговаривая слова, я назвала себя.

— Супруга литератора Ефанова? — осведомился он. И тут я испытала чувство, до сих пор никогда мною не изведанное — горло почему-то пересохло, язык прилип к гортани. Я не смогла выдавить из себя ни слова и лишь отрицательно помотала головой.

— Чем могу служить?

Я молчала, делая над собой отчаянные усилия. Если бы глоток воды. Вдруг я навсегда потеряла дар речи? Говорят, на нервной почве это бывает. Как ужасно! Неужели он не понимает, что со мной что-то неладно. Спросил бы.

— У вас ко мне какое-то дело?

Наконец я справилась с собой и, отлепив язык, хрипло и сбивчиво начала объяснять ему. И тут — нет, мне это не показалось — в его глазах мелькнул испуг.

— Но советская ли вы гражданка? — спросил он.

Странно, но страх, отразившийся в его взгляде, и этот вопрос неожиданно помогли мне совладать с собой. Наверное, потому что никто еще никогда не пугался меня. Исчезли скованность, разжались сердце и горло, я даже распрямила плечи и приподняла голову.

— Да, я советская гражданка, — сказала я уже своим голосом, — Репатриантка. Приехала из Китая. У меня трое детей и уже очень немолодая мать. Я хорошо знаю английский язык, английскую литературу, английский быт. В свое время много переводила и думаю, что могла бы быть полезной. Средства к существованию у меня кончаются. Александра Сергеевна сочла почему-то, что вы поможете мне, если я обращусь к вам, поэтому…

— Но в этом случае вам следует обратиться к Борису Николаевичу Полевому, — облегченно сказал он. — Борис Николаевич возглавляет Иностранную Комиссию Союза писателей и, я думаю, сможет помочь- вам. Узнайте, когда он принимает, поезжайте к нему и скажите, что я посоветовал вам обратиться к нему. Так и скажите.

— Благодарю вас, — сказала я, вставая, — Я так и сделаю.

— Желаю успеха! Прощайте!

За дверьми зашуршало, зашелестело. На выходе из гостиной меня встретила та же пожилая женщина. Я повернулась, чтобы попрощаться с Константином Александровичем. Он стоял посередине гостиной, коротким кивком отреагировал на мои заключительные слова благодарности. В глазах его больше не было страха. Они выражали какое-то другое неясное мне чувство.

Узнав дни, когда я могу застать Бориса Николаевича Полевого, я поехала в Союз писателей. Нахохленный, засыпанный снегом Толстой грустно поглядывал по сторонам, вкусно пахло блинами. Неужели они справляют масленицу? Мне указали на флигель, где помещалась Иностранная комиссия. Приемная, ничем не отличавшаяся от всех виденных мной до сих пор приемных. Несколько человек со скучающим видом ждали своей очереди. Чего они ждут? Борис Николаевич внимательно выслушал меня.

— Та-ак, — протянул он, — Боюсь, что сразу я вам обещать ничего не могу. Вопрос достаточно сложный… (но почему? — подумала я). Вы говорите, что работали в «Дженерал Моторе»? Это одна из самых крупных мировых фирм?

— Да, в ее тяньцзинском отделении.

— Ив качестве кого, позвольте узнать?

— Стенографистки, секретаря, корреспондентки…

— Корреспондентки какой-нибудь газеты?

— Нет, я вела всю деловую переписку.

— A-а? Повторяю, устроиться переводчиком очень сложно. У нас много народу прекрасно владеет языками. Быть переводчиком при ком-то из иностранных гостей исключено…

— Этого я как раз совсем не хотела бы…

— Я постараюсь помочь вам. Может быть, в журнал, издающийся на английском языке… Но я должен подумать, навести справки…

В эту минуту в кабинет вбежал запыхавшийся молодой человек.

— Приехали! — возбужденно сообщил он. Борис Николаевич поспешно вскочил.

— Извините! — сказал он. — Мы ждем гостей из Индии. Заезжайте к нам дня через три-четыре и обратитесь к… — Он назвал имя и отчество молодого человека, посматривавшего на меня с заметным нетерпением. Я явно мешала.

Но за те четыре дня, что в Иностранной комиссии обдумывали, как бы помочь мне, жизнь не захотела дать мне передышки — обе девочки заболели корью, и у Ники она почти сразу осложнилась крупозным воспалением легких. Бревна, которые я купила, лежали во дворе и количество их каждую ночь уменьшалось на несколько штук. Пильщики, попросили деньги вперед под то, что им надо во что бы то ни стало взять в магазине мальчуковые ботинки для своих пацанов и клятвенно пообещав вернуться через час — исчезли безвозвратно. Других не нашлось, и я пилила бревна сама с помощью шестилетнего соседского мальчишки Леньки. Пилу постоянно заедало, бревна были сырые, в домике стоял до костей прохватывающий сырой холод. Молоденькая испуганная девочка-врач не внушала никакого доверия, и мы с мамой — или Милица, когда ей удавалось приехать — делали Нике уколы привезенного с собой пенициллина. И в довершение всего пришло письмо из Иркутска — в ответ на мое, без особой надежды на успех, посланное на адресный стол. Письмо из Иркутска было страшное. Две мамины сестры провели в лагере одна десять лет, другая — семь; муж одной, хирург, был расстрелян в 1937 году, муж второй, юрист, умер от разрыва сердца при выходе из лагеря. Жизнь их детей была искалечена и очень тяжела. Мамин брат Юра провел в лагере в общей сложности четырнадцать лет. Сейчас он живет в Воркуте, работает там. О судьбе нашего Коли они ничего не знают — последнее письмо от него было в тридцать первом году. Вряд ли он жив. Тетя Наташа писала, что все они были очень рады узнать о нашем возвращении и надеются, что в скором времени удастся увидеться, однако недоумение сквозило в самом тоне письма, в некоторых, казалось бы, невинных фразах.

В подавленном настроении поехала я снова в Союз писателей. Секретарь Бориса Николаевича сидел на этот раз в его кабинете. Движения его и голос обрели некоторую важность. Он был любезен и снисходителен. Задав мне обычные анкетные вопросы и записав мои ответы, он дал Мне небольшую статью из американского журнала и попросил сделать дома перевод и привезти ему дней через десять.

— Мы хотим определить качество вашей работы, — сказал он.

— Ноя могла бы перевести ее сегодня вечером и привезти завтра, — сказала я. — Мне очень нужно начать работать как можно скорее.

— К сожалению, мы с Борисом Николаевичем завтра уезжаем в командировку, — сухо ответил он. — Придется немного повременить, — и прибавил. — Скажите, а вы уверены, что сможете работать творчески?

Твердо зная с детства, с гимназических лег, что, говоря о себе, нельзя употреблять «высокие» слова (а слово «творчество» почему-то неизменно ассоциировалось у меня со Львом Толстым), я ответила ему искренне и убежденно: — Нет, работать творчески я вряд ли сумею.

Он чуть улыбнулся: — Сделайте все-таки этот перевод. Борис Николаевич хочет сам посмотреть. Мы постараемся вам помочь. Итак, дней через десять. До свиданья.

Я протянула ему руку. Как странно он смотрит — будто в глаза и в то же время мимо. И тут я вспомнила рассказ одного своего тяньцзинского сослуживца — талантливого инженера, китайца.

— Знаете, когда англичане — не все, разумеется, но многие, — разговаривают со своими подчиненными китайцами, индийцами, вообще «желтыми», они всегда смотрят им не в глаза, а в брови, давая таким образом понять разницу в положении. Даже если неплохо относятся и ценят как работников. Вероятно, не испытав этого поверить трудно, однако это так. Может и смешно, но в достаточно степени неприятно.

Вот и я испытала. Секретарь Полевого смотрел мне чуть поверх глаз, прямо в брови. Интересно, где он этому научился?

Снова ожидание. Но случались и радости. Брат женщины, у которой мы покупали молоко, шофер грузовика Сашка, богатырь с копной светлых нечесаных волос, принеся как-то вечером молоко, разговорился с мамой «за жизнь», и она неизвестно чем покорила его сердце.

— Что же вы это так? Старым людям в таком холоде жить никак нельзя, — неодобрительно сказал он. — Вы погодите калитку запирать, я еще загляну.

И действительно заглянул. Часов в 10 у нашего дома остановился грузовик, и Сашка с каким-то парнем, пыхтя, внесли во двор два телеграфных столба и шикарным жестом бросили их к моим ногам.

— Сейчас козлы поставим и испилим все, — возбужденно говорил он. — Сараюшка-то есть? С глаз надо немедля убрать. Зато по крайности с месяц в тепле проживете, а то что ж это такое — почтенного старого человека в холоде содержать.

Полешки из телеграфных столбов весело пылали в плите, распространяя по комнаткам тепло и располагая ко сну. Но спать еще нельзя — надо дождаться, чтобы дрова как следует прогорели, и закрыть трубу. Я достала письмо от тети Наташи и стала перечитывать его. «В лагере я провела семь лет…» — и только тут чудовищное значение этих слов по-настоящему дошло до моего сознания. Жутью веяло от их сочетания. Тетя Наташа — та, которую я помнила, и лагерь, о котором узнала в Солоновке от Даши. Я даже затрясла головой, чтобы разогнать то, что против воли подсовывало воображение. Почему, но почему она оказалась там?

Когда мы приехали в Иркутск из Польши, она еще не была замужем. Легкая, хрупкая и заботливая, любившая цветы, выращивавшая в суровом, студеном Иркутске гиацинты и тюльпаны удивительных расцветок и даже орхидеи; она хорошо рисовала, постоянно пекла вкусное печенье, которое возила целыми корзинами в приют и богадельню. Вечно за кого-то хлопотала, кого-то куда-то устраивала. Уже после революции тетя Наташа вышла замуж за пожилого, очень доброго человека, и через несколько лет оба оказались в лагере и никогда больше в этой жизни не встретились. Семь лет в страшном, холодном, сером лагере! Вторая мамина сестра, Соня, была отличной пианисткой. После рождения двух девочек она забросила музыку, но иногда вечером, поручив детей няне, садилась за рояль в полутемной гостиной и играла. Мне нравилось следить за стремительным бегом ее тонких пальцев по клавишам, за тем, как они с неизвестно откуда взявшейся силой опускаются на клавиатуру. Я слушала музыку и она, случалось, вгоняла меня в слезы. Тетя Соня пробыла в лагере десять лет… Хватит, хватит воспоминания! А ведь, если бы мы не уехали тогда в Харбин, такая же судьба постигла бы и маму, да и нас всех. Как страшно, Боже, как страшно!

Наконец, назначенные десять дней миновали и я снова поехала в Союз писателей. В кабинете начальства вновь царствовал секретарь.

— Борис Николаевич вернется только недели через три, — сообщил он мне, — но я просмотрел вашу работу. В общем, неплохо, мысли автора вы понимаете и передаете довольно точно, но… я боюсь, у вас имеются трудности с русским языком, что, конечно, неудивительно…

— С русским? — перебила я его. — Извините, но у меня не может быть трудностей с русским языком. Я окончила прекрасную русскую гимназию, достаточно сказать, что математику и словесность у нас преподавали профессора Казанского и Томского университетов, именно они и научили меня ценить и любить русский язык, — я даже слегка задохнулась от возмущения. — После гимназии я два года слушала лекции блестящих юристов, тоже говоривших на прекрасном русском языке. Нет, трудностей с русским языком у меня быть не может. Дома мы всегда говорили по-русски…

Молодой человек слегка смутился:

— Да, я понимаю, но раз уж вы работали в иностранных фирмах, вам приходилось большую часть дня говорить по-английски… Нет, нет, русским вы владеете, ну не знаете некоторых слов, неправильно употребляете выражения… Как бы это сказать, в вас чувствуется иностранка. Безусловно, через год-другой этот недостаток исчезнет, я не акцентирую на этом (Боже, до чего мне хотелось спросить, нет ли и у него трудностей с русским языком и посмотреть ему в «брови»), но пока… Возможно, вернувшись, Борис Николаевич пожелает снова дать вам пробу, а пока — поскольку вы нуждаетесь в работе, поезжайте в издательство, выпускающее книги на иностранных языках. Им очень нужны машинистки, печатающие на машинках с латинским шрифтом. Вам могут предоставить там работу по перепечатке английских рукописей, пока нештатную, дальше будет видно. Оплачивают труд они неплохо. Сейчас я дам вам координаты. — Он уже справился со своим смущением, снова преисполнился снисходительной важности и смотрел мне в брови.

— Благодарю вас. Да, конечно, я возьму любую работу.

— Желаю успеха! Загляните к нам спустя какое-то время. Может быть, Борис Николаевич захочет поговорить с вами.

Работу в издательстве я получила в тот же день и радостно приволокла ее домой. Слава Богу, что я привезла с собой английскую машинку. А ведь думала — зачем тащить лишнюю тяжесть. Платить должны были мне сдельно, и, значит, от меня зависело, сколько я заработаю. Растопить плиту, приготовить завтрак, накормить всех, отправить Иру в школу — (Ника продолжала болеть, пугая меня бледностью и кашлем), прибрать, наносить воду, сходить в магазин и затем печатать, печатать, печатать, время от времени подсчитывая страницы и переводя число их в заработанные деньги.

Совсем неплохо. Можно даже выкроить раз в день пятнадцатиминутный перерыв и разложить пару пасьянсов. Ничто так не успокаивает нервы. И вообще уже март, дело идет к весне, скоро придет в движение репатриационный поток, приедут Таня и Марина и жить станет легче.

Через несколько дней из Ногинска приехала хозяйка нашего домика Татьяна Прокопьевна Ильиных, приезда которой я побаивалась, памятуя омские рассказы о строгих — а подчас и сварливых — хозяйках, требовавших от жильцов безусловного послушания и тишины.

Сдержанная, ровная Татьяна Прокопьевна сразу расположила меня к себе, заставила поверить, что не надо ждать от нее ничего дурного. Два дня она с интересом и сочувствием расспрашивала, как и почему мы оказались здесь, дала мне несколько чрезвычайно ценных советов, помогла купить дров и уголь и, уезжая, сказала:

— Что ж вам каждые три месяца всю эту беготню с пропиской заново затевать. Наташа на будущей неделе приедет к нам, и я пришлю с ней заверенное разрешение на постоянную прописку.

— Спасибо большое, Татьяна Прокопьевна, — сказала я, в сущности, не понимая всего значения ее слов, не понимая, что позволяя нам прописаться в своем доме постоянно, она делает нас как бы совладельцами его. Она внимательно посмотрела на меня:

— Ну, а если мы решим обратно в Лобню вернуться — мужу место на заводе предлагают — я вас заранее предупрежу, и вы подыщете себе что-нибудь.

— Конечно, сразу же, — подтвердила я.

И лишь спустя несколько недель Наталия Александровна объяснила мне все великодушие этого жеста. Объяснила, что этим наша хозяйка дала понять, что не допускает мысли, что я могу злоупотребить ее доверием, и я тут же написала Татьяне Прокопьевне, как благодарна ей за то, что, совсем не зная меня, она мне поверила.

— Телеграммки тут две вам пришли, — нараспев сообщила, появляясь в дверях, почтальонша Зина. — Ждите гостей.

Одна телеграмма была из Харбина от Марины. Семья брата и она с Таней выезжают в середине апреля. Место назначения — Казахстан. Значит, если все будет в порядке, в середине лета можно будет попытаться вытащить их сюда.

Вторая телеграмма была из Сибири от моей приятельницы Ольги Ш.

«Обстоятельства складываются так, что я должна уехать отсюда раньше, чем думала. Все объясню потом. Можно я с Мишей приеду к вам, оставив Николу кончать школу здесь? Ответь не медля. Целую. Ольга».

— Жду! — ответила я ей.

Снег за окном бурел и оседал, сквозь него кое-где пробивалась прошлогодняя трава, журчали ручейки, по-весеннему чирикали воробьи и на обнажившихся местах на сапоги налипали комья рыжей глины. Оторвавшись на несколько минут от машинки, я думала: хорошо все-таки, что я рискнула приехать в Москву. За одну неделю четыреста с лишним рублей настучала.

— Отдохни, — говорила мне мама. — Нельзя же так — то мечешься, то печатаешь. Ты ведь и Москвы еще не видела. Посмотри хоть немного город, сходи в какой-нибудь музей, в гости. Нельзя же так.

Я дала себя уговорить. Действительно, так нельзя. И, когда в субботу приехала Милица, мы уговорились с ней поехать на следующий день в Москву, сходить в Третьяковскую галерею и оттуда ко второй ее тетке Ксении Александровне Кораго, давно требовавшей, чтобы меня привезли к ней познакомиться.

Когда я первый раз переступила порог Третьяковки, мне показалось, что я вхожу в церковь. Наверное, такое впечатление создавали строгий порядок, неторопливость и приглушенные голоса немногочисленных посетителей. Я еще ни разу после возвращения в отчий край не видела общественного места, где люди переговаривались бы тихими голосами, не спешили бы, не толкались. Как приятно, что такие места все же есть. И тут же я испытала настоящее потрясение. На втором этаже, прямо против лестницы, стояла скульптура Лансере «Табун лошадей», принадлежащая когда-то моему деду Николаю Петровичу Еракову, крупному коллекционеру. Скульптура, которую он очень любил. И сразу же вспомнилось ее место в кабинете, куда я прокрадывалась в отсутствие дедушки и подолгу простаивала перед ней, давая клички лошадям, разговаривая с ними, представляя себе, как усаживаюсь на одну из них — ту, что поспокойней, — и бесстрашно скачу куда-то. К сожалению, как часто бывает, одно воспоминание потянуло за собой другие — жуткие.

Милица что-то сказала мне, а я только затрясла головой: «Потом, потом…»

— Что с тобой? А, это из коллекции дедушки? — догадалась она, — Да брось ты волноваться. Все равно назад не получишь.

— Не в этом дело, — торопливо ответила я. — Просто при виде нее, мне вспомнились всякие житейские гадости. Из прошлого. Глупо конечно. Пошли дальше.

Я мало что вынесла из первого посещения галереи. Скорбные лики старинных икон мешались с самодовольными физиономиями каких-то современных деятелей кисти нашего однофамильца. Трагические глаза Врубелевского «Демона», наивная «Девочка с персиками». Исступленная «Боярыня Морозова»… Я вдруг ужасно устала и с радостью согласилась на предложение Милицы, не медля ехать к Ксении Александровне.

Странно, почему на меня так подействовала неожиданная встреча с «Табуном». Ведь я, как и все мы, давным-давно знала, что коллекцию и библиотеку дедушки реквизировали и однажды даже имела возможность наблюдать, как это делается. В харбинском комиссионном магазине, где продавались предметы искусства, мелькали иногда знакомые вещи, неизвестно кем и как вывезенные из России, и дядя Сережа даже купил раз две севрские вазочки из коллекции отца, стоявшие затем на полочке у них в гостиной, — голубые с медальонами, на которых очаровательные пастушки придерживали тоненькими пальчиками пышные нарядные юбочки. Все это древняя история и расстраиваться из-за того, что «Табун» обосновался в Третьяковке не стоит. Место хорошее. Нет, все дело, наверное, в том, что поглощенная житейскими заботами, я последнее время почти не думала о здешней — непонятной, необъяснимой, но страшной жизни. А тут вдруг опять…

Ксения Александровна жила в одноэтажном особнячке на улице с прелестным, знакомым по литературе, названием «Сивцев Вражек». Небольшая комната ее была заставлена сборной старинной мебелью, На письменном столике теснились фотографии в точеных рамках. На стенах висели крымские пейзажи Волошина. Радушная, оживленная Ксения Александровна усадила меня в не очень удобное кресло, основой которому служили рога изюбра, и забросала вопросами.

— Мы прямо из Третьяковки, — сказала Милица, — Видели там скульптуру, принадлежавшую прежде моему прадедушке, а затем, так сказать, экспроприированную в пользу народа.

В глазах у Ксении Александровны что-то промелькнуло.

— У твоего прадеда был, наверное, хороший вкус, — сказала она, — В Третьяковку вещи попадают после строгого отбора. Но вы устали и замерзли. Сейчас я напою вас чаем.

— Поняла? — сказала Милица, когда она вышла из комнаты. — О таких вещах говорить здесь не принято. С оглядкой живут. Всего боятся. Я вначале пробовала рассказывать о нашей жизни в Китае. Куда там! При слове «белый офицер» у Наталки чуть разрыв сердца не случился. И ты будь осторожнее.

Ксения Александровна вернулась с кипящим чайником и поставила на стол тарелочку с «тартинками» и розово-белую пастилу.

Мы с наслаждением пили горячий чай с лимоном и поглощали тартинки. Разговор шел о Коктебеле, о картинах Волошина («а вот стихи его мне чужды» сказала Ксения Александровна, когда я заикнулась о них), о Станиславском, о китайских акварелях и о китайской опере; Ксения Александровна сказала, что сводит меня в музей Чехова, а весной можно будет съездить в Мураново — когда-то поместье Тютчева. По ее словам, ей было со мной интересно. О чем только мы ни поговорили — и так хорошо! Но мне-то хотелось поговорить с ней совсем о другом, хотелось узнать, как складывалась здесь жизнь ее — интеллигентной, образованной дамы? Что пришлось ей пережить? Что думает она обо всем этом?

Такая возможность мне вскоре все же представилась. Я привезла с собой золотой браслет, брошку и письмо от одного нашего знакомого — Александра Денисовича, для передачи его брату Николаю, если я окажусь в Москве, причем только из рук в руки. Он дал мне несколько московских адресов родных и старых друзей, но все мои письма вернулись с пометкой «адресат здесь больше не проживает». Наконец, кто-то надоумил меня обратиться в городскую справочную контору и недели через две на письмо, посланное по полученному в «Справке» адресу, пришел ответ: «К сожалению, по состоянию здоровья приехать к вам сам я не могу и буду весьма признателен, если Вы сможете посетить меня по этому адресу в любой день от 2-х до 4-х часов пополудни, позвонив мне, однако, предварительно по телефону. Извините меня, пожалуйста, и большое спасибо!»

И вот, в следующий же мой приезд в Москву в издательство я позвонила ему и через полчаса вошла в старый запущенный дом на Садово-Кудринской. Дверь, сплошь заклеенная аккуратно вырезанными названиями газет и журналов, тут же список жильцов — против каждой фамилии указано, сколько раз следует нажать кнопку звонка, чтобы к двери подошел нужный вам человек. Я позвонила 4 раза и долго ждала пока, наконец, в глубине квартиры не стукнула дверь и не залаяла собака.

Дверь отворил высокий, худой старик с изможденным, когда-то красивым лицом, без одной руки. Рядом стояла темносерая бородатая собака с обезьяньей мордочкой — сходство с обезьянкой усиливали круглые, как пуговицы, черные глаза, настороженно следившие за мной. Старик поклонился, оглянулся, словно проверяя — нет ли кого в прихожей, и посторонился, приглашая меня войти. Собака тоже отодвинулась в сторону. Мы прошли по длинному, привычно завешанному велосипедами и корытами коридору. Свернули в другой коридор — там у одной двери сидел человек средних лет и читал журнал «Крокодил» — затем еще в один, совсем узкий, и вошли в небольшую пустоватую комнату с затянутым пыльной пеленой окном.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал старик, — а шубу не снимайте. Холодно. Итак, вы приехали из Китая, где знали моего беспутного брата Сашку? Я уж лет двадцать ничего о нем не знаю. Как же ему жилось там? Только, давайте, сразу условимся, если вы предпочитаете не говорить, не вспоминать о той жизни, скажите прямо. Я пойму.

— Нет, что вы. Почему? Конечно, я расскажу вам все, что знаю.

Я рассказала ему о привольной жизни в Китае до войны, хорошо обеспеченной у тех, кто работал в иностранных фирмах и конторах или имел собственное предприятие, небогатой — но отнюдь не нищенской — остальных. О японской оккупации, тяжело отразившейся на жизни русских эмигрантов в Маньчжурии, о конце войны и приходе в Маньчжурию советских войск, а в Северный Китай — американцев…

.— А Сашка все это время что делал?

— Александр Денисович сначала работал в харбинском отделении одного иностранного банка, затем, после разрыва с женой, уехал в Шанхай и устроился там в местный банк.

— Китайский?

— Нет, банк был акционерный. Основали его эмигранты: русские, евреи, поляки, но числился он американским.

— Как же так?

— Видите ли, жена одного из владельцев ждала ребенка. Муж посадил ее на американский пароход, и она поехала в Соединенные Штаты в гости к родственникам, но по пути у нее родилась дочка и так как пароходы считаются территорией страны, которой принадлежат, девочка родилась американской гражданкой, вот банк и зарегистрировали на ее имя.

— Великолепно! И дальше что?

— Дальше? Когда началась война между Японией и Америкой, банк этот был захвачен японцами, и во время войны Александру Денисовичу приходилось туго, как впрочем, и большинству русских эмигрантов. Но где-то он все же работал, а в самом конце войны произошла большая трагедия. Сын его оставался с матерью в Маньчжурии — я его знала еще мальчиком, очень славный и умный. Так вот его сын Миша погиб во время наступления советских войск на Харбин — он служил в японском сторожевом отряде на одной из железнодорожных станций. Для Александра Денисовича это был страшный удар. Он запил. Потерял работу… пытался покончить с собой. Слава Богу, вторая жена сумела вернуть его к жизни. Последнее время он работал бухгалтером в швейцарской транспортной конторе и, когда я собралась ехать сюда, просил меня попытаться найти вас и передать вам вот эти вещи. — Я положила перед ним браслет и брошку. Николай Денисович долго грустно смотрел на золотые вещицы.

— Мамины, — сказал он, наконец. — Сохранились. Зачем же он мне их прислал. Ему там, наверное, нужнее. Бедный Сашка! Что же он теперь намеревается делать? Сюда приедет?

— Нет, он ждет визу в Данию.

— В Данию?

— Да. Он и его жена получили направление в пансион для одиноких старых людей.

Глаза Николая Денисовича широко раскрылись.

— У него достаточно денег, чтобы ехать жить в датском пансионе?

— Насколько я знаю, у Александра Денисовича совсем нет денег. Все это — и путешествие в Данию, и будущую жизнь там — оплачивают благотворительные общества Дании, Голландии, Швеции, Австралии, других стран…

— Вы рассказываете мне какие-то удивительные вещи. Я чувствую себя, как Алиса в стране чудес… банк, принадлежащий новорожденной девочке… русский мальчик в японском сторожевом отряде… датский пансион… И это действительно так? Его не обманут? Не используют в каких-то своих целях?

— Ну, зачем кому-то обманывать старого больного человека? И как его могут использовать? Среди моих знакомых уже несколько человек уехали в такие пансионы. Их помещают в очень хорошие условия. Я дала ему адрес своих московских родственников, и он напишет, как только доедет до места и устроится. Тогда и вы сможете написать ему — через меня или прямо.

_А почему вы сами не воспользовались такой возможностью?

— Во-первых, я могу работать и сама пробиваться в жизни, а во-вторых… знаете, я искренне хотела вернуться в Россию.

— А вы понимали, что представляет собой Россия в настоящее время?

— Нет, не вполне.

— У вас семья? — спросил он погодя.

— Да. Три дочери и мама. Муж мой умер два года тому назад.

— Боже мой! И чем вы сейчас занимаетесь?

— Печатаю на английской машинке. Получаю работу в одном издательстве. А со временем надеюсь получить работу как переводчик. Я английский язык по-настоящему знаю.

— А вы знаете, что советский человек должен обязательно состоять где-то в штате? Иначе нельзя.

— Почему нельзя? Я же работаю. И очень много…

— Видите ли… Давайте, сейчас выпьем чаю, а потом еще поговорим… если, конечно, я не вогнал вас бесповоротно в тоску. Я бы рад был облегчить начало вашей жизни здесь — к сожалению, сделать это не в моих силах, но передать вам часть собственного опыта попытаюсь. Предупреждаю, опыт этот весьма тяжел, но я всегда считал, что надо знать худшее…

Худшее? Мне казалось, что едва ли можно услышать что-нибудь похуже того, что я уже знаю? Но все равно, послушаю еще.

— Вы знаете, — говорил он, разливая чай из погнутого обгорелого чайника. — В этой квартире жили когда-то друзья моих родителей. Милые, образованные, воспитанные люди. Отец семьи был инспектором в той же частной гимназии, где мой отец преподавал математику и физику. Мать — музыкантша, давала уроки музыки. Я до сих пор иногда ощущаю особую атмосферу этого дома, прекрасную атмосферу. А теперь? Одну комнату занимает дама легкого поведения. Видели в коридоре человека с журналом? Ожидает своей очереди. Но это еще ничего — ходят к ней люди тихие, и она ведет себя смирно. Две комнаты занимают пролетарии. Муж — алкоголик, временами буйный, иногда он настраивается философски, и тогда беда! Никому не дает жить, мне в особенности. Два сына. Один в колонии для малолетних преступников, второй — вот-вот угодит туда же. Сейчас скрывается у бабушки в деревне. А перед тем мастерски отравлял жизнь всем жильцам без исключения. В одной комнатушке обитаю я, в другой скромная, интеллигентная женщина — мать-одиночка двенадцатилетнего сына, забитого и затравленного пролетарскими детишками. Сейчас он лежит в больнице с нервным заболеванием. И всеми нами управляет фурия — некая Ефросинья Николаевна — квартирная кличка «Фроська» — профсоюзный деятель, стукачка и хамка. Вы представляете себе нашу жизнь? Я потому и просил вас приехать между двумя и четырьмя часами, что в это время большинство обитателей отсутствует. Вечером или в воскресенье здесь обычно ад.

— Может быть, я лучше пойду? Уже скоро четыре.

— Нет, нет. Сегодня вообще на редкость удачный день: пролетарии поехали в деревню, А Фроська на каком-то конгрессе, симпозиуме, конференции… что-то из этой области… держит совет с товарищами, как бы покрепче стреножить любимых трудящихся. Я не жалуюсь. Я привык. Я просто хочу, чтобы вы уяснили себе, что представляет собой жизнь большинства людей здесь, обреченных на нее волей мудрых созидателей коммунистического государства, которые решили, что для полного счастья людей его населяющих следует начисто уничтожить в человеке стыд, честность, порядочность, чувство долга, собственного достоинства, жалость, доброту. Ну, а на пустом месте просто насаждать совсем иные качества: подлость, жестокость, лицемерие…

Николай Денисович приходил все в большое возбуждение — время от времени он повышал голос, тяжело переводил дыхание. Спавшая в углу на подстилке собачонка подняла голову и с тревогой прислушалась. Потом с трудом поднялась (тут стало видно, что она очень стара), нетвердыми шажками подошла к хозяину, села радом, прижалась к его ноге и подняла на него черные, будто подернутые пленкой обезьяньи глаза. Николай Денисович погладил ее по седеющей спинке: «Ничего, ничего, Джеки! Все в порядке. Никто меня не обижает. Иди на место». Но Джеки, очевидно, не совсем в этом уверенная, еще раз внимательно посмотрела на него и улеглась тут же, положив мордочку на его ногу в войлочной туфле.

— Видите ли, предавать друзей начинали учить уже с детского сада. Поднимет мальчик руку, скажет воспитательнице, что его сосед показал ей в спину язык, глядишь, ему перепадет в полдник полпеченья лишнего… Первоклашка донесет на приятеля, что тот списывал задачку, его похвалят, да еще грешок какой-нибудь спустят… Когда я учился, такого отлупили бы как следует, и скорей всего он больше так не поступал бы, впредь сам лупил бы ябедников и вырос бы человеком.

Это в детстве, а годам к четырнадцати-пятнадцати жизнь могла запросто поставить перед вами задачу и вовсе неразрешимую. У приятеля вашего отец вдруг врагом народа оказался, а приятель не соглашается от отца отречься. Что делать?

— Как от отца отречься?

— А так, очень даже просто. Или вы не слыхали, что в таких случаях жена должна была от мужа отрекаться, разводиться с ним, дети от отца отказываться?..

— Нет, не слыхала…

— До последнего времени так было. Так вот, друг ваш кобенится, а вам предлагается на выбор — или порвать с ним навсегда или сохранить прежние отношения со всеми вытекающими последствиями. И последствия эти общеизвестны. А у вас дома мать, которая и без того горя натерпелась, сестра, которой и так почти все пути в жизни перекрыты. Да, что там говорить. Вот всякое и случалось. Вы объясняли приятелю: «Сам, мол, понимаешь… деваться некуда», но… но сподличает человек один раз, а дальше все проще и проще происходит, в силу ваших способностей и возможностей. Система-то ведь была отлажена великолепно.

— Николай Денисович, но это же ужасно!

— Вы даже представить себе не можете, насколько ужасно. Но так оно было. Выстаивали сильные, те, кому повезло родиться в семье с твердыми моральными устоями, сумевшей вдобавок скрывать от посторонних глаз наличие этих самых устоев. Первое поколение, воспитывавшееся на том, что подлость — качество ценное, еще испытывало иногда внутренний протест, еще не ставило совесть окончательно на прикол; второе — тупо соглашалось с законом жизни: «Хочешь жить, умей вертеться». Не все такие, конечно, но таких много, слишком много. Ну, а третье? Я мало его знаю. Уже давно из жизни выпал. Но мне почему-то кажется, что человеческому организму надоели гены, пропитанные гнетущим страхом, неоправданной трусостью, кровью, подлостью, и он стал отказываться принимать их. Если так, начнут рождаться совсем другие люди, иногда даже герой… Ну, а нет, тогда беда. Поверьте, я говорю это не для того, чтобы пугать вас. Просто, живя с открытыми глазами, вы сможете избежать многих неприятных сюрпризов, — он замолчал и долго сидел, уставившись в одну точку. — Да, так вот, в отлаживании этой системы большую роль сыграли коммунальные квартиры. Говорят, что блестящая идея устроить их пришла в голову самому вождю мирового пролетариата — ведь это же замечательно, пролетарии воспринимают культурные навыки, расширяют свой культурный горизонт, улучшают речь, мягчают, а недобитые интеллигенты тем временем проникаются почтением к живущим с ними бок-о-бок пролетариями, к их трудолюбию, честности, чистоте помыслов и прочая, и прочая. Чушь! Созданы коммунальные квартиры были для того, чтобы люди неотступно следили друг за другом, в обоюдной ненависти растворяли ненависть к власти и срывали бы накопленную злобу в домашних сварах, кухонных перепалках, пьяных драках и не так уж возмущались бы безобразиями, которые творятся в стране. Для того и в штате надо состоять, быть, так сказать, под бдительным оком своих сослуживцев, разговоров с которыми на все подобные темы нужно избегать всеми способами. Но, хватит об этом, расскажите лучше что-нибудь еще о неведомой мне жизни, о себе.

Я просидела у него еще часа два, рассказывала о том, как восприняла эмиграция немецкое вторжение, о потоке телеграмм Сталину с просьбой разрешить вернуться в Советский Союз и воевать за свою страну, работать на заводах в тылу или санитарами на фронте: Что угодно, лишь бы не сидеть, сложа руки — телеграмм, ответов на которые так никогда и не последовало. О конце войны, о щедрой и безалаберной оккупации Китая американскими войсками. О расколе, который произошел в среде эмигрантов после войны — о стремлении одних во что бы то ни стало вернуться в Россию и желании других воспользоваться предоставляющимися возможностями и уехать за океан, где постараться забыть как можно скорее свою бывшую родину и начать строить новую жизнь в новой стране.

А Николай Денисович рассказывал мне о войне, о своем участии в ней, пока не потерял руку, о послевоенных годах. И, хотя, по его же словам, война обычно проявляла лучшие человеческие качества, в его повествовании наряду с героизмом и благородными поступками — всплывали и эпизоды, никак не свидетельствующие о благородстве и хороших человеческих качествах.

Прощаясь со мной, Николай Денисович долго извинялся, что его прорвало: «Два года свободно ни с кем не говорил, с тех самых пор, как умер мой лучший, еще с гимназических лет, друг. Я буду очень благодарен, если вы как-нибудь выберете минутку и заедете ко мне. Для меня встреча с вами была огромной радостью, счастьем… И еще, повторяю — будьте осторожны, очень осторожны. Не давайте себе воли в разговорах с малознакомыми людьми. И вообще избегайте откровенных разговоров. Иначе… Черную жизнь они мастера устраивать.

— Николай Денисович, но ведь вы сами были более чем откровенны со мной, совсем вам незнакомым человеком?

Он махнул рукой, — ну, знаете, если бы я со всем своим жизненным опытом не разбирался, с кем что можно себе позволить, грош была бы мне цена. Да и потом мне слишком мало осталось жить, чтобы чего-то бояться. А вот вас опасности могут подстерегать повсюду. Не забывайте об этом.

На улице стояли прозрачные весенние сумерки, было полно народа. Обгоняя друг друга, бежали к троллейбусной остановке женщины с набитыми сумками. Оживленно обсуждала какие-то свои дела группа студентов; молодой человек вел за шиворот хорошенькую девочку, державшую в руке крошечный букетик фиалок; кто-то заливисто хохотал. А, может быть, не так уж здесь все плохо, думала я. Может быть, все плохое в прошлом. Он, наверное, очень несчастен — одинок, болен, озлоблен. Не может быть, чтобы на войне и сразу после нее было так много дурного. Не может быть? А интернат для инвалидов под Солоновкой? А глаза того калеки? Что уж там не может. Очень даже может.

Возвращаясь домой, я чуть не проехала свою Лобню. Смотрела в окно на мелькавшие огоньки и думала. Но, почему же оказалось это возможно? И, главное, зачем? Из немецкого плена в лагерь? Из армейского госпиталя на свалку? Не надо только рассказывать маме о том, что узнала сама. Вообще никому не надо рассказывать. А как воспитывать детей? Ограждать их от всего или…? Или потихоньку открывать глаза, объясняя, смягчая. Нужно обдумать, очень серьезно обдумать…

И еще, надо обязательно съездить к Николаю Денисовичу еще раз и о многом поговорить. Однако, когда недели через три я позвонила ему по телефону, испуганный детский голосок сказал мне:

— А его нету. Помер он. Третьего дни схоронили. И Джеки померла. (Я не сразу сообразила, что Джеки это собачка с обезьяньими глазами-пуговицами.) И комнату будут заселять.

И почему я не собралась и не съездила к нему раньше?

А еще через десять дней приехала Ольга с сыном Мишей — ровесником и приятелем с младенческих лет Иры и Ники — и ночи две мы не спали — столько надо было рассказать друг другу и смешного и трагического, неожиданно схожего по своей нелепости. Нужно было также обсудить планы на будущее, снять комнату, уговорить волшебницу Валю прописать их с Мишей. У Ольги с собой тоже была английская машинка и, значит, вопрос первоначального заработка решался сам собой. Правда, часто деловые разговоры наши обрывались и снова верх брали воспоминания. Однако я скоро поймала себя на том, что каждый раз подходя к самому жуткому, подсмотренному в Солоновке, в Омске, в Москве, я останавливалась, не в силах — или не готовая еще — поделиться с ней. Какой-то барьер отделял то, что было здесь неправдоподобного, мистически страшного даже — от не менее страшного, но объяснимого, по поводу чего можно было острить, над чем можно было подсмеиваться.

Несколько дней прошло в хлопотах, и вдруг как-то утром почтальонша Зина вручила мне конверт со штампом «Академия Наук СССР»! Меня приглашали срочно приехать в здание Президиума Академии в такую-то комнату, и я, разумеется, поехала в тот же день.

Зачем я им понадобилась, лихорадочно думала я, подходя к красивому старинному особняку, надменно отодвинувшемуся от шумного Ленинского проспекта вглубь сада, думала и ничего не могла придумать. Мелькнула шальная мысль — а, может, проведав каким-то образом, что предок мой был статс-секретарем первого состава Петербургской Академии Наук, они вздумали расспросить меня о связанных с ним семейных легендах? Однако ларчик открывался проще.

— В Москве должна состояться международная конференция ученых-атомщиков, — со значительным видом сказала мне нарядная красивая дама, встретившая меня в комнате с указанным номером. — Впервые в Советском Союзе. Нашими учеными подготовлено около пятидесяти докладов, сейчас заканчивают переводить их на английский язык и нужно приступать к перепечатке, после чего специальный отдел займется фотографированием и размножением. Нам рекомендовало вас издательство. Мы предлагаем вам принять участие в этой работе. Вы, конечно, понимаете, что оплата вашего труда будет значительно выше обычного. Надеюсь, что вы примете наше предложение.

— Но я должна прежде всего согласовать этот вопрос с издательством… Я сейчас делаю работу для них.

— Издательство в курсе дела, там знают, в каком мы трудном положении — ведь переводчики наши по большей части от них. А машинисткам институтов Академии Наук подобной работы делать не приходилось, так что едва ли — говорю об этом прямо — они с ней справятся.

— Что ж, если издательство не возражает, я согласна.

Красивая дама нежно улыбнулась мне:

— Вот и прекрасно. А, может быть, среди ваших знакомых, также вернувшихся на родину, найдется еще кто-нибудь… ваших квалификаций?

Ольга!

— Да! — сказала я. — Несколько дней тому назад в Москву приехала моя приятельница. Она так же, как и я, всю жизнь служила в американских и английских фирмах и отлично печатает. Я уверена, что она согласится.

Улыбка моей собеседницы стала еще нежнее. Глаза ее засияли.

— Чудесно. Но начать вам придется завтра же. Мы и так уже отстаем от графика. Приезжайте обе к девяти часам в Институт научной информации в Балтийском поселке… Сейчас я запишу вам координаты. Захватите паспорта и фотографии для пропусков. Если фотографий нет, неважно. Что-нибудь устроим. Я сейчас позвоню в отдел пропусков, вас там встретят и проводят, куда нужно.

Она записала адрес института и телефоны и протянула листок мне.

— Но вы приедете? Я могу твердо рассчитывать на вас? Все это чрезвычайно важно. До чего же я рада, что нашла вас. Хороших английских машинисток в Москве можно по пальцам пересчитать. И ни одно учреждение своих не отпускает.

Мы расстались друзьями.

На следующий день ровно в девять часов утра мы с Ольгой радостные, принарядившиеся, вошли в здание Института Научной Информации и сразу же окунулись в водоворот бестолковщины и хаоса. Ничего подобного мы прежде и в мыслях представить себе не могли. Пожилой достойный господин, две девицы и молодой человек, занятые нашим устройством, водили нас с этажа на этаж, но места нам не находилось. В славную светлую комнатку, где мы успели расположиться в ожидании, пока принесут машинки, ворвалась истеричная особа лет под шестьдесят и начала кричать, что она «не позволит», «не допустит», «не даст разрешения». Вбежавший вслед за ней достойный господин вытеснил ее в коридор, и дальнейшие крики, среди которых слышалось «докторская диссертация», «секретность», «Бог знает кто», «Кто будет отвечать?»… неслись уже оттуда.

Мы, с трудом удерживаясь от смеха, прислушивались.

— Знаешь, что, — сказала, наконец, Ольга. — Давай поедем домой. Ну их, с их престижностью и огромными заработками. Сумасшедший дом какой-то.

Но тут в комнату вошел наш эскорт. Достойный господин кланялся, девицы мило улыбались, молодой человек схватил наши сумки, и мы отправились на второй этаж. Там в глубине широкого коридора, в закутке, отгороженном шкафами с папками, стояли два стола.

— Вот! — воскликнул достойный господин. — Сейчас Володя принесет машинки, я схожу за докладами, и за работу! Прекрасно!

Мы облегченно вздохнули и сели. Ольга закурила. Но не прошло и минуты, как в коридоре послышался топот.

— Кто это тут курить вздумал? — спросил из-за шкафа возмущенный бас.

В проходе показался человек с нахмуренным глуповатым, но в общем скорей симпатичным лицом. — Вы что это, девоньки, институт спалить собрались?

— Да что вы, мы аккуратно. Вон и баночка для окурков есть.

— Вот дают! Баночка! Вы что, с луны свалились? Не знаете, что курить только в туалете разрешается? Да вас кто привел сюда? Рустам Гасанович что ли? Нет, нет, маршируйте отсюда. Вы курить будете, а я работу теряй?

Появившегося в этот момент Володю с машинкой он решительно завернул.

— Иди, иди, откуда пришел!

— Рустам Гасанович распорядился… — робко начал Володя.

— А я распорядился, чтоб ты шел к чертовой матери… — прогудел наш гонитель. И тут я поняла, что он, как деликатно выражались в Тяньцзине «под шафе». Не заставляя себя больше просить, мы последовали за изнемогающим под тяжестью старинного ремингтона Володей.

— Я поставлю машинку здесь на пол, — сказал он. — Покараульте, пожалуйста, а я поищу Рустама Гасановича. Боюсь только, что он на совещание ушел.

Машинку мы караулили минут сорок. Время от времени появлялся обладатель густого баса и сочувственно спрашивал: — Стоите все? И что за люди! Ничего толком сделать не умеют. Как же можно курящего человека среди бумаг помещать? Ну, ничего, подыщут что-нибудь, а вы пока постойте.

Наконец, рассыпаясь в извинениях, прибежал Рустам Гасанович.

— Простите, простите! — говорил он. — У нас идет организационное совещание, вырабатываем меры по координации и отлаживанию всей работы. Конференция эта — дело исключительной важности. Прежде нам не приходилось проводить подобные. Многие вопросы нужно решать. Причем срочно…

— То-то мы уже больше двух часов за дело взяться не можем.

— Простите великодушно. Я предложу вам следующее: на третьем этаже у нас неплохой буфет — сходите туда, покушайте, выпейте кофейку, а мы тем временем все устроим. Володя придет за вами. А, если там большая очередь, скажите, что вы из секретариата конференции, вас должны обслужить без очереди. Я уже распорядился.

Приблизительно через час Володя ввел нас в небольшой зал, заставленный столиками с машинками. Вдоль стены выстроились два ряда, стульев, на спинках которых висели картонки с аккуратно выведенными черной тушью номерами, от единицы до пятидесяти.

В глубине зала находилось возвышение, что-то вроде маленькой сцены. На ней тоже стояли два столика. Три пожилые женщины, находившиеся в зале, усердно печатали и не слишком радушно реагировали на наше появление.

— Вот сюда, пожалуйста, — смущенно лепетал Володя, подводя нас к сцене. — Располагайтесь. Работу сейчас принесет Рустам Гасанович…

— Та машинка Жанны Матвеевны, — неприязненно сказала одна из женщин. — Она никому не разрешает на ней работать. А вторая испорчена — три буквы заскакивают.

— Тогда как же? — совсем растерялся Володя, — Рустам Гасанович распорядился. Вот товарищи специально приглашены, чтоб помочь…

— А это уж я не знаю, — сухо ответила машинистка. — Остальные машинки тоже все из нашего машбюро сюда перетащили, и своей никто чужому не даст.

— Будьте добры, присаживайтесь пока что, — упавшим голосом предложил Володя. — Сейчас я сбегаю за Рустамом Гасановичем.

Рустам Гасанович, подрастерявший свой достойный вид, явился на этот раз незамедлительно и первым долгом посоветовал нам пойти в буфет, от чего мы естественно отказались.

— Простите великодушно, — говорил он. — Произошло недоразумение. Посидите, пожалуйста, тут рядышком, в холле, пока я все улажу. Через пять минут можно будет приступить к работе.

На пороге мы столкнулись с несколькими торопливо идущими, возбужденными женщинами. Они размахивали руками и, раздраженно перебивая друг друга, выкрикивали: «На каком основании?» «Явилась парочка — им лучшие места, им лучшие машинки!» «Была твердая договоренность — доклады печатает машбюро. А это что еще за новости?» «Успокойтесь, успокойтесь, женщины!» — мягко призывал Рустам Гасанович.

Мы решили, что как только он выйдет из комнаты, мы пойдем за ним и скажем, что не можем больше терять времени попусту и уезжаем домой. Но тут в коридоре благоухая духами, появилась вчерашняя дама, будто сошедшая со страниц американского модного журнала.

— А почему вы сидите здесь? — удивилась она.

— Да вот все никак не найдется нам места и машинок, — ответила я.

— Что?! — в голосе ее прозвучали грозные нотки. — Вам нет места?! Пойдемте.

— Что тут происходит? — ледяным тоном спросила дама, — Я полагала, Рустам Гасанович, что вы отдаете себе отчет в том, что данное вам поручение чрезвычайно важно, что в четком проведении конференции заинтересованы на самом высоком уровне. И, что за это отвечаете вы?

Рустам Гасанович замер в почтительной позе.

— Я отдаю себе в этом полный отчет, — сказал он.

— Вера Константиновна и Ольга Николаевна любезно согласились помочь нам печатать и корректировать доклады наших замечательных ученых. Им должны были быть созданы все условия — я об этом вас предупреждала — а, вместо этого, они сидят в — коридоре и ждут. .

— Алиса Игнатьевна, у нас не хватает машинок с латинским шрифтом, — испуганно забормотал Рустам Гасанович, — а машбюро не может выделить машинок — они все приписаны к конкретным сотрудницам.

— Вдобавок машинки очень старые, — сказала я. — Вряд ли на них можно развивать большую скорость.

— Сейчас я позвоню в Президиум, — сказала прекрасная даме — Оттуда через полчаса будут доставлены две совершенно новые машинки. Остальное, Рустам Гасанович, надеюсь, вы сможете организовать?

Она любезно улыбнулась нам и, не обращая больше ни на кого внимания, покинула комнату. Мы снова вышли в холл.

Прошло еще полчаса, и мы, наконец, приступили к работе. Печатать на великолепных новых швейцарских машинках было одно удовольствие.

Появился бесцветный молодой человек по имени Борис Петрович. Он раздавал бумагу, резинки, принимал напечатанные доклады, объявлял перерыв. Между собой машинистки почему-то называли его «Иваном Ивановичем» и «дядькой». Вечером, когда мы сдали ему свои первые доклады, напечатанные, считанные и исправленные, он широко открыл глаза.

— Пустяки-темпики? Где же вы это так научились?

Но, узнав, что мы помногу лет проработали в иностранных фирмах, понимающе закивал:

— Все ясно. Будем знать,

А мы, возвращаясь вечером в Лобню, усталые и сонные, обсуждали события сегодняшнего дня:

— Ты только подумай — ведь это институт Академии Наук и такой хаос! В жизни бы не поверила.

— Ты представляешь себе, чтоб такое было возможно в самой захудалой тяньцзинской конторе?

— Да что тяньцзинская контора. Пожалуй, даже на целине было больше порядка.

— Ну, не скажи. А знаешь, этот Борис Петрович сказал, что нам будут платить по пятидесяти рублей за страницу. Поскольку мы. считываем и делаем корректуру.

— Ну, это, пожалуй, из веселого. Но все равно — заплатить должны хорошо.

— В общем, очень удачно, что эта конференция решила собраться.

Мы проработали там недели две, сделали основную часть работы. Машинистки, поняв, что мы просто гастролеры и не собираемся отнимать у них работу в будущем, примирились с нами, и от них мы получили много ценных сведений о жизни, ожидавшей нас. Они сообщили нам, что Борис Петрович — провалившийся шпион, отбывший за это наказание «на Лубянке», — «а теперь вот «Иваном Ивановичем» работает. У нас и переводчики большинство из шпионов провалившихся. Потом, может, куда и получше устроятся — все-таки языком владеют, — но поначалу все обязательно к нам».

«Владел» языком Борис Петрович очень слабо, хотя — как он поведал нам с Ольгой, не открывая, впрочем, цели своей командировки, — два года прожил в Индии. «У графини одной, эмигрантки, комнату снимал», значительным тоном прибавил он. И еще сообщил, что любит работать творчески. Стулья с номерами, выстроенные вдоль стены, были его идеей. Ввиду чрезвычайной важности работы, из комнаты нельзя было выносить ни одной бумажки. Все испорченные листы, отработанная копирка, заметки и так далее складывались сначала на стул с номером доклада, затем под него, затем вокруг. Не знавшие английского языка, плохо разбирающие почерк переводчиков машинистки портили страницу за страницей, и горы бумаги вокруг каждого стула росли как снежные наносы; На ночь зал запирался, уборщицы туда не допускались, думаю, что все это можно было сделать гораздо проще, но таково было распоряжение Бориса Петровича. Ну и, конечно, ему же принадлежала мысль посадить нас на сцену, чтобы живым примером вдохновлять на подвиги остальных. Слава Богу еще, что мы сумели установить с машинистками отношения вполне дружелюбные.

Мы с Ольгой должны были прочитывать все отпечатанные доклады, отмечать обнаруженные ошибки, затем печатать на отдельных листах буквы алфавита — раз по тридцать-сорок каждую и передавать в соседнюю комнату, где трудились вооруженные ножницами молодые люди — они аккуратными квадратиками вырезали буквы и осторожно вклеивали на то место, где была обнаружена опечатка.

Но мере того как приближался день конференции, волнение и суета нарастали. В докладах постоянно что-то менялось, вычеркивалось, переделывалось, вставлялись новые абзацы, терялись нужные страницы, и Борис Петрович постоянно рылся в бумажных сугробах. Около шести часов прибегал запыхавшийся Рустам Гасанович, любезно улыбаясь, просил нас задержаться на часок-другой, а пока пройти в буфет… Последние три дня мы работали до десяти часов вечера и потом нас отвозили домой в Лобню на черных Волгах на удивление копавшихся в своих огородиках соседей. Наконец, последняя точка была поставлена. Шатающийся от усталости Рустам Гасанович просил нас все же заехать на следующее утро. Вдруг что-нибудь понадобится.

— Ученые со всего мира начали уже съезжаться, — конфиденциально сообщил он нам. — Я вчера в Президиум ездил — двух американцев видел.

Картина, которую мы увидели, приехав на следующее утро в институт, право, была достойна кисти художника. Свежий ветер, залетев в окно, поднял в зале бумажную вьюгу. Столики, нарушив строгое построение, толклись где попало. Машинки с них исчезли, но повсюду валялись использованные копирки, сломанные пластмассовые линейки, клочки бумаги и истертые резинки, а за одним из них, положив голову на устало брошенные руки, спал наш дядька Борис Петрович. Под стулом валялись его ботинки, и одна нога в дырявом носке была откинута в сторону. Только наши две машинки в сверкающих футлярах надменно поглядывали со сцены на окружающий разгром.

Мы на цыпочках вышли и отправились искать Рустама Гасановича. Узнав в бухгалтерии, сколько мы заработали (баснословную сумму, как нам показалось), распрощавшись со всеми знакомыми и, пообещав в случае следующего аврала прийти на выручку, мы отправились домой. Ярко светило солнце, в садиках Балтийского поселка цвела сирень, качались на качелях дети, несколько старичков, играя в домино, со стуком и непонятными восклицаниями выкладывали на стол кости. Сделав покупки в большом гастрономе, мы обнаружили в углу прилавок, где продавались всякие напитки, и направились к нему. Купили по бокалу шампанского и, сказав: «Vivat, Академия!» осушили их.

А письма и телеграммы, на удивление почтальонши Зины, так и сыпались.

— Что это, будто и писать больше некому, — поражалась она, протягивая мне очередную пачку писем и телеграмму.

Телеграмма была от Марины, отправленная из Казахстана. Их теплушечный поход из Харбина в совхоз, находившийся неподалеку от станции Картали, был благополучно завершен.

Письма были от двух маминых братьев Юры и Сережи. Обоим я не так давно написала, узнав Юрин адрес от иркутских родственников, а Сережин (лагерный) от общих знакомых — харбинцев. Юра, отсидевший два срока, сейчас занимал довольно крупный пост в управлении угольной промышленности в Воркуте. Сережа, движимый патриотическими чувствами, вернулся в Советский Союз в 1947 году, угодил в лагерь и, приговоренный к двадцати пяти годам за измену родине, теперь отбывал срок в поселке Абезь в ста километрах от Воркуты. Они ничего не знали друг о друге. Как странно! Почему они не успели связаться, пока Сережа еще не был арестован? Или… им не советовали восстанавливать родственных связей? Завтра же надо написать обо всем Юре, а Сереже послать досылку. Почему-то он просит только чай? Надо подумать, что можно послать еще. Завтра же!

И еще письмо от Лидии Николаевны. Младший сын ее болел скарлатиной, осложнение на сердце. Жить очень трудно. Она уже хотела написать мне, попросить помочь перебраться в Москву, но, слава Богу, нашла дальних родственников, приехавших из Бельгии и очутившихся в Ташкенте. Те зовут ее к себе, и она надеется месяца через полтора уехать. Очень беспокоится за сына — лечения никакого. Бедная Лидия Николаевна! И тут же скверная, малодушная мыслишка — слава Богу, что у нее нашлись родственники.

Я была бы очень рада, если бы она жила поближе к нам, но и так уже несколько тяньцзянцев просят меня помочь перебраться сюда, в Подмосковье. Смогу ли я помочь им?

А Зина уже сидела за столом, где мама поставила ей традиционную чашку горячего чая.

— Про Тольку Елизарова слыхали? — говорила она. — Вы еще сказывали, дровишки у него покупали? Не слыхали? Повесился вчера. Он на работе был, а Светка заявилась с полюбовником своим новым и всю избу обобрала, да еще написала на печке разное — дурак, мол. И еще кой чего такого, что и не вымолвишь при маме-то вашей. Ну, он вернулся с работы, привязал веревку к крюку, табуретку из под ног вышиб и все… Господи, прими его душу!

И она как-то странно перекрестилась, далеко в сторону откидывая руку.

Лобня подсохла, зазеленела и вдруг оказалось, что к ней со всех сторон подступает великолепный где хвойный, где смешанный лес, и что она чудесно пахнет черемухой, сиренью и ромашкой, курчавым зеленым ковром прикрывавшей полянки и железнодорожную насыпь. Приезжала Татьяна Прокопьевна сажать картошку и выделила нам две грядки, где мы посеяли зеленый лук, укроп и редиску и стали каждое утро первым долгом бегать туда подсчитывать новые всходы. Расширялся круг лобненских знакомых: варенцом нас снабжала тетя Аня — бодрая хорошенькая старушка, служившая когда-то горничной в Долгопрудненском имении; молоко мы брали у Лены, державшей вместо собаки злобного петуха — в отсутствие хозяев он вскакивал на загривок не вовремя забредшему посетителю и начинал яростно долбить ему голову; спокойная статная Наташа приносила молодую картошку и творог. Пошли грибы, пока что шампиньоны, которые презирали местные жители, а мы, поджарив с луком, а, когда повезет, то и со сметаной, поедали с большим удовольствием. Эмигрантская «колония» в Лобне разрасталась. Приехал Юра Т., наш старый приятель. В прошлом году, прознав, что в потоке репатриантов находится инженер, получивший когда-то образование в Берлине, энергичный и тщеславный директор какого-то Красноярского совхоза ночью подстерег со своими подручными двигавшийся в их сторону эшелон и буквально выхватил Юру со всеми его пожитками из теплушки, несмотря на его выкрики, что сельскохозяйственных машин он и в глаза не видел и вообще специалист по котлам. В совхозе ему, конечно, никакой работы не нашлось, он пытался навести какой-то порядок в управлении и отчетности, смертельно всем надоел, и директор со вздохом облегчения отпустил его на все четыре стороны. В Москве, однако, за него с таким же энтузиазмом схватились в ИНИ — переводчик с английского и немецкого языков с хорошим техническим образованием и конторским опытом действительно был для них находкой. Устроилась и моя сослуживица по газете Муся С. («Вы только подумайте, берет газету, смотрит на эти китайские закорючки и переводит?»), и Таня С. — прекрасная английская машинистка. Все они тоже поселились в Лобне, скрашивая друг другу жизнь привычным говором, общими воспоминаниями и взаимовыручкой.

И, наконец — о радость! — сдав последний экзамен, приехала из Омска Татуля, а сразу вслед за ней с целины прибыли Таня и Марина. И их, и семью брата не слишком задерживал на целине директор совхоза — самого отсталого в самом отсталом районе Казахстана — не жаждавший пополнения своих кадров людьми в большинстве своем пожилыми, нездоровыми и не имеющими никакого представления о сельском хозяйстве.

Таня и Марина пришли в ужас при виде Ники, только-только начавшей оправляться после зимних болезней, похудевшей, побледневшей и какой-то испуганной. Докторица, приходившая к нам, говорила, что надо бы послать ее в детский лесной санаторий, но наслушавшись рассказов о царивших там нравах, я на это не согласилась,

— Тогда питайте ее. как следует. — строго сказала она. — а то долго ли до беды.

К вступительным экзаменам в Гнесинское музыкальное училище Татуля опоздала. Школу в Тяньцзине она окончила с медалью и, как выяснилось, могла без экзаменов поступить в университет, что уже и сделал один ее соученик — тоже медалист, и я уговаривала ее пойти на филологический или на факультет восточных языков — в детстве она училась в английской школе и одинаково хорошо знала и русский литературный и английский языки, но она твердо заявила, что хочет продолжать музыкальное образование и после нескольких дней беготни, длительных переговоров с важными дамами и снисходительными господами ее, наконец, приняли в музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова.

Немного погодя удалось снять для Тани и Марины комнату через три дома от нас. Хозяйка — статная, величавая пожилая женщина с правильными чертами лица, с образной речью и невозмутимо-скептическим взглядом на жизнь, — очень мне понравилась. Она спокойно повелевала своим мужем, дядей Леней — оборотистым мужичком лет на десять моложе ее. Оба они, потрясенные нашим невежеством в житейских делах и беспомощностью, охотно давали нам уроки выживания.

— В райисполком в Долгопрудную надо съездить, подать прошение так, мол и так, прошу выделить на наше семейство квартиру, — говорил дядя Леня. — А дальше уж начинай действовать…

— Как действовать?

— Ну как… Обыкновенно. Знаешь, как секретарь ихний первый работает? У него телефонов на столе понаставлено не счесть, а от одного проводок в ящик опущен. Ей Богу, Фенька братова жена — она у них техничкой работает — мне показывала. Он человека выслушивает и все головой качает, мол «ах, сволочи какие!», а потом трубку эту возьмет и как заорет: «Вот, ко мне человек пришел, вы с ним безобразия допущаете…» поговорит это все, а потом рявкнет: «Чтоб в недельный срок со всем разобраться, все уладить и мне доложить». Ну, тот конечно кланяется и бежит домой водку пить на радостях.

Но только жалобщик этот, если самого главного не сообразил, его уж больше на порог не пустят.

— А что самое главное?

— А то, что смазать надо. Вот получишь деньги, две сотни в бумажку заверни и поезжай. Если ящик у стола у его выдвинут, туда клади, а нет — прямо на стол ложь.

— Ну, что вы, дядя Леня… не сумею я.

— Как это не сумею? А за квартиры выкладывать каждый месяц три с половиной сотни умеешь? Смотри, надорветесь вы с Мариной вашей. Не умеют! Все могут, а ты не умеешь. Ты что, думаешь, он кричать начнет? Да он только если мало, закричит. А, если закричит, тут ты и начинай разговор по-хорошему. Мол, и рада бы, да не могу, сами понимаете, одна без мужика бьюсь, трудно очень, Тут и поплакать можно. Фенька говорит, он это любит, — дядя Леня как-то глумливо захихикал.

— Ладно тебе, — строго сказала Анастасия. — Не сможет она, вот и весь сказ. Ты бы лучше поискал кого, чтоб передал. Может Фенька сделает?

— Через Феньку нельзя, — убежденно ответил он. — Фенька деньги сопрет — не утерпит. Подумать надо, а только лучше бы сама.

Взяв себя в руки я все же пошла в райисполком — очень уж трудно становилось платить за все снятые нами «квартиры», — пошла, но двух сотен в бумажке с собой не захватила — понимала, что все равно никогда не смогу «начать разговор». Упитанный снисходительно-внимательный секретарь выслушал меня и любезно сказал:

— Поможем, обязательно поможем. Совершенно с вами согласен, жить так должно быть нелегко. Правда, у нас еще много народа находится в таком же положении, но в постановлении правительства указывается, что мы должны идти навстречу людям, репатриировавшимся из стран капитала (секретарь как-то упустил из вида, что в Китае утвердилась коммунистическая власть).

Он взял телефон (не знаю уж, куда шел от него проводок) и твердо распорядился принять от меня заявление и поставить на очередь.

Оставалось ждать.

И все же мне стало легче, гораздо легче. И не потому, что часть домашней работы свалилась с моих плеч, не потому, что я уже не с таким тяжелым сердцем оставляла на целый день маму и девочек, уезжая в Москву по делам, не потому, что у меня высвободилось время для работы и соответственно увеличилось число напечатанных страниц и заработанных рублей. Нет, у меня появилась возможность отводить душу в откровенных разговорах. Никто из переселившихся в Лобню приятелей и представления, как мне казалось, не имел о том, о чем успела узнать за это время я. Можно было потешаться над царившим повсюду беспорядком, безалаберностью, глупостью, на ходу находя, однако, смягчающие вину обстоятельства («Что поделаешь — вот она матушка-Русь!»), можно было возмущаться поведением пьяного хама в электричке («хотя действительно он был вдребезину пьян»), можно было выражать неудовольствие, простояв два часа в очереди за килограммом сахара («Но и то сказать… такую войну выиграть! Ясно же, что страна только-только начинает выкарабкиваться… Ну и что ж, что десять лет прошло. В историческом масштабе это миг. Приходится терпеть»). Но стоило коснуться других вещей, и мои собеседники сразу же становились серьезными и начинали возражать. «Возможно, все это пустые разговоры и поддерживать их- не стоит».

— Я, например, никогда ничего подобного не слышал, — холодно говорил Юра.

Да и другие, сочувствуя, что мне пришлось столкнуться со всякими неприятностями, давали понять, что они не допускают и мысли, что что-то в корне неладно в датском королевстве. Трудно, да! Но трудно всем. И надо надеяться скоро станет легче. Всем и нам в том числе. Не надо заострять внимания. И особенно воздерживаться от таких разговоров при детях (с этим я была согласна, берегла не только детей, но и маму). Тем более, что ничего толком мы не знаем. (Вот с этим согласиться я не могла. Кое-что я знала, и почему-то мне казалось, что они просто не хотят знать.) Тем не менее спустя немного времени, я тоже научилась потешаться над безалаберщиной, окружавшей нас, возмущаться грубостью и поголовным пьянством, выражать неудовольствие по поводу унылого стояния в очередях и держать язык за зубами насчет того, что действительно тревожило меня.

Мой брат, Паша уехал на фронт вольноопределяющимся сразу же после окончания гимназии, поспел к началу развала армии, проявлял чудеса храбрости, спасая оружие и раненых, в момент, когда солдаты ринулись в тыл делить землю, успел получить два георгиевских креста, воевал против большевиков с начала и до конца гражданской войны… и простил им все после победы над Германией во второй мировой войне. Не отрицая того страшного, что было, он объяснял происшедшее колоссальными историческими сдвигами, надвигающейся мировой революцией, противоборством двух миров и прочее, и прочее.

— Читай историю, — говорил он мне. — Жертвы велики, но они неизбежны.

Мне же, успевшей заглянуть одним глазком в тот пласт жизни, заглядывать в который не полагалось, казалось, что кое-каких жертв можно было и избежать.

И какое же счастье было, когда появился человек, с которым я могла говорить обо всем. Когда все укладывались спать, и дом затихал, мы с Мариной выходили в огород, усаживались на стволе поваленного грозой дерева и возбужденными приглушенными голосами рассказывали друг другу о том, с чем самим пришлось столкнуться. От Марины я узнала, что Казахстан был полон кавказцев, немцев, корейцев — сосланных народов-врагов.

— Господи, да почему они вдруг стали врагами? — спрашивала я.

— Мне кажется, что те, с кем мне проходилось разговаривать, — говорила Марина, — и сами этого не знали. Объявили врагами, затолкали в эшелоны, а потом на грузовиках вывезли в степь, без еды, почти без вещей, с маленькими детьми. Представляешь, сколько их выжило? И те, кто выжил, люто ненавидят…

— Кого?

— Большевиков. Но в их представлении большевики это русские… Хотя я там разговаривала с одной русской пожилой женщиной — ее тоже прихватили — она говорит, что русских ссыльных ничуть не меньше. — Какой ужас!

Но и я не оставалась в долгу. Мне тоже было, что рассказать.

Как-то вечером, мы сидели на своем бревне, Марина курила, а я жевала сухую травинку. Еще не совсем стемнело, и голубоватые, тихие сумерки медленно сгущались, погружая окружающий мир в прохладный покой. В дверях появилась Татуля и решительно направилась к нам.

— Как вам не стыдно? — сказала она. — Будто я не понимаю, почему вы постоянно уходите и разговариваете тут. Ну, хорошо, бабушке просто нельзя всего этого знать. И Тане волноваться не нужно. Но от меня-то вы что прячетесь? Неужели вы думаете, что все эти месяцы в Омске я так дурочкой и прожила? — у нее задрожал голос. — Вы еще много что от меня узнать можете.

Нас стало трое. Однако, когда вскоре проездом из Воркуты на юг в Москве побывал дядя Юра, проведший у нас сутки, а вслед за тем познакомиться с возвратившимися из дальних странствий родственниками приехала из Иркутска двоюродная сестра Таня Даукшо, скрывать дальше от мамы и Тани поведанные ими семейные трагедии — а трагедии эти были многочисленны и жестоки — оказалось невозможно — они ошеломили и сделали бессмысленными дальнейшие старания представлять происходящее в жизнерадостных тонах. И еще я поняла, что спасенная решением судьбы от многих ужасов, выпавших на долю других членов семьи, я не должна слишком роптать на тяготы собственной жизни. Из рассказов Тани-иркутянки меня больше всего потряс рассказ о том, как ее матери, тете Соне, только что арестованной, показали через специальное окошечко момент объявления смертного приговора ее мужу — известному хирургу. Потряс настолько, что на какое-то время я оказалась выбитой из колеи, устремленной к одной-единственной цели — перебраться в город и получить возможность дать детям хоть какое-то образование.

И, тем не менее, шли своим чередом дни, заполненные работой, будничной житейской суетой, мелкими радостями и разочарованиями. С удовольствием съездили в Зоопарк, побывали в Малом театре и несколько раз даже поиграли в бридж, устроившись вокруг большого деревянного ящика в огороде. Приближалась осень, надо было запасать топливо. Девочки выросли из теплых ботинок, и, когда я, выстояв в магазине больше трех часов, хотела купить две пары (правда, одинакового размера), на меня стали кричать, трясти кулаками, и спасла меня от народного гнева только почтальонша Зина, заверившая преисполненную злобы очередь, что я не спекулянтка, и что дочерей у меня даже не две, а три.

— Слыхали? — сказала она дня через два, попивая у нас чай с малиновым вареньем и пренебрежительно отметая мою благодарность за помощь в деле приобретения ботинок, — Хрущев-то добрый, добрый, а коров держать запретил. Говорит, население больно богатеет.

— Почему запретил? Как?

— А вот так. Не слышали, значит, как бабы воют? Вчера вечером еще по радио объявляли.

Мы не слушали радио. Черная тарелка, висевшая в кухне на стене, нагоняла на меня тоску, и я предпочитала делать вид, что она испорчена.

— Мне кажется, это разумное распоряжение, — говорил Юра Т. — Ты не видела разве, как в электричках женщины постоянно сетками везут батоны хлеба? Как оказалось, он идет на корм коровам! Разве можно это допускать? Пользуются тем, что у нас самый дешевый в мире хлеб.

— Но почему же нельзя сделать так, чтобы они могли просто покупать корм своим коровам? Соседка мне говорила, что его ни за какие деньги не достанешь, а косить себе сено на зиму им не позволяют, хотя в лесу полным-полно никому не нужных лужаек. Наверное, они и сами предпочли бы не кормить коров хлебом, хоть и дешевым, а косить траву и сушить ее.

— Видишь ли, хлеб действительно стоит очень дешево, а народ у нас ленивый, — сухо сказал Юра. — Возьми у меня сегодняшнюю «Правду» и почитай. Там все прекрасно растолковано. И не слушай ты деревенских баб. Люди, стоящие во главе государства, по всей вероятности, знают, что делают.

А бабы выли. В Лобне коров держали многие и сейчас, спеша утром на электричку, постоянно можно было слышать отчаянный женский плач, а иногда и отборную ругань, сыпавшуюся на чью-то голову. Прошло две недели и «Зорек» повели продавать в дальние колхозы или же прямиком на бойню, и несколько дней деревня выла в полном смысле этого слова.

Запрет держать коров тяжело ударил и по нашему семейству. В лобненском магазине ни молока, ни масла, ни сметаны не продавали. Нужно было кому-то, прихватив бидон, ехать в Москву, теряя часы на то, чтобы сначала найти магазин, куда в тот день молоко «завезли», а затем выстаивать длинную очередь. Несмотря на исчерпывающие объяснения в газетах я так и не смогла понять смысла этого запрета, представлявшегося мне жестоким и… глупым.

— Ты погоди, — сказала Анастасия Васильевна Марине, когда та проявила излишний оптимизм в суждениях. — Это еще что. Вот они тебе коммунизьму устроят, тогда попляшешь.

Господи, неужели «они» действительно его устроят? Осенью мы снова получили приглашение в Институт научной информации. В Институте царила паника. Нужно было посылать заказы на техническую литературу, количество которой в этом году «по приказу сверху» сильно увеличивалось. Сроки подступали, машинистки с работой не оправлялись, и гонец Института — милая пожилая дама — умоляла нас не отказываться. Она чрезвычайно обрадовалась тому, что в лице Марины у нас прибавилась еще одна «звезда».

— Втроем вы, наверное, закончите работу дней за десять, максимум через две недели. Вы будете зачислены в штат, как старшие научно-технические работники на четыре месяца и в течение этих четырех месяцев будете получать приличную зарплату, а работу можете закончить хоть в пять дней и после этого приезжать в институт только в платежные дни…

— Но почему так сложно? — спрашивали мы. — Не проще ли определить стоимость всей работы, подсчитать и заплатить?

— Нет, нет — этого нам никто не позволит, — быстро возразила она. — Мы потому так и запоздали, что искали какой-то выход. Это Рустам Гасанович — вы его, конечно, знаете — натолкнул нас на это решение. Вы будете приходить и уходить в любое время и в любом составе… Понимаете, если мы не отошлем вовремя заказы, это будет катастрофа для института. Вся наша работа связана с заграничной технической литературой. Работа в общем пустяшная, напечатать на карточке несколько слов: адрес, название журнала, количество экземпляров и, кажется все, но… на языках всех цивилизованных стран мира. Вам нетрудно, вы печатаете по слепому методу, а наши машинистки смотрят каждую буковку, постоянно путаются. Они просто в отчаянии. Нет, нет, без вас мы пропали. Ведь наша работа заключается в том, что мы переводим статьи, составляем рефераты, издаем собственные реферативные журналы, и без потока литературы институт парализован. От имени всего отдела прошу вас. Пусть кто-то из вас приедет к нам завтра, посмотрит работу и решайтесь, прошу вас.

В результате мы согласились и уже через два дня, влившись в поток спешивших на работу совслужащих, отправились в Балтийский поселок.

Отделившись от этого потока, я нырнула в незнакомый мне до того слой московской жизни. На этот раз нас устроили быстро: Марине и Ольге — дамам курящим, не расстававшимся ещё с этой вредной буржуазной привычкой — предоставили уютный закуток в конце коридора, вблизи туалета. Меня же привели в просторную светлую комнату, где за небольшими столиками, под присмотром двух пожилых дам, работали особы женского пола с высшим, как мне сказали, образованием, именовавшиеся в просторечии «девочками». Все молоденькие, в большинстве своем миловидные, в достаточной степени любезные, часто с нерусскими именами: Жанна, Эля, Альбина и так далее. Они прилежно листали лежавшие перед ними яркие иностранные журналы, делали пометки в тетрадочках и время от времени кидали на меня любопытные взгляды. С любопытством поглядывала на них и я. Прилежно работали они недолго. Около одиннадцати часов пожилых дам вызвали на совещание, и тотчас атмосфера в комнате резко изменилась, как изменилась бы она в классе с уходом классной дамы. Уже через несколько минут «девочки» разбившись на кучки горячо, хоть и шепотом, обсуждали свои дела, и только я упорным въедливым стуком своей машинки напоминала о том, что в институте утекает в вечность рабочее время. И вдруг сквозь стрекот клавишей я услышала за спиной чьи-то всхлипывания. Недалеко от меня в стене была широкая ниша с полками для журналов. Там стояла одна из «девочек» и горько плакала; Две другие наперебой утешали ее. Я почувствовала себя ужасно неловко. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы взрослый человек плакал — да еще так бурно — на людях. Разве что на похоронах близких, но и тогда слезы обычно бывали беззвучными. Наверное, на нее свалилось большое горе. А тут я, посторонний человек, стучу на машинке, изо всех сил, зарабатываю деньги. Осторожно сложив работу, я пошла поделиться впечатлениями с Мариной и Ольгой. После обеда число «девочек» сильно сократилось. Часа в четыре ко мне подошла одна из пожилых дам и ласково спросила:

— А вы все работаете? Устали, наверное?

— Да нет, не очень. Хочется поскорее закончить — ездить сюда из Лобни тоже утомительно.

— Да, конечно. А мои девочки норовят поскорее исчезнуть. Но и то сказать. У многих семья, ребенок — или потребность обзавестись мужем и ребенком — на это тоже нужно время. Вот и стараются ускользнуть. Я лично смотрю сквозь пальцы. Знаете, существует неписаное правило, что мы, люди интеллигентного труда, получая за свою работу очень скромное вознаграждение, вправе работать только полдня.

— И это разрешено официально?

— Нет, конечно. Но существуют библиотеки и библиотечные дни, командировки в другие учреждения, взаимная выручка, наконец… У вас, конечно, подход другой. Вы хотите напечатать как можно больше карточек и поскорее освободиться для другой работы. Так же — сдельно — работают у нас переводчики, референты, редакторы и зарабатывают хорошо. Но нам-то ведь никто не заплатит за то, что мы будем сидеть здесь…

— Конечно, я понимаю, — сказала я, ничего на самом деле не поняв.

— Я это к тому говорю, — продолжала она, — что, если мы все уйдем немного раньше, чем следует, а вы захотите еще поработать, с вами останется Сережа. Я сейчас вас познакомлю. Очень милый молодой человек. Окончил МГУ, юридический факультет. Сейчас работает у нас и подрабатывает переводами. Дома ему заниматься негде — жена, маленький ребенок, вечно недовольная теща, все в одной комнате, вот он и сидит здесь допоздна и всегда составит вам компанию, если вы решите задержаться.

Сережа оказался действительно очень милым — серьезным и скромным молодым человеком. Те три недели, что я работала в Институте, мы не раз оставались с ним под вечер вдвоем и обычно последние пятнадцать минут проводили в разговорах. Его очень интересовала жизнь эмиграции, и он, постепенно расширяя круг вопросов, старался узнать от меня как можно больше, не о политических настроениях и взглядах, нет, а об отношениях людей между собой, увлечениях, возможности получать образование, о быте и, конечно, о писателях. Совсем недавно он впервые прочитал Бунина и Куприна и был ошеломлен.

— Неужели вам никогда не попадались их книги?

— Как они могли мне попасться? Сейчас и то совершенно случайно. С полгода назад приятель достал где-то «Митину любовь» и дал мне ее на одну ночь — у него мать уезжала за город с ночевкой, и его девушка обещала прийти, так что… Я сначала то в кухне, то в туалете пристраивался, а потом догадался — лампу под стол поставил, занавесил стол со всех сторон и читал чуть ли не до утра. Жена ничего, она понимает, а вот с тещей беда — до сих пор язвит, грозилась даже по комсомольской линии шаги предпринять.

— И понравилась вам «Митина любовь»?

— Не то слово. Я с тех пор еще много бунинских рассказов прочитал — дядька помог достать. А сейчас «Поединок» читаю.

— Все так же, под столом?

— Нет, теща к сестре гостить уехала, можно и так. Жена, рама хотела бы почитать, да некогда ей. И устает очень…

— И кто же вам больше нравится — Бунин или Куприн?

— Гиганты они оба — это точно. Читаешь и будто в жизни начинаешь разбираться.

— Неужели начинаете? Я вот сколько лет живу, все больше запутываюсь.

— Это вы так говорите… Вера Константиновна, а много в эмиграции было хороших писателей, которых мы не знаем?

Я рассказала ему про Алданова, Мережковского, Зайцева, Осоргина, Ходасевича, Георгия Иванова, Сирина-Набокова и других. Он слушал, грустно покачивая головой.

— Может, и прочитаю когда-нибудь.

— Конечно, прочитаете, Сережа. Почему нет? Их же книги главным образом о прошлом.

— О прошлом-то, о прошлом… Ну, вы меня извините, Вера Константиновна, оторвал я вас от дела.

— И сами оторвались.

— Я то ничего, ночью доперевожу. Выберется у вас когда минутка, может еще поговорим?

— Поговорим, Сережа.

Обязанность «девочек» насколько я понимала, заключалась во внимательном чтении иностранных технических журналов. Они определяли статьи, знакомство с которыми могло быть полезно нашей науке и отдавали их референтам или переводчикам. Со всем этим управлялись они довольно быстро, так что оставалось время посудачить о новинках моды и посплетничать о людях, находящихся в данный момент в центре внимания мировой прессы. Сейчас живейший интерес вызывали проказы принцессы Маргарет, сестры английской королевы, горячо обсуждавшиеся всей комнатой. Однако дня три спустя интерес переключился на персонаж, хорошо мне известный — на звезду экрана Юла Бринера, которого я знала еще в Харбине тринадцатилетним гимназистом и который назывался тогда просто Юлькой.

То, что мне удалось услышать из их обсуждения его биографии, показалось мне совершенной чушью, и я хотела было сказать об этом «девочкам», но туг же передумала. Зачем разрушать сказку. Пусть себе щебечут. Это лучше, чем плакать, ссориться, жаловаться друг на друга, рассказывать о домашних и служебных неурядицах.

Последние три недели я работала в институте в одиночестве. Ольга получила заказ на перевод рассказа Бориса Полевого, Марина болела гриппом. Как-то под вечер заведующая отделом попросила меня зайти в кабинет к кому-то из институтского начальства. Доктору исторических наук понадобилось перевести на английский язык и напечатать получастное-полуофициальное письмо, и ему посоветовали обратиться ко мне. Письмо было несложное. Доктор наук угощал меня чаем с печеньем, расспрашивал про Китай, о том, где работал мой муж и я сама и под конец предложил мне временную работу в канцелярии Президиума Академии наук — вести корреспонденцию на английском языке. В скором времени опять ожидается конференция. Международные связи бурно развиваются. Приходят письма из всех стран мира. Я могла бы попробовать. И они пригляделись бы к моей работе. Ему кажется, что я обязательно справлюсь. Я понимала, что это лестное предложение, что получи я это место, многие мои проблемы решились бы. Конечно, я с благодарностью согласилась, но сказать правду, мне совсем не хотелось связывать себя постоянной работой. Как бы то ни было, когда через несколько дней мне с извинениями сообщили, что «кто-то в кадрах» воспротивился, да и вопрос о штатной единице еще не окончательно решен, он только будет рассматриваться, я испытала большое облегчение.

Да, именно облегчение! Хотя все знакомые — и прежние «китайцы» и здешние «москвичи» в один голос твердили, что, не состоя в коллективе, в профсоюзе, еще в чем-то, жить в Советском Союзе нельзя, что необходимо иметь твердый заработок, место, где всегда можно получить нужную справку… Наверное, они были правы. Тем не менее, облегчение я испытывала. Подожду еще месяц — другой. Буду зарабатывать на жизнь и дальше, стуча на английской машинке, а там видно будет… Я совсем забросила детей. Какое счастье, что мама со мной, что приехали Таня с Мариной. Подожду еще месяц, а потом пойду проситься на постоянную работу. Мокрые сумерки проносились за окном электрички, мутно-желтыми пятнами проплывали огни фонарей. Но все-таки, почему мне так не хочется? Конечно, ездить в Москву изо дня в день тяжело, но ведь многие ездят, привыкну и я. Да ладно, что там хитрить. Просто мне не хочется вступать в коллектив. Я боюсь, что останусь в нем чужой, не сумею приспособиться. Вспомнить хотя бы, как все они, возвратясь с собрания, долго ссорились, напоминая друг другу кто что сказал. Глупости! Нужно будет, так приспособлюсь. Не надо больше думать об этом, скоро Лобня.

Осень принесла с собой массу проблем. Татуле нужно было где-то заниматься, и Наталия Александровна разыскала среди своих знакомых старушку — владелицу пианино, которая жила в покосившемся доме в одном из Сретенских переулков. Узнав, что Татуле, которая устроилась аккомпанировать хору в клубе какого-то завода, приходится три раза в неделю возвращаться домой в Лобню около двенадцати часов ночи, она ужаснулась и предложила снять у нее еще и пустовавшую кушетку, на что я с радостью согласилась. Рассказы Зины-почтальонши о парнишках, «шаливших» в поселке по вечерам, нагоняли ужас. Но все это требовало денег. И немалых. Наших общих — бешеных, как казалось поначалу — заработков не хватало, и вскоре нам с Мариной пришлось близко познакомиться с ломбардами. В Москве их было несколько, но мы облюбовали три — на Арбате, на Пушкинской улице и неподалеку от Бауманского метро. В залог принимали часы, золотые и серебряные вещи, меховые шубы и так называемые «узелки», в которые увязывались разные носильные вещи, скатерти, туфли. Все это под холодным взглядом оценщицы съеживалось, тускнело, теряло свою домашнюю ценность и приносило не так уж много денег. И, тем не менее, я вспоминаю ломбарды только с благодарностью — не знаю, как пережили бы мы ту нелегкую зиму без их помощи. Кто только не стаивал рядом с нами в очереди к заветному окошку — интеллигентная старушка с несколькими кофейными ложечками и потертой лисьей горжеткой, молодой человек, у которого не взяли часы довоенной работы, и он долго стоял в раздумье, нервно поводя шеей, а потом стянул с пальца золотое обручальное кольцо, пожилой добротно одетый человек, принесший дамское пальто с меховым воротником — уже подходя к оценщице он неожиданно махнул рукой, повернулся и ушел; человек в потертой военной шинели со споротыми погонами, с рассеченным подбородком, с тоскливым взглядом — он вдруг страшно и хрипло крикнул «Огонь!», грохнулся об пол и забился в припадке, смешав очередь, вызвав переполох… Разные люди, но мне всегда казалось, что что-то их объединяет, словно все они угнетены одной и той же мыслью. Непохожи на остальных были цыгане. Они являлись целой толпой — старухи, дети, молодые женщины в ярких юбках до пола, подростки, и сразу же по залу прокатывался гул недовольных голосов.

— Ну, беда! — сказала мне соседка первый раз, когда пестрый табор ввалился в приемный зал. — На два часа теперь оценщицу займут. Вы стойте здесь, а я пойду займу очередь к другому окошку. У них ведь обычно на всю компанию один человек с паспортом и пропиской бывает и за всех сдает. И, главное, вещи берегите. А, если какая заговорит с вами, в глаза, Боже упаси, не смотрите. Заворожит, и не заметите, как без серебра останетесь.

Слава Богу, никто не попытался завладеть моим столовым серебром, но относительно задержки очереди моя соседка оказалась права. Пожилой красивый цыган важно проследовал вперед к окошку, где ему уже давно кто-то занял очередь, открыл сумку и стал методично вынимать из нее одну за другой золотые и серебряные вещички. Столпившиеся в углу цыгане внимательно наблюдали за процедурой. Продолжалась она часа полтора. Я уже закончила свои дела, получила деньги, а он все еще продолжал вежливо спорить с оценщицей, настаивал на больших суммах, вызывая гнев застрявших по его милости людей.

А то еще раз ворвалась группа спортсменов, только что вернувшихся с каких-то состязаний из заграницы. Они были громогласны, напористы, невежливы. Закладывая джинсы, вязаные кофточки, куртки, бесцеремонно отпихивали старушек с узелками.

— Прошу пропустить, бабуля. У меня через полчаса тренировка. Сами понимаете, честь родины защищать едем.

— И не думайте пропускать — вон уж сколько назащищали. Нет уж, пусть постоит, отдохнет. — Сухонький ехидный старичок с серебряным подстаканником угрожающе выставил острый локоть. — Через сорок минут прием прекращается, а тут являются всякие. Очередь не согласна.

А я уже пробираюсь к выходу, прижимая к груди сумку с деньгами. Сейчас в магазин. Уже два дня в доме почти ни гроша — подвернулся уголь, на который пришлось ухнуть все имевшиеся в доме деньги. Надо купить что-нибудь к ужину и скорей, скорей домой, где меня ждут-не дождутся. Нет, без ломбарда мы пропали бы.

Благодарна я была ломбарду и за все услышанные там истории. Люди охотно делились горестями и радостями с соседями по медленно движущейся очереди, безжалостно срывая последние остатки романтического флера, окутывавшего. в моих — да и во многих других — глазах настоящую жизнь.

Надвинулась зима, суровая зима 1955/56 года. Наш домик быстро промерз насквозь и, чтобы сохранить в нем хотя бы относительное тепло, топить приходилось чуть ли не круглые сутки. Топили мы углем, закрывать трубу боялись и после того как все укладывались спать, дежурные — то есть опять же Марина или я — оставались сидеть у печки, поддерживая огонь. Прекращали подкидывать уголь часа в два ночи и, дождавшись, чтобы голубые огоньки перестали бегать по раскаленной угольной массе, и она подернулась седым налетом, укладывались спать. В 7 часов утра вскакивал следующий дежурный и снова разводил огонь. В трескучие морозы Таня и Марина не уходили ночевать в «запасную резиденцию» к Анастасии. Раскидывался табор в наших двух комнатках.

Чтобы не заснуть на дежурстве, я обычно брала у Наташи какую-нибудь книжку — по большей части это были сборники рассказов — надо было знакомиться с советской литературой, я знала ее очень мало. И вот, читая эти рассказы — иногда даже занимательные, — я не могла отделаться от странного чувства: мне казалось будто речь в этих рассказах идет о какой-то другой, неведомой мне стране, о других, неведомых мне людях, совершающих странные поступки и говоривших странным языком странные вещи. Сначала я думала, что виной тому моя усталость, размаривающий жар горящей плиты, но затем, просмотрев в электричке на относительно свежую утреннюю голову прочитанный накануне ночью рассказ я вдруг поняла, в чем дело — он не был плодом наблюдений и размышлений, он был просто придуман. В рассказах действовали выдуманные люди, ничуть не похожие на тех, кого я знала в Солоновке, в Омске, в Лобне, в академическом институте. В их действиях не было ничего неожиданного, они не произносили неожиданных слов, не совершали неожиданных поступков. Они не возбуждали симпатии, не внушали неприязни и с самого начала было ясно, что плохие совершат свои плохие поступки и поплатятся за это, а хорошие поступки останутся за хорошими. Но почему? Неужели писатели так мало знали жизнь? Не ходили в ломбард? Не ездили в плацкартных вагонах. Не разговаривали с почтальонами? Ерунда! Конечно, они знали жизнь почище моего. Тогда почему же? Должны они писать так? Но кто может приказать писателю, как распоряжаться своими героями? Зачем тогда вообще литература? Неужели одни дают указания, а другие беспрекословно выполняют их? А что?.. Что, если я напишу о том, что слышала в последний раз в ломбарде? О том мальчике? Напишу и пошлю в какой-нибудь журнал? В «Огонек», например? Конечно, никто его не напечатает, но, может, возвращая мне, объяснят, почему нельзя писать о том, что постоянно случается в жизни? Глупости, убеждала я себя, нечего с этим соваться. Будто мало у меня других дел… А сама, охваченная всю жизнь подавляемым писательским зудом, знала — напишу, обязательно напишу. А там видно будет.

И я действительно написала. Об обыкновенном хорошем мальчике, единственном сыне матери-одиночки, который, попав в скверную компанию, опускается, не поддержанный никем — ни замученной жизнью матерью, ни школой, ни товарищами, ни комсомолом — все ниже и ниже по ступеням нравственных понятий и кончает тем, что совершает преступление, за которое ему грозит смертная казнь. Я не показала свой рассказ никому, кроме Марины, которая нашла его — как я надеялась не только из-за любви ко мне, — не лишенным литературных достоинств, подредактировала и одобрила мою затею. Потом я достала из чемодана еще два рассказа на китайские темы, написанные еще в Тяньцзине. Один был о нескольких днях жизни в заброшенном китайском храме, который предприимчивые монахи сдавали небогатым дачникам и о непохожих друг на друга людях разных национальностей, обитавших в нем. Другой — о китайской деревенской семье, которая подобрала раненого офицера коммунистической армии, спрятала и выходила его, за что впоследствии по чьему-то доносу и ответила по всей строгости законов гражданской войны влюбившаяся в него девушка.

Я перепечатала рассказы и разослала их: о погибающем мальчике — в «Огонек», о спасенном офицере-коммунисте — в «Работницу», о жизни в китайской кумирне — в «Дружбу народов». Я не рассчитывала, что кто-то может захотеть напечатать их, меня просто интересовала реакция на них людей, которые по долгу службы должны разбираться в литературе, однако в душе какая-то надежда, по-видимому, жила. Чем черт не шутит.

Черт, увы, не хотел шутить, и жизнь шла своим чередом, трудная, суетливая, безденежная. Отослав рассказы, потеряв интерес к книгам, лежавшим на столе у Наташи, я проводила дежурства у печки в думах. В думах о детях. Ира была решительна, способна, насмешлива и постоянно оказывалась вовлеченной в споры с учителями. Болезненная, застенчивая Ника прививалась в Лобне плохо. Ее музыкальность, вместо того чтобы радовать, огорчала — никакой возможности продолжать занятия музыкой не было. Но труднее всего было в школе. Утомленные трудной жизнью, плохо образованные и плохо воспитанные учителя не умели найти подход к детям, не умели возбудить интерес к преподаваемому предмету. Между ними и учениками часто по причинам, выеденного яйца не стоившим, возникали вдруг неприятные конфликты с криками и угрозами. Как-то раз, зайдя за чем-то в школу, я очутилась в комнате, где двое взрослых людей — один из них совсем молодой человек со значком МГУ в петлице — допрашивали испуганных недоумевающих первоклашек, очевидно перепутавших калоши.

— Кто из вас скрал калоши? Признавайтесь! — наступала на них выпиравшая из кофточки особа средних лет с маленьким, сердито сжатым ртом и глазками-буравчиками, опрокидывавшая мое еще с детских лет сложившееся представление, что толстые люди не бывают злыми, — Ты? Ты?

— Погодите-ка, Магдалина Федоровна. Не сразу так, — молодой человек со значком мягко повел рукой, давая понять, что методы учительницы — не его методы. — Тут дело сложнее. Я уже провел опрос — к этим калошам признались обе мамаши…

Какой кошмар! Неужели дети обречены учиться здесь и дальше?

Надо непременно перебраться в Москву. Но только вот как? Все говорят, что это невозможно. Да я и сама понимаю. И все же хочу. В первую очередь конечно, из-за детей, но и из-за себя тоже… Какое счастье было бы возвращаться домой немного раньше… Иметь возможность принять горячую ванну, а потом пить чай и слушать игру Татули… Очень давно я не слышала, как она играет… Может, все-таки в конце концов мне повезет. Может, удастся переехать в Москву, отдать детей учиться в школу получше, взять напрокат пианино. Может, когда-нибудь мечты мои сбудутся. Успокаиваясь, я тут же начинала клевать носом. Золотые огоньки прыгали по уголькам, и мне чудилось, что я стою в тронном зале китайских императоров, в том самом, куда приходил император в роковые минуты посоветоваться со своими многоопытными предшественниками. Обшитые драгоценной парчей кресла стояли по одну сторону огромного резного стола черного дерева, чуть отступив от трона ныне здравствующего правителя. Интересно, усаживался ли на него император Пуи, когда маленьким мальчиком стал властителем Поднебесной Империи? Жаль все-таки, что мне не удалось стать его стенографисткой. Спросила бы. Как, наверное, странно было оставаться наедине со всеми этими тенями. А может, и у нас стоило бы устроить нечто подобное для общения с праотцами. Спросили бы Петра Великого, что делать. Вот бы он, наверное, затопал и заорал. И почему только так ужасно неустроенна жизнь? Можно подумать, что каждый шаг кем-то нарочно осложняется. Опять я начинаю клевать носом. Уголь догорает, больше подкидывать не буду. Минут через двадцать можно и спать идти.

А еще через несколько дней случилось нечто невероятное — среди писем, полученных из Китая, из Солоновки, из Ленинграда, я нашла одно с московским штемпелем — письмо из «Огонька». Меня просили приехать в редакцию поговорить о моем рассказе «Приговорен к расстрелу». У меня перехватило дыханье, застучало сердце, запрыгали перед глазами строчки. Не может быть, думала я, мне просто кажется. Я же просто так… и вдруг «приезжайте в редакцию…» Ехать сейчас? Нет, надо собраться с духом, с силами, хотя бы отчистить ногти от угольной пыли. Нет, сейчас я не поеду. Нужно выспаться, успокоиться, а вот завтра…

На следующий день я поехала в редакцию. Чудеса продолжались. Я знакомилась с разными людьми. Оживленная, приветливая, хорошенькая Мирра Гринева сказала, что первая прочитала мой рассказ и сразу же начала бороться (почему?) за него. Александр Максимович Ступникер пленил меня легкой, чуть насмешливой манерой разговаривать. Сокрушенно роясь в груде бумажек на своем столе в поисках «стишат», предназначенных в праздничный номер, он с интересом расспрашивал меня о жизни в Китае. Затем я говорила с заведующим отделом, который сдержанно похвалил мой стиль и — неизвестно почему — смелость. И вдруг, весело улыбнувшись, сказал, что редакция просит меня смягчить приговор своему герою, заменить расстрел длительным сроком заключения. И еще посмотреть кое-какие сделанные им редакторские поправки. Рассказ будет напечатан через шесть недель. Я с восторгом согласилась на все.

На обратном пути, перебегая в неположенном месте улицу, я чуть не попала под троллейбус. В электричке поймала себя на том, что начинаю улыбаться в пространство, за чем немедленно последовала расплата — перехватив мою улыбку, какой-то пьяненький мужичок пересел поближе и предложил сойти вместе в Долгопрудной и сходить в шалман «если, конечно, деньжата на это найдутся». Я была счастлива и в полном восторге от себя. Взяла написала и, вот печатают! И не кто-нибудь, а «Огонек» (из памяти мгновенно вылетело, сколько раз мы подсмеивались над напечатанными в нем слащавыми описаниями советской жизни). А, может, у меня правда… ну, скажем, литературные способности, так звучит скромнее.

Дома о своем успехе я сказала только Марине. Остальные узнают, когда я небрежно положу на стол журнал в яркой глянцевитой обложке со словами: «Почитайте, тут и мой рассказ есть».

Через несколько дней пришло письмо из «Дружбы народов». Заведующая отделом писала мне, что рассказ ей понравился — следовало несколько лестных слов — но, к сожалению, мнения у редколлегии разделились, некоторые считают, что я нахожусь под сильным влиянием американских авторов, лично она с этим не согласна. Как бы то ни было, печатать рассказ журнал не будет. Она, однако, передала рассказ в редакцию «Вечерней Москвы». Дальше следовал телефон, по которому мне нужно позвонить. На следующий день я поехала в редакцию газеты на Чистых прудах. И там меня встретили любезно, сказали, что рассказ берут, расспрашивали, откуда я так хорошо знаю китайскую жизнь. Моя биография слегка насторожила заведующего отделом, тем не менее он подтвердил, что рассказ будет напечатан, и что мне нужно приехать через три недели читать верстку.

И опять я ехала домой, пританцовывая, строя воздушные замки, недоумевая, почему мне вдруг так повезло — все говорят, что напечататься первый раз очень трудно, а вот, пожалуйста!

Этим, однако, поток удач не был исчерпан. Редакция «Работницы» тоже пригласила меня на переговоры и тоже хвалила рассказ. «Хуан хэ» они напечатают, если я переделаю конец. — Девушка не должна погибнуть. Спасенный офицер, ставший Партсекретарем, думал о ней постоянно. Он продолжал любить ее, но был безумно занят, никак не мог найти ее… Нужно сделать так, чтобы они встретились, соединились и были счастливы.

— Но ведь смысл рассказа не в том. Я хотела показать…

— Нет, нет, — энергично прервала меня редактор журнала. — В таком виде он может быть воспринят как критика. Китайские товарищи могут обидеться. Это исключено. Переработайте конец, и мы с удовольствием его напечатаем. Он написан свежо, в известной степени познавательно, должен понравиться нашим читательницам.

— Но я боюсь, что у меня не получится. Он у меня был задуман, — лепетала я, совсем сбитая с толку, — задуман, чтобы напомнить, что человеческие отношения… что забывать непозволительно.

— Да, да! — она заговорила суше. — Вот это вы и покажите, только под другим углом. Пусть будут всякие трудности, они неизбежны, но он преодолеет их. Вы сумеете. А не будет получаться, в редакции вам помогут. Мне не хотелось бы терять ваш рассказ. Повторяю, он очень свежо написан. Не торопитесь, подумайте хорошенько и за работу! — Она с улыбкой протягивала мне рукопись.

На этот раз я не витала в облаках, не праздновала победу. Смутное беспокойство охватило меня. И сколько ни призывала я себя к порядку, взять себя в руки что-то не удавалось. Но ведь в «Огоньке» и в «Вечерней Москве» мне твердо сказали, что рассказы пойдут. Я даже знаю день, когда нужно ехать вычитывать гранки. И с этим рассказом ничего страшного не произошло. Подумаешь беда, конец попросили переделать. Пройдет несколько дней, успокоюсь и попробую. А не сумею, мне помогут. Так ведь сказали в редакции. Нет, нет, лучше я сама. Подумаю и напишу. Но зачем, собственно? Мне самой казалось, что конец у меня получился лучше всего.

На счастье в ИНИ подоспел очередной аврал, и мы дружным трио работали там недели три, уезжая спозаранку и возвращаясь домой поздно вечером. Стояли жуткие морозы. Стены нашего домика подернулись искрящимся снежным покровом, толстый слой посеревшего льда лег на окна. Опять мы дежурили ночами у плиты, опять болели гриппом дети, надрывно кашляла Ника, и я с тревогой вспоминала, сколько членов семьи с папиной стороны — и с каким исходом — болели в прошлом туберкулёзом. В декабре целую неделю температура стояла на отметке 40 градусов, и наш путь домой от Балтийского поселка совершался перебежками: от крыльца ИНИ до «собачника» — низенького здания, где содержались невесело лаявшие и скулившие подопытные собаки, оттуда скорей к метро, там можно перевести дух и согреться немного; затем бегом в магазин, бегом к троллейбусной остановке — хорошо еще, если троллейбус придет скоро — Савеловский вокзал, электричка и, наконец, последний этап — гуськом по дорожке, протоптанной в глубоком снегу, бегом, бегом домой, где пылает плита, бурлит чайник, и где тебя ждут.

В день, когда мне нужно было ехать в «Вечернюю Москву», мороз, наконец, отпустил, и мне показалось это добрым предзнаменованием. После вчерашнего снегопада Москва при-парадилась, похорошела и, шагая по белому пушистому бульвару, я думала, что, наверное, со временем смогу полюбить ее. При моем появлении по лицу заведующего отделением скользнула тень неудовольствия, но он тотчас улыбнулся и, указав мне на стул, сказал:

— А я должен вас огорчить. Не сможем мы вас напечатать. Вы не думайте, — заторопился он вдруг, — причины не субъективные, а объективные. Материал как был, так и есть вполне добротный, но так уж получилось. Вот, пожалуйста, возьмите. Было бы хорошо, если бы вы написали нам что-нибудь о детских садах в Китае, вообще о детях. И вообще заходите. А сейчас, прошу меня извинить — у меня совещание.

Этого я не ждала. Как же так? Мне сказали, в каком номере газеты будет напечатан рассказ. Не удержавшись, я похвасталась Сереже и одной милой даме — новой знакомой в ИНИ. Надо предупредить, чтобы не покупали газету. Хорошо еще, что дома ничего не говорила. Ну, как неприятно! Наверное, получили что-нибудь злободневное, нужное по моменту… Ведь это не журнал, газета. Хотя… почему он не сказал «напечатаем позже»? Непонятно. Они так хвалили рассказ. Господи, хоть бы в «Огоньке» ничего такого не произошло. Нет, этого не может быть, ведь мне уже иллюстрации к рассказу показывали. Очень хорошие, именно таким я представляла себе бедного мальчика. Нет, нет!

Второй удар был тем больнее. В «Огоньке», когда заведующий отделом, смотря куда-то вбок, объявил мне, что причина, почему мой рассказ не появится в журнале, объективного свойства, а не субъективного, мне вдруг почудилось в этих вновь повторенных словах что-то мистическое. Что за ними кроется? Господи, что это за объективные причины, лишающие меня надежды найти почву в этом непонятном и неприветливом мире? Он говорил еще какие-то утешительные слова: «У вас, несомненно, большие способности. Приносите нам свои работы. Всегда будем рады познакомиться с ними. Причины объективные», а я, улыбаясь, повторяла: «Ну, конечно. Я прекрасно понимаю. Спасибо», а сама думала об одном, как бы мне поскорее отсюда выбраться, как бы не встретить никого знакомого. Вдруг покажу до чего мне больно.

В коридоре, стараясь справиться с недоумением, растерянностью, обидой, я остановилась перед витриной с фотографиями и прикинулась, что они меня очень интересуют. Кто это в центре? Сталин? А с ним кто? Я придвинулась поближе.

— Вера Константиновна? — окликнул меня приятный знакомый голос.

— Здравствуйте, Александр Максимович. — Я сделала жалкую попытку улыбнуться, но обмануть его мне, по-видимому, не удалось.

— Посидите у меня в кабинете минутку, — сказал он. — Я сейчас вернусь.

Он вернулся минут через пять, и за это время я успела овладеть собой.

— Вера Константиновна, — сказал Александр Максимович, садясь напротив меня. — Я все знаю и хочу вам сказать — не огорчайтесь так. Стать писателем, напечататься впервые везде не просто, а у нас тем более. Если бы рассказ напечатали, за вас тут же принялись бы критики, а это такой народ… и потом, поймите, вы вернулись на родину совсем недавно, и среди читателей нашлось бы немало таких, которые решили бы, что вам следует обращать внимание не на темные стороны нашей жизни, а, наоборот — на светлые. Но все это я говорю не для того, чтобы вас утешить. Я хочу помочь вам. По-моему, вам надо заняться художественным переводом. Если вы принесете нам что-нибудь стоющее — небольшой рассказ, так на пол авторского листа или, еще того лучше, повестушку листа на три для «Библиотеки Огонька», я приложу все усилия, чтобы их напечатать. Я убежден, что перевод у вас пойдет, главное, надо найти действительно хорошую вещь.

— Но где…

— Поезжайте в библиотеку иностранной литературы, просмотрите каталоги старых книг, которые можно взять на дом, возьмите, почитайте, побывайте на выставках новых изданий. Но — слушайте меня внимательно — подыскав что-нибудь, прежде всего зайдите ко мне. Я проверю, не позволял ли себе автор каких-либо неподобающих высказываний по поводу нашей страны. Если он в этом отношении чист, надо проверить — не появлялась ли вещь в печати прежде. Это вы проверите в библиотеке. У них есть справочный зал. Ну, а если и с этим все в порядке, с Богом, за работу! Нет, нет, не благодарите меня. И на этом пути могут быть срывы и неудачи, но я считаю, что попробовать вступить на него вам стоит. Что же касается меня, то я постараюсь вам помочь.

В кабинет вошла Мирра и поцеловала меня.

— Я за него до последнего дралась, — сказала она, помолчав.

Мне хотелось спросить — но почему, что случилось? Но чувствовала, что им не хочется объяснять мне. Объективные причины, ничего не поделаешь. И, тем не менее, я вдруг успокоилась, а по дороге домой даже развеселилась. И с чего я взяла, что могу стать писателем? Могла бы, так и стала бы давно. Ни образования полноценного нет, ни таланта настоящего. Ну, конечно, в голову ударило — как же, три рассказа сразу приняли и не где-нибудь, а в столичных журналах. Да! Ведь мне еще надо конец того рассказа переделать для «Работницы». Там пока еще объективные причины не возникли. Хоть бы мне удалось стать переводчиком. Отчего мне раньше не пришло в голову попробовать. Милый, добрый Александр Максимович.

Словно получив заряд энергии, мы с Мариной выгадывали время для поездок в библиотеку, писали письма знакомым, у которых могли быть с собой английские книги, писали заграницу с просьбой послать сборники рассказов, а ночью в затихшем доме, устроившись у плиты, читали без конца. Старая знакомая по Харбину, муж которой, царский полковник Шулькевич, закончил десятилетний срок пребывания в лагере, находился теперь в Доме для престарелых в Потьме, писала нам из Америки, спрашивая, что она может нам послать в благодарность за те небогатые посылки, которые мы слали ему. Книги, книги! — просили мы. О том же я писала брату, недавно переселившемуся из Зальцбургского лагеря для перемещенных лиц в Саарбрюкен.

И вот первая удача! Приятельница, которую судьба занесла на курорт «Боровое» прислала нам книжечку — «Шахматная новелла» Стефана Цвейга. Это была огромная удача. Стефан Цвейг не мог высказаться против нашей страны — он покончил жизнь самоубийством в 1942 году, а до этого романы его не раз печатались у нас. «Шахматная новелла» была безусловно интересна и по размеру как раз подходила для «Библиотеки Огонька». Получив благословение Александра Максимовича, я с трепетом душевным взялась за перевод. Я никогда не думала, что переводить будет так трудно и в то же время так приятно. Строить фразу так, чтобы она сохраняла ритм оригинала, отражала иронию автора, его горечь, затаенную мысль и в то же время звучала по-русски. Напряженный поиск нужного слова. Сначала я была в отчаянии, рвала страницу за страницей и только через несколько дней, вдруг почувствовав, что мне удалась одна фраза, другая, третья, ощутила некую уверенность в себе и с той минуты работа, не сделавшись легче, стала приносить только радость. Мне хотелось садиться за перевод с самого утра, но жизнь складывалась так, что браться за него я могла лишь, когда окончательно затихал дом.

Подошел Новый Год и Рождество. Сосед срубил нам в лесу прелестную пышную елочку, но ее в тот же вечер утащили из незапертых сеней вместе с купленным по случаю гусем. Обсудив на семейном совете положение, мы решили, что нельзя под Новый год расстраиваться из-за пустяков. Утром Марина ринулась в Москву. Из сундука был извлечен Смеющийся Будда и китайское ожерелье. Праздновать, так праздновать! В сочельник у нас стояла елочка, лампочки для которой изготовил на своем заводе муж молочницы Наташи. Впервые в Советском Союзе мы ели жареную курицу, на десерт было обязательное рождественское лакомство — орехи с изюмом и мандарины. Мы шутили, смеялись и вспоминали елки прежних лет — и ту в двадцать первом году, когда вместо елочных украшений, истоптанных в припадке ярости одним из стражей революционного порядка, мы распустили серебряные витушки чьих-то эполет и окутали крошечное деревцо сверкающими нитями, и те тяньцзинские, когда под елкой лежали подарки, Таня играла торжественный марш, заждавшиеся дети, топая, бежали вниз по лестнице и на секунду замирали в восторге на пороге. Все это было когда-то, а сейчас наступил 1956 год, и мы почему-то верили, что самое трудное уже позади.

В конце февраля мы с Мариной поехали в ИНИ получать деньги за давно сделанную работу. Что-то непривычное показалось нам в самой атмосфере института, в поведении служащих, собиравшихся по двое — по трое, говоривших о чем-то приглушенными голосами, настороженно поглядывавших по сторонам. Даже девочки из отдела комплектования выглядели серьезно и немного испуганно. Расположенные к нам пожилые дамы не выражали желания поболтать о том, о сем, и, получив деньги, мы отправились домой. На лестнице нам встретился Сережа. Вид у него был настороженный, как у всех.

— Сережа, — спросила я, — Что-нибудь случилось?

— А вы ничего не знаете? — быстро оглянувшись, спросил он.

— Нет, — в унисон ответили мы.

— Вчера на партсобрании — не только у нас, но и в других институтах читали письмо Хрущева. О Сталине. — Он замялся. — Извините меня, я сам не слышал, а говорят… говорят, будто его в чем-то разоблачают… но, повторяю, сам я не слышал. Извините… и он кинулся вверх по лестнице.

В электричке двое рабочих в замасленных ватниках негромко разговаривали о чем-то. Я поймала слова «Сталин», «репрессии». Что это? Однако большинство людей, возвращавшихся после работы домой, дремало или разговаривало на всегдашние будничные темы.

На следующий день дело немного прояснила почтальонша Зина.

— Мужик вчерась с завода пришел, говорит бумагу какую-то им про Сталина читали. То, говорит, отец родной был, а теперь, вот душегубцем заделался. Схожу, говорит, к Степану, чего он скажет. А от Степана вернулся, еле на ногах стоит и глаз подбит. Повздорили чего-то.

Юра Т., заглянувший к нам вечером был настроен загадочно. На мой вопрос, знает ли он что-нибудь, сухо ответил: «Разные толки на этот счет до меня, конечно, доходили, но, как ты знаешь, я никогда не стану повторять никаких слухов.

Однако немного погодя он смягчился.

— Что-то, несомненно, произошло. Открылось что-то неизвестное до сих пор. Я спросил своего хозяина — он старый партиец и вообще человек серьезный — что он думает по этому-поводу, и он сказал… но это твердо между нами… Знаю, что тебе доверять я могу.

— Ну, конечно, Юра, — сгорая от нетерпения, заверила его я. — Что же он сказал?

— Я спросил его, что он думает по этому поводу, и он сказал: — «Да, дела!»

— А дальше что? — торопила я.

— Что дальше? Не мог же он рассказать мне, о чем говорили на партийном собрании, но из этих слов я понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее…

Разумеется, слова старого партийца «Да, дела!» говорили о многом, но, увы, ничего не проясняли, и на следующий день я собралась в Москву к Ксении Александровне.

— На партийном собрании читали письмо Хрущева, — с обидой в голосе сказала она. — Из письма следует, что по указаниям Сталина творились ужасные вещи: аресты, расстрелы, ссылка в лагеря… Я, конечно, ничему этому не верю. И даже будь тут хоть доля правды, зачем понадобилось ворошить все это. В конце концов, войну-то выиграл он. Шельмовать великого человека! Все равно народ этому никогда не поверит. Как не верю и я. Убеждена, что очень скоро объявят, что все это ложь. А если он и допускал какие-то ошибки, они с лихвой искупаются его делами.

Больше мы к этой теме не возвращались.

В этот вечер я не переводила Цвейга. Следя за топившейся плитой, вспоминала все прочитанное когда-то, услышанное, увиденное, пережитое, и внутренний голос, тоном не допускающим возражения, говорил: «Какая там ложь? Все правда! Уж ты-то имела не один случай в этом убедиться. Ложь? А наша. семья? А все, что я слышала от Степана, от Даши? А интернат для инвалидов, который я видела собственными глазами? Нет, это не ложь!»

Вспыхивавшие в электричках бурные споры иногда оканчивались драками. Одни с пеной у рта защищали «вождя», другие не менее яростно обвиняли его во всех смертных грехах. А я, делая вид, что погружена в чтение английского романа, жадно прислушивалась и старалась понять. И не понимала.

— Не знал он! — орал пьяный человек с глазами налитыми кровью и злобой. — Не знал! Это интеллихенты (следовал поток нелестных эпитетов) насочиняли. Я бы этих паскуд своими руками передушил.

— Хозяин был хороший, — убежденно говорила пожилая женщина, укутанная в теплый платок. — Главное ему, чтоб послушание было в народе. А так он зря людей не обижал.

— Хозяин отличный, что и говорить. Голова! — кривил в улыбочке изжеванный рот ехидный старичок. — На Украине в тридцатом, когда хлеба мало запасли, сразу рассудил — половину едоков ухлопаем, тогда уложимся.

Но языки явно постепенно развязывались. Даже осторожный Сережа поведал мне, как арестовывали его брата, а скромная молчаливая Лариса Николаевна, сидя за столиком в буфете со мной и с Олегом Андреевичем, высоким, сутулым человеком, хорошо знавшим немецкий и французский языки, вдруг заговорила быстро и страстно:

— Когда моего отца арестовывали, мне одиннадцать лет было. До мельчайших подробностей все помню, — наметившиеся на щеках красные пятна проступали все ярче, и голос вдруг зазвенел. <—Такое издевательство… Такая жестокость… Рылись в бумагах, швыряли на пол, на портрет покойной мамы один нарочно наступил, я видела.

— Лариса Николаевна, голубушка, не волнуйтесь вы так, — Олег Андреевич положил большую руку на ее, тонкую, нервно вертевшую в пальцах катышек хлеба. — Не пришло еще время об этом открыто говорить. Пострадали многие, да смотрят на то, что произошло, все по-разному. Ну и не надо говорить. Ведь легче вам от этого не станет.

— Да, да, вы совершенно правы, Олег Андреевич. Просто это так неожиданно. Почему-то вдруг надежда всколыхнулась — а вдруг отец жив…

До метро мы шли с Олегом Андреевичем.

— Очень нервная дама Лариса Николаевна, — сокрушенно сказал он. — А сейчас, ой как нужно осторожными быть. Вот говорят Никита Сергеевич народу глаза открыл — будто они у него закрыты были — открыл глаза и разъяснил, как надо понимать ситуацию, ан, нет, ничего не разъяснил. И, значит, лучше пока помалкивать. Еще сто раз все измениться может, а те, кому надо, уже ушки навострили, ходят прислушиваются, а по вечерам заметочки строчат. Авось пригодятся. И очень даже может быть, что пригодятся. В буфете вчера из реферативного журнала разговорился один, не дай Бог. И про частную собственность, и про предпринимательство. Дядя его, видите ли, в губернском городе на вокзале ресторан держал, так к нему вся знать городская обедать приезжала. Говорит, съездил дядя на дачу, привез оттуда меню разные, банкетных столов фотографии — так, говорит, интересно рассказывал. А я слушаю, а одним глазом вижу, как парторг ихний делает вид, будто сметану из стакана выбирает, а сам словечко пропустить боится. Небось, вечерком запишет: «имеются, мол, еще элементы, мечтающие о восстановлении капитализма». Нет, до капитализма еще очень далеко. Держава наша это такой монолит. Ну, царапнул Никита Сергеевич по гладкой поверхности, так это же царапинка — не трещина, ее очень даже просто затереть можно, заполировать. Люди поговорят, поговорят и замолкнут, а через год-другой никто и не вспомнит, о чем говорили. А у него, у парторга, в тетрадочке на этот случай все и записано. В нужный момент он и зачитает, где надо. Нет, нет, главное сейчас помалкивать, а не мечтать о переменах — до перемен еще ой как далеко.

Вечером, сидя с Мариной у плиты, мы обсуждали все услышанное за день, и в который раз перед нами вставал вопрос — что отвечать детям на вопросы, которые они неизбежно станут задавать в ближайшее время. Олег Андреевич утверждает, что перемен ждать не приходится, что нужно помалкивать. Но так не хотелось этому верить. Так хотелось, чтобы это был первый шаг. Куда? Шаг к жизни, когда можно будет спокойно, без оглядки, говорить детям то, что действительно думаешь, чего ждешь от них, что хочешь для них. Унизительно замолкать или переводить разговор на другую тему при их-приближении. Я хочу, чтобы они знали мои мысли. Вот вырастут, тогда сами решат, чему верить. Мы решили, что сами приступать к объяснениям не станем, но на прямые вопросы будем давать прямые ответы, хоть и без лишней резкости. Дипломатично. И еще решили, что письмо Хрущева все-таки первый шаг на пути, который приведет… Куда?

Нет, перемены все-таки происходили. В газетах стало появляться странное словосочетание «культ личности». Значение его было туманно. Очевидно, надо было понимать, что в ошибках Сталина повинны главным образом те, кто окружал его и пел ему хвалу. Оставалось непонятным, зачем было истреблять и тех, кто пел ее и тех, кто от пения воздерживался. Застрелился Фадеев, и в ИНИ мне шепотом сообщили, что он подписывал какие-то бумаги и благодаря ему, потеряли свободу, а то и жизнь, многие писатели. Александр Максимович познакомил меня с будущим редактором «Шахматной новеллы» Николаем Николаевичем Кружковым, и скоро я узнала, что он только что освободился из лагеря, куда был отправлен еще во время войны, но «только не показывайте вида, что вы знаете…» сказала мне Мирра, и я не показывала… Николай Николаевич прочитал перевод, похвалил и возвратил мне без единой поправки. Благословясь, я приступила к последнему этапу — перепечатке набело.

Тем временем пришли два пакета книг — от брата и из Америки. Среди книг нашелся сборник рассказов ирландского писателя Мэккина «Зеленые горы». Милые бесхитростные поэтичные рассказы понравились в «Огоньке» и в «Работнице», мы с Мариной поделили их и с энтузиазмом принялись за перевод, выгадывая время между перепечаткой рукописей на английском языке, авральными работами в ИНИ и утомительными нескончаемыми домашними делами.

Как-то под вечер я возвращалась из Москвы. Утром прошел дождь, и чудесный запах влажной хвои и луговой ромашки пропитал теплый воздух. От него хорошел наш неказистый поселок и мягчели озабоченные лица жителей. Передо Мной, ссутулившись под тяжестью большого деревянного чемодана, шел пожилой человек, плотный и высокий, в поношенном спортивном костюме, который был ему явно мал. Штанины едва доходили до щиколоток, открывая черные стоптанные ботинки, крупные обветренные руки торчали из рукавов.

Лагерник, конечно, подумала я и тут же вспомнила о предстоящем мне нелегком разговоре. Вчера Ника, когда я целовала ее на ночь, вдруг спросила меня шепотом:

— Мама, а что значит «вернулся из лагеря»? Это люди, которые хотели убить Сталина, да? И вообще все уничтожить? Зачем же их выпускают? Ведь они что-нибудь плохое могут сделать.

— Кто это тебе сказал?

— Настина бабушка. Она говорит, Сталин святой человек был, а его убили…

— Нет, Ника, все это не совсем так. Не бойся ничего и спи спокойно. А завтра, когда я приеду из Москвы, мы поговорим. Хорошо?

Днем я несколько раз вспоминала, что надо бы подумать, что ей сказать, но что-то всякий раз меня отвлекало, а, усевшись в электричку, вдруг забыла обо всем на свете, задремала наверное. Нехорошо. Она ведь не забудет.

Человек, идущий передо мной, остановился у края железнодорожной насыпи и с опаской рассматривал влажный глинистый скат. Непременно свалится, подумала я. Чемодан потянет его вниз, и он не удержится на ногах. Помочь бы, но я и так тащу две тяжеленные сумки. Надо сказать ему, что подальше есть лесенка, правда сломанная, но спуститься по ней можно. Здесь он обязательно упадет. Я решительно двинулась вперед и снова остановилась. Что-то очень знакомое почудилось мне в осанке этого человека. Или в походке? Он поставил чемодан, вытер рукавом лоб и повернулся ко мне. Спокойный, как у Александра III лоб, за которым, казалось бы, должны были протекать только умные, важные мысли, давно не стриженная седая борода, барски раздвоенная на конце и большие светлые глаза, уставшие, неуверенные, но сохранившие искру родного юмора.

— Ну. и встреча! — сказал он, делая шаг ко мне. — А я из лагеря прямиком к вам. Освободился за отсутствием состава преступления. Принимаете?

— Сережа!

Это был он, мой веселый легкомысленный дядя — младший брат мамы, сверстник моего старшего брата, воспылавший во время войны патриотизмом и после окончания ее решивший, что хватит шататься по свету, когда твои знания, способности и опыт могут пригодиться стране и начисто забывший, что над ним тяготеет тьма страшных преступлений — шутка ли: отец сенатор, сам он жил в Китае, служил в отделении крупного американского банка, а жена в американском консульстве и т. д. и т. п. Его арестовали вскоре после возвращения, сперва вынесли смертный приговор, потом заменили его двадцатью пятью годами, из которых он успел отбыть семь, и вот теперь выпущен на волю «за отсутствием состава преступления».

После первых восклицаний, бессвязных слов, поцелуев, Сережа указал на свой чемодан. — Ты уж извини, — сказал он. — т- Тяжесть, конечно, жуткая. Книгами набит. Да еще испанскими. Испанец, с которых мы последние три года бок о бок прожили, оставил. От него я и испанскому научился. Жаль было бросить: тут все мое достояние.

Но к нам навстречу уже бежали Ира и Ника. Одна из них сбегала за Мариной, и вскоре Сережа со своим чемоданом был доставлен к нам домой. Кто-то сбегал за Пашей и его семейством.

Незабываемая ночь! Подобную, наверное, переживали все возвращавшиеся из лагерей. В нее втиснулась вся жизнь, включая тот жуткий отрезок ее, который Сережа прожил без нас — бессмысленное, жестокое время, содержащее, однако, минуты по-настоящему трогательные и даже смешные. Торопливо, словно боясь, что его сейчас прервут, Сережа рассказывал и о людской подлости и о благородстве, о приступах отчаяния,

о героизме и о необъяснимой трусости, о философских спорах приглушенным шепотом в полутемном бараке. Мы словно окунулись внезапно в лагерный быт, познавали лагерный лексикон, лагерную жестикуляцию и еще многое-многое. И тут же вклинивались воспоминания детства, юности… «А помнишь? А помнишь», — непрерывно раздавалось за столом.

Летела ночь. Снова и снова жарилась яичница с грибами и гренками, закипал чайник, малиновое варенье запивалось крепчайшим черным чаем, который, оказывается, назывался в лагере «чифирь». Паша принес немного водки, и двух-трех рюмок оказалось достаточно, чтобы мы все приятно захмелели, и воспоминания стали еще ярче, еще ощутимей.

Дети слушали с широко открытыми блестящими глазами. Иногда у меня мелькала мысль, что не следовало бы им всего этого слушать. «А куда их девать?» успокаивала я себя, может и лучше, если они так узнают обо всем этом. Да и как можно останавливать Сережу… Правда я хотела действовать осторожно, дипломатично… Ну да ладно». Когда их все-таки удалось отправить спать, и я подошла поцеловать их на ночь, они в один голос сказали:

— Мама, а ведь он же не страшный?

— Конечно, не страшный. Он хороший. И там, где он был, и других хороших много было.

— Это Сталин ошибся?

— Наверное, ошибся. Спите, дорогие мои. И не верьте, когда вам будут говорить, что те люди плохие. Не верьте, но не возражайте. Ладно?

— А почему не возражать?

— Ну, об этом мы в другой раз поговорим. Я пойду яичницу жарить.

Было уже совсем светло. У соседей во дворе петух надсадно приветствовал зарю. Таня и мама легли спать, ушли домой и Пашина жена с Милицей, но Сережа, возбужденный, переполненный радостью бытия, не мог угомониться, и мы, оставшиеся, перекочевали в кухню. Теперь Сережа с Пашей вспоминали юность, предреволюционные дни.

«Бескозырки тонные, сапоги фасонные…» — пели они, обхватив друг друга за плечи, и я мимолетно испугалась, не услышал бы кто из соседей, но мысленно махнула рукой, а они уже пели не такую крамольную: «Кари глазки, язви вас, что вы сделали из нас…»

Как выяснилось утром, пение не осталось незамеченным. Слава Богу, слышала его только соседка, та самая, которая снабдила меня кипятком в морозное утро нашего появления в Лобне. — Из заключения, что ли, кто вернулся? — спросила она через забор.

— Из заключения.

— Я и то слышу, песни какие-то непонятные поют. Всего там наберутся. А это кто — мужик ваш что ли?

— Нет, дядя, мамин брат.

— Ишь, ты! А я смотрю, такой обширный, культурный будто, а сам в рванье одет. За что сидел-то? В торговой сети работал?

— Нет, зря сидел. Теперь разобрались и выпустили. Сейчас многих выпускают.

— И так бывает, — с сочувствием, но не без сомнения сказала она, и вдруг оживилась. — У мужика моего брат сродный тоже зря сидит. Может, и его выпустят? При нем бабушку одну сажали… Сам-то он не сажал, да не остановил их, пьяный был, не соображал ничего. Ну а они, конечно, посадили.

— Кто посадил? Кого? Бабушку в тюрьму?

— Неужто, не слыхали? Ну, бывает, что заживется какая старуха на свете — ни себе, ни людям не в радость. Ну, договорятся между собой четыре мужика покрепче. Выпьют сами, бабушке поднесут. Потом возьмут ее под коленки да под мышки, поднимут под потолок и со всего маху на пол и посадят. Минутное дело, она и охнуть не успеет.

— Но ведь это же ужасно! Это же… грех, — сказала я, чувствуя все несоответствие слова действию.

— А как же не грех? Если докажет кто на их, обязательно посадят. Только Генка наш пьяный был и не видел ничего, а его все одно забрали. Почему, говорят, не остановил? Почему не сообщил, куда надо? А, как это он пойдет на своих сообщать? Ну и засудили его на десять лет. Может, конечно, теперь разберутся, выпустят.

Сережа прожил у нас около месяца. И опять Татьяна Прокопьевна поразила меня в самое сердце, проявив удивительную чуткость и доброту. Когда через несколько дней она появилась в нашем бестолковом таборе и я, объяснив в чем дело, робко попросила позволения Сереже пожить у нас недельку, прийти в себя после всего пережитого, она ответила:

— Да пусть себе живет хоть до осени. Наташу я сейчас с собой заберу, а вы тут располагайтесь. Будто я не понимаю. А потом куда Сергей Николаевич поедет?

— В Омск. К дочери. Туда же и жена его приедет после освобождения. Она в Мордовии, в лагере. Тоже должна скоро освободиться.

Татьяна Прокопьевна всплеснула руками:

— Господи, горе-то какое. И жена в лагере семь лет просидела! Да я и денег никаких не возьму с вас за Наташину комнатку. Пусть живет, душой отдыхает.

Прекрасное выражение — отдохнуть душой. Думаю, за этот месяц отдохнули душой все мы. Стояла чудесная погода. Лес, куда мы ходили каждый день за грибами, успокаивающе шумел о чем-то своем; желающие могли купаться в пруду; под вечер, вынося в садик колченогий кухонный стол, мы пили чай. — Совсем как у бабушки в поместье, — говорила мама. И еще была радость — старушка, у которой снимала угол Татуля, уехала на дачу. Ее соседи тоже все разъехались, и раза два я ездила в Москву послушать Татулину игру на стареньком, но все еще звучном, шредеровском фортепиано. Мне казалось, что за этот год она сделала большие успехи. Я наслаждалась, слушая ее, и неясные надежды шевелились в сердце.

Из наших разговоров постепенно исчезала лагерная тема, теперь Сережа часто рассказывал нам об Испании, которую так и не удалось повидать перед смертью его соседу по нарам Дону Мигуэлю.

В конце августа мы проводили Сережу на Казанский вокзал. Его жена Наташа освободилась и через два дня должна была выехать в Омск. Гладко выбритый, одетый в полученный от брата добротный костюм, с настоящим чемоданом в руке, с ходу очаровавший проводницу, он был очень мало похож на бородатого оборванного зэка, которого я встретила на станции Лобня, и только настороженное выражение никак не могло окончательно выветриться из его глаз. И тем не менее душой он явно отдохнул.

Еще в начале сентября я была в «Огоньке», и Александр Максимович сказал мне, что «Шахматная новелла» пойдет в ноябре, в номере 43 «Библиотеки», что в редакции прочли повесть с большом интересом и хвалят перевод. «Ну а вслед за тем в январе или феврале журнал опубликует два рассказа Мэккина». У меня похолодели руки, пересохло горло, я даже незаметно схватилась за бортик стола. В начале ноября! Через два месяца! О, Господи!

По мере приближения ноября мной начал овладевать страх. Приезжая в Москву я набирала телефонный номер, но услышав голос Александра Максимовича, постыдно вешала трубку на крючок, не в силах произнести ни слова. Мне все казалось, что в ответ я услышу: «По объективным — или на этот раз по субъективным — причинам перевод ваш, увы, в данный момент напечатан быть не может…» Я же этого не переживу. Нет, приеду послезавтра, тогда и позвоню, а сейчас домой-домой.

Наконец, откладывать дольше было нельзя. Сойдя с электрички, я твердым шагом направилась к телефонной будке и позвонила.

— Александр Максимович? — хриплым, не своим, голосом сказала я.

— Вера Константиновна? — весело отозвался он. — Где это вы пропадаете? Мы уже беспокоиться начали — не заболели ли вы. Сигнальный экземпляр у меня на столе лежит, вас ждет. В понедельник меня не будет, а во вторник заезжайте, заберите его. И деньги уже вам выписаны. В следующий платежный день получите. Поздравляю вас. Искренне рад.

Вторник, наконец, наступил. С утра я попробовала сесть за машинку, но ослабевшие, нервно-суетливые пальцы попадали мимо клавиш, количество ошибок отчаянно нарастало и, испортив две страницы подряд, я сложила работу. Домашние сочувственно поглядывали на меня, но вопросов не задавали. Дома было холодно. Уже второй день с трудом разгоралась плита, и Марина, сидя на корточках перед дверцей, что-то колдовала со щепками и кусками коры. Пахло дымом.

— Ничего не выходит, — сказала она немного погодя, — Придется чистить. Сейчас переоденусь и попробую.

— Давай вместе.

— Нет, нет, я сама. Ты уж лучше собирайся и поезжай пораньше. Татьяна Прокопьевна показала мне, какой кирпич вынуть в случае чего и как это делается. Плиту так не растопишь. Вскипяти чайник на плитке, пусть мама и бабушка выпьют чаю и закроются в маленькой комнате — там все-таки теплее.

Таня плохо себя чувствовала и, выпив чаю и приняв лекарство, легла в постель, мама села читать газету. Лицо у нее сделалось каменное — признак встревоженности. Из кухни доносилось постукивание молотка — это Марина выбивала нужный кирпич. Слава Богу, когда она позвала меня на помощь, я еще не успела надеть свой парадный костюм, так называемый «мундирчик». Я бросилась в кухню, Марина стояла на табуретке, подставив помойное ведро ленте густой жирной сажи, которая подобно пасте из тюбика, неторопливо выползала из аккуратного проема в стене.

— Давай угольное ведро. Скорей! — сдавленно сказала она.

Сейчас уже не вспомнишь, сколько времени провели мы, вытаскивая во двор ведра сажи, вставляя и вмазывая кирпич, чистя, моя, подметая, неумело беля разведенной известкой стенку, принося и вынося воду, согревая ее на вновь весело трещавшей плите, отмывая сажу плотно облепившую кастрюльки и сковородки, стол и табуретки, нас самих. Стоял уже поздний вечер, когда мы, наконец, отмылись и, поужинав, улеглись спать. Я заснула мгновенно, и мне почему-то приснился Николай Денисович. Он покачивал головой и говорил: «Будьте очень осторожны. Черную жизнь они мастера устраивать». И тотчас же рядом с ним возникла черная дыра и из нее поползла прямо ко мне широкая черная лента. Я проснулась с сильным сердцебиением и, наверное, со стоном, потому что Таня испуганно спросила: «Ты что, у тебя что-нибудь болит?» «Нет, нет, судорогой ногу свело», поспешно ответила я, и снова все затихло.

Полная луна мутно серебрила замерзшие окна, ровно дышали дети в соседней комнате; сердце уже не так колотилось, но сон не шел. А что, если то, что произошло сегодня, было предзнаменованием? В тот самый момент, когда я готовилась облегченно вздохнуть? Если да, интересно, — что черного собирается предложить мне жизнь? Э, да мало ли что! Будто вокруг она очень светлая. Не надо только самой во мрак погружаться. Не удалось поехать сегодня, съезжу завтра, извинюсь, объясню и получу свой сигнальный экземпляр. А если даже и наступят черные дни, справляться с ними будет куда легче, чем прежде, в одиночку. Трудно будет, наверное, и дальше. Ничего не поделаешь. Странно устроена здесь жизнь, будто нарочно так, чтобы человек крутился с утра до вечера, как белка в колесе и поменьше бы думал. Только вот зачем это нужно?

Ладно, хватит. Ненужная игра нервов, как говорила одна мамина приятельница. Не хочу верить никаким предзнаменованиям. Все равно ничего не предотвратишь, зачем же попусту гадать и тревожиться? А порог я все-таки переступила, значит можно двигаться дальше, смутно подумала я, уже засыпая. Только отдохнуть бы немного. До чего же я устала за эти два года.

ФОТОГРАФИИ

Константин Константинович Миллер (дед автора), его жена Александра Доминиковна и трое детей: Борис, Константин и Ольга (Фото 1878 г.)

Константин Константинович Миллер (отец автора) с женой Верой Николаевной и их первенец Константин. (Фото 1897 г.)

Николай Петрович Ераков (дед автора), с женой Софьей Ильиничной, Константин Константинович Миллер, Вера Николаевна и их трое сыновей: Константин, Павел и Николай. (Фото 1900 г.)

Константин Константинович Миллер, Вера Николаевна и дети: Константин, Павел, Николай, Татьяна, Алексей. (Фото 1906 г.)

Николай Петрович Браков. Сенатор. (Фото 1914 г.)

Сергей Николаевич Ераков (дядя автора) и Константин Константинович Миллер (брат автора) в день окончания Киевского артиллерийского училища (Фото 1917 г.)

Константин Константинович Миллер (брат автора). (Фото 1918 г.)

Портрет Константина Константиновича Миллера (отца автора), сделанный в Бутырской тюрьме 3–4 января 1920 г. однокамерником художником В.Кореневым.

Content

Домой с черного хода

ТЯНЬЦЗИН

ХАРБИН

ИРКУТСК

НЕЗНАКОМЫЕ ПАЛЕСТИНЫ

СОЛОНОВКА

ОМСК

МОСКВА

ФОТОГРАФИИ