Операция «Берег»

Пролог

Автор благодарит:

Юрия Паневина — за помощь и советы;

Александра Борсука (Мobibos) — за технические документы и интересные бытовые детали.

И шторм смывает все следы

Кёнигсберг. Королевский замок.

26 августа 1944 года

17:44

Задрав головы, господа офицеры неспешно озирали масштабную достопримечательность: стены и башни замка были серыми, черепичные крыши и высоченная Часовая башня — красноватыми, в тон заходящего солнца.

— Впечатляет, — признал рыжий обер-лейтенант, его петлицы были черно-техническими, тыловыми, но на груди поблескивали вполне боевые награды.

— М-да, Вальтер, ты прав как никогда, — мрачновато согласился его спутник. Более высокий ростом, тоже обер-лейтенант, но чиновничье-административной службы. Очки в тонкой оправе, худощавое, едва тронутое загаром лицо любителя опер Вагнера и хорошего кофе намекало на типичного военного бюрократа, ловкую «тыловую крысу». Но знак «За общие штурмовые действия» и «За ближний бой» говорили об обратном — фронтовик.

Собственно, ситуация выглядела однозначной: двое друзей, оказавшихся в Кёнигсберге благодаря счастливому случаю — отпуску или командировке — урвали у судьбы несколько часов для прогулки по замечательному городу. Можно было не сомневаться, что документы, личные и проездные, у господ офицеров в полном порядке, порядок они ценят и соблюдают, посему глупо терять часы отдыха и не взглянуть на гордость Восточной Пруссии. Бесстрашные офицеры вермахта широко известны своим безупречным воспитанием, чистоплотностью и щепетильностью в выборе культурных объектов для посещения: памятник архитектуры, музей, кинотеатр и бордель обязаны иметь достойную репутацию и приличный вид. Офицеры германской армии куда попало ходить не будут.

Всё это было почти верно. Ну, за исключением актуальности оценки борделей — посещения столь сомнительных мест в планы конкретно этих господ офицеров не входили — оба обер-лейтенанта были счастливо женаты, да и не предусматривалась оценка местных объектов сексиндустрии планом операции.

— М-да, замок. Что ж, зайдем. Хотя музей уже закрыт, — пробурчал молодой штабист.

Господа офицеры оглянулись на мирно позванивающий трамвай — кёнигсбергский небольшой вагончик-трамвайчик шустро катил от Мюнцплац[1], видимо, тоже твердо придерживаясь графика движения — и прошли за ворота, внутрь замка. Полицейский, присматривающий за порядком, с достоинством козырнул припозднившимся посетителям.

— М-да, — в третий раз пробурчал очкастый обер-лейтенант, оценивая просторный замковый двор, многочисленные окна архивов и Прусского музея, Рыцарскую галерею, центральную круглую клумбу с древним колодцем.

— Пустое, дружище, не стоит переживать. Чему быть, того не миновать, — утешил друга жестокосердечный техник.

Господа офицеры переговорили с служителем: музей, как и следовало ожидать, был уже закрыт для посещений, но на башню-колокольню подняться разрешалось.

Вид с высоты птичьего полета открывался чудесный. Башня-колокольня имела вертикаль в 82 метра, естественно, любознательные обер-лейтенанты любовались с чуть меньшей высоты, но все равно панорама старого города впечатляла. Мнимая теснота черепичных крыш, глубокие провалы улиц, шпили Кафедрального собора и кирх, темная вода ближнего пруда, изгиб набережной Прегеля[2]… Чудный вечер исхода августа неспешно сгущал теплую дымку.

Офицеры молчали.

— Черт, теперь и мне тошно стало, — наконец признался суровый техник.

Штабист только вздохнул и принялся протирать линзы очков.

Оба офицера знали, что этот город больше не увидят. В смысле, на улицах Кёнигсберга придется побывать еще не раз, что там побывать — плотно и тяжело поработать — но это будет уже иной город.

— Грустно, — сказал техник, имевший безукоризненные документы на имя обер-лейтенанта Вальтера Робина.

— Именно. Имеет смысл сосредоточиться на деле, — пробурчал очкарик.

Офицеры действительно пребывали в официальной командировке и находились при исполнении служебных обязанностей. Теоретически агентурную разведку можно признать «командировкой», они и оформляются слегка похоже. Но к вермахту гости Кёнигсберга никакого отношения не имели, поскольку были офицерами Министерства обороны Российской Федерации. День для товарищей офицеров выдался планово длинный, утомительный, с утра было сделано много. Результат следовало расценивать как отрицательный, что тоже было вполне предсказуемо.

— Что же за головоломка такая? Ведь не иголка, серьезный объект.

От созерцания живописных крыш и островерхих кирх товарищи разведчики отвлеклись, сосредоточившись на мощных дымовых трубах и мачтах-опорах. В промышленном Кёнигсберге их насчитывалось изрядно, видны с высоты вполне отчетливо, но что толку? Наблюдатели и так прекрасно знали большинство серьезных объектов городской инфраструктуры.

Проблема была в энергетике. Разыскиваемый объект относительно компактен, но должен быть серьезно запитан от электрических мощностей города, поскольку потребляет энергии краткосрочно, можно сказать импульсно, но в жутких количествах. По сути, в момент включения объекта в его интересах должна работать полноценная электростанция. Пока было абсолютно непонятно, как немцы этот фокус проворачивают — все усилия Отдела «К» просчитать местонахождение объекта — теоретические, а теперь и агентурно-практические — не давали результата. Построение компьютерной модели, привлечение гражданских специалистов не очень-то помогли. Проблема была в том, что подробных сведений о сетях энергосистемы Кёнигсберга и области было не слишком много, по понятным, но все равно крайне огорчительным причинам.

Внешне ситуация выглядела относительно просто. Сам город питался от электростанции Косе постройки 1907 года — сооружения достаточно известного, сохранившегося[3] и доступного для подробного изучения по старой технической документации. Надежная электростанция, выдававшая четырьмя генераторами более 40 МВт. В январе 45-го ее турбины накроют защитными железобетонными колпаками, электричество будет исправно подаваться практически до последних дней нашего штурма.

Еще есть ГЭС на реке Лава в Фридланде[4] — введена в строй в 1926 году, но имеет скромную мощность в 11 МВт, использовалась как вспомогательная и резервная, к тому же будет повреждена во время военных действий.

Наиболее мощная ГРЭС располагалась в Пайзе[5], проектная мощность более 100 МВт, хотя достроить ее в годы Третьего рейха так не успеют, но и частичных мощностей с избытком хватит на кратковременное питание объекта. Проблемой оставалось все то же — невозможно незаметно и абсолютно тайно подключить столь затратный объект. Прокладка мощных кабелей, установка линейного оборудования, периодический отбор гигантской мощности — такие вещи крайне трудно скрыть. Нужно учитывать, что объект функционирует втайне от официальной верхушки Рейха — круг осведомленных лиц крайне узок, по сути, это заговор, и в случае утечки информации лица, организовавшие крайне опасную авантюру, будут гарантированно казнены. Понятно, что объект строился под прикрытием, как нечто совершенно иного назначения — много тут всего секретного и хитрого возвели гитлеровцы — но все равно, сохранить полную секретность почти невозможная задача. И все же как-то реализованная.

Не за что ухватиться. Объект где-то здесь — в пределах досягаемости, к нему ведут автомобильные дороги, наверняка существует специальная железнодорожная ветка, возможно, где-то рядом портовые сооружения. Эта гадость функционирует, дает результат — есть множество подтверждений. Но где он конкретно? Предположения имелись самые фантастические, вот доказательств — никаких.

Разведчики двинулись вниз по довольно-таки утомительной лестнице. Операция началась утром, километров по городу намеряли изрядно. Это бы ничего, товарищи офицеры были достаточно подготовлены физически, имели опыт агентурной работы. Но результат откровенно огорчал. Операция двигалась к своему завершению, оставался один запланированный визит в городе.

— В кабак заворачиваем или нет? — поинтересовался рыжеватый обер-лейтенант Робин.

— Нужно заглянуть. Иначе неестественно — «Блютгерихт»[6] — обязательная отметка посещения для всех приличных гостей города, — напомнил очкастый штабной напарник. — И иначе мы раньше времени в гости заявимся, придется у дома торчать.

В действительности, а не по нынешним документам, пунктуального любителя кабаков звали Евгений Земляков. Невзирая на дивное знание немецких диалектов, был он человеком по происхождению чисто русским, москвичом, выполнял обязанности основного переводчика и оперативного работника Отдела «К».

Вход в ресторан «Блютгерихт» — действительно одной из самых знаменитых достопримечательностей Кёнигсберга — располагался в замковом дворе, под Рыцарской галереей. Винный подвал — вернее, подвальный комплекс — занимал помещения воистину исторические, с мрачной славой. Здесь был залы «Тюрьма», «Испанская игла», «Камера стыда», «Перцовая заглушка», где в тесной дружеской обстановке предпочитали пить весьма состоятельные кёнигсбергцы и их гости. Сумрачные интерьеры, сводчатые потолки, старинные резные бочки, приглушенное освещение, макеты ганзейских судов, прохлада и отрешенная тишина… обстановка считалась бы модной и в будущие прогрессивные времена. Атмосфера подлинная, рыцарская, крайне мало новодельных предметов мебели и посуды. Судя по виду, скамьи и стулья могли быть знакомы с задницами вполне реальных орденских магистров и тружеников-палачей. Впрочем, разведчики оценивали стулья как полезный предмет, способный дать отдых ногам.

— Сидят, бухают, словно и нет никакой войны, — проворчал Робин, жуя поджаренную колбаску, запивая прохладным вином и поглядывая на немногочисленных посетителей.

— Ну, это им недолго осталось, — заметил Земляков. — В целом даже хорошо, что без суеты обходимся. Мешала бы.

— Это верно. Жаль, авто нет. «Кюбеля» бы нам, да надежного водителя. Куда больше можно было бы успеть.

— Да, с Янисом было бы и ногам спокойнее, да и вообще. А насчет «успеть» — так мы и так успеем. Поскольку уже практически иссякли. Как-то не предполагал я, что энергетика настолько неуловимая вещь.

— Это потому что ты гуманитарий. Для вас мощные электролинии найти — это к розетке подключиться — «щелк» и готово, — заворчал расстроенный Робин. — Впрочем, я тоже не особо энергетик. Не хватает нам профильных специалистов.

Земляков пожал плечами и сделал глоток вина. Оперативникам всегда многого не хватало. Специфика. По сути, одних документов и пропусков в избытке — навострились печатать, образцов хватает, хоть целый агентурный батальон обеспечивай. Но личного состава на батальон у Отдела нет, да с остальным тоже не гладко. Одежда при Прыжке надежность теряет, пуговицы того и гляди отскакивать начнут, сапоги вид держат, но готовы протереться. Снаряжения ноль — утром пришлось в магазинчик заходить, купить разные мелочи и наручные часы-штамповку. Продавец не скрыл некоторого удивления — приличные офицеры, и вдруг… Пришлось врать про обещание солдату-земляку. Но это бы ладно — импровизировать Земляков вполне умел. Кстати, и часы можно было бы взять дорогие, в хорошем магазине, рейхсмарками опергруппа обеспечена. Вот только в приличном магазине вероятность запомниться и «засветиться» гораздо выше, да и бессмысленно дорогие часы брать на один день. Впрочем, больше нервирует иное — в кобурах обер-лейтенантов пистолеты чисто условные — шматок незаряженного и ненадежного металла, поскольку стрелять из оружия после Прыжка крайне стремно. У Землякова от одной мысли о таком варианте начинало ломить лоб, где имелся неочевидный, но памятный шрам после неприятного случая. Нет, в огневые контакты разведгруппа категорически не собиралась вступать, но все же с надежными «стволами» гулять было бы намного проще. Мысли бы не отвлекались.

— Ладно, двигаемся дальше.

Господа обер-лейтенанты вышли из подвальчика, герр Земляков нес под мышкой сверток с бутылкой «Блютгерихта № 7» — торчало горлышко с фирменной фарфоровой пробкой — прикупил с собой в качестве сувенира, как поступает большинство посетителей ресторана. И для достоверности полезно, да и вообще хорошее вино никому не мешало.

— Так, у нас здесь еще маленькое дельце, — Земляков покосился на маячившего у дверей служителя-привратника музея и полез во внутренний карман.

— Самодеятельностью занимаешься, — с некоторым сомнением отметил Робин.

— Вряд ли повредит, — проворчал герр переводчик и двинулся к музейному аборигену.

Краткий разговор — в просьбе передать господину директору частное письмо «от дяди, старого поклонника нашего дорогого и знаменитого доктора Роде[7]» музейный работник ничего особенного не увидел. Доктор Роде — действительно достаточно известный и уважаемый человек, ему пишут со всех концов Германии.

Господа офицеры вышли из замка. После прохладного подвала и освежающего вина тепло нагретых за день городских камней чувствовалось намного острее. Разведгруппа миновала внушительный памятник Вильгельму I. Несмотря на приближающийся комендантский час, прохожих на улицах было еще изрядно — кёнигсбергцы наслаждались ясными теплыми вечерами уходящего лета. Можно было временно забыть о нарастающих бытовых трудностях, о неблестящем положении на фронтах. Лето есть лето, здесь глубокий тыл, прусская нерушимая цитадель империи — один из самых безопасных городов Третьего рейха.

Оперативники, естественно, поддаваться иллюзиям не имели привычки. Робин глянул на часы:

— Вот сейчас будем трамвай ждать, а времени уже в обрез.

— Черт возьми, Вальтер, что за пессимизм⁈ Мы в Пруссии, а не на нервной 16-й станции Фонтана. Тут трамваи четче твоих ужасных швейцарских часов ходят.

Постукивал по рельсам аккуратненький трамвай, любезничал с блондинистой кондукторшей куртуазный очкастый обер-лейтенант, сгущались первые сумерки на улице.

Офицеры вышли у Густавштрассе[8], любезно помогли выгрузить из вагона детскую коляску. Молодая фрау — мать рыжего улыбчивого младенца — очень мило поблагодарила. И тут герр Робин совершил очевидную ошибку:

— Чудесный малыш. Могу я посоветовать молодой и очаровательной фрау быть в ближайшие дни более осторожной? Если говорить строго между нами, возможны серьезные воздушные налеты врагов рейха.

Молодая фрау изумленно вскинула изящно выщипанные брови:

— Господин обер-лейтенант намерен поддерживать панические слухи⁈ Как неожиданно. Стыдитесь, вы же офицер, фронтовик, член партии. Мой муж никогда бы не сказал ничего подобного!

— Этого всего лишь дружеское предупреждение, — пробормотал Робин, вполне очевидно краснея.

— Это вопиющая глупость! — сурово отрезала молодая мать. — Мы — кёнигсбергцы — прекрасно знаем, как надежно защищены, мы не боимся большевиков. Наше ПВО собьет любой самолет, даже если врагу удастся прокрасться к городу.

— В надежности нашей ПВО нет никакого сомнения, — подтвердил очкастый обер-лейтенант. — Мой друг всего лишь хотел поболтать с симпатичной фрау. Несколько неуклюжая попытка, нужно признать.

— Неуклюжая⁈ Передайте своему другу, что он болван! — отрезала непоколебимая мамочка и резко развернула коляску. Рыжеголовый малый насупился и крайне неодобрительно смотрел на господ офицеров.

Разведчики смотрели вслед суровым горожанам.

— И кто меня за язык тянул? — пробормотал Робин.

— Дело понятное. Киндер мастью на твоего Игорька похож. Отдаленно. Хорошо, что его мамашка даже отдаленно на твою «половину» не похожа.

— Вот дура.

— Дура-то дура, а настучать запросто может. Вон как оглядывается. Ладно, пошли, незачем усугублять.

Маршрут опергруппа знала хорошо, до искомого адреса было рукой подать. Но проблемы возникли практически сразу.

— «Хвост» за нами, — без выражения констатировал Земляков, когда разведчики свернули за угол. — Прицепила таки твоя розовощекая красавица.

Напарник хотел прокомментировать ситуацию неподобающим образом и лексикой, но сдержался, лишь выразил надежду:

— Может, показалось?

— Вряд ли.

За угол свернули двое: полицейский в форме, с ним человек в штатском, но весьма характерного типа. Преследователи явно ускоряли шаг.

— Что делаем? — прошептал Робин. — Сворачиваем и Прыгаем?

— До места рандеву буквально три минуты прогулочным шагом. Обидно. Попытаемся сбросить хвост. Или отсечь грубым хирургическим путем.

— Мы «голые». Как?

— Да «каком кверху», — пояснил Земляков. — Вальтер, мы же не первый день замужем.

Остановился очкастый обер-лейтенант абсолютно внезапно — его напарник по инерции проскочил пару шагов, преследователи тоже сбились с быстрого шага, и теперь приближались гораздо осторожнее. Замерший Земляков, не глядя, предупреждающе вскинул руку — его взгляд был прикован к приоткрытой кованой калитке, за ней теснился уже темноватый вечерний, заставленный непонятными ящиками двор, видимо, нежилой. Впрочем, обер-лейтенант смотрел не туда, а на мостовую в проходе калитки. Что не помешало ему нетерпеливо помахать рукой, подзывая чересчур осторожных преследователей.

— Господа офицеры, попрошу предъявить документы, — не очень уверенно потребовал полицейский.

— Несомненно, роттен-вахмистр[9], — Земляков, не отрывая взгляда от земли, расстегнул карман мундира. — Вы вовремя. Вальтер, предъяви документы и давайте вместе подумаем, что разумнее предпринять. Насколько быстро мы сможем оцепить квартал?

— Э… квартал? — полицейский взял документы, но смотрел исключительно на предъявленный вслед за офицерским удостоверением жетон гестапо.

— Здесь номер не городского управления СД, — напряженно сказал тип в штатском. Оружие он не достал, но и приближаться не спешил, откровенно держа правую руку под пиджаком.

— Естественно. Управление Берлина, это легко проверить. На Литцманнштрассе[10] предупреждены о нашем прибытии. Но сейчас давайте сохраним улики. Есть у кого-то чистый лист бумаги? — Земляков требовательно протянул руку.

Больше всего полицейских сбивало, что наглый «берлинский» обер-лейтенант вообще не смотрел на собеседников, полностью поглощенный созерцанием довольно грязноватого пространства у калитки. Теперь этот клочок кенигсбергской мостовой невольно приковывал взгляды всех присутствующих.

— У меня бумаги нет. Я оставил портфель в номере, — виновато признался Робин.

— У меня тоже нет, — сообщил штатский, пытаясь разглядеть таинственную улику. Упоминание городского управления СД слегка поубавило его подозрительности.

— Плохо. Вальтер, дружище, ты таскаешься со своим обожаемым портфелем даже в сортир, а в нужный момент оставляешь его в гостинице. Я уже говорил, что ты напрочь лишен интуиции? Господин роттен-вахмистр, вся надежда на вас.

— У меня есть записная книжка, но я не уверен… — пробормотал полицейский.

— Давайте сюда немедленно. Мы возместим все канцелярские издержки, — едко пообещал Земляков. — И подержите эту проклятую бутылку, она мне руки занимает. Только не разбейте, это подарок начальству…

Штатский машинально шагнул ближе, взял сверток с ценной «Блютгерихт № 7». Освободившийся Земляков цепко прихватил типа за рукав, рванул мимо себя, одновременно подставив ногу. Соприкосновение тайно-полицейского лба и каменного столба ограды оказалось крайне жестким. Свидетель-полицейский с опозданием ахнул, но колено Робина, дважды врезавшееся в живот полицая, вбило все звуки обратно.

— Того втаскивай! — зарычал Земляков, прихватывая за шиворот обмякшего и пытающегося вдохнуть воздух полицейского и заталкивая его в калитку.

Робин подхватил под мышки бесчувственного гестаповца, озираясь, втянул во дворик — порядком стоптанные каблуки жертвы цепляли-скребли мостовую.

— Вроде никого.

— Тем лучше, — Земляков уже поднимался со спины полицейского — тот лежал абсолютно неподвижно, ноги в сапогах расслаблены.

Узкий клинок перочинного ножа, зажатого в кулаке очкастого обер-лейтенанта, был почти незаметен.

— Глянь на улицу, только не высовывайся, — буркнул Земляков.

Робин осторожно выглянул — Густавштрассе была пуста, только вдали угадывались уходящие фигуры. За спиной чуть слышно хрустнуло…

Земляков вытер короткий клинок о рубашку лежащего гестаповца, вернул-одернул на место пиджак покойника. Показал приобретенный пистолет:

— Хрень какая-то. Вообще не попадался подобный девайс.

— «Шварцлозе-98»[11], кажется, — пробормотал Робин. — Раритет, повезло безумно. Жека, ты абсолютно отмороженный переводчик.

— А куда деваться? Специфика, — поморщился интеллигентный обер-лейтенант.

— Нет, ну ты бы хоть предупредил, что «прямо сщас».

— Когда? Двор с калиткой сразу подвернулся, дальше-то вроде стена глухая, а потом дом жилой. Собственно, ты не сообразил, что ли? Нормально. Убираем.

Тела были спрятаны между ящиков, можно было надеяться, что если в ближайшие минуты не найдут, то и вообще не найдут. Господа офицеры вновь шли по улице. Действительно, тянулась кирпичная стена, далее приличный трехэтажный дом, патефонная музыка за приоткрытыми окнами.

— Удивляюсь, когда ты обстановку заметить-то мог, — вздохнул Робин.

— Что в стенах хитрого? Это же не энергетика.

— Ладно. А что в калитке валялось-то? Окурок, что ли? Я так и не разглядел.

— Что там могло валяться? Харкнул кто-то. Слухи о воспитанности кёнигсбергцев, на мой взгляд, сильно преувеличены.

— Выглядело очень достоверно. Блин, ну ты вообще…

— Опыт, сын ошибок трудных. Ну, хоть стволы у нас напоследок появились.

Пистолеты действительно теперь имелись: сомнительный «шварцлоз» Робин, как человек с изрядным техническим образованием, забрал себе, небольшой «маузер» полицейского теперь оттягивал карман господина переводчика.

Искомый дом в конце Густавштрассе был четырехэтажным, гордо вытянувшимся между более скромными соседними строениями. Разведчикам было известно фото — вполне сохранилось. Островерхая крыша, верхний этаж «полу-мансардный», но искомый жилец квартирует этажом ниже, и квартира должна быть неплохой — хозяин человек обеспеченный. Вот о самой личности инженера Баума известно было куда меньше. Отличный специалист по энергосетям — видимо, лучший в городе. Сгинул в конце войны, судьба неизвестна. Уцелело два фото: групповых, на них мелкая физиономия герра Баума различима довольно смутно. Носит очки, судя по адресной книге — холост. Известно изрядное количество его подписей на проектной документации, но даже год рождения инженера не совсем определен: то ли 1891, то ли 1901 — источники расходятся. Год рождения — это важно. Баум член НСДАП[12], но при каких обстоятельствах и из каких побуждений вступил в партию — сложно сказать. Возможно, идейный наци, а возможно, партийность — следствие карьерных соображений.

— Главное, чтоб герр Баум вообще оказался дома, — прошептал Робин, распахивая высокую дверь подъезда. — Вечер чудный, романтичный, застрял инженер с какой-нибудь симпатичной секретаршей… жди его.

Земляков покачал головой:

— Нет, ждать некогда. Меньше двух часов на общение осталось, только-только для обстоятельного разговора. Но я уверен — герр Баум — человек серьезный, трудоголик, после службы сразу домой, легкий ужин, чашечка эрзац-кофе, и в кабинет, размышлять над интересными техническими задачами. Не надо нам секретарш.

В подъезде действительно пахло кофе, правда, не эрзацем, а вполне натуральным. Ладно, главное, не секретаршами. Оперативники, оценивая дубовые перила и кованую ажурную листву опор лестничного ограждения, поднялись к искомой квартире.

— Что ж, надеюсь, инженер Баум действительно окажется интеллигентным и воспитанным человеком, приятным собеседником, возможно, даже антифашистом в глубине своей образованной души, — вздохнул Земляков, крутя «бабочку» звонка.

— Это уж непременно, — закивал Робин, уже извлекший тонкоствольный «шварцлозе».

Вести тонкую вербовочную игру особого времени не было. Оперативники собирались действовать откровенно, если не сказать, грубо.

За дверью послышались шаги.

— Господин инженер, прошу извинить за поздний визит, мы из военной комендатуры, — вежливо, но напористо известил фальшивый обер-лейтенант.

Лязгнул замок…

Собственно, легкий вход в квартиру объекта и оказался единственным успехом опергруппы. Далее дело пошло гораздо сложнее, можно сказать, вообще не пошло. Упоротым индивидом оказался инженер Баум…

…Беседовали в кабинете хозяина. Ветвистая оленья голова неодобрительно смотрела со стены на собирающего бумаги и чертежи Землякова. К моменту прихода гостей инженерский сейф оказался открыт, что чуть облегчило бумажную часть визита.

…— Слушайте, Баум, это же чисто технический вопрос. Силовые кабеля не являются строжайшей военной тайной. В конце концов, это всего лишь часть повседневного коммунального хозяйства города, — напирал Робин.

Инженер помалкивал, лишь трогал языком шатающиеся зубы. Разбитые рукояткой «шварцлозе» губы уже порядком распухли. Выглядел упрямый инженер так себе: треснувшие и покосившиеся очки интеллигентности ничуть не прибавляли. Во время короткой борьбы схлопотал и по почкам, оттого сидел в «вольтеровском» кресле кособоко, слегка провисая на связанных за спинкой кресла руках.

— Пустой разговор, — резюмировал Земляков, аккуратно сворачивая длинный чертеж. — Наш дорогой хозяин — человек догадливый, и всё уже понял. Но будет молчать по идейным соображениям. Верен рейху, партии и фюреру.

— Да, я верю в будущее моей страны. В немецкое будущее. И в нашего фюрера! — невнятно подтвердил инженера.

— Видимо, смена конкретной физиономии и личности фюрера мало что лично для вас меняет?

— Безусловно. Идея выше личности, — фыркнул розовой слюной инженер. — Вам этого не понять.

Оперативники переглянулись. Инженер был явно предупрежден о возможности визита людей, задающих конкретные и неприятные вопросы. Ничего толкового не скажет. Безусловно, существуют способы допроса, развязывающие языки даже самым молчаливым людям, но гости были специалистами по иной части. Да и не перепроверишь инженера, если припрет, начнет врать правдоподобно. Нет смысла возиться. Возможно, изучение документов даст некоторый результат.

— Нет, так нет, — пожал плечами Земляков, застегивая распухший портфель.

— Бутылку забыл, — напомнил напарник.

— Да, действительно, — фальшивый обер-лейтенант принялся загружать в портфель ценный напиток.

— За меня отомстят, — с ненавистью процедил наблюдавший за сборами инженер.

— Это вряд ли. Ваши заговорщики о собственных задницах будут думать. Вы же их знаете, господин инженер. Вы точно не хотите немного посотрудничать?

— Никогда! — инженер гордо откинул плешивую голову на спинку кресла.

— Что ж, это ваш выбор. Тогда позвольте откланяться…

Во тьме за приоткрытым окном кабинета завыла далекая сирена воздушной тревоги, ей тут же откликнулась другая, третья, ближе и ближе… Одновременно ударили-зазвонили гулкие настенные часы в кабинете…

— Ровно час ночи. В точности авиаторам не откажешь, — заметил Робин. — Пошли, господину инженеру скучно не будет.

Герр Баум вздрогнул.

— Прощайте, — сказал Земляков. — При случае передадим привет вашим коллегам. Возможно, они по достоинству оценят вашу стойкость. И глупость.

— Вы оставите меня в живых? — не поверил инженер.

— А что, вас непременно нужно полотенцем душить? Или стрелять в каменное сердце сквозь подушку? Погибнете на общих основаниях, вместе со своими земляками.

— Как⁈ Вы организовали авиационный налет? — прошептал потрясенный герр Баум. — Из-за меня⁈

— Ну-ну, не стоит себя переоценивать. И нас тоже. К налету мы отношения не имеем. Это, гм, роковое стечение обстоятельств. Невеселый, печальный час — начало конца Кёнигсберга.

— Ложь! Налет отразят!

— Как вам сказать… Он не станет роковым. Но сюда идет 180 «ланкастеров»[13], через считанные минуты от восточных районов города мало что останется. Вашему дому гарантировано прямое попадание. У вас еще есть минута-полторы для осознания этого факта и принятия правильного решения…

— Ложь!

Дальнейшее оказалось весьма неожиданным для оперативников.

Герр Баум с неожиданной прытью подскочил, рванулся, волоча увесистое кресло. Вовсе не к двери, а напрямую к окну, мощно отбросив плечом заслонившего путь Робина. Захрустела сшибаемая мебель. Чуть опаздывающий Земляков крепко схлопотал по ногам отцепившимся от инженера и отлетевшим «вольтеровским» креслом. В следующую секунду инженер перевалился через подоконник и исчез в неистово ревущей сотнями сирен тьме. Донесся глухой звук падения. Подскочившие к окну оперативники разглядели на мостовой неподвижно лежащее тело. Перед домом никого не было, лишь из соседнего двора доносились голоса спешащих в бомбоубежище немцев.

— Это высокий третий этаж, — пробормотал Робин. — Капут инженеру.

— Проверить нужно, — Земляков захромал к столу, схватил портфель. — Кажется, этот психованный инженер в сговоре с мебельным Вольтером мне ногу сломал….

Нога оказалась всего лишь крепко ушибленной. Фальшивый обер-лейтенант, шепотом ругаясь, заковылял вниз по ступенькам. Отобравший тяжелый портфель Робин выскочил из подъезда первым, склонился над телом:

— Я, конечно, не фельдшер-патологоанатом, но тут того… Череп расколот.

— Сдвинем в сторонку. Наткнется ещё кто-то…

Тело инженера отволокли под стену. Темнела лужица крови, за массивным забором испуганно кричали женщины, плакал ребенок. Зенитные батареи — от заводов, от набережной Гросс Крангассе, от зоопарка — уже открыли заградительную стрельбу, неистово надрывались сирены, нарастал высотный, но густой гул множества самолетов…

Оперативники поспешно освобождались от оружия и всего лишнего. Робин сорвал с руки ремешок с новенькими часами:

— Всё! Активируемся.

Вдали — казалось, очень далеко — громыхнула первая серия бомб. Мостовая дрогнула, зазвенели стекла. Панически надрывались зенитки…

Темнота у кёнигсбергской дворовой стены опустела — осталось лишь мертвое тело с повисшими на одном ухе разбитыми очками. И накатывалась стена грохота, в которой исчезнет Густавштрассе…

В эту ночь от восточных и части северных районов города мало что уцелеет[14]. Тяжелые «ланкастеры» с разных высот, эскадрилья за эскадрильей, выложат сотни тонн бомб — это девять минут бомбометания. Англичане потеряют сбитыми три машины.

По сути это будет пробный, полу-тренировочный налет английских ВВС. Основной удар последует в ночь на 30 августа. Бомбы, экспериментальный напалм, осветительные-«люстры», ленты фольги для отвлечения немецких РЛС — будет всё. Цель — центр города. Из-за особенностей строения — камышовые прослойки в стенах, сухие как порох деревянные балки чердачных перекрытий — застройка старого города выгорит как коробок спичек. Рожденный бомбами огненный вихрь будет уносить крыши зданий вертикально вверх. Королевский замок, Кафедральный собор, Старый и Новый университеты, старинная ратуша, жилые дома, магазины и церкви — практически всё будет разрушено. Огонь будет бушевать трое суток. Бомбоубежища, расположенные в эпицентре катастрофы, не спасут людей — немцы задохнутся от недостатка воздуха. Позже такие события станут называть «огненным штормом».

Безусловно, в августе 1944 года Кёнигсберг являлся вражеским городом и серьезной военно-технической целью. И все же удар по центру города, с учетом полного игнорирования в качестве целей фортов, укреплений, и иных чисто военных целей, является весьма странной операцией британской бомбардировочной авиации. Если не сказать большего. Вполне можно согласиться с неофициальной оценкой специалистов Отдела «К»: «еще та операция, вот же сволочь англичанка, гадила и будет гадить».

* * *

Москва. Расположение Отдела «К».

Наше время. 5:55

Намазанный обезболивающим гелем ушиб на голени болел поменьше, но синяк будет просто шмондец. Разглаженные инженерные документы ждали разборки, портфель вонял горелой кожей в районе замков, вино уцелело. В целом возвращение прошло благополучно.

Старший лейтенант Земляков еще раз печально осмотрел подбитую ногу, подтянул трусы, доковылял до стола и плюхнулся в рабочее кресло. Требовалось поработать, ибо, как известно, «время не ждет».

В расположении Отдела было тихо. У техников в строю оставалась единственная смена — спецы зафиксировали возвращение, встретили опергруппу и ушли на отдых, оставив двух дежурных. Робин тоже удрал домой, к семье. А вот товарищу Землякову по объективным причинам спешить было некуда. В смысле, с удовольствием бы заспешил, но нет смысла спешить. Вот такая тавтология, да. Впрочем, неудивительная.

Земляков-отец убыл из столицы еще в марте, нашлось ему и его фирме дело на территориях беспокойных, но очень важных. Мама очень ругалась и истерила, от больших нервов занялась волонтерской деятельностью, и теперь довольно внезапным образом стала проводить большую часть времени в Луганской области, по соседству с мужем. В Москву являлась наездами, похудевшая и стремительная, в шикарно-задрипанных штанах-карго и боевой рубахе с уймой патчей. Нет, с нервами у нее стало много лучше, это у охреневших от внезапности перемен сына и снохи теперь дополнительные волнения появились. Впрочем, созвоны регулярны, иной раз дома пересечься удается, как в спокойные старые времена. Опять же личные впечатления от отца привозит маманя. Можно как-то понять и отчасти привыкнуть.

Вот к тому, что с женой видеться приходится урывками, привыкнуть невозможно. Вместе в Отделе пришлось очень недолго проработать — урезали штат, перевели часть технических работников на более необходимые участки службы. Причины понятны. Теперь Ирина Землякова служит недалеко, можно сказать, в соседнем здании. Но там такое здание и степень ответственности, что о корректировке служебных смен можно и не заикаться. Хорошо, что там хоть некая предопределенность графика просчитывается.

Женька посмотрел на часы на компьютере. 6:03. Нужно думать, уже просигналил будильник побудку. Можно звонить. Старший лейтенант взял телефон:

— Проснулась? Это я.

— Что, ты опять выжидаешь? Мог бы сразу позвонить. А еще лучше — провести проверку караула. Я тут верчусь по подушкам, вся нервная и беспокойная.

— Увы, глянул на часы, понял, что не успеваю. Всего полчаса как вернулись, только из душа, едва успел трусы натянуть.

— К чему эти дразнящие подробности⁈ Ладно, как сходили? — в игривом голосе Иришки мелькнуло настоящее волнение.

— В целом нормально. Успехи посредственные.

— Хрен с ними. Всё равно додавите. Повреждения?

О давнем «пророчестве» жена отлично знала — товарищ Земляков из командировок непременно вернется, но и «сувенир по здоровью» обязательно притащит.

— Ногу слегка зашиб. Ничего страшного. Синяк типа футбольного.

Супруга с облегчением заверила, что подобные травмы не принципиальны, мелькнули намеки, понятные только им двоим. Обездоленный старший лейтенант Земляков застонал:

— Ты через двадцать минут выходишь?

— Могу чуть ускориться. Если ты в парке страстно пересечься хочешь, так там уже прохожих полно. Советами достанут.

— Догадываюсь. Ну, хоть посидим пять минут на свежем воздухе.

— Тогда выскакиваю.

Старший лейтенант счел утро неформальным по форме одежды и ограничился добавлением к трусам столь же спортивных штанов, куртки и кроссовок. Закинул на плечо совершенно не отягощающий рюкзак. Чувствовать себя легким и отчасти гражданским человеком было приятно. Хотя настроение не особо улучшилось.

— На пробежку, а? — удивились на КПП. — Вы же того… только вернулись.

— Не на пробежку, а на проскочку, — проворчал строгий товарищ Земляков. — И ты, Витков, лучше бы не выпячивал свою излишнюю осведомленность. А то тебя выкрадут коварные шпионы и будут нещадно пытать.

Дежурный сержант неуверенно хохотнул и остался бдить.

Проспект, подземный переход с прошлого раза закономерно не изменились, нога расходилась. Евгений двигался сто раз хоженой дорогой, почти не прихрамывая. Эскалатор на мосту функционировал, и это благо цивилизации было кстати — взъехал не напрягаясь.

Утренняя река за остеклением моста исправно влачила свои не очень чистые столичные воды, парк на другом берегу был полупуст. Никакой войны не чувствовалось. Хотя война была.

Ирина Землякова как раз подходила к размашистой скелетной перголе, которую так любят снимать в музыкальных клипах, репортажах и прочей ерунде. Женька в очередной раз подивился идеальности супруги: стройная, в безупречно идущей ей форме, с коротким — практически уставным — хвостом золотисто-рыжих волос. Этакая военно-изысканная. И главное, умная, понимающая и пунктуальная.

Вот вкус поцелуя чуть подкрашенных губ был каждый раз словно новым, внезапным. И это было дивно.

— В следующий раз ты, балбес, сразу по прибытии сигнализируешь-телефонируешь, — потребовала Иришка, отпуская шею мужа. — Вот как будет можно, так и набираешь. Иначе я тебе такую истерику устрою…

— Да! С придыханием, сверканием глаз и разрыванием блузки на груди, — размечтался старший лейтенант.

— Именно. У меня как раз тот дареный тельник случая ждет. Еще будут пинки и оплеухи. Хватит скалиться. Так как сходили?

Иришка не имела привычки выспрашивать о техническо-служебных деталях, но, поскольку была Отделу не чужая, общий ход событий представляла. К тому же профильные подписки и допуски сержанта Земляковой никто не отменял.

Женька рассказывал о городе с черепичными крышами и мощным ПВО, супруги спускались к реке — оставалось времени минут десять посидеть-пообщаться.

Жена выслушала общие впечатления, и кратко, чисто по-армейски, охарактеризовала итоги операции. Настроение у нее было поганым.

— Так. А здесь что? — с нехорошим предчувствием спросил старший лейтенант.

Иришка села на деревянную ступеньку спускающегося к речной воде настила, глядя на раскинувшийся на противоположной стороне набережной громадный комплекс, где, собственно, и служила, и без выражения сказала:

— Вчерашняя ночная сводка. Майор Филиков.

Женька сел рядом, поудобнее вытянул подбитую проклятым прусским креслом ногу. Помолчал.

— А как же это… они технари, вроде не передовая линия.

— Долетело. Видимо, РС-управляемыми. В сводке без подробностей. Но точно бьют, суки. В группе четверо «трехсотых», двое «двухсотых».

Молчали, глядя на реку. Потом жена сказала:

— Ладно, помянем бойцов в нужное время. Ты не расслабляйся, тебе еще работать и работать. Спать домой пойдешь?

— Нахрена? Только время терять. В Оперативной три свободных дивана и не души. Посплю.

— Вот и давай. И бодрее. Отодвинь всё. Меня перед сном можешь вспомнить. Или у вас там интересные фройляйн мелькали?

— Ну их. Совсем идиотки. Толстомясые.

— Так уж все и толстомясые? Ты, Джогнут, слишком устал и на деле зациклен. Сам знаешь — это ограничивает восприятие, сужает область версий и предположений. А вам очень нужно напрячь фантазию. И вообще увидеть картину в целом, слегка расслабиться. Вот ты из Германии. Где трофеи? Где ковры, картины, саксонский сервиз и горжетка любимой девушке? Ты опытный штабной офицер или зашуганный новобранец?

Штабной офицер хмыкнул:

— Это же не тот год. И потом, я не уверен, что горжетка достойно переживет Прыжок. Наверное, на шкурку чумной крысы будет похоже.

— Жалкие, ничтожные оправдания.

— Это не оправдания, а строго научная правдоподобная версия. А трофеи есть, как без них…

Иришка с изумлением посмотрела на появившуюся из рюкзака бутылку «Блютгерихта № 7».

— Вот ты даешь… Лучше бы за организмом смотрел, чем фрицевское бухло таскать.

— Инстинкт. И потом, это не «бухло», а немецкая легенда. Давай продегустируем.

— Отличная идея. Утро, служба, сержант Землякова является с дивным немецко-фашистским амбрэ. Начальство будет в восторге.

Женька показал пачку жевательной резинки:

— По глотку.

— Что-то наш разврат и распущенность свернули на очень странные рельсы, — справедливо отметила жена, наблюдая за извлечением красивой пробки.

— Да уж, не жизнь, а откровенная жопа. Ладно, отвлечемся на минуту. Ну, за Победу!

Сделали по глотку, потом еще по одному «не чокаясь».

— Верю, что знаменитое вино, но так… бэ! — констатировала Иришка. — Возможно, на вкусовой букет Прыжок повлиял.

— Может. Но, скорее, настроение не то, — старший лейтенант поставил бутылку с густым, кроваво-насыщенным и душистым дерьмом на доски настила. — Пошли. У тебя время только-только доскакать.

— Муж, ты нас не только вконец изнервируешь, но и разоришь! — рассердилась Иришка. — Коллекционная же бутылка. Закупоривай, твоя мама приедет, она на «Авито» такую редкость живо скинет. У них там в волонтерстве каждый рубль в дело идет, а ты ценностями разбрасываешься.

— Туплю, — признал Евгений, закупоривая антиквариат. — Может, в бутылку воды долить и как подлинник сбагрить?

— Ну, разве что если аутентичной германской воды в следующий раз приволочешь. Вау, ну и мысли же у нас….

Старший лейтенант довел жену до места ее службы. Полноценно поцеловал на глазах завистливого КПП — что самого хорошо взбодрило.

— Маньяк! — не без одобрения прошептала супруга. — Колись, что у вас там еще было? Я по глазам вижу.

— Да ничего особенного. Мимолетный элемент рукопашной. А я эту составляющую не очень люблю.

— Ты там без колебаний. Или мы их, или они нас. А уж ракетой, ножами или лопатками — без разницы. Эту истину даже столь нежное создание как я, осознала. Поскольку война.

Иришка убежала — опаздывать она жутко ненавидела. Собственно, у сержанта Земляковой — создания, безусловно, нежного, изящного и прекрасного — стальной стержень имелся. Боевую награду супруга штабника получила за огневой бой на самой плотной городской дистанции.

Размышляя о жене, недостатке времени, войне и загадках немецкой энергетики, старший лейтенант похромал в Отдел. Мысли были невнятные, что и естественно — требовалось часа три, а лучше четыре, поспать. Война и энергетика, конечно, никуда не денутся. Собственно, а что война? В определенном смысле, для кадрового военнослужащего, война никогда не кончается. Таков порядок мироздания. Единственный способ заставить войну тлеть почти безвредно, не унося многие жизни — однозначная и безоговорочная победа в самых важных, ключевых местах. Беда в том, что определить эти самые ключевые места весьма сложно. А может, и нет разницы? Возможно, Кёнигсберг, Клещевка, Зеленый Гай, Пальмира и Мазурские болота — одинаково важны для общей Победы?

Война была здесь. В голове старшего лейтенанта Землякова, в оперотделах штабов по обе стороны проспекта, на юге и западе, на очень дальнем востоке и бесконечном севере. Где рвалась уханьем гаубичных снарядов, шелестела крыльями беспилотников, а где дожидалась, чтобы коварно рвануть в нежданный час. И лучше, чтобы этот час был все-таки жданным и пусть частично, но подготовленным.

Да, стратегом товарищ Земляков себя не считал, философией тоже не очень увлекался. Посему: диван, а потом уйма неотложных дел. И хари сдохших полицаев и гестаповцев сниться старшему лейтенанту не будут. Может, потом когда-нибудь, а сейчас — фиг им. Побеждать нужно, отвлекаться мы не имеем права.

Кстати, портфель нужно выбросить. Провоняет жженой кожей кабинет. А ведь атмосферная и моральная стойкость — немаловажная слагаемая оперативной работы.

[1] Münzplatz — Монетная площадь. Находилась между северными стенами замка и Замковым прудом.

[2] Это река Преголя, но в повествовании именуется старинным и сумрачным тевтонским названием Прегель.

[3] В послевоенное время и ныне это ТЭЦ-1.

[4] Ныне город Правдинск.

[5] Ныне поселки Комсомольский и Светлый. Объект называется ГРЭС-2. Весьма совершенное сооружение, до ВМВ электростанция считалась второй по мощности в Европе и Германии. Была заминирована немцами, но не взорвана — отдельная таинственная история, к сожалению, не вошедшая в данное повествование.

[6] «Blutgericht» — «Кровавый суд» — знаменитый ресторан в историческом антураже, располагавшийся в подвальных помещениях северного крыла замка.

[7] Альфред Франц Фердинанд Роде — известнейший немецкий искусствовед, специалист по янтарю, автор многих научных исследований. На данный момент доктор Роде директор музейных собраний, расположенных в Королевском замке.

[8] Данная улица не сохранилась. Возможно, ее и не было.

[9] Одно из званий младшего рядового состава охранной, пожарной, водной и прочих полиций Германии 40-х годов.

[10] На улице Генерал-Литцманнштрассе 3–7(ныне Советский проспект, 3–5) располагался Главный отдел гестапо «Кёнигсберг» — основной орган полиции и контрразведки на востоке Германии. Хотя в одном здании гестаповцы уже не помещались… Еще один крупный отдел сидел по адресу: Штайндамм 176/а (сейчас район пересечения Ленинского проспекта и улицы Театральной), имелись и иные нехорошие адреса.

[11] 7,63-мм семизарядный пистолет системы Шварцлозе образца 1898 года. Оружие вполне прогрессивной конструкции на момент выпуска, но распространения не получившее. Было изготовлено около 1000 экземпляров.[12] Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, она же нацистская-гитлеровская.

[13] А-683 «Ланкастер» — четырехмоторный британский бомбардировщик. Дальность полета с 3178 кг бомбовой нагрузки — 4050 км. 7 человек экипажа, 8 пулеметов.

[14] Нет уверенности, что налет начался именно в 1:00 27 августа. Документальные источники дают разное время. Но результаты авиаудара, безусловно, были очень серьезны, хотя точных сведений по районам и кварталам немного. Дальнейшие события смешали детали налетов.

Глава 1

1. Мы ехали шагом,

Мы мчались в боях[1]

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен[2]. 16:45

В перископе[3] раскачивалось, взлетая и падая, светло-серое и пятнисто-серо-белое — небо и земля. Подробности небес и тверди рассмотреть невозможно — обычное дело, когда танк идет на скорости. Лейтенант Терсков знал, что взвод обходит усадьбу слева, имея поставленной задачей выйти северо-западнее и перерезать дорогу. Но сейчас какие-то отдельные строения почему-то угадывались и с другой стороны, а от взвода, собственно, одна командирская «тридцатьчетверка» и оставалась.

Вспышка! У амбара или конюшни, хрен их там поймет…

— Мех, короткая!

Танк дернулся, остановился — опытен мехвод, живо реагирует.

В прицел вплыл провал в тени строений. Там снова блеснуло, задергалось огнем. Пулемет.… По кому бьет — не понять, машина с бортовым «154» попаданий не получала. Но раз бьет, значит, пехота не отстала. А хрен их там разберет… Хорош палить, фрицы…

Выстрел орудия, удар по ушам, откат… тусклого блеска вылетевшей гильзы лейтенант не видит, пытается рассмотреть-разгадать обстановку снаружи. Не-не, не получается: темнеет с каждой секундой, кроме горящего в усадьбе большого дома, ничего особо не разберешь — еще и клочья дыма мешают. Но стоять машине уж точно нельзя.

— Вперед!

Качнулся вперед всей многотонной массой танк, качнулось небо, под левой гусеницей траншея или водоотводная канава — в месиве снега и земли не разберешь. Оживает пулемет стрелка-радиста — короткая, еще…

— Миха, что там?

— Немец… вроде. Я для порядка.

— «Для порядка» он…. Вызывай батальон.

В ТПУ[4] треск и хрип, по рации настойчивое «Книга», «Книга», ответьте, «Десятый» на связи'… В ответ эфир тоже хрипит и трещит, он полон радиоволн и радистов, но только не тех, что нужно…

Вот — кусты, под ними траншея… определенно она, обитаемая, мелькнула белая каска, исчезла…

— Вперед жми! На кусты!

Бьет курсовой пулемет, «154» подминает непонятное бревно, заросли кустов, стоять нельзя…

Лейтенант Терсков дотягивается подошвой валенка до плеча мехвода — толчок — «тридцатьчетверка» послушно берет правее. Теперь траншея очевидна — тянется бело-черной прорезью, уходит уступом влево. Бьет пулемет стрелка-радиста, кого-то видит Миха, это не связь, с этим у него получше. А танк ерзает, слегка вертясь, обрушивая и зарывая траншею со всем, что там есть или нет…

Толчок валенка в невидимое правое плечо мехвода, «154»-й послушно поворачивает правее. Молодец сержант. Нет, ТПУ работает, но голосом командовать дольше, и валенок понятнее, он без шипения и треска…

Невысокая ограда, за ней… согнутые, серые фигуры… «фауст» в руках или показалось? Да хрен ли там…

Пинок и крик «Короткая!» дублируют команду…

…Очень близко фрицы, орудие до упора «в минус», не достать… Выстрел, и вспышка, кажется, опережает нажатие педали спуска, разлетаются камни ограды и еще что-то…

— Оскол-аряжая! — орет лейтенант Терсков, в спешке захлебываясь почти до невнятности. — Перед!

Его понимают… лязгает, приняв следующий 76-миллиметровый осколочно-фугасный, пушечный замок, танк дергается, рвет напрямую в пробоину ограды, влетает, сшибая камни…

Экипаж сборный, недавний, но опытный. Командир не особо помнит имена заряжающего и мехвода — они из третьей роты. Хорошо знаком лишь Миха-радист, с ним уже довелось гореть. Ничего, опыт у парней есть, у лейтенанта Терскова — тоже.

Олегу Николаевичу Терскову — исполняющему обязанности командира взвода — девятнадцать лет. Ташкентское танковое училище[5], орден «Красной звезды», на фронте с ноября. Много это или мало — да хрен его знает. «154» — третья машина, одну спалили, другую сдали в капитальный ремонт. Экипажи тоже в ремонт — в госпитальный. Убитых в экипажах Терскова нет — считается удачливым командиром. Но это как смотреть — двадцать дней на должности комвзвода, и где тот взвод…

— Поворот… давай, давай! — подошва валенка колотит по плечу мехвода, как будто это может ускорить дело.

«154»-й крутит башней: вон тянется насыпь — не иначе дорога, та, к которой приказано выйти. На ней машины… одна вроде брошена, вторая набирает ход, тикать удумали фрицы.

Такова танковая судьба — чаще всего громкую броневую машину видят все, а в ней сидят подслеповатые тугодумы…

Ничего — снаряд догонит.

Осколочно-фугасный входит в корму здоровенного грузовика, прямо под тент. Всего шесть кэ-гэ масса снаряда. Вспышка — слетает и катится по дороге кабина, взмахивая горящими «крыльями», слетает брезентовый тент, чуть раньше разлетелись остатки… ну, людей, наверное. Живые и несдавшиеся немцы — враги и фашисты, мертвые — уже люди, так, а?

— Вперед-аряжай!

«Тридцатьчетверка», слегка оскальзываясь гусеницами, взлетает на дорогу. Мехвод доворачивает — танк цепляет и опрокидывает стоящий грузовик. Это напрасно, брошена машина — видно, что дверцы распахнуты. Можно было бы ее в трофеи, бригаде бы пригодилась… хотя хрен его…

— Разворот!

«154»-й крутится на мостовой, оба пулемета строчат — куда бьет Миха, неизвестно, а командир лупит из курсового по скоплению на дороге: там машина, еще что-то… вроде легковая лоханка, повозки… рвется прочь из непонятной темной массы, брыкается раненая лошадь.… Эх, жалко лошадок…

Выстрел… попадание вроде и не сметает массу с дороги, наоборот — после разрыва там что-то взгромождается, торчком встает…

— Впереаряжай!

Нельзя на дороге торчать — есть такое чувство. Вообще нельзя стоять, на дороге и совсем уж…

Это не мысли, это хрен его… вспышки чувств, «инстинкт», как говорил Семен Захарыч, умнейший был учитель географии…

«Тридцатьчетверка» скатывается с насыпи, проламывает заросли, приостанавливается, крутя башней — ствол орудия раздвигает сломанные голые ветви.

— Миха, дай связь, — с угрозой бормочет лейтенант Терсков, не отрываясь от наблюдения.

— Так это… не отвечают. Может, с антенной что?

— Во-во, непременно с ней, — рычит командир. — Я тебе ту антенну сейчас знаешь куда пристрою…. Вызывай! А вообще нашу «махру» видел кто?

— Когда к усадьбе подходили, видел, — сказал заряжающий. — Вроде шкандыбали за нами, не особо ложились. Но у меня вид… сами знаете.

— Ну, впереди наших точно не было, — нервно хохотнул мехвод. — Только фрицы. — Лейтенант, ты когда в гущу на шоссе врезал, ох и разлетелись! Ляжка лошадиная прям к нам усвистела, я думал, копытом по люку звезданет. Жирная такая…

— Голодный, что ли? Колбасу же перед атакой жрали, — пробормотал Олег. — Сержант, бери автомат, выглянем.

Люк открывать не очень хотелось. Понятно, нужно обстановку прояснить, но…

Лейтенант Терсков расстегнул танкошлем, приподнял одно ухо теплого и глушащего внешний мир головного убора, уперся в крышку незапертого люка…

Окончательно стемнело. В отдалении на дороге горела машина, слепила глаза. В усадьбе и за ней шел бой — строчили там довольно густо, бахнуло орудие.

— Это не наше, не танк, — прошептал заряжающий, высунувший из люка лишь нос и ствол автомата.

Олег подумал, что сержант и носом похож на ППШ — вздернутый и крупный носяра, вроде как даже с «мушкой».

— Понятно, что не танк — пробормотал лейтенант, пытаясь разгадать, разложить на составляющие звуки близкого боя. Мешали крики с дороги — надрывные, воющие. Вот хрен бы их… ну, кричат раненые, чего им не кричать. Но отвлекает…

По усадьбе ударил миномет, засвистело, казалось, прямо над танком, негромко лопнула мина, вторая…

— Немцы кидают? Значит, зашла наша «махра», зацепилась?

— Да кто же его знает, — прошептал заряжающий. — Фриц сейчас тоже того… запутавшийся. Нельзя на его мнение полагаться.

Олег сдвинул танкошлем посильнее, повернулся левым ухом — когда сидишь слева от орудия, слух глушится и малость односторонним становится. Собственно, особой ясности не прибавилось — стрелковый бой, артиллерия слегка участвует, минометы. Но где-кто, да на какой дистанции — хрен его…

— Товарищ лейтенант, давай возвращаться к батальону? Оно же такая ситуация… — осторожно предложил сержант.

Олег с чувством сплюнул вниз, в кусты.

Пробиться обратно к своим было бы логичным. Задачу выполнили, к дороге прошли. Но как ее удержишь одной машиной и без пехоты? Тьмища — глаз выколи. Подберутся и сожгут ни за что. С другой стороны, а как к своим теперь пройдешь? Слева от усадьбы проскочить — так где-то там два танка взвода и осталось.

Звякнуло по поднятым люкам и по башне — осознали танкисты, что это бьют из автомата, видимо, с близи, уже упав в боевой отделение. Что-то хлопнуло-взорвалось на корме.

— Вперед и левее! — заорал Олег, разворачивая башню.

Заряжающий захлопывал люки. «154» бабахнул в сторону предполагаемых автоматчиков из орудия, застрекотал пулеметом.… Взревев двигателем, уже выламывались из кустов, впереди маячила боковая ограда усадьбы. Никаких мыслей у лейтенанта Терскова уже не было — практически бессилен танк против близкой и невидимой пехоты, тут только драпать, ну, точнее, отходить под защиту своей «махры»…

— Осколочряжая!

Пробили корпусом и гусеницами ограду, лупил пулемет стрелка-радиста. Олег вращал башню, пытаясь нащупать немцев. Да тут хоть стволом орудия фрица нащупывай — сплошная тьма и редкие вспышки. По броне опасно барабанило… да где же они, суки, сидят⁈

Невнятно заорал мехвод, танк взял левее, качнулись, угодив гусеницей в ровик, что-то подмяли. Минометная позиция, что ли? Метнулись смутные фигуры в белом в стороны, снова застрочил стрелок-радист. «154»-й задрал нос, взбираясь на неведомую горку. Ой, нехорошо…

Удар был жесток. Сверкнуло прямо в глаза, Олег ударился лбом о прицел, танкошлем выручил, но в глазах после вспышки потемнело. Лейтенант ощупью развернул башню, дернул оба спуска — грохот пушки заглушил вибрацию пулемета. Не попасть, так хоть пугануть…

…Тишина, только звон в ушах. Мотор заглох, пулемет заглох, что-то звякает, и тянет дымом.

— Заводи! Заряжающий, диск!

Лязгнул снимаемый с ДТ[6] опустевший диск, глухо кричал мехвод:

— Ленивец, они…

Олег осознал, что орут в голос — ТПУ не работает, кажется, тангента вылетела. В башке малость прояснилось, в прицеле белела истоптанная земля, правее стена строения. Вот нахрена немцам столько амбаров?

— Заводи!

Гулко кашлянул, завелся двигатель. Хорошо! Потеряли гусеницу или нет, непонятно, но хоть крутануться, выпрямить машину. Сейчас в прицеле, считай, одна земля, почти клюнул орудием землю «154»-й…

Сверкнуло…

* * *

Очнулся оттого, что из носа капало. Полная тишина, холод… ляжки прямо как деревянные, даже под мышками ледяно. Лейтенант Терсков попробовал шевельнуться — нет, окоченение ограниченное, не совсем трупное, и голова болит как у живого. Оказалось, лежал грудью на казеннике орудия. Затвор открыт. Неправильно это. Собственно, и тишина — тоже неправильно. Оглушило? Холод, да…

Люк открыт… это у мехвода, по ногам сквозит, даже сквозь валенки чуется. Заряжающего нет…

Олег сполз с сиденья, привычно опираясь о замок, присел. В распахнутый люк механика сочился слабый отсвет. Горим? Нет, свет холодный, скорее от снега, и дым в танке уже холодный. Горели, но погасли? Может, немцы рядом? А может уже были? За убитого приняли? Вот — кажется, и второй, совсем нижний, аварийный люк открыт, оттуда тоже дует. Лейтенант Терсков, тихо мыча от боли — голова по-прежнему мучительно болела — пролез к укладке правого борта, пошарил — автомата на месте не было. Тьфу, черт, заряжающий снимал же ППШ…

Сдернули они… драпанул экипаж, бросил командира.

Олег постоял, согнувшись и покачиваясь, лицо было влажным от теплого пота, даже в рот затекало. Голову себе прямо хоть напрочь откручивай — так болит. И стоять тяжело, под ногами пулеметные диски — сорвало боеукладку. Видимо, в борт саданули…

Лейтенант Терсков понял, что сидит. Голова ничего не соображала — у нее сейчас одно дело имелось — болеть. Хорошо хоть двигаться не надо, а то бы вообще хоть вой. Нет, выть нельзя — немцы где-то рядом. Гранаты есть, пулеметы есть, люки задраить… надо что-то делать.

Облизнув влажные губы, Олег глубже вдохнул полный гари воздух, потянулся к пулемету. Наткнулся на спину — Миха скорчился на своем сидении. А, сюда и прилетело.… Отодвинув неестественно откинутую голову стрелка-радиста — похоже, шею перебило — лейтенант дотянулся до пулемета. Снять нужно, сменить диск и выходить. До своих не так далеко. В танке сидеть — тухлое дело. И плохо, что совсем оглох лейтенант. Но шанс есть, есть…

Не снимался пулемет. Тело Михи мешало, скользкие пальцы не слушались лейтенанта, а главное — башка не соображала. Нет, не совладать…

Олег отер руки сначала о ватник стрелка-радиста — оказалось, тоже скользкий. Потом о свои стеганые штаны. Двинулся к нижнему люку, присел, пришлось замереть, поскольку голова перевешивала, словно тоже шею перервало. Из близкого люка мехвода дуло зверски, лицо вымораживало, словно в тундре какой замер «154»-й. А в ушах по-прежнему плотная вата — ни звука. И мысли такие же ватные. Смотришь в упор, а не видишь. Лейтенант Терсков, глядя на открытый нижний люк, гадал, как его сразу не увидел. Значит, мехвод через свой выход тиканул, а заряжающий поосторожничал, через нижний выполз. Повозился, открыть люк не так просто. Так горел танк или заранее экипаж деру дал? Олег переложил «наган» из кобуры за пазуху телогрейки, мыча от головной боли, сунулся в тесный нижний люк. Имелась немалая вероятность, что танк сидит «пузом» на земле, и кроме холода никто низом выйти-войти не мог.… Нет, пустота, даже некоторый простор — прямо над ровиком каким-то встали, что ли?

Протиснулся лейтенант, в глазах потемнело, вывернул непослушное тело, оказался на земле, и тут уперся во что-то грудью. Сосредоточил взгляд — вот… винтовочный ствол. Уперся и не пускает. Удивительно везучая эта усадьба, хрен бы ее.… Это чего, плен, что ли?

Вроде не немец. Винтовкой не пускал свой пехотинец — судя по смутной и грязной морде, пожилой, из второстепенных и нестроевых мобилизационных запасов страны. Но пихает стволом довольно крепко. Что-то сказал, сверкнув стальными зубами. Откатился — неожиданно шустро в тесноте под днищем, развернул «трехлинейку» высунул меж катков, приложился… выстрел, отработал затвором, второй раз пальнул.… Бросив винтовку, перекатился серой колбасой — только полы шинели плеснули. Замер у кормы… э, там вторая винтовка. Приложился… раз, второй, третий… затвор щелкает как полуавтомат, гильзы только порх-порх…

Олег осознал, что выстрелы вполне слышит… словно паровоз к станции подкатывает, первый «бах!» намеком, потом громче, громче… сейчас гудок даст…

Точно… навалилась приглушенная стрельба, щелчки по броне. Бой… вот прямо здесь. Лейтенант Терсков потянул из-за пазухи «наган», тот не поддавался, цеплялся курком. Что за оружие… нормальные офицеры давно уж «вальтеры» или «парабелы» носят, а кто-то так и погибнет с устарелым револьвером выпуска 1928 года… Ладно, может и обойдется, все же пехота наша здесь. Пусть и не слишком гвардейского и механизированного вида…

Пока Олег укрощал «наган», пехотный дедок вновь оказался у первой винтовки, бабахнул, принялся заряжать. Получалось быстро, ничего так мужика в запасном полку натренировали. Дед обернулся, что-то гаркнул, сверкнув стальным блеском зубов.

— А? — лейтенант Терсков вроде и слышал, но доходило не быстро.

Пехотинец сказал краткое, определенно матерное, дважды стрельнул и пополз к другой винтовке. У Олега имелось время сообразить, что сказали и какой в том смысл.

— Кто подходит? Немцы? А наши? Ты чего, один здесь?

Дед опустошил-расстрелял магазин, принялся набивать заново, заодно пояснил обстановку.

Нет, так с офицерами не разговаривают. Понятно, лейтенант Терсков к данному стрелковому подразделению прямого отношения не имеет, зато носит звезды на погонах. Наглеть не надо. Это что за формулировка: «на 3-м Белорусском бойцов дохера, а здесь один дурной, да другой тупой-контуженный. Брось шпалер, винтарь бери…»? Щас прямо, немедля начнем личное оружие разбрасывать.

Впрочем, пехотинец настаивать не собирался, вроде как недосуг ему, опираясь на локти, сунулся между катков по другую сторону. Пальнул… Кто-то закричал совсем рядом с танком, с другой стороны рванула граната, осколок залетел под днище, черкнул, оставил блесткую царапину рядом со шлемофоном лейтенанта Терскова.

Да, вот это кстати. На хрен, на хрен…

— Щас я! — предупредил Олег, протискиваясь назад во тьму танка.

Укладку завалило сбитыми дисками, но сама она никуда не делась. Нетронутая, как положено по штату — ровно двадцать пять Ф-1…

Лейтенант Терсков сдергивал кольца, вышвыривал гранаты в башенные люки. Тут как раз особой работы мысли не требовалось — наработано упражнение до автоматизма, в училище им здорово измучили. Опасный бросок, если зацепишь что и «лимонка» обратно свалится, пиши пропало. Но чего ей — гранате — не туда валиться, если человек метать «лимонки» вполне умеет. Вон — пехота как мгновенно винтовки заряжает, мы хуже, что ли? Кстати, у деда одна винтовка немецкая — затрофеил, стало быть. Значит, немцы совсем рядом.

Осмысливая эту — в общем-то, очевидную — тактическую догадку, Олег зашвырнул десятую гранату — легли, вроде, хорошо, как метил — веером. Добавим по курсу… очередная «лимонка» улетела в люк мехвода, лейтенант задраил люк — с немцев станется тем же ответить, странно, что еще не зашвырнули гранату, наверное, думали, что кончился «154»-й. Щелкнули по броне осколки замыкающей гранаты. Лейтенант Терсков прислушался: вроде как утихла близкая стрельба. И вообще как-то теплее и уютнее стало с закрытыми люками. Вот Миха только.… А дед-то жив? Надо было ему пояснить насчет гранат…

Снизу стукнули:

— Эй, живой, танкист?

— Вроде. Что там?

— Отползли германцы. Ты вылезай, у них там танк. Вернется, засадит издали, как ответработник[7] той банщице.

— Сейчас вылезу.

Спаренный пулемет снимать не хотелось — толку от него куда больше чем от нижнего. Но если «154»-расстреляют, всё вооружение пропадет понапрасну.

Руки уже подсохли, шмыгая носом, Олег возился с пулеметом. Ковыряться пришлось почти ощупью — аварийное освещение не включалось, подвешенный к проводке карманный фонарик светил едва-едва, не батареи, а хрен его знает…. И на руках опять кровь откуда-то, опять скользят.

Лейтенант Терсков нащупал два вроде бы неповрежденных диска, начал спускать в нижний люк увесистые «блины».

— Эй, дед, принять можешь?

— Давай…

Олег передал пулемет, сошки, принялся за гранаты…

— У вас там что, полный ящик бомб? — удивились снизу.

— Не, уже пол-ящика. Ты убери, а то я щас прямо на них…

Нижний плацдарм оказался подготовлен, лейтенант выбрался, подвинул к краю люка еще пару дисков, но доставать не стал — не ровен час, забьются землей.

Дед-пехотинец лежал со своей винтовочкой, наблюдал. Не оборачиваясь, посоветовал:

— Ляг на жопу, да харю снегом протри.

— Так, товарищ боец, может, ты снайпер и вообще герой пехотного фронта, но обращаясь к офицеру танковых войск, соблюдай дисциплину. Что это за «жопа» и ценные указания? С лейтенантом говоришь.

— Так точно, товарищ лейтенант! Виноват, товарищ лейтенант! Разрешите обратиться, товарищ лейтенант бронетанковых войск? У вас из носяры кровь льет, лягте на спину и жопу, остановите кровцу. А то истечете, невзирая на высокое и ответственное звание.

— Твою… а я думаю, откуда кровь? — ахнул Олег. — Вообще не чувствую.

Он лег на спину, набрал горсть снега, приложил к переносице. От снега пахло землей и гарью, довольно неприятно. Наверное, оттого, что земля прусская. И холодно сразу стало.

— Слышь, боец, тебя как зовут? — невнятно спросил Олег.

— Стрелок второго взвода Иванов. Винтовочный автоматчик второй роты автоматчиков.

— Про винтовочных автоматчиков я понял. Ты как здесь один оказался?

— Действовал согласна приказа. Атаковал этот хутор тараканий.

— А остальные чего ж? Взвод?

— А мне откуда знать? Я за них не ответчик. Приказано «бечь, кричать „ура“ и атаковать», я то и делал. Я же дисциплинированный, а вовсе не то, что вы, товарищ лейтенант бронетанковых войск, себе удумали.

— Да хорош тебе. Ну, гавкнул сгоряча контуженный танкист, у меня вон и морда в крови, и общая слабость организма и разума. Не говнись, дед.

Стрелок Иванов на миг оглянулся, хмыкнул:

— Ну, разве что слабость. Кровь-то все идет. Давайте заткну понадежнее.

— Пакет перевязочный жалко. Вдруг заденет всерьез.

Дед пренебрежительно фыркнул, живо перекатился к лейтенанту:

— Тута вопрос-то не для прений…

Он живо выдернул из дыры в телогрейке лейтенанта клок ваты, располовинил, скатал в жгутики и весьма решительно упихал в ноздри Олега. Так же быстро отполз и занялся наблюдением.

— Законопатил… а если у меня нос был сломан? — прогундосил лейтенант Терсков.

— Да чего нос? Нос не руки, его ломать можно, — пояснил дед.

— Так себе юмор. Чисто пехотный, — прокряхтел Олег, запрокидывая голову.

— А я кто? Пехота и есть. Блудливый боец Иванов, оказавшийся под танком, вместо того чтоб принимать пищу на ужин под руководством ротного старшины. Обозлятся и запишут меня в дезертиры.

— Какой ты дезертир, если впереди всех оказался?

— Обыкновенный дезертир. Хотел сбечь, заблудился без компаса.

— Хм… — Олег потрогал нос. — Шутишь всё.

— Какие шутки? Нам с вами, товарищ лейтенант, невзирая на страшенную пропасть в званиях и познаниях военных наук, теперь числиться в пропавших без вести.

— Не болтай, дед. Вот мы, вот вверенная мне боевая машина, ты осуществляешь ее пехотное прикрытие. Утром наши в атаку пойдут, выручат.

— Может, пойдут, а может, сменят направление. Пока здесь германцев много больше наших. Да и кто про ваш танк знает? Экипаж-то твой… Механик вон лежит. Дернул быстро, да прямо на немцев.

— А заряжающий? Он через нижний люк вылез.

— Вроде уполз. Я за забором был, видел плохо. Может, и проскочили твои остальные.

— Нет, радист в танке. Убили.

— «Смертью храбрых», значит. Геройское дело, понятное. Не то что мы.

— Да не наводи ты тоску, — возмутился Олег. — Отобьемся. А может и не заметят. Тебя вообще как зовут?

— Так Иванов и кличут.

— Не дури дед. Ты не деревенский. Лежим, мерзнем, так можно и неофициально обращаться. Меня, если вне строя, Олегом зовут.

— Вещий, стало быть? А я — Дмитрий Дмитриевич. Для краткости — Митрич.

— Вот, другое дело. Слышь, Митрич, вас там что — с хозроты и тылов в роту собрали? Ты какого года?

— Старый я. 1907-го года рождения. Но до стратегических тылов вашей бригады меня не допустили. С маршевым пополнением из «запасного». Третьего дня прибыли и сразу к вам.

— Так это хорошо, — сказал Олег, морщась и глядя в днище танка, поскольку в носу еще прихлюпывало, пусть и слабее. — Слышь, Митрич, дай мне пулемет и ту рогатку, она «сошки» называется, прикрутить бы ее надо. Неровен час, полезут фрицы.

— Это верно. Вот сразу видно, учились вы, товарищ лейтенант, всякую тактику и разведку по науке превосходили. Угадали: возятся германцы, удумали себе чего недоброго, — солдат и сам заерзал.

— Пулемет-то подай, — занервничал лейтенант.

— Чего? Привинтил я ваши сошки-вошки, невелика загадка.

Олег скосил глаза — пулемет действительно стоял в сборе, дед примерялся защелкнуть диск.

— Стой! Там с умом нужно, — испугался лейтенант Терсков, дернулся к пулемету.

— Лапы убери! Некогда уставы командовать, — зашипел боец. — Я с пехотным «дегтярем» дружил, разберусь здесь как-нибудь. А ты, лейтенант, по башке стукнутый, едва ворочаешься, меня ж и прострочишь для начала. Во — бомбы кидал годно, оно и хорошо. Повторишь, если прижмет. А пока на ту сторону смотри, если видишь чо и сказать способен.

— Митрич, ты командование на себя принял, что ли? А потянешь? — возмутился Олег, осторожно переворачиваясь на локоть.

— Вот въедливый ты, лейтенант, как та писарская вша. Да командуй на здоровье, но стрелять я буду. Вот — выползают уже фрицы.

— Нет уж, ДТ умения требует, тренировки, — лейтенант Терсков развернулся к пулемету, ухватился.

Митрич упираться не стал, отпустил неуклюжий пулемет, засмеялся:

— Ты партийный, лейтенант, что ли? Ну, коси тогда.

Олег хотел сказать, что в партийности ничего смешного нет, пусть лейтенант пока и не партийный, а только комсомолец. Но забыл — меж катков были видны немцы. Близко. Живые-ползущие и мертвые. Трупов оказалось куда больше, некоторые прямо вплотную лежали, один так вообще за гусеницу «154»-го ухватился, вон ногти синие какие. Да откуда же мертвецов столько⁈

— Любоваться будем или стрелять? — уточнил Митрич, скаля свою страшноватую сияющую сталь зубов, и пальнул из «трехлинейки».

Лейтенант подумал, что боец попался психованный, может, тоже контуженный, но даже посильнее. Впрочем, размышлять было некогда…

…Гремел пулемет — Олег старался бить короткими, все же не в танке, тут укладка бэ-ка поскромнее. Стрелять было неудобно — сошки высоковаты. Но удалось приноровиться — очереди резали землю со снегом, цепляли и немцев — живых и мертвых. Фрицы успели подобраться близко, думали без шума взять, но вышло, что дистанция кинжальная, да еще диск попался с бронебойно-трассирующими патронами. Олег с некоторой даже жутью видел, как летят клочки белых курток, шинелей, брызги плоти. Но та жуть прицел не сбивала…

Атаковали немцы странновато, нет бы окружить, отчего-то преимущественно со стороны двора ползли. Начали метать гранаты, долетело, стукнуло о каток, Митрич заорал «бомба!». Переждали разрыв, Олег едва успел поднять голову от пулемета, увидел, как другой фриц замахивается — стукнула винтовка зубастого стрелка — немец дернулся, обмяк. ДТ выпустил остаток диска по дальним фрицам, а ближе безвредно пухнула дымом и снежной пылью «колотушка» убитого немца…

— Отползают! — отметил лейтенант Терсков, торопливо меняя диск.

— Не суетись, — посоветовал старый боец, наблюдая за тыловой стороной под-танкового «укрепрайона». — Щас германца не особо густо.

— Слышь, Митрич, а до этого что было? Откуда столько мертвых фрицев? Неужели ты настрелял?

— А кто? Я ж известный снайпер, «ворошиловский стрелок» и трижды таежный охотник. Одной пулей разом двоих немцев в глаз бью и третьего в очко раню. Вон — так и лежат, троицами. Не чуди, лейтенант, ты же их и положил бомбами. Как начал из люка метать, я думал, и мне конец, вплотную сыплятся, осколки так и секут.

— Надо же, — Олег утер липкое лицо, в глазах плыло: катки, черно-белая поляна с телами немцев и следами гранатных разрывов, гильзы, скрюченные пальцы близкого мертвеца — все туманилось.

— Не три харю, опять сочишь, — сказал Митрич.

Лейтенант лежал на спине, чувствовал, как в нос пихают свежую затычку, подрагивал.

— Знобит? То от кровопускания, — пояснил боец. — Тебе, лейтенант, попить нужно, а лучше пожрать. Есть чего в машине?

— Есть. Только я не хочу.

— Что за хотелки такие? Ужин пропустили, положен завтрак, значит надо. Объясняй где, я слажу.

— Не найдешь. Там темно.

— Я не найду? — удивился Митрич. — Наблюдать можешь?

Боец взял фонарик, забрался в люк, из танка доносились чуть слышные стук и ругательства. Лейтенант слушал, лежал на боку, прижимал затычки носа, заставлял себя поворачиваться, наблюдать, в глазах опять плыло, башка не соображала, стучало в ней что-то, как оборванным шатуном. Олег не сразу понял, что стучит не в башке, а по броне — немецкий пулемет очереди кладет. Мысли были вялые, думалось, куда Митрич пропал, что вообще пехотному человеку в танке столько времени делать? Тянуло в сон…

Наверное, чуть задремал. Толкали, открыл глаза, увидел худое, щетинистое лицо деда. Собственно, чего Митрич — дед? Ему еще и сорока нет.

— Митрич, а ты в «запасной» после штрафной роты или госпиталя попал?

— Вот о самом главном ты, лейтенант, мыслишь, самую суть ухватываешь, — рассердился боец. — На, пей да отдыхай.

Фляга была большая, почти двухлитровая, их нержавейки, правда, помятой. Еще предыдущий мехвод где-то спер, в экипаж притащил. Глотать ледяную воду совсем не хотелось, но Олег начал, и сама как-то потекла, глоталась, только флягу держать было тяжко. Совсем обессилел. И как стрелял-то? ДТ лягаться умеет, слабых рук не любит.

От воды стало как-то легче, но одновременно совсем замерз. Лейтенант Терсков вяло смотрел, как боец занимается хозяйством, комментировать сил не было.

Митрич как-то все успевал: наблюдал во все стороны, из фляги прихлебнул, диски на ветоши разложил, гранаты рядком отодвинул, банку НЗ-тушенки поломанным ножом вскрыл, подцепил кусок, жуя, прополз к гусенице, принялся двигать вдоль катков труп немца — пихал не особо быстро, но упорно. Опять осмотрелся, пихнул в полустальную пасть изрядный кусок тушенки, вновь поволок труп. Чего он над мертвецом издевается-то?

Митрич затащил немца под корму «154»-го, принялся ворочать-пристраивать. Живые немцы видимо, уловили возню — по танку простучала автоматная очередь. Боец выругался, попытался встряхнуть-очистить содранную с трупа куртку-парку.

— Тебе уже без надобности, не пыжься, ганс, — бормотал дед, вертя головой, присматривая за обстановкой.

Олег смотрел, как посверкивают зубы и глаза стрелка. Все же псих. Может, и не на полную голову, но определенно. Собственно, у лейтенанта Терскова с башкой тоже сейчас не особо, чего к людям придираться.

Митрич набил полный рот тушенки, постелил фрицевские шмотки, кусок обгорелого брезента, слетевшего с кормы «154»-го — от лохмотьев остро пахло гарью:

— Вбваггг.

— А?

— Переползай, говорю. Померзнешь, и так трясет, как тот заячий хвост.

Олег не без труда переполз на тряпье. Утепление, конечно, обманчивое, но все же. Митрич торопливо упихал в себя еще ком мяса, жевал, прислушивался. Ближние немцы молчали, далее — за усадьбой — шла пулеметная перестрелка. Совсем уж дальше работала артиллерия и минометы.

— Самое время батальону ударить и выйти к героически захваченному нами плацдарму, — возвестил Митрич, дожевывая. — Всё, твоя половина банки осталась, лейтенант. Ничего тушняк, только лаврового листа не докладывают.

— Не, я не буду. Стошнит.

— Всё разом не вытошнит, что-то задержится в организме, — боец сунул лейтенанту нож, отполз к носу танка. — Что-то с той стороны замышляют, так оно мне чуется. Ты ешь, я же особо уговаривать не умею, не нянька.

Олег ковырнул обломком клинка холодное жирное месиво, к горлу немедля подступило. Нет, нужно попробовать. Калории нужны, это ж топливо, иначе вконец заглохнет организм.

Кое-как жевалось, ползло в горло. Лейтенант Терсков подцепил еще комок, орудовать изуродованным складным ножом с треснутыми костяными накладками было не очень удобно, но где потерял ложку, вспомнить не получалось.

— Слышь, Митрич, твоя правда — лаврового не положили.

— А чего же… у меня чувство вкуса… даже повара завидовали, — прокряхтел боец. Просунув винтовку между катков, он пытался что-то зацепить.

А, еще одного дохлого немца подсекает.

— На что тебе покойник? — с некоторым любопытством поинтересовался Олег, вылавливая в банке желе — оно шло в горло легче.

— Бруствер нарастим, — пояснил, отдуваясь, деятельный дед. — С кормы прикроемся, а с той — носовой стороны бугорчик, оттуда гранаты швырять неудобно, так что выкатятся германцы прямо под твою пулеметку. Точно говорю — с той стороны и сунутся.

— Ну, может быть, — лейтенант Терсков посмотрел по курсу умершего танка — там на неочевидном «бугорчике» лежал мехвод — один валенок слетел, ватные штаны, пропитанные маслом, лоснились даже в темноте. — Митрич, а когда по нам попали, мы горели или нет? Ты видел?

— А как же! Прям как на картинке. Едете, жопа дымится, брезент горит, а тут по вам, бах! — встали, и разом еще — бах! Кажется, с дороги танк по вам влупил. А может, самоходка. Механик выскочил, его застрелили. Потом корма у вас еще чуток погорела, но погасла. Всё.

— Да чего вдруг «всё»? — не согласился Олег, скребя дно банки куцым ножом. — Практически цела машина. Брезент и иное барахло — мелочи, наживем еще. Ленивец — тоже ерунда, отремонтируем в два счета. Ну, если жив буду.

— Если чо, без тебя отремонтируют, — заверил дед.

— Или так. Стой, ты что с пулеметом делаешь⁈ — испугался Олег.

— Диск ставлю. Тот пустой был. Не ставить, сэкономить? — ехидно уточнил Митрич.

Лейтенант Терсков с опозданием осознал, что под танком теперь два пулемета: один с сошками, другой без — с ним-то дед и возится.

— Ты как его снял-то? — поразился Олег.

— С божьей помощью. Вознес сердечную молитву святому Иоанну, он мне зажимное кольцо послюнил[8]. Товарищ лейтенант, я хоть деревня-деревней, офицерских училищ и академий не кончал, но на заводе вдоволь поработал, не совсем руки кривые.

— Так это хорошо. Только у него — у пулемета есть специфика. Ты на стрелковом «дегтяреве» первым номером был или вторым?

— Старший помощник подносчика патронов, — Митрич по-стальному ухмыльнулся.

— Ты лыбься. А я все равно объясню, оно не помешает, — сказал Олег, придвигая «свой» ДТ.

— Так я разве возражаю? Я вообще ученые лекции люблю, помнится, специально в клуб ходил, умных людей-лекторов послушать.

— А у тебя вообще какое образование? — с некоторым подозрением уточнил лейтенант Терсков.

— Все четыре класса. Потом еще чуток, — несколько туманно пояснил дед.

Провели краткое техническое занятие. Странным образом в голове лейтенанта Терскова прояснилось — наверное, пересказ заученных в училище знаний помог. Вот только холод донимал — Митрич накрыл лектора своей шинелью, поскольку слушая и комментируя, проводил земляные и иные работы и порядком разогрелся. В корме танка теперь возвышался бруствер из двух немецких тел, боец рыл землю крышкой помятого диска, углублял естественную ложбинку, превращая в окопчик. И о наблюдении не забывал ни на секунду — вертел головой, слушал.

— Здоров ты работать, — с уважением прошептал Олег. — Слушай, если не убьют, пойдешь ко мне в экипаж? Ты хоть и в возрасте, но башнером[9] вполне зачислим. Там наука простая — слушай команду, да заряжай побыстрее.

— Прям внезапно лестное предложение, — прокряхтел дед, работая «лопаткой». — В танке я еще не горел, чего не было, того не было. Могу и попробовать. Но тогда, товарищ лейтенант бронетанковых войск, твоему танку придется свершить славный подвиг. Возможно, погибельный.

— Чего это непременно погибельный? Просто победный никак нельзя?

— Нет, я не в смысле упадничества духа. Просто мне так цыганка нагадала. «Покинешь ты эту жизнь небывало, геройски и доблестно. Редкой судьбы ты мужчина» — и смотрит этак пристально, прям в очах черно-жгучих расплавиться можно.

— Гм, это же суеверие. Не то что вредное, но.… Неужели поверил?

— Как не поверить? Не могла она в тот момент врать, никак не могла. Правда, я тогда не особо вдумывался, сгреб ее, стиснул, и это… Мы в тот момент, стыдно сказать, товарищ лейтенант, в кровати были. Уже как бы повторно. Закрепляюще. Это давно случилось, я еще молодым тогда гулял. С тех пор и ищу повод для «геройской и доблестной судьбы». Но всё ерунда какая-то подворачивается.

— Митрич, а ты ведь брехло изрядное. Ну и сочинил, «цыганка, наворожила». Про три карты она тебе ничего не нашептывала?

— Нет, она вовсе не графиней, а дочерью ихнего цыганского барона числилась. Иное происхождение. И внешность. Но жизнь, она странная, товарищ лейтенант. Иной раз и не в такое поверишь…

— Ну… может быть. Я с этой стороны жизнь не очень знаю, — признался Олег.

Митрич утер шапкой разгоряченное лицо, посмотрел внимательно:

— Молод ты, товарищ лейтенант, но не глуп. Молодец. В жизни, может, это самое главное и есть: знать, что не всеведущ, да понимать, что дерьмо и счастье рука об руку ходят. Кто его знает, как обернется, но держи на память подарок.

На шинель шлепнулась угловатая немецкая кобура.

— «Парабеллум», что ли? — Олег нащупал застежку.

— Вроде он. Снял нынче с немца, думал сменять на что толковое, солдату нужное. На спирт к примеру. Но дарю, тебе нужнее, шпалер опять модный.

— Спасибо. Спиртом при случае отдарюсь. Или водкой. Только это… алкоголь до добра не доводит.

— Это верно. Я того и не пью. Не помогает, зачем добро переводить. Я просто так меняться люблю, из интереса, забавное дело, — дед снова заскреб диском мерзлую землю.

Олег смотрел на худое, злое лицо пожилого бойца. Стрижка «под ноль», скулы, нос, уши — всё острое, хищное, почти звериное, даже если щетину не считать. С таким человеком в темном переулке встретишься, до костей проберет. Только ночь под танком — это вообще не городской переулок, тут иное настроение.

Митрич вздрогнул, качнулся к гусенице, в следующий миг по броне прошла автоматная очередь. Закричал немец. Близко-то как.… Снова простучала автоматная очередь.

— Чего они вдруг разорались? — удивился Олег, переворачиваясь на живот и берясь за пулемет.

— Ты немецкий не учил, что ли? Грозятся, плен предлагают. Слышь, лейтенант, нужно на запасную позицию уходить, — прошипел Митрич, поспешно накидывая шинель. — Вон там горка, то не сугроб, а плахи сложил местный кулак-хозяин. Я уже там сидел, нормально.

— Куда⁈ Зачем⁈ — изумился лейтенант Терсков.

— Я те говорю! Я — пехота, у меня чуйка. Ползи! — Митрич закинул через спину «трехлинейку», сгреб остальное добро и по-ужиному пополз под корму, мигом перевалил через бруствер мертвецов…

Покидать защиту «154»-го Олегу страшно не хотелось. Броня лучше любого окопа, внутри танка изрядный бэ-ка, и главное, нельзя покидать не горящую, еще способную воевать машину.

Но оставаться одному не хотелось еще больше.

Полз на коленях и локтях, руки заняты, в глазах вновь поплыло, только подметки ботинок бойца впереди смутно мелькали. Где тот сугроб плаховый?

Сугроб оказался не сугробом, а вроде угла сруба, едва заметного: обтесанные бревна расползлись, внутрь залезть можно.

— Жопу придави, жопу! — шипел уже изнутри Митрич.

Олег, задыхаясь, прополз под плахой, внутри снег оказался утоптан, валялось с десяток винтовочных гильз.

— Какого хрена мы сюда…

В танк бахнуло… разрыв был не очень громкий, но донесся отчетливый хруст металла… нет, даже не хруст, но очень отвратительный звук. Из «154»-го поднялось облачко дыма…

Второй выстрел Олег рассмотрел — прилетело в корму, вспышка, подпрыгнули решетки моторного отсека, через секунду заплясали языки пламени.

— «Фаусты» притащили и бьют, — догадался лейтенант Терсков. — Эх, а я у Михи документы не забрал.

— Я забрал, — сказал, озираясь, Митрич. — Бушлат хотел с парня снять, да там кровища сплошная. Лейтенант, ты башку не высовывай, она черная, приметная. Надо тебе нормальную шапку в запасе иметь.

— Непременно заведу, — пообещал Олег.

Дело было совсем плохо. «Тридцатьчетверка» горела, ближе к усадьбе перекликались немцы. А тут — почти на голом месте, да с двумя дисками — долго не высидишь. Имеются, правда, две гранаты, но толку-то… самое время о шапке думать.

— Вон они — германцы, — пробормотал Митрич. — Негусто, но все наши. А меж тем светает. Слышь, лейтенант, ты сдаваться рассчитываешь?

Олег ответил кратко и сугубо отрицательно.

— Да я к тому, что если в плен согласен — то отползай и грабли задирай. Я позицию не сдам, плахи годные. А сам я в плен не иду, у меня зарок, — пояснил боец, скаля свою сталь.

— «Зарок» у него… что за дурацкие предрассудки. А я просто не сдаюсь и всё, — сказал Олег, дыша на замерзшие пальцы.

— Годно. Тогда я стрельну, — решил Митрич. — Вот те трое к нам флангом повернулись. Удобно. Башку не поднимай, слишком чернеется.

— Да я понял, не глухой. Разве что слегка. Ты лучше с винтовки…

Лейтенант Терсков понимал, что стрельба с пулемета ДТ без сошек имеет сомнительную целесообразность — не такое это оружие. Но было уже поздно — Митрич, оперев ствол на плаху, приложился и без особого выцеливания выпустил очередь в десяток патронов — немцев на фоне остатков ограды видно было отлично.

Двух немцев словно сдуло, третий покачался и тоже рухнул — неужели дед всех троих завалил? Или те двое залегли?

Удивиться Олег не успел, стрелять начали с разных сторон, словно сигнала ждали. Ага, вон они…

Сошки пулемета между плахами стояли криво, целить было неудобно. Лейтенант Терсков услышал, как засмеялся держащий иную сторону «плахового редута» дед, выпуская очередь. Точно псих. Но надежный. Пока живой, с того боку фрицев не подпустит.

Несло клубы дыма с горящей «тридцатьчетверки», застилало пеленой едва начавшую светлеть в рассвете усадьбу. Но со зрением у Олега на сей момент было не так плохо, попрояснилось в глазах, а полный диск пулемета ободрял. Опять же, две гранаты в резерве…

[1] Здесь и далее цитируется стихотворение Михаила Светлова «Гренада».

[2] Сейчас поселок Калиновка. С 1938 по 1946 годы именовался Ауленбах.

[3] Строго говоря, это не перископ, а перископический прибор наблюдения. Командир танка Т-34 образца 1943 года имел для наблюдения командирскую башенку с пятью визирными щелями, на люке — перископический прибор наблюдения МК-4, перископический прицел ПТК-4–7, телескопический прицел ТМФД-7, и две дополнительные визирные щели по бортам башни. На разговорно-танковом языке вся эта немыслимая оптическая роскошь именовалась более кратко и неформально.

[4] ТПУ — танковое переговорное устройство.

[5] Вообще оно не очень Ташкентское: образовано в Нижнем Новгороде, в 1938 году переведено в Харьков, в сентябре 41-го эвакуировано в Чирчик. Но именовалось именно Ташкентским.

[6] ДТ — пулемет Дегтярёва танковый образца 1929 года. Основные отличия: трехрядный диск на 63 патрона, подвижный металлический приклад, съемные сошки.

[7] Сокращение от «ответственный работник». Тогда подразумевался не работник, несущий некую ответственность, а чиновник, входящий в местную номенклатуру.

[8] Для снятия пулемета ДТ следовало отсоединить магазин, повернуть рукоятку зажимного кольца, затем, пошатывая тело пулемёта, отцепить зажимные выступы планшайбы. Звучит сложновато, но на самом деле вполне доступная операция. Если знать последовательность.

[9] Башнёр в данном случае — заряжающий, и вообще член экипажа, сидящий в башне танка

Глава 2

2. И «Яблочко»-песню

Держали в зубах.

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен. 19:03

Давил палец на спуск, содрогался пулемет, прокручивая диск и плюясь пулями и гильзами, смеялся Митрич, ловя стволом движение ползущих немцев. Соскучился по этому делу. Смех, конечно, умалишенный, да как не смеяться? — крутятся диски, крутятся бобины жизни, да опять к тому же самому месту да действу нас выносят.

Звенят мысли и гильзы, колотит в плечо неудобный приклад, слезятся глаза, только руки точны — а, вон еще ползет, сучара…

За спиной коротко ударил пулемет лейтенанта. Экономит патроны бронетанковый вояка, молодец. Война, она их, сопляков, быстрее учит. Страха у лейтенанта ни вполглаза. Работает, как будто всю жизнь на фронте. Сколько же ему годков? Может и не сломается перед смертью. В другое время рос…

А как сам-то рос? Уже и не вспомнить, сколько жизней назад то было.

* * *

Москва, Кадаши[1], канал рядышком. Половина приземистого дома в лабиринте тесных двориков Замоскворечья. Все там запутано: деревянные домишки с палисадниками и старыми яблонями в крошечных двориках, рядом высоченные доходные дома с лепными мордами львов и сатиров на фасадах, купеческие лавки с душистым чаем, изюмом и булками, «монопольки» с хлебным вином, церкви, неумолчно звонящие колоколами по праздникам. За каналом на Болоте огромный рынок[2], а далее уж и сама Москва-река, за ней Кремль. На крышу дома залезешь, засвистишь соседским голубям, а до высоченного злата куполов колокольни Ивана Великого, кажется, рукой подать.

Кадашевская набережная, наводнение (1919 г.)

Отец Иванов был столяром. Хорошим мастером, понятно, не краснодеревщиком, но если кому дверной замок надобно вставить, ящики комода «подлечить», упрямые рамы окон к порядку вернуть-уговорить, то понятно, кого народ звал. Каждый божий день по кругу: то господа «с квартир» кухарку пришлют — «просют прийти, дверь поглядеть», то мальчишка из лавки прибежит — «ой, на ларе крышку скособочило». Кратко уточняет мастер Иванов суть неприятности, берет ящик с инструментом и идет без спешки дело делать — высокий, чуть сутулый, одна кость да жилы в телосложении. Озолотиться теми ремонтами не выйдет, но семью кормить можно. Ценили отца: и аккуратен, и непьющий, и молчун изрядный — дело делает без отвлечений и с гарантией.

Вот мать Иванова — совсем иное дело, даже удивительно. Улыбчивая, смешливая, бойкая на язык, круглолица, гладкощека, с румянцем нежным, дивно здоровым. Прямо даже не скажешь, что двое детей — всё та же красавица, из деревни под Подольском взятая. Дом в порядке, дети — Митька и младшая сестра Райка — сыты, одеты, умыты — всё успевала. Прямо даже с перебором.

Мать с малой дочерью в доме, мужчины Ивановы в мастерской — это во дворе, крепкий сарай с добротными, пусть и узкими окнами. Сколько Митька себя помнил — с утра отец его брал, вел в мастерскую. Сначала малый Иванов просто сидел, чурками и обрезками играл, потом «здесь придержи, там черкни-отметь, стружку подмети, видишь, мешает». Нравилось: и стружка чистая, курчавая, в совок лезть не желающая, и ровный звук ножовки, и запахи струганого дерева, костяных и иных клеев, олифы…. А инструмент? Отлаженный, сложный, красивый. Полуфуганок, клещи конные и столярные, молотки и киянки, хитроумные тиски-американки патента самого американского «Стеффенса», хитро-гнутый коловорот, шипучее и таинственное «шшш-шерхебель»!

Пошел в школу младший Иванов, уже зная, что в шерхебеле[3] ничего таинственного нет, просто очень нужный инструмент, если у тебя руки откуда надо растут. В мастерской как-то незаметно считать научился: на штапиках, да дорогих шурупах само вышло. Буквы знал, слагать мог, но без особой уверенности. Отец в школу отвел, показал учителя и как не заблудиться по пути.

В школе было тоже ничего, понятно, тут многие науки: и чтение с чистописанием, и Закон божий, и сложный счет — это когда за сотню и дальше чисел — умному человеку в жизни такое понадобится. Но дома, в мастерской было интереснее. Бежал Митька с уроков домой, совал на полку учебники, скидывал «чистую-выходную» одежку. Мать все чаще отсутствовала — ходила подрабатывать. Подросшая Райка важно объявляла насчет оставленных щей, вареной картошки или каши. Обед проскакивал в Митькин живот, далее можно бежать в мастерскую. Если отец на месте был, дело делали, если на «заказе», младший Иванов брал сестрицу, чтоб не скучала, и самостоятельно порядок в мастерской наводили. Ну, Райка сидела на верстаке и всякие свои смешные девчачьи мысли пересказывала, а умный брат посмеивался, раскладывая по местам обрезки и подтачивая инструмент. В заточке Митька толк знал — это даже отец как-то подтвердил, хотя на похвалу был скуп.

Конечно, только мастерской дело не ограничивалось — Замоскворечье, это же ого, какое интересное место! Тут старая столица, белокаменная, развлечений не перечесть. Пожалуйте с удочкой к плотине — голавлей удить, а летом в реке или у Малого Каменного на канале купаться. Зимой горка-ледянка, с визгом и синяками бесстрашных катающихся, знаменитые кулачные бои «стенка на стенку», что на льду реки бывали. Проезды всякие — военные или «высокопоставленные» — с толпой зевак и полицией охраняющей. Игры с друзьями-товарищами на пустыре у фабрики — тут в лапту и иное увлекательное. Что скрывать, в урожайную пору и по садам мальчишки лазили, от дворников и хозяев с хворостинами деру давали. Ну и драки, конечно. С недругами, живущими в «голутве» или «полянскими»[4] на кулаках стыкнуться — без этого нельзя. Мать иной раз за порванную рубаху воспитывала крепким подзатыльником, а то и по спине мокрой тряпкой. Отец за те приключения не особо ругал, давал свободу, но чтоб «в меру». Про меру Митька вполне понимал, удирал от сердитой мамки в мастерскую, занимал чем-то полезным руки и мысли. Приходила Райка, тоже ворчала-воспитывала, но делилась половинкой пряника. Нет, жить было можно. Войны-то еще не было.

Отца мобилизовали в пятнадцатом году. Война уже давно шла, непонятная и далекая, с восторженными митингами поначалу, с наступлениями и победами, слухами и торжественными молебнами. Газеты писали много, взахлеб. Мальчишки играли в «штыковые и обход», кавалерийские прорывы, трещали по штакетнику палками — пальбу «пачками» вели. Всё это было жутко интересно, только не доходило, что и отец может на фронт уйти. Старший Иванов вроде бы и мобилизации не подлежал, но как-то оно вдруг обернулось…

Митька отца провожал сам-один. Расстались на Ордынке.

— Дмитрий, ты, нынче, вроде за старшего, — сказал отец, неловко поправляя ручку-лямку старой кошелки с невеликим запасом призывного провианта. — Я непременно вернусь. Меня, вроде как, по специальности берут, не должны убить. Свидимся.

Поверил Митька. Понимал, что в гарнизонах и дивизиях столярных работ уйма, война — вон какая огромная, нужны там знающие головы и руки. Приходили письма — нечасто, но регулярно. Младший Иванов читал вслух матери и сестре, Райка мало что понимала, переспрашивала, а мать кивала, смотрела так, словно не про отца то было, а из газеты статейка непонятная, заумная.

Жить стало хуже. Может, оттого, что Митька уже тогда много понимать стал, только думать не хотел. Мастерская стояла нетопленная, запыленная, хотя регулярно выметал ее младший Иванов, инструменты правильнее перевешивал, но тоскливо там было. И в доме не лучше — щи пустоватые, да и те только через день получались. Матери нет, Райка носом хлюпает, канючит…

Одно хорошо. В то время Митька нашел личный ход в синематограф на Житной, прямиком на фабрику. До этого киноленты видел жутко редко — в кинотеатр на Пятницкую[5] проскочить сложно, удача была нужна. А тут такое везение! Случайно вышло, просто помог у канала молодому очкастому господину, поддержал замысловатую трехногую штуковину, из крепления которой шуруп выскочил. Посоветовал спичку вставить, отверстие забить, потом ножом ввинтили разболтавшийся шуруп на место.

— Спасибо, братец. А не поможешь извозчика поймать? — попросил господин, у которого странного багажа было изрядно.

Так и появилась подработка. В удачные дни оказывался Митька «на подхвате» в съемочном павильоне. Работа была легкая: отнести-принести, того позвать, в гримерку сбегать, реквизит помочь убрать. Далековато от дома, да и уроки приходилось прогуливать, но матери особого дела не было. Собственно, ее и самой почти не бывало — иной раз и не ночевала, все «работу дают, не отказываться же». Черт его знает, что у нее за работы такие были внеурочные, соседи уже поглядывали косо, Митьке даже как-то неловко здороваться с соседями становилось.

Зато обжился Иванов теперь на кинофабрике, хитро называвшейся «Акционерное общество „А. Ханжонков и К°“», смотрел, как снимают фильмы, и даже — страшно сказать, в меру сил участвовал. Платили мало, зато какой интерес: здесь барышни с разбойниками папиросы курят, сцену обсуждают, а в том павильоне уже вовсю рапирами звенят, рупор орет, под стрекот камеры старинных мушкетеров вовсю кроет. И подкармливался недурно — не жадный народ тут работал, культурный: чай и бутерброд всегда перепадал. Приносил кое-что домой, давал Райке, рассказывал. Сестрица лопала белый хлеб с кружалками колбасы, удивлялась:

— Мить, а «часть» это много?

— Иной раз на десять минут проекции выходит, если по часам-хронометру засекать. Вот так-то, такое нынче время, нынче техника вперед идет.

Райка смотрела на ходики на стене:

— А тебе хромеметр дадут, а, Мить?

Вот и поговори с ней, с дурочкой.

Подтягивал Митька цепь с гирьками, исправно тикали ходики, блестели снежные узоры на оконном стекле. А писем от отца уже давно не было, и мать как сгинула. Тьма на улице, мороз. Подкладывал Иванов поленья в печь, посапывала укрытая Райка.

Наконец застучали. Митька отпер дверь, ввалилась мать, буйно стукнула ногой, сбивая с полусапожка снег. Пальто новое нараспашку, пахнет табачным дымом, водочкой и мадерой — запахи знакомые, на студии повидал разного, там господа — люди искусства, сухой закон и приличия не особо уважающие.

Вот не надо было, но сказал Митька:

— Ты чего такая? Откуда? Соседи и так говорят…

— Да что им за дело? Они, что ль, вас кормить будут? Пусть языки попридержат, а то найду управу… — мать так густо дохнула спиртным, что Митька поневоле зажмурился.

— Не дыши, спалишь.

Хрясть! — оплеуха не то что оглушила, но весьма весома оказалась.

— Ты как с матерью говоришь, сопля тощая? Ежели я бы своему отцу указывала, да на «ты» именовала, засек бы враз.

— Помер дед давно, — напомнил покачнувшийся Митька. — А был бы жив, сейчас бы ВАС, мама, отходил вожжами до костей на заду гулящем.

Мать замахнулась, да сын уже не тот, проскочил под рукой, уличную одежку и шапку с вешалки сдернул, и во двор вырвался.

Ночевал тогда в мастерской, замерз зверски, печку-то пока растопишь, да и дров в обрез. Плохо было, хоть плачь. Ждал Митька весны, тепла, писем от отца.

А грянуло еще до весны. Красные флаги, крики газетчиков, народ радостный: царя скинули! свобода, равенство, братство! теперь жизнь иначе пойдет.

Жизнь, без сомнения, пошла иначе, но не сказать, что много счастливее. На реке ледоход затрещал, потом половодье, рыба не ловилась, на кинофабрике съемки неровно шли. По весне мать совсем ошалела: иной раз по трое-четверо суток домой носу не казала. Митька уже знал, где она да что, иной раз ходил, просил, чтобы наружу позвали. Мать обещала прийти домой, давала рубль, а то и пять. Веселая была, прямо во всех отношениях. И удивительно, что шалая жизнь вроде как и на пользу бесстыжей дурище шла: помолодела, похорошела, одета почти по-господски, губы яркие.

Лето кое-как прожили. Райка попривыкла одна дома сидеть, Митька на фабрике часто торчал, снимали «Тени любви» и «Набат», помогал декорации монтировать. Пока доберешься домой с Житной, дорогой насмотришься всякого — прямо тоже кинофильма: на улицах бурление, ор, крик, опять громкоголосые демонстрации и флаги, уже и в переулках Кадашей начали мелькать люди чужие и лихие. Газеты пробовал читать, на кинофабрике их валялась уйма — ничего не понять, один треск словесный, словно ручку съемочной камеры вхолостую крутят. Господа-граждане актеры и художники всё в газетах понимали, спорили до хрипоты, предрекали, как оно будет, что Керенский с Гучковым сделают, что на фронтах случится, да потом удивлялись, что все иначе вышло.

Оказалось, всё это ерунда. Поскольку пришел октябрь.

…Разносились над крышами гулкие вздохи орудийных выстрелов. Укутанная платком Райка вздрагивала.

…— И тогда они поплыли на пирогах вниз по течению. Провизии оставалось мало, порох подмок, — пересказывал Митька интересную книжку.

Давно уж пристрастился читать — что книгу, что исчерканный сценарий — лишь бы интересно и без бабахающих, не особо понятных политических лозунгов.

— На «пирогах», это как? — отвлекалась сестрица.

— Лодки такие. Из специального дерева, оно выдалбливается хорошо.

…Гуххх… — вновь проносилось над Кадашами эхо выстрела-разрыва. В артиллерии Митька разбирался слабо, но соседи говорили, что бьют «шестидюймовыми». Бабахали по Кремлю, а до этого юнкера там целый полк солдат штыками покололи, а до того еще много чего случилось: что правда, а что наоборот, понять трудно…

Райка захныкала, вместе сидели под столом, на старом тулупе. Понятно, стол не форт и даже не окоп, но если стекла выбьет, хоть не порежут.

— Митька, воды подай, — хрипло сказала проснувшаяся мать.

Иванов-младший налил из чайника в стакан, пахнущий сладким вином. Мать выпила, спросила:

— Чего там?

— Стреляют. Из пушек.

— Вот дьяволы. Когда утомятся уж? Дай Райке карамельку, там есть, — мать повернулась, натянула на голову одеяло.

Карамель была хорошая, фунта, наверное, три. И целый мешок одуряюще пахучего кофе. Хлеба не было. На улице постукивало: ружья, пулеметы…

Насчет кофе Митька так и не понял: что за продукт? Как его не заваривай, как в чашке не настаивай, все равно пить невозможно. Обплевались тогда с Райкой.

Жизнь такая и пошла — только обплеваться да и сдохнуть. Октябрьские бои были недолги. Торжественно похоронили погибших, разобрали баррикады на Серпуховской, Арбате, и прочих улицах-площадях, но в лавках и магазинах дешевизны и изобилия не наступило. А вот кинофабрика окончательно закрылась — последние киношники в Ялту уезжали. Дали на прощание Митьке чуток денег, ведро крымских грецких орехов и набор хорошего, но наполовину растерявшегося бельгийского инструмента.

Орехи пришлись кстати: стукнешь молотком по кожуре, слегка надобьешь, Райка потом сидит, долго выколупывает, вроде как при деле. Почти на всю зиму занятия хватило. А зима была… дрянь зима.

Немного поработал Митька у знакомых отца — стекла в окна вставляли. Но заказов было мало, новое стекло поди достань, да и помощи от мальчишки, по правде сказать, не очень много. Не кинофабрика, где сразу сто дел делают, любые руки и ноги сгодятся.

В марте исполнилось Дмитрию Иванову полноценных двенадцать лет. Никто об этом не вспомнил — Райка по малолетству датами вообще не владела, мать уже неделю дома не появлялась, хорошо, что хоть денег оставила. Сходил Митька на Полянский рынок, купил хороших соленых огурцов и шматок сала, сварил картошки. Сестра налопалась, уснула, а новорожденный сидел у печи, грыз огурец. На душе было… словно все кошки Кадашей туда насрали. Достал оставленную матерью початую бутылку водки, налил стопку… Тьфу, прямо как кофе, даже хуже, еще и едкая, падла.

Вроде и нельзя было так жить, но жилось. До лета дожилось, пока Авдей не появился.

…Пришли как-то ночью, гурьбой, человек шесть, мать с ними, да еще одна баба. Пили и говорили негромко, но понял Митька, что накрыли «малину» красногвардейцы, довел шумный притон новую власть. Наутро ушли гости, а Авдей остался.

Вечером плотно прикрывал Митька дверь в малую комнату, отгораживал себя с сестрой, но оно ж все равно слышно.

— Мить, он ее щиплет, а? — шептала Райка.

— Да выпили, смеются.

— Так то разве смех? Зачем нам Авдей? Мить, наша мамка не дура же, а?

Что тут скажешь? И дура, и блядь наша мамка, все верно соседи говорят. Но разве ляпнешь такое малой девчонке? У нее же иной мамки нету.

А Авдей был парнем крепким, здоровым, пожалуй, что и красивым. Говорил мало, деньги всегда имел. Помоложе матери, но кто в доме главный, вопроса не имелось. Улыбался редко и коротко, и та улыбка как лед в углу апрельского двора — холодная и вся в черную точку-крапинку.

Как-то предупредил:

— Ты, щенок, мне в спину не косись. Не терплю.

— А отец вернется, что делать будешь? — спросил Митька.

Сгребли за ворот и к стене притиснули так быстро, что и моргнуть не успел.

— Отец? — шепнул Авдей. — То пустое. Если с германцами не сгинул, тут сгинет. То пустое и простое, Митяйка. Кормлю ж вас, руки должны целовать. А ты вдруг «отец». Вша ты неблагодарная. Понял?

Придушенный Митька даже кивнуть не мог, да оно не особо и требовалось.

Не склонен был к пустословию Авдей. Не болтал, не буянил. Днем спал, в меру выпивши, ночью исчезал, порой на несколько дней. Возвращался с провизией, вещичками, деньгами, на которые уже, правда, особо ничего не купишь. Но не голодали, всё в доме было. А еще два ножа у Авдея имелись: за голенищем носил и в рукаве.

Когда «друг сердца» бывал дома, мать на цыпочках по хозяйству возилась — обед, ужин, пол чистый, рубаха и кальсоны стиранные — все к сроку. Исчезал надолго Авдей, и маманька себе вольный продых давала — заполночь, а то и к утру до дому прибредала.

Догадывался Митька, что вечно такой жизнь не будет — или мать «перо» под ребра за свои гульки получит, или где-нибудь хлопнут ловкого Авдея чекисты. Предпочтительно, конечно, второй поворот. Хотя… Былую нормальную мамку уже и вспомнить не получалось.

Вышло и вовсе иначе.

Возвращался Митька с рынка, где всегда менял книжки с малой доплатой. По нынешним почти сытным, но гадостным временам, сидеть да читать в мастерской было единственным хорошим делом. Уже в переулке окликнул Петька-Черт, бывший одноклассник.

— Слышь, Митяй, ты до дому живей беги. К вам солдат какой-то пошел. Ты глянь, может, батька твой. Вроде похож.

Митька оторопел:

— Когда пришел?

— Так с час назад примерно. Смотри, как бы он твою маманьку…

Митька поглубже сунул за пазуху растрепанных «Царевну» старинного писателя Салиаса[6] и прошлогодний «Миръ приключений», метнулся по переулку.

Во дворе сидела сестра, рыдала навзрыд.

— Ты чего, Райка?

— Он… солдат. А мамка… а он как даст, — сопли у сестры шли пузырями.

Митька взлетел на крыльцо.

Мать была жива, держала у лица мокрое полотенце. Из видимого глаза текли слезы.

— Что? — глухо спросил Митька.

— Сука! Сука он! Какое право спрашивать имеет⁈ Он где был⁈ Да, жила как могла. Нос мне сломал, ирод…

Нос у матери сломан не был, только под глазом наливался огромнейший синяк.

— И что еще сказал? — с надеждой спросил Митька.

— Да что⁈ Что он скажет, нищеброд беспалый⁈ «Чтоб вы все сдохли» — вот так и сказал, кусочник позорный. Чего его вдруг принесло, урода, штыма полудохлого⁈

— Вот ты блядина, — выдохнул Митька.

— Ты кому⁈ Матери такое⁈

Слушать ругань и хлюпанье не стал, ушел во двор, подхватил Райку, отнес в мастерскую, отпоил холодным чаем.

В дом ночевать не пошел, благо август, в мастерской спится хорошо. Но ночью стукнули в дверь:

— Открывай, щенок. Не боись, бить не буду. Но разговор есть, — негромко сказал Авдей.

Митька подумал, решил, что молчать и прятаться смысла нет. Сунул в карман шило, отпер дверь.

Авдей стоял темный, безликий, рук не тянул. Сказал спокойно:

— Вот что, парень. На ногах стоишь, здоровьем здоров, грамоту знаешь. Своим умом проживешь. Лучше тебе исчезнуть.

— Это как?

— Да просто. Кормить тебя не хочу. Чтоб завтра тебя не было.

— Куда же мне?

— Твое дело. Иди, отца ищи. Кончено. Или сам уйдешь, или помогу. Пачкаться не хочу, мне крысенышей резать не в радость. Но раз мешаешь, придется оскоромиться. Не толкай на грех.

— Не убьешь. Люди всё видят.

— Тупой, что ли? Кто вякнет-то? Убежал дурачок отца искать, да и все.

— Не пойду. Мой дом, вот мастерская отцовская.

— Мозги напряги. Ты не уйдешь, сестрица уйдет. Долго ли с крыльца упасть, шею свернуть. Она не злобливая, особо мне не мешает, но раз братец тупой, так всякое может случиться, — пояснил Авдей.

От спокойно-равнодушного тона бандита у Митьки спина похолодела.

— Дошло никак? — понял Авдей. — Ну, прощай. На вот, на первое время.

В его руке были скомканные купюры.

— Не нуждаюсь.

— Как скажешь. Держи тогда поддевку, здесь тряпье без надобности. И чтоб я тебя больше не видел, — Авдей бросил на порог зимний ватный пиджак и пошел к дому.

Ушел утром Митька. Собрал, что пригодиться могло, в мешок, и ушел. Ночевал у рынка, днем крутился. Потом еще раз вернулся — дня через три — через окошко в мастерскую влез, поспал в знакомом месте. Всё казалось, мать придет, в дверь стукнет. Не могла же она не чувствовать, а? Хоть кто-то, но спохватится, искать должен. Ну, хоть Райка…

И понимал умом, что никто малую девчонку в ночь не выпустит, и что мать не выйдет, а все равно так тошно было. Утром вылез в окно, и уже больше не возвращался…

* * *

— Что там, лейтенант? Возвернутся или нет?

— Немцы-то? Да куда они денутся. Хватит нам фрицев. Но пока думают.

Остывают гильзы, усеявшие снег между бревнами, вяло передергивает плечами лейтенант. Холодно мальчишке.

* * *

И холодно было тогда Митьке, и голодно. Ночевал где придется, иной раз с беспризорниками, но с теми было уж очень беспокойно — много заполошенных, буйных да придурковатых. Держался бездомный Иванов родного Замоскворечья, но в стороне от Кадашей — стыдно было со знакомыми сталкиваться. Чуть подрабатывал, чуть подворовывал, не без этого. Но старался совсем уж не шелудиветь.

…— А деру не дашь? С виду чистый жиган[7], даром что тощий, — подозрительно щурилась тетка.

— Мадам товарищ гражданка. Ежели со мной честно, так я вдвойне честнее. Да и корзина у вас — это же валунной тяжести багаж. Разве с ним убежишь?

— Смотри мне. Если что, я кричу громко, — предупредила успокоенная кухарка, позволяла взять корзину.

Митька большие корзины ненавидел — прямо адова пытка, а не багаж. Кренят и в сторону норовят увести, хоть как их бери-перехватывай. Разве что на голову поставить для равновесия, так ведь не взгромоздишь.

Кончалось лето восемнадцатого года, пыльное, судорожное, с трудом прожитое не только Митькой Ивановым, но и всей, съезжающей все глубже в гражданскую войну, страной. Но сам бездомный москвич уже догадывался, что лично для него осень будет еще похуже. Не по причине политики, а из-за мокрых погод и холодных ночевок. Про зиму думать так и вообще жутко было.

А повернулось все случайно. Шел с Воробьевых гор — среди бродяг слух прошел, что за Калужской заставой яблоки в садах поспели, а сторожей вообще нету. Яблоки Митька действительно нашел, много, правда, мелкие и несладкие. Набрал за пазуху, грыз неспешно. На Окружной[8] стоял эшелон — ага, военный. Обнадеживающий знак, красноармейцы иной раз щедрыми бывали, как-то почти полбуханки хлеба дали, не пожмотились.

Митька подошел к вагонам, бойцы сидели в распахнутых дверях, из соседнего вагона выглядывали лошадиные морды. Кавалерия, тут даже заранее не предскажешь — пощедрее они или наоборот.

— Товарищи, а хлебца, случаем, нет? — закинул удочку Митька, по-старорежимному — чисто на всякий случай — почтительно снимая картуз.

— Куда тебе, брат, еще? У тебя провианту — вон, брюхо отвисло, — сказал усатый служака, кивая на оттопыренную пазуху мальчишки.

— То уж очень легкий провиант, — вздохнул Митька. — Может, сменяемся?

Кавалеристы засмеялись, были они в новых гимнастерках, все как один наголо стриженные, только обувка поражала превеликим разнообразием: кажись, на свисающих ногах ни единого парного башмака или сапога не найдешь. Ничего, на пустующем пути скучно бойцам, щас разговорятся, что-то на пожрать точно выгорит.

Не, разом возьми да обломайся, гражданин Иванов, рано хлебало распахнул, слюни накопил. Паровоз дал гудок, лязгнули буфера вагонов. Уходит эшелон — на Самару или Кавказ — то, наверняка, военный секрет.

— Ладно, может, хоть вернетесь с хлебом. Бывайте живы, — Митька зачерпнул из рубахи мелковатых яблок ссыпал в ближайшие мозолистые ладони. — Дрянь, конечно, фрукт. Да у нас иные редко растут. Ежели что, лошадям скормите. Им точно понравится.

— Спасибо, малый. Федька, у нас есть что, отдариться?

— Откудова? Не сварили еще, вечером кашу обещают.

— Ну, извини, брат, — развел руками усач, глядя на Митьку. — В следующий раз накормим. Ты сам-то откуда? Дом есть?

— Был. Отец на фронте сгинул, мать пропала, — Митька шел рядом с медленно набирающим ход вагоном. — Возьмите меня в роту, а, товарищи? Я здоровый, и всё могу.

— Мы же, парень, не на парад едем, — вздохнул узколицый, чахоточно бледный боец с наганом на поясе. — Воевать.

— А то я без понятия. Понятно, что фронт. Я, конечно, шашкой не особо могу. Но если починить что, подсобить, так мигом. Обученный. Столяр я.

— Э, столяр без шашки, тебе годков-то сколько? — спросил усач.

— Пятнадцать уже. Я жилистый.

— Что ж ты брешешь-то? Где ж в тебе те пятнадцать?

— Я не брешу, я округляю, — пояснил Митька, рыся рядом с вагоном.

Бойцы захохотали:

— Грамотный. Может, возьмем? Шатается без дела, этак вовсе пропадет.

— Башку остричь дашь? — уточнил худосочный кавалерист.

— А то! Чего ж, армия, порядок должен быть.

— Ну, лезь тогда…

Подхватили за руки, мигом в вагон втащили. Из дальнего вагона что-то орали, командно грозили, видимо, требовали скинуть неположенного пассажира. Но эшелон уже шел по мосту — Митька мельком глянул с высоты на реку-Москву, еще не зная, что долго-долго этих берегов не увидит.

Ехал «Отдельный кавалерийский эскадрон охраны революционного порядка имени К. Маркса»[9] на восток, с поворотом к югу и далее северо-западу — направлению вполне логичному и безошибочному, поскольку билась молодая республика в кольце врагов, и сражаться следовало на всех направлениях.

Обстриженный наголо Дмитрий Иванов нес службу исправно и сознательно, числился то помощником санитара, то посыльным штаба, а то и вовсе запасным сигнальщиком. Собственно, и сам Отдельный эскадрон частенько менял начальство и подчинение штабам, быстро утерял из названия славное «им К. Маркса» и получил номер, дважды его сменил, был переформирован, получил в усиление еще один пулемет и блиндированный грузовик. Ну, грузовик пришлось бросить под Энском, оба пулемета потеряли было при внезапном налете бандитов у Барабановки, но героически отбили, и даже с прибытком — правда, к трофейному «шошу»[10] патронов не имелось. В общем, обычный героический путь красноармейской части того времени. Конечно, не знаменитый конный корпус, в газеты и легенды попасть не довелось, поскольку службу несли в основном по охране и прикрытию тылов — так ведь без этой составляющей стратегических побед и не дождешься.

Вдоволь нагляделся на раздерганную и ошалевшую страну юный красноармеец Иванов, поучился всякому разному, имел карабин и подсумок на четыре обоймы, но по понятным причинам, особо опытным стрелком не стал, щелкать десятками беляков и бандитов не довелось. Откровенно говоря, отдача тяжелого карабина товарища Иванова крепко разворачивала, уж какая там меткость. Из «нагана» получалось лучше, особенно если не самовзводом, и ствол положить-упереть о предплечье левой руки. Но с личным «наганом» тоже как-то не сложилось, поскольку не «по рангу и должности». Да и хрен с ним.

— «Слу — шай от — бой и_ о — гонь прекра-ти!»[11] — виртуозно пела труба в руках Мишки Пагуба.

— Понял? Повтори.

Повторял красноармеец Иванов, выдувал звонкие ноты. Не то чтобы не получалось, но в сравнении выходило бледновато. Мишка был трубачом «от бога», даром что воинствующим атеистом, загибал матом в этаких шестиэтажных «апостолов-архангелов», что позавидуешь. Верно говорят — талантливый человек, он во всем талантливый.

У самого красноармейца Иванова особых музыкальных талантов не проявилось, но ноты читать научился, и в случае чего мог верный и разборчивый сигнал выдуть-просигналить. Заиметь запасного горниста эскадрону вовсе не мешало, хотя по правде говоря, по рвущему душу и нервы сигналу трубы «атака» разворачиваться в кавалерийскую «лаву» и шашками блистать Отдельному эскадрону приходилось не часто. Вместе с хозяйственной ротой и пулеметными расчетами — всего 108 сабель, жидковата «лава».

В общем, трубач получился условный, «военного времени», зато здорово приноровился Митька орудовать машинкой для стрижки — получалось быстро, ловко, без отчаянных воплей остригаемых «чего дерешь, изверг⁈». Мог товарищ Иванов в случае необходимости чуб оставить или щегольскую челочку, умел подточить и смазать ценное парикмахерское устройство, да и вообще рука легкая, точная. В эскадроне командование так и говорило: «чего зарос, как баран курдючный? А ну живо к Митьке, пусть в вид приведет».

С командованием Отдельному повезло. Командиры менялись, но комиссар, товарищ Хромов, оставался, дисциплину поддерживал методами спокойными и неуклонными, без дури и рубающих истерик. Когда удавалось и обстановка позволяла, так и занятия по образованию шли — малограмотных, а то и вовсе неграмотных бойцов в Отдельном хватало. Тут Митька оказывал всемерную помощь, поскольку, как ни смешно, со своими несчастными четырьмя неполными классами оказался довольно образованным. Видимо, сказывалась подработка на Кинофабрике — написание сложных слов вроде «коммуна», «артиллерия» и «профурсетка» Митька знал уверенно.

— Ты, Мить, определенно в училище пойдешь, и комдивом станешь, — сопел в усы Кузьмич, выводя буквы на нарезанной «в четвертушки» изнанке обоев. — В Москву на Красные пулеметные курсы[12] тебя отправим.

Промелькнул девятнадцатый год, весь в засадах и разъездах, перестрелках с бандами и борьбе с тифом, в учебе боевой и умственной. Теперь имелась у Дмитрия Иванова своя лошадь, сполна научился конюшенному уходу и обращению, да и карабин в руках уже не так стволом «клевал». Шашкой слабоватую руку тренировал — имелись в эскадроне виртуозы «казачьей» и «кавказской» школ, рубки с «потягом» или «снизочку», показать и научить мальчишку зазорным не считали.

Зимой крепко сцепился Особый с врагом под Игнатовском. Не бандиты наседали, умелые вояки-атаманцы, потрепали на славу. Погиб комиссар Хромов, зарубили спокойного Кузьмича, да что там, считай, половину эскадрона кончили. Раненный трубач Мишка Пагуба потом в больничке от горячки умер.

И лежал в тогдашнем стылом феврале Митька рядом с последним отрядным пулеметчиком, лихорадочно палил из карабина по пролетавшим по улице всадникам. Не слышал стрельбы, очередей, воя налетающих казаков, клал пули, старался сшибить с седел людей…. Это же просто: или ты, или тебя. Еще отстреливались из избы штабные эскадронцы, часто бил маузер комэска, готовили писаря последние бомбы-гранаты, но дело шло к худому…

Захрипел, откинулся на спину пулеметчик, плечо зажимал:

— Мить, порубят, тикай. Или сюда падай, лента ще есть…

От «максима» шибало разгоряченным металлом, а навстречу росло, налетало уже во всю ширь улочки — топот, ржание, крик жуткий, дунуло едким жаром пота разгоряченных, взбешенных страхом и нагайками коней. Поддалась пальцам запасного пулеметчика гашетка: не людей и коней очередь свинца резала, а движение безумное, весь мир сметающее. Орал в ужасе красноармеец Иванов, себя не слыша, дрожал в лихорадке тяжелый «станковый»… Оставшаяся половина ленты — слава богу, без задержек, без перекосов…. Отвернула живая стена, рассыпалась, втискиваясь в ворота дворов отдельными всадниками, сигая через заборы спешившимися беглецами…

Это же так просто: или ты, или тебя.

А вот потом — когда на улицу, заваленную мертвыми и полуживыми, стонущими, плачущими лошадьми и людьми, смотришь — вовсе и не просто. Безумие и страх схлынут, а понимания нет. Зачем? Они зачем? А ты зачем? Вон их сколько — навсегда мертвых и покалеченных.

Дружно захлопали винтовки на фланге — подходила рота 3-го Крестьянско-Пролетарского полка, наконец преодолевшая бесконечное поле между деревнями.

Не-не-не, вовсе не Митька тогда улицу тушами и телами завалил. Большую часть эскадронные пулеметчики положили. А Иванов, чего Иванов… ленту только и докончил. Считай, в упор, правда, но тут какой выбор…

Отрезай, отмерять некогда. Или ты, или тебя.

Пара сапог хороших тогда досталась. Лег среди лихих атаманцев кто-то со ступнями мелковатыми, почти детскими. Не Митька те сапоги снимал, эскадронцы отдали. Отличная обувка, прямо сразу видно — сносу не будет. Нет, хороши. Но вот когда стягиваешь-натягиваешь, чувство этакое… как будто почистить бы надо. Изнутри почистить, что ли. В общем, привычка к таким сапогам нужна.

* * *

19 января 1945 года

6 км южнее городка Ауловёнен[. 19:11

Привычка ко всему нужна. Умирать, к примеру, без привычки тоже тяжеловато. Вон лейтенант — сопляк сопляком, а уже умеет. Спокоен, как ихний литой танковый трак. Молодец.

— Что там, бронетанковый товарищ командир?

— Да ничего. Отошли вроде. У тебя с патронами как?

— Чуток. На винтарь буду переналаживаться.

— Может и не понадобится. Вроде атакуют наши. Слышишь?

Ерзает слегка лейтенант на холодном снегу. Все ж переживает. За фольварком — или как там правильно здешнее хозяйство именуют — довольно активно палят. Автоматы, пулеметы, винтовочки…. И на невидимой, но недалекой дороге тоже суета — похоже, окончательно отходят германцы. Момент этакий… тонкий. До подбитого танка и остатков экипажа дела уже никому нет. Но засели-то битые танкисты поневоле на проходе, тут запросто зацепят невзначай в атаке или отступлении. Танк лейтенантский, кстати, опять потух — упорные они с командиром, не желают навсегда помирать-детонировать.

На дороге, все так же невидимо, ухает орудие… раз, другой… и еще. Не иначе, та неуловимая фрицевская самоходка отход прикрывает.

— Вот сука! — совершенно не по-комсомольски возмущается лейтенант Терсков.

И тут накрывают: и дорогу, и окраину фольварка, и уже битого «154»-го…

Артналет короток, но плотен. Свист, грохот, взлетает земля, застилает глаза едкий дым…. Танковые пулеметчики получают свое ближе к концу. Кажется, снаряд рвется почти рядом — подпрыгивают, стряхивая остатки снега, тяжелые плахи, сплющивают пустой диск, вминают ствол пулемета…

Митрич старается не мычать в мерзлые комья земли — по ноге словно прикладом двинули, под шинелью горячо, кровь течет. Последний разрыв уже дальний, стихает грохот, слышно, как стонет лейтенант.

— Бронетанковый, тебя куда?

Лейтенант отвечает обиженным, не особо умелым матом: выясняется, что в ягодицу, видимо, не смертельно.

Вот и пакеты первой помощи пригодились. Плаховый гарнизон, неловко ворочаясь, перевязывает друг друга, стараясь не высовываться. По сути, ранения пустяковые, но жопу бинтовать сложно, тут пока комбинезон разрежешь, доберешься…

— Вот что у тебя, Митрич, за нож ущербный? Одно название.

— Хороший нож, он вообще не теряется. Опять же рукоять натуральной слоновой кости. Сточился и поломан слегка, это да. А у тебя и такого нет.

— Моя финка в танке осталась, — лейтенант прилаживает лоскуты вспоротого комбинезона, бинт под ними сияет ярко-розовеющим пятном. — Впрочем, она не финка была, так, добротный инструмент. Слушай, вот как это объяснить — я же головой к разрыву лежал. А попало в зад.

— А ты в голову и хотел? Или в брюхо?

— Да я вообще бы обошелся. У тебя как? Ногу чувствуешь?

— Ляжка, она ляжка и есть. Зарубцуется. Если башку не отстрелят.

— Не скажи. Бедро — опасное дело, не смотри, что в основном мясное. Мне рассказывали. Там сосуды, пробьет, запросто кровью истечешь.

— То вряд ли. Неглубоко осколок, чую, как карябает.

— Ладно, — лейтенант для успокоения духа проверяет уцелевший пулемет.

Холод пробирает, влажной серостью давит на плахи и лежащих бойцов низкое небо Пруссии. Только разговором и можно слегка согреться.

…— Не, я курить давно бросил, — поясняет лейтенант. — У нас один механик само-поджегся. Работал, потом сел на перекур, искра от самокрутки, комбез как полыхнет…. Прямо меж ног всю кожу начисто спалило. Ну его к черту, думаю, обойдусь без табака. Я же в училище только закурил.

— Верно. Я тоже давно бросил.

— Очень правильно. В твоем возрасте за легкими следить надо.

Митрич коротко хохотнул. Лейтенант спохватился:

— Я про возраст к тому, что серьезного человека и без дымления табаком уважают. Слушай, тебе зубы в тюрьме… того? Или ранение?

— Разве похоже? Не, не в тюрьме, это, можно сказать, производственная травма. Дорожное происшествие.

— Гм, ладно. Я не выспрашиваю, просто к слову пришлось. В зубы, конечно, плохо. Не лучше, чем в зад.

— Дался тебе этот зад, лейтенант. Нашел переживание. Не кровит, заживет в два счета.

— Надеюсь. Но все же сходу объяснить штатскому человеку, откуда там шрам… невесть что про меня подумают.

— В бане, что ли?

— Ну, хотя бы в бане. Шуточки начнутся. Скажут: «трус, драпал, да догнало».

— Выпишешь шутнику разок в рыло, да и все. А бабам, когда обнимают, шрамы не мешают. Даже наоборот — вот, настоящий мужик.

— А чего они меня вдруг за зад будут обнимать? — испугался лейтенант.

Э, и танком овладел геройский лейтенант Терсков, и пулемет отлично освоил, а по другим жизненным фронтам опыта — как у пискучего цыпленка.

— Я тебе про баб потом объясню, — пообещал Митрич, готовя винтовку. — Прется кто-то. Раз с относительно тылового направления, может, даже и наши.

Осторожно обходя усадьбу, двигалось несколько автоматчиков — с виду свои, русские. Один в черных штанах, не иначе, тоже танкист.

— Это мой заряжающий, — узнал Терсков. — Вернулся все-таки, бегун херов.

* * *

Ехали в санбат на бричке. Лейтенант неловко лежал на животе, несчастливое место в испорченном комбинезоне прикрыто пятнистой плащ-палаткой. Ругаться товарищ Терсков уже закончил — в спокойном состоянии это у него получалось чуть поярче, чем лепет сгоряча. Сопровождавший раненых танкист-заряжающий рискнул начать оправдания:

…— Я Миху трогаю — у него шея перебита, готов. Вы, товарищ лейтенант, признаков жизни не подаете, кровь сплошь льет. Чего ж мне думать-то было? По танку так и лупят. Взял автомат, да к своим…

— Ой, заткнись уже, геройский автоматчик, — простонал порядком растрясенный ухабами лейтенант. — Ладно хоть сам жив, и совести вернуться к машине хватило. А то мы бы там померзли, пока чего хорошего дождались

Митрич кивнул. Согреться не получалось, раненая нога немела. И опять все на круг пошло — опять смерть не взяла. А ведь почти сложилось, нормально отбивались, труса не праздновали, так отчего не сбыться нагаданному? Может, из-за лейтенанта? Наверное, еще пожить мальчишке суждено, куда ему торопиться.

Вновь остановился недостреленный диск. Опять не добило Иванова.

[1] Кадаши' — Кадашёвская слобода, район Замоскворечья, расположенный между Ордынкой, Якиманкой и Водоотводным каналом.

[2] Рынок там действительно был изрядный: мука и мясо, железо и пенька, грибы-ягоды, рогожи и рыба. В 1872 году сюда переместили и заново собрали павильоны Политехнической выставки, так и прослужившие до 20-х годов ХХ века.

[3] Шерхебель, если не считать удивительного названия, не отличается особой загадочностью — по сути, это рубанок с закругленным ножом, применяемый для первичной, грубой, обработки дерева.

[4] Голутвенские переулки и Полянские — близлежащие местности-кварталы, ведшие беспощадные мальчишеские войны «до первой крови».

[5] На улице Пятницкой (дом № 2) располагался кинотеатр, открытый Абрамом Гехтманом в 1907 году.

Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир — русский писатель, автор множества романов и повестей на историческую тему. Упомянутая книга полностью называется «Крутоярская царевна» [7] Жиган — у термина сложное и запутанное происхождение. Здесь употребляется в чисто словарном значении «озорник, мошенник, пройдоха».

[8] Подразумевается Московская окружная железная дорога, построенная в 1903–1908 г годах. С юга ее кольцо проходит довольно близко к центру города — до Кремля около 5 км.

[9] Документов о боевом пути данного эскадрона не сохранилось. Но такой, или очень похожий эскадрон, наверняка существовал.

[10] Французский ручной пулемет конструкции полковника Луи Шоша. Калибр 8 мм, магазин на 20 патронов.

[11] Подробная передача звуковых сигналов в литературном тексте связана с определенными техническими проблемами. Читатели, желающие точнее ознакомиться с нотами и сводом сигналов, могут почитать соответствующую специальную литературу. Там интересно.

[12] Курсы образованы в декабре 1917-го как 1-я Московская революционная пулеметная школа, располагалась в Кремле, известны как кремлевские курсанты.

Глава 3

3. Ах, песенку эту

Доныне хранит

29 января 1945 года

Фольварк в 12 км северо-восточнее городка Вальдхаузен[1]. 18:55

Пустовато стало в медсанвзводе — тяжелораненых без задержки отправили в тыловые госпиталя, умерших похоронили, остались легкораненые и выздоравливающие в количестве двенадцати поохивающих, хромающих и перебинтованных, но в целом довольных жизнью «ранбольных».

А вот лейтенант Терсков жизнью доволен не был. Поскольку дальнейшие перспективы виделись довольно туманными. Нет, сомнительность характера ранения уже пережил. Как справедливо сказал начсвязи бригады: «пуля — дура, а осколок вообще идиот — куда хочет, туда и стукнет». Но что это за ранение⁈ В принципе почти здоров, но толком ни сесть, ни нормально встать, все с пируэтами и осторожностью. И совершенно непонятно, как в танк залазить.

Вот с этим как раз и было особо нехорошо. Боевых машин в бригаде практически не осталось — выбиты. Бригада встала на переформирование, экипажи убыли за новыми машинами — получат современные, мощные Т-34–85, первые танки уже пришли в бригаду, пригонят остальные, пойдут бить немцев, а лейтенант Терсков, пусть и награжденный, останется на положении ничтожной приживалки. Скорее всего, придется числиться командиром резервного экипажа, быть «во все бочки затычкой», уж сунуть куда — найдут. Не война, а так… безобразие.

А война уходила на запад. Канонаду слышно уже слабее. Прорван фронт, укатились бои. Теснят фрицев к Кёнигсбергу и Земландскому полуострову, взят Инстербург, Лётцен и Мемель. Уже вышли наши на берег Балтики севернее Эльбинга. Чем черт не шутит, может, удастся сходу ворваться в главную прусскую крепость, взять за кадык здешнее главное логово врага. Славное дело, а тут в тылу подлечиваться-формироваться приходится. Ну, тут ничего не поделаешь. Поработавшая бригада придет в себя, в нужный момент двинет свежие танки на врага, в свою очередь заменит наработавшихся и иссякших передовых танкистов. Может, и на Берлин развернут. А пока только сидеть, лечить организм и ждать.

Вот сидеть как раз было трудно. Олег ухватился за спинку койки и «задним ходом» сполз на пол. Из забитого досками окна дуло, сосед, старлей-техник — отсутствовал. Понятное дело, налегке, с рукой на перевязи, чего не гулять-то.

Вообще устроились неплохо. Городок или деревня — хрен его знает, как он у немцев числился, достался почти неповрежденным, только стекла кое-где побило. Добротные дома под крепкими черепичными крышами, аккуратные улочки, ухоженная церковь — все как на картинке. И главное — ни единого фрица. Все ушли: фрау, старики, киндеры… Бросили всё хозяйство и сгинули организованным порядком. Правда, и часть скота в спешке побросали, кошек и собак. При санвзводе обжился пес — суровый, бородатый, но по-русски уже частично понимает. Откликается на Фильдку — сокращенно от Фельдфебеля.

Олег осторожно разогнул спину — резкие движения по-прежнему отдавали болью в «филейном месте». Тьфу, просто наказание какое-то. Ругаться лейтенант Терсков не стал — из-за керосиновой лампы осуждающе смотрел немецкий бюст. Кто такой по персоналии, непонятно — вроде не военный, но челюсть тяжелая, массивная, как корма танка, взгляд, гм… Какой дурак мраморную башку сюда поставил? Только настроение портит. Пойти пожрать, что ли?

Если говорить честно, жаловаться было не на что. Жив, повреждения организма досадные, но умеренные. После контузии временами голова кружится и болит, но это уже проходит. На койке белье чистое, сам… мытый, выскобленный, ничего не чешется и не свербит, прямо даже ненормально. И вот — палата практически персональная, сидишь в одиночестве почти как маршал, умные мысли думаешь. Когда такое было?

Только дома и было. Родной домик в Касимове, комнатка с окном на тишайшую улицу. Семья совсем крошечная — вдвоем с бабушкой жили. Отец еще в 32-м умер, мать через два года — жестоко застудилась зимой, да так и не оправилась. Бабушка да тетка Аня с отцовской стороны в Рязани — вот и вся родня. Поскольку с раннего детства оно вот так и шло, вроде бы и привычно.

Учился нормально. Попробуй иначе — бабушка тут же в школе учительствует, математику и физику ведет. Но отличником Олег так и не стал, как-то не до того было. Ока рядом, друзья…. Знал, что семь классов точно окончит, а дальше что заранее загадывать. Бабушка ворчала, требовала о дальнейшем образовании подумать, выбрать жизненную дорогу, но с этим откладывалось. Между прочим, прав был Олег, — дальше случилась война, и всё за всех разом решила.

До призыва успел несколько месяцев поработать на пристани, «концы принять», разгруз-погруз, ящики-мешки, ничего интересного, но нужное. Дальше призыв, отправили опять учиться, да еще в дальнюю даль.

Чего вдруг именно туда, в Чирчик, в чем этакая военная целесообразность, не очень понятно. Можно бы и сразу на фронт. Вовсе не собирался Олег Терсков становиться командиром-офицером. Хотя, если вдуматься…

Тяжеловато было: азиатское небо, климат непривычный, коллектив и порядки новые, да и техника…. Ладно бы во флот попал, все же имелась тяга к воде и пароходам. Но раз здесь нужно, значит, нужно.

Закончились моторы на плакатах и «в разрезе», масляная матчасть и ветошь, топающая «строевая», стрельбища и томительные караулы с винтовкой. Выпуск, погоны, длинная дорога с гудками паровозов, фронт…

Фронт, конечно, это отдельная жизнь. Даже много жизней, если вспоминать подробно. Но если по анкете — несколько месяцев. Как бы ерунда.

— Что, скучная у меня биография? — спросил Олег у бюста. Мраморный немец молчал, причем с очевидным высокомерием.

Лейтенант Терсков прикрутил фитиль лампы, накинул шинель, решительно подхватил мраморную башку с тумбочки и вышел из комнаты. Двигался осторожно, без лишних виляний тела.

Дом был просторный, двухэтажный, комнаты заняты под операционную, процедурные и жилье медиков. Палаты комсостава — нынче почти пустые — находились на первом этаже, поближе к кухне. В соседнем доме — там еще попросторнее — располагался подраненный и приболевший рядовой и сержантский состав, санитарное и вещевое имущество.

Олег пристроил нудного мраморного немца на подоконник, развернул носом к темному стеклу — пусть на обожаемую вечернюю Пруссию любуется. Хотя, может, он и не пруссак. Да хрен с ним.

Контузия обоняние танкисту не отбила. На ужин каша будет, похоже, со свининой. Но до ужина еще времени многовато.

— Теть Клава, а чай есть ли?

— Чаго ж яму не быть? — изумилась Клавдия, крупная, в своем обтянутом халате малость похожая на дирижабль ПВО. — Те, товарищ лейтенант, «с таком», или чем?

— Лучше, конечно, «с чем».

Бутерброды были просто громадные. Прямо «Королевские тигры», а не бутерброды. Провизии в медсанвзводе имелось в изобилии: все немецкие погреба, кладовые, кухонные лари оказались набиты соленьями, колбасами, сосисками, окороками и прочими вкусностями. Сытно жили прусские фрицы, тут уж никаких эрзацев, не то что в центральной Германии. Поначалу считалось, что такую прорву еды коварный враг непременно отравил. Бойцы жрать опасались. Но проверка медиков, и бесстрашные эксперименты особо голодных смельчаков из личного состава показали, что все съедобно. Видимо, драпанули немцы столь поспешно, что не успели гастрономических диверсий натворить.

Олег умял с чаем двухслойный — колбаса поверх сыра — бутерброд. Нет, так лечиться можно, прямо на глазах оздоравливаешься, главное, не лопнуть. Лейтенант посмотрел на второй бутерброд. Проведать, что ли, рядовой состав? Митрич не особо ходящий, наверняка с питанием у него похуже.

Прошел мимо дежурного к двери:

— Дыхну свежего воздуха.

— Дыхните, товарищ лейтенант, там нынче не холодно, — сообщил санитар, прислушиваясь к смеху на втором этаже.

Смеялись девушки-санитарки, конечно, заливисто. Есть там у них Ирочка, весьма выразительная особа. И фельдшер Сорокина, да, очень, хотя и в возрасте, ей же уже тридцать, не меньше. Вообще принято считать, что лечение легкораненых в медсанвзводе, да еще в спокойный тыловой период — занятие очень развеселое. Но лично лейтенант Терсков считал, что легкомысленные интрижки и поверхностные отношения унижают честных и воспитанных людей. Ну, стыдно это как-то.

Во дворе было не то что холодно, но зябко. Правда, и идти предстояло только через двор. Олег кивнул часовому, прогуливающемуся с поднятым воротом шинели, толкнул дверь Большого Фольварка. Дверь прямо замковая, тяжелая и с резьбой, вроде как столетнего возраста.

В доме крепко пахло махоркой — невзирая на регулярные предупреждения и угрозы медицинского начальства, дымил выздоравливающий рядовой состав изрядно. Впрочем, сейчас бойцы в комнатах собрались, тоже ржут над чем-то, байки травят. А ранбольного Иванова искать не пришлось — сидел недалеко от двери, разглядывал свой складной нож. Ухмыльнулся железно-зубо:

— О, приветствую бронетанковое начальство! На променад или с проверкой?

— С доппайком. Будешь? — Олег вынул из кармана завернутый в лист немецкого журнала гигантский бутерброд.

— Грех отказываться. Давай пополам, — Митрич разрезал ломти своим куцым ножом. — Вот, собираюсь клинок поменять, что-то к месту подберу, подточу, поставлю. А то застыдил ты меня.

— Стоит-то возни? Найдешь себе новый нож, тут у немцев полно добра.

— Добра полно. Только фрицевское добро оно такое… может и недоброе. А у меня ножичек проверенный, не подводит. Щас за чаем схожу.

Митрич, опираясь о костыль, похромал добывать чай, а лейтенант взял вытертый нож. Рукоять действительно костяная, удобная, наверняка еще дореволюционная, но сам-то нож… клинок уж помер естественной ножевой смертью: сточен на две трети, да еще обломался. Свойственно пожилым людям ко всякой ерунде привязываться. Хотя Митрич не из тех, не из сентиментальных.

Вернулся ранбольной Иванов с огромной кружкой:

— Вот. И заварки вдосталь, и меда бухнули.

— Хорошо живем. Про нож расскажешь?

— Да что в нем интересного? Карманный, старый, я еще по профессии им пользовался.

— Тогда про старую жизнь. Или вот… про пулеметы. Где так насобачился строчить, признавайся?

— Про пулеметы неинтересно. Выгонят из санвзвода, вдоволь будет нам пулеметов. Давай лучше фильму перескажу. Вот «Укол чести»! Душераздирающий сюжет, нынче таких уже не снимают.

Хорошо умел рассказывать Митрич. Даже не подумаешь, что дедок так может пересказывать. Больше, конечно, про древние смешные кинофильмы, про книги старые. Но иной раз и жизнь зацепит — кратко, но тоже как фильм. Многое видел человек…

* * *

…— Перстень они подбросили прямиком в спальню красавицы. Муж — зырк! Опа! — «Дуэль, немедля, сударь, вы подлец!» — продолжил вести интригу Митрич, а самому думалось об ином. Привычка: одно говоришь, а всплывает совсем другое. Дернуло лейтенанта про те пулеметы ляпнуть…. И так зябко на сквозняках.

А тогда был душный месяц август….

* * *

17 августа 1920 года.

12 верст северо-западнее города Цеханув.

Мельница

Точного времени нет и не будет, поскольку часов не имеется.

…Короткая очередь, и ребристый диск «льюиса»[2] опустел.

— Хана, — объявил Игнат, отпихивая пулемет.

— Замок с машинки сними, — сухо приказал Гончар. — Митька пусть прячет, а мы решаем.

Митька копал ямку под стеной, клинок шашки с легкостью разгребал рыхлую, с гнильцой землю. Красноармейцы молчали, не глядя друг на друга.

День выдался такой… уж совсем гнилой, говняный, просто сил нет. Еще утром был штаб 4-й армии, рота и эскадрон охраны, канцелярия, обоз, уверенность и зычные команды. Радиостанцию, правда, уже сожгли. Хорошая была аппаратура, большой ценности. Но было понятно, что пробиваться придется налегке, тут уж все громоздкое пали-порти-круши, а то врагу достанется.

В угол сарая стучали пули, снаружи перекликались радостные пшеки-поляки.

Как же это получилось? Славно наступали, шла Красная армия, до той Варшавы уж рукой подать, и в одночасье — хана? Ведь как шли: смачно дали в харю наступавшим полякам, погнали назад на запад, беря сотнями и тысячами пленных, обозы, пулеметы… Широким веером рассыпалась своими дивизиями и корпусами Красная Армия, уверенная в своих силах, и…

Нет больше штаба, кругом уланы-белополяки, идти некуда, патроны на исходе. Нет, Митька знал, что он сопляк и многого не понимает, хотя уж повидал сколько. Но бойцы же опытные, Гончар здесь, он….

— Молчите? — Гончар снял фуражку, вытер лысый лоб. — Тогда слушай, товарищи, приказ. Сложим оружье. Иначе всех без пользы за час порешат. А так… кто живой останется, дело продолжит. Все одно, взойдет звезда Мировой революции, победа за нами будет.

— Я не пойду, — сказал Левка. — Меня все равно порубят. А у меня еще две обоймы, да вы патронов оставите.

— Тут сам смотри, — прокряхтел Гончар, отряхивая галифе. — Тут не угадаешь. Может, и всех нас положат. Но тут, товарищи, выбор невелик.

Вообще Гончар не был комиссаром, да и в командирах не числился. Беспартийный, начальник немногочисленной команды ружрема[3], но авторитет имел. Только как сейчас-то верить⁈

Митька смотрел в ужасе. И ведь не возражает никто? Неужели кончено дело⁈

А дело было кончено. Во дворе лежали побитые люди, лошади, перевернутая двуколка, разбросанные бумаги…. Кавалеристы штабного эскадрона, агитационного отдела, комендантских подразделений — все, кто отбился от штаба в этот нехороший день и оказался отрезанным у мельницы, но сохранил лошадей — рванули на прорыв еще в полдень. Смяли цепь поляков, вырвались на луг… там и остались. Перекрестный огонь шести пулеметов — страшное дело. Может, кто до рощи и доскакал, с мельницы видно было так себе. Но луг стал жутким… там еще долго уланы проезжали, легкораненых красноармейцев в кучу сгоняя, остальных добивая выстрелами и пиками прямо с седла.

Спешенные красноармейцы, засевшие на мельничном хозяйстве, в момент прорыва пытались как могли прикрыть товарищей двумя пулеметами и карабинами, но толку с того было мало. После гибели прорывавшихся поляки обложили мельницу уж совсем плотно. Успели проскочить, переплыть на ту сторону речушки Васька Коробов с двумя хлопцами, но следующих смельчаков поляки положили на берегу. Дальше пошло еще хуже. Уланы и прочее шляхетство не спешило, горланило, чтоб сдавались, постреляют не всех. А если тянуть «краснопузые» станут, вот тогда всех до единого, и мельницу спалят, хотя и жаль.

Митька, стоя на карачках, смотрел в щель стены. Ближе всех лежал Антон Косой — худой боец из агитационного, куряга и молчун, по специальности типографский наборщик. Лицом вниз, винтовку прижал животом, словно отдавать и после смерти не хотел. Дальше другие лежали, лошади… Гнедая Файка — вон она….

Любил свою кобылку Митька Иванов, со всей силы любил, как первую свою лошадь. Спокойная, добрая, положит голову на плечо и косит глазом — вкусного ждет. В Гродно стояли, яблоками, пусть и с зеленцой, объедались, эх….

Пристрелить раненую Файку так и не смог, Игнат ствол «нагана» в ухо кобылке сунул, щелкнул, да заорал «сопли подбери!».

В глазах и сейчас затуманилось. Смотрел в щель Митька, слушал, как Гончар кричит полякам. Пальба окончательно стихла. Отрезанная в дальних амбарах группа красноармейцев уже выходила, бросала винтовки…

…— Митька, буденовку оставь, вон Лукова картуз возьми, — приказал тогда Гончар. — Если что, слезу пусти, ты малой, оно простится. Потом отплатишь панам. Пережить нам этот день нужно.

Умнейшим человеком был Федор Гончар. Всё знал, всему учил, вспоминался с благодарностью, прямо даже не сказать, какой. Но в тот день ошибся Гончар. Не всегда такие дни переживать нужно.

Левку Гришца тогда сразу пришили — «ага, холера, жид!» и мигом пиками к дощатой стене. Стрельнули Степку Клинцевича, двоих из агитотдела, раненого Парамоненко. Того понятно — с не-ходячим возиться не хотели, а Степку и тех… для острастки, видимо.

Остальных… Били. Прикладами, плетьми, лошадьми наезжали. Митьке по малолетству особого снисхождения не вышло — «комиссаров сынок», «курвино отродье». Хрустели ребра, текла кровь изо лба, нагайкой рассеченного…

Ребра что… срослись. Молодым был Митька, зарастало как на собаке. Внутри, на душе, так и не срослось. Прав был Гончар: жить и бороться человек обязан, перетерпеть, пользу максимальную принести, но это если поверх отдельного человека смотреть, если мыслить категорией социальной и политической целесообразности. Но люди-человеки, они разные. И кому-то лучше те «две обоймы» во врага выпустить, да последнюю пулю себе оставить. Прав был Левка в своем рассуждении, только слабину дал в последнее мгновенье, вышел к полякам. Ну, тут что осуждать, разве узнаешь, что тебе лучше, пока не переживешь?

Беда в том, что поздно потом передумывать. Ломается жизнь, и потом как ни надрывайся, все равно она косая и кривая. Ищешь ту смерть пропущенную, да только фига с маслом тебе выходит. Понятно, не у всех, но вот конкретно у Митьки Иванова так вышло. Частью души в том августовском дне на ветхой мельнице и остался. Тринадцать лет было, жил потом и жил, зарастало же влегкую, отчего же результат так…

А может, и не так? Может, прямо от рождения не туда закрутилось? Много ли хорошего до того дня Митьке видеть довелось? С одной стороны — много. С другой… с поганой стороны гирька будет-то потяжелей, да?

* * *

Один концлагерь… другой. Брели пленные красноармейцы — ободранные до невозможности, страшные, в старых струпьях и новых синяках. Выбегали к шляху малолетняя шляхетская поросль, гонорно плевалась, показывала голые зады и кидалась камнями. Посмеивались в усы конвойные.

Шли пленные, не все доходили, но Митька до Тухли[4] дошел, пусть и с помощью взрослых товарищей. Ноги у трубача-недоучки распухли и почернели — босой, сапоги жолнеры[5] еще у мельницы сняли. Да будь они прокляты, те дороги польские.

Малость отлежался, начал подальше уборной нос высовывать. Лагерь был прост: периметр колючей проволоки, длинные землянки — вперемешку и старые и новые — тесно, места заключенным не хватало. Вокруг поле, подале рощицы жиденькие, а если по дороге двинуть, то будет село польское. К моменту прибытия «красных» в лагере уже томились украинцы-петлюровцы, и еще какие-то литовцы — то ли пленные, то ли интернированные. Пока территорию не разгородили, драки случались, до смерти схватывались.

Потом и петлюр куда-то угнали, да и не до драк стало. Смерть пришла, и до того гадостная, этакая проклятая, что и объяснить невозможно. Нет, не выводили на расстрелы поляки. Просто почти ничего не давали: ни дров для обогрева, ни одеял, ни лекарств, ни газет. Про баню и говорить нечего. И голод, конечно. Овощное или зерново-шелуховое жиденькое, чуть теплое варево, иногда кусок хлеба, а чаще — «обойдетесь, пся крев». Старались пленные самопорядок поддерживать — оставались старшие по бывшим ротам и эскадронам. Но ежели человек едва двигается и только о хлебе думает, какая там дисциплина? Гончар еще говорил верные слова, держал своих, но толку…. Было понятно — уморят, гады.

В октябре пришел тиф.

Смрад в землянке, уже холодный, стыло-мертвый. Умерших вытаскивали, укладывали тела у лагерной конторы. Умирающих деть было некуда — лазарет полон, там уже от мертвецкой не отличить. Доктор и единственный фельдшер тоже умерли.

Лежали на нарах живые скелеты, в расползающихся вонючих гимнастерках. Еще дышали, а сил передвинуться из смрадного месива, в которое солома подстилки превратилась, уже сил нет. Копошилась тьма встревоженных вшей на пылающих последним жаром иссохших телах.

— Митька, даже мимо не вздумай проходить, — повторял Ленька Варвар. — Через те ворота таскайся.

Да куда там проходить. Даже глянуть жутко. Это же не атака, тут за пулемет не удержишься — тиф в упор не расстреляешь. Завтра такой же рядом ляжешь, доходить будешь.

— Гончар слег. К себе не подпускает, — сказал вечером Игнат. — Передал, чтобы деру давали. Хоть раком, хоть сраком. Но прямо завтра. Кто-то может и проскочить.

Молчали еще оставшиеся на ногах эскадронцы.

— Ни, я вже не здюжу. Нэма смыслу. Шагов сотню, та околею, — сказал Юрченко.

— Значит, отвлечешь. А мы рискнем. Вдруг фарт ляжет? — прошептал Игнат. — План-то намечали. Да, Гончар сказал, чтоб Митьку непременно взяли. Пацан до жизни жуть какой цепкий.

— Да куды йму? — с тоской пробормотал Юрченко. — Дихнешь — он впаде.

— Не, я с вами, хлопцы, — испугался Митька. — Я смогу. Да и чего тут подыхать? Лучше уж на свободе.

Планы на побег у пленных имелись. Как не быть планам? Были, с самого начала были. И деру хлопцы давали, иной раз «на арапа», другой раз обдуманно. Вот только результат был одинаково поганый. Под проволоку пролезть несложно, а дальше только голое поле, трава и та пожухла. Ляхи по бегущим палят из винтовок неспешно, даже с удовольствием — развлеченье! Что днем, что ночью — как на голом бесконечном столе-стрельбище беглецы оказываются. До рощи бежать долго, да и если доберешься — куда дальше-то? За рощей опять поле, опять на виду. Догонят и забьют с чувством-толком — чего такие верткие, чего заставили ясновельможных панов-охранников зады от лавок в казарме отрывать, в седла садиться?

Казалось, много проще с работ тикать. Поначалу выводили пленных, канавы чистить и рыть, и всякое прочее. Но там и охрана втрое бдительнее, да и не выводят уже — какая работа с доходяг, которые и себя-то захоронить уже не могут?

В общем, не выходило с побегом. Из всех случаев только двоим ловкачам из 58-го кавполка удалось тикануть. А может, и не вышло у них, просто непонятно, что с ними далее стало. Остальных ляхи побили, считай, на глазах всего лагеря, потом посылали команду закопать тела там же, где и стрельнули.

Но терять уже было нечего. Митька и сам чуял — если на фарт не положиться, через день-два или тиф подомнет, или совсем сил лишишься. Впрочем, по результату опять одно и тоже выйдет.

За крайним бараком еще раз план вспомнили. Шло в рывок четверо, остальные помогали, сами уж того… азарта не хватало, выдохся азарт вместе с силенками.

— Ну, товарищи, бог не выдаст, свинья пилсудская не съест, — ухмыльнулся Игнат, принявший команду над беглецами. — Митька, твой номер последний, ты, главное, под руку не лезь. И не отставай.

День клонился к вечеру: еще светло, но мрачно, дождь норовит заморосить. К худу ли, к удаче такая погода — хрен его знает.

Хлопцы подняли-оттянули палками и чурками проволоку, Игнат прополз под забор:

— А ну, даешь аллюр три креста, братцы!

Митька пролез третьим, сразу за Андрюхой, последним выбрался молчаливый Чижов. Рванули чуть врозь, чтоб ширше под пулями тикать.

Самогон к тому времени Митька, конечно, пробовал, и не раз. И тут вот так же, очень похоже — бахнуло разом в голову — вот! нету забора, воля кругом, свобода! только сохрани ее, сбереги. Потом и в ноги дало — заплетаться мигом стали, это не от дури в голове, а от ужасной слабости.

…Мелькала бурая трава, цеплялись босые ступни, шатало беглого красноармейца Иванова, точно как пьяного, иной раз чуть мордой в проклятые травы не тыкался, на колени падал. Но ходу, ходу! Вон роща, томительно, но приближается….

Бежала четверка. Жутко слабосильно, но отчаянно тикала. Верхнюю одежку не брали — да и что там брать, лохмотья от шинелей, вшей больше, чем сукна — и моросил на спины в выгоревших гимнастерках дождь, спотыкались, падали и вставали полудохлые люди.

Выстрелов Митька не слышал, лишь нутром чуял, что они есть. Не особо отставал от остальных, Чижов замыкающим хрипел. А роща, чтоб ей, собаке… почти не приближалась. Стреляют или нет? Может и вовсе не заметили, но тогда весь план к свиньям собачьим….

Споткнулся в очередной раз Андрюха, только сейчас уж совсем неловко — пошел боком, сел в траву. Остальные не остановились, но оглянулись — сидел на земле боец, голову свесил, длинные патлы лицо завесили. На груди пятно кровавое — прошила польская пуля.

Божечки, вот оглянулись, а лагерь-то как близко! Вроде и не убежали ничего. Посверкивают от ворот и вышек искры выстрелов. Свиста в шорохе дождя не слышно, словно каждая пулька в тебя…

Не останавливались беглецы — был о том уговор: хоть как, хоть кровь из глаз, но бежать без остановки. Пересекли дорогу — так и хотелось по ней устремиться, ступням на наезженному ступать куда легче. Но знал Митька свой маневр, старшие еще точнее знали…

Роща…. Несколько матерых дубов, за ними деревья пожиже, кусточки…. Э, да там всего шагов тридцать укрытия и разом следующее поле: длинное, безнадежное, неспешно спускающееся к речушке.

Беглецы упали на траву, Митька с трудом заставил себя зашевелиться, на карачках подполз к бойцам, вытянулся, задыхаясь.

— Ну, що там? — прохрипел Чижов, утирая дрожащей ладонью пот, заливающий глаза.

— Едут, все как по мандату, — заверил Игнат.

— И скока?

— Так трое. Нас должно устроить.

— Ага.

Трое жолнеров погони было не очень хорошо. В прошлый раз добивать-проверять беглых лагерников выехало двое поляков. А нынче вроде и дождь, а ведь не поленились.

— Вот же суки, — пытался продышаться Чижов. — Ну ничо, управимся.

Лежащие беглецы смотрели, как всадники приближаются к подстреленному Андрюхе. Неспешно рысят, с ленцой. Определенно ругаются, что в такую погоду большевички решили вельможных панов обеспокоить.

Тут обреченный Андрюха сделал невозможную вещь — встал, и, качаясь, двинулся к роще. С виду казалось, что раненый из последних сил пытается от смерти уйти. Смешно, нелепо…

Но то нелепым не было. Знал Андрюха план побега, до конца своим помогал.

Настигали сытые панские кони обессиленного человека. Стрелять в такую цель смешно — и точно, потянул из ножен саблю грузноватый поляк. Рубанет….

В последний момент обернулся к врагам Андрюха, крикнул что-то. Негромко, но от души, с длинными брызгами крови из пробитого легкого. Видать, задел словцом панов. И двое других выхватили сабли…. Теснились кони, сверкнула тускло сталь в кропящем дожде, упало посеченное тело. Добавилось в бурой траве чуток яркого, алого. Двинулись дальше всадники, поигрывали клинками.

Навел мысль врага Андрюха, соблазнил на рубку, сделал больше, чем мог. А в роще уже все готово, благо, выбор позиций и не велик.

Въехали под сень дубов жолнеры. Да вон она цель — совсем умом повредилась.

Лез на молодую липу Митька, ухватился за ветвь, бессильно пытался подтянуться, в листве укрыться, да сил мало, только грязными пятками дрыгал. Что-то сказал поляк, гыгыкнули его товарищи. Юный беглец к ним спиной висел, не видел. Но услыхал, панически задрыгал ногами — ой-ой! улезть, спрятаться…

Отвлек недурно.

Когда бойцы из-под куста враз метнулись, на крупы лошадей вспрыгнули, поляки так же враз вскрикнули — больше не испуганно, а удивленно, и даже с возмущением. А пора было пугаться — когда у тебя за спиной оказался человек, полный пролетарской, красноармейской, да и просто человеческой голодной ярости — так самое время тебе пугаться.

У Чижова был ножичек — невеликий, карманный, чудом от обысков утаенный. И Игната заточка, типа шила из гвоздя, грубо в деревяшку оправленного — бил в бок поляку, а тот только охал, локтями отбрыкивался. Плясала под седоками изумленная лошадь…

…Митька упал с ветки, нащупывая в кармане свое оружие, смотрел…

…Чижов управился — хрипел, булькал кровью из вскрытого горла поляк в седле перед ним. Дико кричал свободный жолнер, пытался острием сабли достать заросшего красноармейца, да Чижов уклонялся в седле, хладнокровно прикрывался еще не помершим врагом. Тут оба — поляк умирающий и его убийца — начали на землю с седла сползать. Ошалевший целый поляк с саблей — глаза выкачены, орет невнятно — бросил этих, двинул коня на помощь другому пану. Игнат всё сидел за своим толстым врагом, намертво вцепившись страшным, тощим, заросшим как папуас, клещом, наверное, уж в десятый раз бил шилом. Поляк в его руках мотал головой, фуражка свалилась, от ужаса лицо аж нечеловечье, но помирать не собирался.

— Не лезь, гадюка! — страшно заревел Игнат, оборачиваясь к свободному поляку, вздымавшему за спиной дерущихся саблю.

Вовсе одичали и спятили обессиленные красноармейцы. Но видно, то безумие заразно было. Поляк завизжал, вдруг бросил саблю, принялся скидывать из-за спины винтовку.

— Да чо ты, паненок… — рассудительно сказал из-за лошади Чижов — он успел встать на ноги, предусмотрительно прихватив повод пятящейся свободной кобылки. И уже с оружием. Клинок сабли в руках красноармейца пошел без изысков, на укол. Дотянулся. Верховой поляк, все возившийся с ремнем винтовки, вскрикнул. Игнат крякнул, ткнул повторно — теперь острие сабли вышло из груди жолнера, тот глянул на себя, жалобно заверещал. Испуганная лошадь шарахнулась, унося запрокидывающегося всадника….

— Мить, коня, коня держи! — закричал Чижов.

Митька, сжимающий в руке крышку консервной банки — край отточен, полоснуть по горлу еще как можно — бросился ловить повод.

— Вот же история с географией, — сердито бормотал Игнат, снова втыкая шило теперь уже под челюсть «своему» жолнеру — тот наконец ослаб, выронил саблю.

Осталась за спиной роща, вытоптанная трава меж дубов, раздетые догола тела жолнеров. А лошади уносили беглецов к речушке, к зарослям камышей. Там скрыться не выйдет, нужно дальше, но пошел фарт, пошел же, а⁈

…Прижимал к себе ворох шмоток Митька, бил пятками в бока упрямящегося каурого мерина. Переодеться бы, обуться, оружие глянуть. Но некогда…. В лагере схватку в роще видеть не могли, выстрелов не слышали, думают, что беглецы дальше тиканули и жолнеры их на поле за рощей ловят, малость завозились. Но сообразят, что дело неладно, выедут глянуть, тут каждая минута на счету….

* * *

Уходили, путали следы до утра беглецы. На восток коней гнали, частью по воде. Всё одно найдут: как слух пройдет, так вся округа в облаву двинется. Нужно иным курсом идти.

На рассвете лошадей убили. Жалко было, слов нет. Не так самих коней, как ноги собственные слабые, и то, что пожалуй, недалеко уйдешь. Но имелся план — еще с Гончаром его составляли, обдумывали.

— Хоть мяса возьмем вдоволь, — сказал Игнат, вытирая саблю. — Митька, главное, ноги не сбей. Сапоги новые, им разнос нужен. А тебе еще и портянка тройная. И главное, если потеряемся — помнишь куда идти?

— Да брось, парень не хуже нас соображает, — Чижов блаженно затянулся панской папиросой. — Во — в роще на суку висел, чистый театр.

— Это да, прям Мозжухин[6]. Трагический талант! — подтвердил Игнат.

Посмеялись. А дальше поводов для веселья было не то чтобы много.

* * *

Шли только ночами, шли на север. По слухам, вроде точным, остатки отрезанной 4-й армии РККА прорвались к границе и ушли интернироваться к немцам[7]. Как оно там все прошло, было не очень понятно, но идти на восток было попросту невозможно: и далеко, и искать именно там будут. Карты нет, да и кто-где на фронте позиции нынче занимает — абсолютно неизвестно. Ляхи врали, что до Москвы дошли, но то у них в крови — надуться жабой и обпердеться.

Те ночи для Митьки Иванова в одну-единую слились. Ноги опять опухли, болели непрестанно, дождь, считай, каждый день, холодно. Днем костер считанные разы разводили — когда место дневки надежным оказывалось. А так — потник за подстилку, да френч жолнерский — одеялом. Чего им, сволочам, стоило в шинелях за беглецами выехать? Ладно, хоть белье теплым оказалось, благодарствуем, паны жолнеры.

Шел Митька почти налегке: мясо кончалось, только одежда, подстилка, да револьвер-«бульдог», что оказался в кармане галифе одного из поляков. Игнат с Чижовым винтовки бросать и не думали — было ясно, что в плен в таком виде, да после этакой славной истории сдаваться не имеет смысла. Имелись еще сабли, да «наган» с кобурой, снятый с упрямого хряка-подхорунжего, которого простым шилом хрен возьмешь. Патронов было маловато, это да. Впрочем, плана давать большое сражение у беглецов и не имелось. Вся надежда на скрытность да скромность.

За ночь удавалось всего несколько верст пройти. Пока осмотришься-угадаешь, пока обойдешь село…. Еще собаки эти, вечно загавкать норовящие, заразы блохастые. И Польша эта бесконечная, одинаковая, сырая и липкая, как сопли застарелые.

Напарывались дважды. Один раз наткнулись на местного путника, когда большак переходили. Пан-селянин углядел незнакомцев, сразу допер что к чему, на полусогнутых в кусты бросился…. Едва догнали. В последний миг орать вздумал, так поздний осенний вечер кругом, жилья-то рядом нет, кому кричать…

— Голодранец, такой же как мы. Что ж ты, деревня, так поздно до хаты брел? — вздохнул Игнат, пытаясь разглядеть зарубленного. — Митька, вот одежка для тебя. Снимаем.

— Да что, у меня своих гнид мало?

— Повозражай еще, барчук московский. Портки ветхие, да может жизнь спасут, поскольку в глаза не бросаются.

Сменил одежду Митька. Жолнерский френч поверх для тепла оставил, белье тоже дозволили сохранить, а вот памятную солдатскую фуражку пришлось на облезлый картуз поменять. Напрасно это — все едино за ляха не сойти, видно, что москаль.

Второй раз уже не напоролись, а сами «на огонек» заглянули. Конина, вкусная и без соли, давно закончилась, животы подводило не на шутку, немногочисленные ягоды и грибы особой пользы, кроме изрядной прочистки кишок, не приносили.

Хутор стоял на отшибе, судя по хозяйству, семья жила не особо большая. Но погреб имелся, и ветер был удачен. Беглецы с задов обошли хуторского барбоса — дрых в конуре у ворот. Игнат поддел клинком хилую петлю замка погреба:

— Запирают, видать, есть что прятать.

Вкуса Митька не чувствовал — набивал рот, откусывая прямо от колбасы, пропихивал в горло. Чижов кашлял, запивая чем-то из крынки, тьма погреба алчно чавкала, хлюпала, пахла дивно и забыто — жратвой домашней, сытной.

— Ох и пронесет нас, — невнятно предрек Игнат и замер. В слабом свете, падающем из двери погреба, настороженно сверкнул клинок сабли…

Да, снаружи кто-то был. Не оставили дозорного беглецы, польстились на погребные сокровища, и только обострившийся до звериного слух предупредил — уже не одни.

Игнат показал — пойдет первым, стрелять только в крайнем случае. Передал винтовку Митьке, сунул наган сзади за пояс галифе, с шашкой двинулся наружу.

Пискляво скрипнула дверь погреба, неуверенно гавкнула из-за дома собака. И гаркнули:

— Руки до горы!

— Ты чего, панове, железом живого человека тыкать удумал? — с искренним удивлением спросил Игнат. Перед ним низко согнулась коренастая лохматая фигура в шляпе и с вилами наперевес. Ну, демоническая лохматость хуторянина объяснялась характерностью нагольного тулупа местного пошива, а вилы были вполне натуральные, трезубые.

— А, курва! — лохматый поляк без лишних слов сделал разящий выпад.

Ну, видать, опыт Игната в штыковых боях и рубках был посолиднее — шатнулся в сторону от страшного оружия сельского пролетариата, перехватил за древко, одновременно двинул хозяина хутора по башке. От крепкого удара кулака, утяжеленного сабельным эфесом, с поляка слетела шляпа, сам пошатнулся, но не упал. Тоже не слаб, даром что почтенного возраста.

— Добавить? — поинтересовался Игнат, втыкая отобранные вилы в землю.

— Не вбивай! Бери що хочешь, тилько не руби, — прохрипел поляк, держась за голову. Его все же порядком покачивало.

— Рубить погожу. В хату двигай, — красноармеец показал клинком на дом.

Хозяин спорить не стал, обреченно побрел, куда приказали. Игнат предупреждающе глянул на погреб — сидите, не показывайтесь, пусть поляк думает, что в одиночку гость пожаловал.

Опять неуверенно гавкнула собака, ей ответили мычанием из хлева. Всё так же рассеянно светила на хутор бледная луна.

Чижов снова взял крынку, глотнул, утер молочные усы:

— Засыпались. Теперь ляхов или кончать нужно, или…

— Ухм, — согласился Митька, набивая рот.

Беглому красноармейцу Иванову было все равно — от внезапной сытости стало так хорошо, что хоть весь свет пропадом пропадай.

— Хорош жрать, Митька! — Чижов вырвал из рук мальчишки изжеванную колбасу. — Сейчас у тебя кишки закрутит, околеешь в два счета. Игнат там навряд ли надолго засядет чаи гонять. Собирай харч, тут мешок где-то виднелся…

Упихивали, что полегче весом и посытней. Подхватили винтовки, выбрались из погреба. За домом все так же нерешительно, с паузами, взгавкивала трусоватая собака, потом вздумала выть.

— Чует… — пробурчал Чижов.

Митька промолчал — все дожевывал. Сгоряча столько заглотил, что кусманы из горла так и торчали.

Дверь в доме не хлопала, криков не было, просто из-за угла появился Игнат, вложил саблю в ножны, махнул — уходим!

Шли через поле по стерне. Митька думал о том, что многочисленные портянки опять сбились, надо бы перемотать-переобуться, и о том, что в хате сделалось.

— Ну? Кончил? — наконец спросил Чижов, поудобнее перекладывая на спине тяжелый мешок.

— Не. Повязал веревкой, — Игнат помолчал. — Все ж мы не банда какая, не «беляки» или анархисты. Пусть и обстоятельства у нас. Да там, кроме ляха этого криворукого, еще две его бабы. Одна так и вовсе девка. Ну как я их буду рубить?

— Пожалел, значит. Ну, будет нам теперь. Хотя, может и правильно — мы же от капитала и буржуев их шли освобождать, а не рубать без разбора. Хутор вон тоже небогато живет, даром что колбаса и сплошная несознательность. Ладно, пусть сгинем, но хоть смысл останется.

— Верно. Я расспросил, где хутор стоит. Во, даже карту отобрал, — Игнат похлопал себя по карману кителя.

Карту глянули на привале. Оказалось, картинка выдрана из какого-то учебника или путеводителя. Нет, и области были показаны, и границы, даже Балтийское море обозначено… но масштаб…

— По такой карте товарищу Троцкому хорошо планировать освобождение всецело готовой к революционному восстанию заждавшейся Европы. Нам такое не особо в помощь, у нас размах поскромнее, — Чижов с чувством сплюнул.

— До границы верст пять, может, шесть, если лях не соврал.

— А если сбрехал, шляхта тараканья?

— Если сбрехал, так все тридцать. Да какая тебе разница, всё одно на север переть да сдаваться германцу. Дожили, так его растак… А север — вон он, — Игнат указал на темный перелесок.

Оказалось, разница в верстах имелась, да еще какая. Толком и не рассвело, как беглецы услышали шум, собачий лай за спиной. Псин было явно не одна морда, да и не особо хуторские, судя по гавканью.

Чижов покрутил головой:

— Быстро они. Ну, ничего-ничего, та девка за тебя, Игнат, непременно заупокойную свечку в костеле поставит, поулыбается.

— Навряд ли. Но все равно — как было ее рубать? Не, то не мое. Пошли, товарищи…

Уходили, пытаясь угадать направление. О тихой дневке нечего было и думать. Да и вообще — близко погоня, явно не отцепится.

Кинули мешок со жратвой, искали место, сподручное для последнего боя.

— Во, хоть кобелей порадовали, — прохрипел Чижов, прислушиваясь к торжествующему лаю-вою нашедших мешок псов. — Вон прогалина, дале роща. На прогалине мы будем, там вроде канава есть. А Митька как тогда — зад для приманки кажет…

Все же не так близко поляки были — красноармеец Иванов успел чуть постоять, дух перевести, отдышаться, упираясь руками в колени. И то и то обессиленно дрожало — круг колбасы, пусть почти целый, едва ли разом силы в лагерное тело вернет. На голове Митьки была изгвазданная жолнерская фуражка-конфедератка[8] отданная Игнатом, ножны шабелюки волочились по траве. Эх, некогда портупею подгонять, может, так и придется чучелом помереть.

Вывалилась на край прогалины погоня — закричали-запшекали-загавкали радостным хором. Человек десять, часть с ружьями и винтовками, да три остромордые тонконогие псины. Митька тяжело побежал к деревьям — притворяться не приходилось.

Поляки устремились следом — вон она, добыча загнанная, всего сотни полторы шагов и осталось. Видели охотники только спину бегущего — один же на хуторе приходил-грабил, точь в точь как сказали, может рост и субтильность слегка не те, да какая разница. И на канаву в ложбине кто смотреть станет…

Ударили разом два винтаря — на прицел взяты охотники посерьезнее, те, что с винтовками. Рухнули двое ляхов, остальные бегут, еще в разум не взяв…

…Теперь уже вразнобой бахнули «трехлинейки» — с такой дистанции опытный боец разве промахнется? Падают на траву в изморози лихие загонщики. Закричала враз уменьшившаяся погоня, поворачивают поляки назад, да поводки азартных псов вперед рвут, хозяев опрокидывают…

…Сидел на корточках обессиленный Митька, смотрел…

Чистый расстрел… уже и видят поляки засевших в канаве беглецов, да поди попади в них, если одни макушки виднеются. А винтовка оттуда — бах! да бах! только затворы клацают. Бегут, ползут к лесу уцелевшие, уползает на карачках поляк в форме, фуражку потерял, не глядя за спину из револьвера шмаляет…

Собаки помешали всех охотников положить, захлебывались, к канаве рвались, одна повод из рук лежащего вырвала, метнулась, за ней вторая…. Пришлось Игнату винтовку бросить, из «нагана» бить. Семь пуль, а собаки упрямее людей — визжат, подыхают, но рвутся грызть, хер ты их остановишь. Последнему кобелю Чижов череп прикладом размозжил…

Тиканула канавная засада к деревьям и дальше. Бежали налегке, хрипели, а за спиной в рощице ружье дуплетом бухало, даже не в пустошь вроде, а в небо со страху.

Наверное, уцелевшие поляки тогда к дороге драпанули, там где-то их телеги и брички должны были ждать. А может и нет. Но отцепилась погоня, решила, что умнее след утерять, да своих мертвецов собрать.

А через два дня беглецы вышли к границе.

Перешли на прусскую сторону без спешки, но с осторожностью. Особо плотной охрану с обеих сторон назвать было сложно — имелись вольные «окна».

— Теперь главное, чтоб германцы нас сходу не порешили. Выглядим мы… того… — вздохнул Чижов, оглядывая команду.

Заросшие беглые красноармейцы выглядели действительно дико. У Митьки еще ничего: хотя бы на морде ничего не росло — так, мутноватый мальчишка — то ли монастырский побирушка с патлами до плеч, то ли сирота-воришка, из приюта деру давший. С бойцами было хуже — на кинофабрике Ханжонкова разбойников-злодеев много приличнее гримировали — тут вообще злодеи злодейские. Пришлось устраиваться у лужи, волосья подравнивать и пятна на одежке застирывать. Все лишнее, естественно, схоронили: сабли польские, «наган» подхорунжего…. Бойцы и узнаваемое польское бельишко сбросили — запросто немцы могут проверить, тогда еще и в польские шпионы попадешь. Впрочем, в кальсонах и рубахах насекомых было столько же, сколько и тепла — не особо жаль расставаться.

— Тебя, Мить, уж особо проверять вряд ли будут, — сказал Чижов, оценивая младшего красноармейца. — Чуток поскоблили, сразу годика два сбросил. Так рискнешь?

— Спрашиваешь. И так мы всё побросали.

Офицерские часы и компактный «бульдог» Митька спрятал в кальсонах. Подшучивая, подвязали груз тесемкой, теперь не соскользнет. Может и не стоило рисковать, но кто его знает, как и чем умное слово «интернирование» от польского лагеря отличается. Иной раз хрен редьки не слаще.

— Вот еще — ножик. Это просто в карман положи, он малый, — Чижов протянул ножичек с костяной ручкой. — Помыл я его хорошо. Если и найдут, мы на тебя наорем — навроде ты сдуру ослушался.

— Если на револьвер наткнутся, так вы мне и тумаков крепко навешайте, — сказал Митька.

— Это уж как положено, не трясись, — заверил Игнат.

* * *

…— Они вложили шпаги в ножны, и плечом к плечу пошли к берегу. Там на волнах ждала-качалась шхуна. А может, и бриг. Без определенности, поскольку затуманено. Вот такой конец фильмы, — закончил Митрич.

Слушавший вроде бы внимательно лейтенант смотрел в узкое окно фольварка. Там, за темным стеклом, царила лишь довольно паршивая серая восточно-прусская ночь, без всяких шпаг и шхун. Наверное, сейчас об этом и скажет.

В комнатах-палатах выше по лестнице похохатывали легкораненые — там иные «фильмы» рассказывали, сугубо бытового и нравоучительного происхождения. Оно и вернее.

Митрич сидел на подоконнике, оперев ногу о костыль. Лейтенант стоял в удобной позе, привалившись плечом к стене — сказывался характер ранения. Наконец сказал:

— Хороший фильм. Даже не слышал про такой.

— Эге. Он же морально устаревший. Нынче про виконтов не модно.[9]

— Виконт того… действительно, зачем там виконт? Был бы простой солдат, вышло бы только достовернее.

— Раньше виконты были нарасхват. Каждый беспризорник мнил себя графским сыном. А то и вообще княжичем.

— Изжито. С беспризорщиной мы покончили, со шпагами тоже. Сейчас сам знаешь: «трехдюймовка» уже и за калибр не считается. Но я не об этом. Присочиняешь гладко, прямо на загляденье. Вот та сцена с маркизой…

— Годков то сколько прошло, подзабыл, как там у них в ленте вышло, — не стал отрицать Митрич. — Но суть примерно этакая.

— Красиво добавил, того не отнять. Слушай, где ты все-таки учился? Я не для анкеты, просто любопытно.

— Не поверишь, товарищ лейтенант, дворы да шляхи меня выучили. Погулять вдоволь довелось.

— Не хочешь говорить, не говори. Я просто к тому… — лейтенант осекся.

Во дворе фольварка прострекотала автоматная очередь, донесся тревожный крик часового: — Немцы!

На мгновение вокруг наступила полная, аж звенящая тишина: замолкло и в палатах, и внизу в большом зале, даже камин перестал щелкать. И снаружи было тихо. А потом разом понеслось: затопали ноги, побежали бойцы, заголосила санитарка теть-Аня, разорвала ночь перестрелка снаружи…

— Вот же хрень, а у меня личное оружие в палате! — возмутился Олег, выдергивая из кармана «парабеллум» — его предусмотрительный лейтенант таскал с собой, верно полагая, что трофею живо «ноги приделают». — Я туда!

У дверей обнаружилось, что Митрич ковыляет следом, костыльный его шаг был длинен.

— Ты куда⁈

— С тобой. Ты же пукалкой поделишься. Здесь во взводе ружей с заячий хвост, и то уже расхватали. А где оборону моим разящим костылем укреплять, так это вообще без разницы.

— Ну, давай. Только без отставаний.

Перебежали двор. Свистнула пуля, но без особой точности. Видимо, немцев было немного. Основная пальба шла с обратной стороны фольварка, обращенной углом к дороге и речушке.

Навстречу выбегали легкораненые офицеры и перепуганный медперсонал. Все полуодетые, частью в белом-исподнем, частью в медицинском, с самыми ценными инструментами и склянками в руках.

— Ты куда, Терсков?

— Документы заберу, револьвер…

— Шустрее! В большом доме круговую оборону занимаем.

За фольварком лупили уже длинными очередями, бабахнула граната…

Лейтенант ворвался в тепло комнаты, неловко упал на колено, выудил из-под койки ремень с кобурой и гимнастерку:

— Ага, уже легче. Митрич, держи свой поганый трофей.

— Тю, мог бы и сразу отказаться, товарищ лейтенант, — сказал боец, ловя «парабеллум».

— Я не к тому. Вещь хорошая, но я же из нее ни разу не стрельнул. А «наган» — третье место по учебному батальону.

— Ох ты ж боже мой! Третье⁈ И грамоту дали?

— Хорош ржать! Побежали к нашим. Ты сам-то с «парабеллом» как?

— Совладаю. Только погодь бечь, лейтенант. Поздновато в большой дом — слышь, как по нему долбят. Да еще наши с перепугу навстречу в лоб стрельнут.

Стреляли во дворе действительно хаотично и довольно бессмысленно.

— Нахрен, Митрич. Пошли. Нам тут не продержаться. Давай проскакивать к своим.

Митрич стоял замерев, прислушивался. На пугало похож: худой, в распахнутой шинели, ствол «парабеллума» едва из рукава виден. Только голова не чучельная: обнаженная, гладкая, с прижатыми ушами, железом зубов поблескивает. Такое себе чучело… хищное, пролетающая ворона и каркнуть не успеет.

— Чего встал⁈

— Да наши тут. Слышь? — Митрич указал стволом пистолета. — Не все драпанули.

В коридоре кто-то возился.

Битый экипаж выглянул, и Олег ужаснулся:

— Товарищ военфельдшер, что ж вы надрываетесь⁈

Военфельдшер Сорокина тянула носилки с бесчувственным телом — тащила волоком, поскольку была одна.

Статная фигура в туго перетянутой гимнастерке на миг разогнулась, раздраженно подвинула болтающийся на шее автомат:

— Помогли живо! Прячетесь, дармоеды…

Характеристику «дармоедов» Олег предпочел не расслышать, поскольку Сорокина была женщиной не только красивой, но и жутко злой на язык.

Носилки затащили в коридорчик — грузный офицер на них дышал размеренно, безмятежно. Зато откровенно «душисто».

— Он же не раненый, — удивился Олег. — Когда успел-то?

— Ой, заткнись, Терсков! Делать-то что? Сейчас фрицы здесь будут, — Сорокина нервничала не на шутку.

— Так план же простой, — сказал Митрич. — Товарищ выпивший остается здесь, в закутке и безопасности. Входа в дом два — отсюда оба простреливаются. Продержимся. Если что, если в окна полезут, мы на второй этаж вспятимся. Германцев снаружи не так густо, скоро наши прочешутся, от штаба и связистов автоматчики подойдут, всыплют гадам. Так, товарищ лейтенант?

— Похоже на то. Я, товарищи, танкист, в оборонах домов смутно понимаю. Вот Митрич у нас пехота, опыт имеет.

— Ну, раз имеет, — Сорокина уже который раз смахивала выбившуюся из прически прядь.

— Тут, товарищ военфельдшер, дело самое обычное, пехотное. Не беспокойтесь, справимся, — заверил Митрич. — Гляньте на обеспамятшего товарища, переведите дух. Да, может, автоматик сменяете? Я вам вот немецкий дивный пистолетик дам.

Товарищ Сорокина в весьма откровенной формулировке указала, где она тот «пистолетик» видала, у нее и свой есть. Но передала ППШ…

Выяснилось, что второго диска к автомату нет, откуда само оружие взялось — непонятно, да и с остальным полная неразбериха. Тело на носилках принадлежало капитану из артдивизиона, пришедшему в санвзвод по поводу «невыносимой зубной боли». Страдающему офицеру дали двойную дозу болеутоляющего, предупредили, чтобы не вздумал «дополнять» спиртным, и вот печальный результат. Бахнул с сердобольными товарищами, рухнул, а позже о нем разве кто вспомнил…

…— Не взвод, а мышиный рой. Так и прыснули прочь, вертихвостки, — крыла пугливых подчиненных Сорокина.

— Молодые, шибко шустрые, это пройдет, — вздыхал Митрич.

За стенами шла активная пальба: то ли немцев привалило, то ли еще кто-то в пальбу включился.

Гарнизон Малого Фольварка перегородил коридор массивным столом, забаррикадировал стульями. Двигая крепкую мебель, Олег подумал, что этак лейтенантская задница и вовсе не зарастет — вечные внезапные испытания. Но некоторый порядок в «оборонительных редутах» навели, стало поспокойнее. Все же имелся автомат, Сорокина забрала у выведенного из строя зубной болью и вином страдальца-капитана еще один пистолет. Арсенал и боекомплект хилый, отнюдь не танковый, так и боевая задача скромная — продержаться.

Сидели у поворота лесенки наверх, слушали стрельбу. Изредка наверху или внизу позвякивали разбитые шальными выстрелами стекла окон. Особо меткая пуля сшибла с подоконника загадочный бюст — так и покатился, крутя надменно-отбитым носом. Ну, туда ему и дорога.

Военфельдшер Сорокина с некоторой судорожностью сжимала небольшой пистолет. Олег косился-косился, наконец, спросил:

— Извините, это что за модель, товарищ военфельдшер?

— Да… его. Испанская, кажется. Там по латыни написано.

— Тогда итальянская, наверное?

— Терсков, что ты меня домогаешься⁈ У меня есть время пистолетики разглядывать?

Олег хотел сказать, что вовсе не домогается, просто когда из дула оружия торчит вата, это может не лучшим образом сказаться на кучности стрельбы. Но постеснялся. Только припечатает матерно, понятно же. У злой Сороки друг-покровитель в штабе дивизии, военфельдшер не стесняется резко отвечать и старшим офицерам.

— Латынь — язык красивый, но застаревший, как тот геморрой, — философски сказал Митрич, и довольно неожиданно, хотя и тактично, забрал пистолетик из рук военфельдшера. — Глянем с технической стороны. Магазинчик… пять пулек.

— Всего пять? — удивилась Сорокина.

— Так стрелял уже кто-то. Но пять-то хватит?

— С лихвой. Сам знаешь, для чего, — сказала, нервно сглатывая, военфельдшер.

— Понятно — для спокойствия, — закивал Митрич, щелкая и продувая затвор, удаляя из ствола смехотворную вату. — Дело нужное, но пока преждевременное. Не допустим.

— Вот теперь прямо гора с плеч, — Сорокина снова выругалась, поправляя прядь.

— Вам, товарищ военфельдшер, надо бы шапку надеть, — осторожно сказал Олег. — Будут немцы или не будут, большой вопрос, но сквозняки уже есть, а вы сидите налегке.

Сорокина молча встала и пошла наверх по лестнице.

— Как бы к окнам не сунулась, она же нервничает, — обеспокоился Олег.

— Не сунется. Про окна она знает. Это она про пистолетики не очень знает. Не ее дело.

— Она мне, вроде, из зада осколок выковыривала. Теперь как-то неудобно рядом сидеть.

— «Вроде»… да она тут почти всем что-то выковыряла и матерком дырку прижгла. Рука у нее точная, все говорят.

— Я же не спорю. Просто у меня такое ранение неловкое… — Олег замер.

Не обошлось. В заднюю дверь лезли фрицы…

Заскрипела лавка, подпирающая дверь. Митрич чуть слышно осуждающе цыкнул зубом — видимо, считал, что неверно подперли. Да толку… что, у немцев гранат нет, что ли…

— Бью первого, ты — второго, — прошептал Олег.

— Верный план. Это по-бронетанковому — вражескую колонну частями громить.

Похоже, Митричу было действительно весело. Все же псих. Ну да ладно, бойцов и командиров без недостатков вообще не бывает.

Немец — вернее, силуэт — выглядел несуразно. Весь какой-то неуклюжий, обвешанный крупными подсумками или чехлами, в лапах винтовка массивная и непонятная. В общем, в темноте не особо разберешь. Но здоровенный. Ишь как дверь отпихнул, холоду окончательно напустил. За первым фрицем копошилась еще фигура, вроде помельче, но лейтенант Терсков уже сосредоточился на цели…

Все же из орудия оно как-то надежнее, а тут и руки дрожь-допуск ненужную дают, да и рукоять «нагана» не особо…

…Спустил курок, целясь в смутное лицо — стрелять в чем-то увешанную грудь было неосмотрительно, это ж как дополнительное блиндирование брони.

Немец вздрогнул и как сноп сел на пол — именно не упал, а сел. Удивиться Олег не успел, почти разом стукнул выстрел «парабеллума», впершийся вторым немец вскрикнул и упал вдоль стены, брякнув выроненным автоматом. Чего это у людей враг падает как положено, а у лейтенанта Терскова опять хрен знает что?

Додумать умную мысль Олег не успел — хлопнул еще один выстрел, вроде как лишний. Палила военфельдшер, прямо с лестницы, оперев далеко вытянутую руку с пистолетиком о массивные перила.

— Хорош уж, Лена Михайловна, пульки-то сберегите. Готов немец, — заверил Митрич.

— А чего же он сидит? — дрожащим голосом спросила военфельдшер.

— Корма тяжелая, в патронных коробках. Она и уравновешивает. А так не сомневайтесь — лейтенант ему пулю между глаз влепил. Научно выражаясь, точно в «переносицу».

— Хорошо. А много их еще там, гадов……? — поинтересовалась Сорокина.

— Щас посчитаем… — Митрич готовил автомат.

Но немцев больше не было. Вели плотный огонь наши пулеметы, на дороге рычали и лязгали новенькие «тридцатьчетверки», подошедшие из штаба бригады. Уцелевшие немцы драпанули обратно в лесок, с десяток сдалось в плен. Оказалось, фашистские окруженцы пробирались на запад, о госпитале в фольварке вообще не знали, случайно всё вышло. А зачем уже на исходе столкновения двое фрицев решили непременно в Малый Фольварк впереться, так и осталось неясным. Наверное, хотели со второго этажа камрадов огнем прикрыть, все же пулемет волокли. Кстати, пулемет потом лейтенант Терсков с интересом изучил. Редкая датская штуковина, видать, фольксштурму всякие экспонаты из закоулков арсеналов выгребают.

Из находящихся на излечении во взводе и персонала никто особо не пострадал: двое легкораненых, да пожилого санитара осколками стекла порезало. Заново заколачивали и завешивали окна, ругали дурных фрицев. Уже прошла нервность внезапного боя, следовало попить чаю, протопить помещение, усилить часовых да и ложиться спать. Сестрички и санитарки перебегали двор, с ужасом и торжеством поглядывали на оттащенные к ограде тела немцев. Сунулись — получили гады! И как-то выходило, что одного из фрицев лично товарищ Сорокина уложила, вот прям собственной недрогнувшей фельдшерской рукой. Нет, Олег вовсе не думал возражать — у самого на личном счету числилось куда побольше, пусть и неопределеннее, поскольку счет танковый. Хочет военфельдшер авторитет углублять, пускай, не жалко. Женщина она действительно решительная и суровая. Но как хитрая Сорокина это сделала-то? Неужели сама прибрехнула? На нее не похоже. Впрочем, кто их знает. Женщины….

[1] Ныне поселок Бережковское. До 1938 года носил название Гросс Бубайнен.

[2] Британский ручной пулемет образца 1913 года. Имел диск боепитания на 47 или 97 патронов.

[3] Оружейно-ремонтная мастерская.

[4] Правильно — Тухоля, по названию ближайшего городка. Концентрационный лагерь № 7. Построен немцами в 1914 году, использовался поляками в 1919–1921 годах. Об общей вместимости лагеря сказать трудно, но летом-осенью 1920 года туда поступило примерно 8000 пленных красноармейцев.

[5] Здесь в смысле «польский солдат» вообще.

[6] Иван Ильич Мозжухин (1889–1939) — русский актёр и режиссёр немого кино.

[7] Интернировались четыре дивизии и 3-й Конный корпус комкора Гая. Пробиться к своим с оружием удалось 12-й пехотной дивизии (в составе шести полков).

[8] Характерная четырехугольная фуражка польской армии с окованной жестью козырьком образца 1919 года.

[9] Какой именно фильм пересказывает Дмитрий Иванов — не совсем понятно, но к сюжетам Дюма он явно не имеет отношения.

Глава 4

4. Но песню иную

О дальней земле

16 февраля 1945 года

Н-ская танковая бригада, второй танковый батальон. 14:22

— Товарищ капитан, за время вашего отсутствия…

Комбат отмахнулся:

— Хорош орать, Терсков. И так вижу. Высшую форму командного голоса нарабатываешь, что ли?

— Так немного скучно, товарищ капитан.

— Не намекай. Машин нет, рожать я их не умею, — комбат метнул свою нарядную кубанку на вешалку, попал — шапка закачалась на кончике оленьего рога. Начальство гордо прошло к столу и плюхнулось на высокий стул.

Вообще комбат у Олега был мужиком неплохим, понимающим, и не особо дурящим. И кругом прав, тут крыть нечем — по текущему порядку за новыми танками командируются заранее скомплектованные экипажи, принимают и везут машины прямо с завода. Собственно, батальоны уже перевооружены, прибытие последних штатных машин ожидается. А если кто-то прохлаждался в санвзводе с «подбитой» кормой, так кто виноват? Звериное коварство гитлеровского фашизма — оно и виновато, больше никто.

— Я ничего, я понимаю, — грустно кивнул лейтенант Терсков. — Насчет чая как?

— Что ж ему, пропадать что ли, чаю? — удивился комбат. — Попьем. А насчет танка ты, Олег, будь уверен. Как начнется — первая «осиротевшая» машина — твоя. Ты командир опытный, без дела не останешься.

Лейтенант Терсков снова кивнул и пошел насчет чая напоминать.

Понятно, что бои будут, и в самом ближайшем будущем — по всему чувствовалась, что бригада ждет приказа. Наши начали бои по уничтожению немецких «котлов» у побережья, дело шло тяжело — врага у моря скопилось уйма, да еще сам этот хваленый Кёнигсберг со своими знаменитыми укреплениями и фортами. Задачи стояли сложные.

Всё это было понятно. Но Олег знал, что в бой предпочтительнее идти на собственноручно проверенной и хорошо изученной машине. Вообще новые «Т-34–85» весьма плотно изучали в училище, на эту технику упор и делался, что к чему в этой машине — понятно. Это после выпуска угодил неопытный лейтенант Терсков на старую модель «тридцатьчетверки», пришлось на слабеньком повоевать. Ничего, освоим в деле и новую мощь. Но ждать… ждать всегда скучновато.

Пили со штабными чай. Дежурство было спокойное, в ротах по расписанию упражнялись с новой техникой, вели занятия на месте, поскольку с лишним горючим было как и с лишними танками — не имелось такой роскоши. Народ за столом был хорошо знакомый: штат батальона не так уж велик, а лейтенант Терсков после долечивания имел «через день на ремень» — дежурства с малыми перерывами. Ну, хоть при деле, польза от лейтенанта.

Т-34–85 (Восточная Пруссия)

Комбат рассказывал, как в штабе бригады разбираются с немецкой пивоварней, на которой некоторые сорта пива и на пиво-то не похожи. Посмеялись, потом Олег уловил момент и спросил:

— С моей просьбой-то там как?

— А, это…… Сделали, приказ я привез, — комбат посмотрел с любопытством. — Тебе вообще зачем такой башнер? Мужик же не первой молодости, из пехоты, да и зубы у него знаменитые. Комбат автоматчиков вспомнил — говорит, «у бойца не пасть, а прям капкан, на амбарных хорьков заточенный». Опять же особого боевого опыта твой сиволапый Иванов не имеет.

— Зубы заряжающего мне без надобности, он же не лошадь. А опыт заряжания сейчас все равно заново нарабатывать. И от солидного возраста некоторая польза — мне бы не только «быстрее», а чтоб именно то, что надо заряжал, не отвлекался. Имею в Иванове некоторую уверенность.

— Имей, никто не возражает. Там на вашу геройскую защиту подбитого танка «наградные» где-то ходят, но что-то затянули уже. Сам понимаешь…

— Позже чего-нибудь из наград заработаем, — равнодушно сказал Олег.

— Ну, или так… — комбат относился к награждениям с чуть иным чувством, без легкомыслия. — Короче, уже долечивается твой Иванов, оставили в санвзводе на пару дней помощи в хозработах, потом сюда направят. Недолго ему там скучать-бездельничать.

* * *

Совершенно не скучал Митрич. Задыхался, это да. В смысле, оба задыхались.

— Вот же ты черт неутомимый! — военфельдшер Сорокина села и поправила бретельки весьма даже миленькой нижней кружевной рубашки.

Митрич восхищенно вздохнул.

— И все равно комплименты норовишь намекнуть? — едва слышно засмеялась мимолетная страстная подруга.

— Так есть чем восхититься, — заверил выздоравливающий Иванов, вытягиваясь на кипе матрацев.

— Лет пять назад ты бы меня видел, — с некоторой грустью сказала красавица, подбирая тяжелые волосы и закалывая на затылке.

— Лет пять назад вообще бы разминулись.

— Это верно, — Сорока закончила с прической, глянула искоса. — Хорош ты, подлец, вот правда — хорош. Зубы бы тебе поменять. Если что, приезжай после войны в Ленинград. Направление в стоматологический помогу достать.

— То лишнее. Не в зубах моя сила.

— Действительно — вот же ты черт ушлый до постели.

Помолчали. Иванов знал, что никогда в Ленинград не приедет, да и Ленка это знала. У нее иные дела будут. Но несколько сокрушительно прекрасных мгновений — и на матрасах, и чуть иных — порой будут вспоминаться.

— Ладно, спи пока. Народу сказала, что ты ночью работал, да про то девки и сами знают. Перед отъездом выспаться — самое нормальное дело. Ночью машина в штаб бригады пойдет, довезет. Шаровары новые я подобрала, смени.

— Спасибо, Елена-Прекрасная.

Поцеловала — уже в щеку, почти по-дружески. Подождала, слушая у двери — вот сейчас пуст коридор у кладовой.

— Да, все забываю спросить — ты зачем тогда наврал, что я фрица лично застрелила? Я просила? Оно мне очень надо было?

— Ну, ты же в него попала? Я только это и сказал.

— Ага, и как мне теперь ту медаль носить? Это брошка что ли, дармовая? «Лично возглавила оборону медсанпункта, лично уничтожила из пистолета…» Вот же ты черт, Иванов. Ну, будь живой.

Исчезла. Провожать точно не придет.

Митрич улыбнулся темному прусскому потолку. Провожание нам без надобности, а вспомнить есть что. Надо бы поспать, ночь с разборкой гнутых санлечебных коек и иными… гм, трудами, вышла напряженной.

Зубы… зубы… а что зубы? Держатся зубы крепко, хорошо сделали. Кого нужно не смущают, кого нужно попугивают.

А ведь это почти здесь и было. Нет, на карту не смотрел, но по беглой прикидке всего верст тридцать-сорок, может чуть больше…

* * *

24 ноября 1920 года.

У пограничного перехода Данкберг[1].

День. Точное время неизвестно.

Немецкие пограничники встретили гостей на подходе — вышли на дорогу, оружие держали наготове. За подстриженными кустами виднелось основательное краснокирпичное здание — германский пункт пограничного пропуска или застава — да хрен его знает.

Старшие бойцы-красноармейцы несли свои «трехлинейки», держа на плече прикладом вверх — издали видно, что стрелять не собираются.

Немцев было четверо: солидный фельдфебель или кто он там, весь в лычках, двое матерых солдат, и молодой — этот единственный в стальном шлеме, видать, для дисциплины и важности носит.

— Германские камрады, мы просим интернирования, — неуверенно объявил Игнат, останавливаясь в шагах пяти от перегородивших дорогу пограничников. — Мы из 4-й армии. Есть справки. Интернирование нам нужно, понятно я говорю, фирштейн?

Фельдфебель наконец кивнул. Без особого воодушевления. И все остались стоять как стояли.

— Вот же история с географией, а что мы еще должны сделать? Гопака с трепаком станцевать? — пробормотал Чижов. — Белую портянку на ствол поднять? Так нету у нас.

Немцы смотрели с вялым отвращением — не конкретно к этим нежданным красноармейцам-оборванцам, а к предстоящему процессу — это же оформлять нужно, конвоировать, ходить туда-сюда. Только молодой германец глазел с интересом, видимо, внове ему всё. Сдвинул каску на затылок, нос любопытно наставил — на кончике носа родинка-бородавка, на сбитую пулеметную «мушку» похожа.

Фельдфебель тяжко вздохнул, наглядно похлопал по собственному карману:

— Документовач, вы иметь? Или найн?

Беглецы полезли за документами: имелись «четвертушки» эскадронных удостоверений с насмерть расплывшимися лиловыми печатями, да еще справки на получение лагерного продуктового довольствия. Польскими бумажками, по правде-то говоря, следовало подтереться, но Чижов сказал, что германцы любой документ очень ценят, то общеизвестное дело, нужно хранить.

Так и вышло. Фельдфебель, держа с понятной брезгливостью, изучал мятые удостоверения, говорил «гут!» и аккуратно прятал в сумку, жестом заверяя, что все нормально — вернет после оформления. Солдаты осторожно, без резких движений отобрали у красноармейцев винтовки и патроны. Готовились двинуться к заставе, где все дооформят — сразу видно, у германцев с этим строго. Но тут фельдфебеля заклинило на Митьке. Таращил глаза в бумажку, шевелил усами. Глянул осуждающе уже прямо в физиономию «тов. Иванову».

— Найн. Ты не солдат, не жолнер. Zivilist[2]. Это есть обман. Найн, плёхо. Не солдат, не кафалерист, не большеффик.

— А кто же я? — оторопело уточнил Митька.

Фельдфебель подумал и предположил:

— Ты киндер? Киндер-лгун?

— Э, ты что творишь, немецкая… твоя власть⁈ — взъерошился Игнат. — Это же наш эскадронный трубач. Всё дорогу с нами шел. А ну пропускай его! Он с нами. Понимаешь⁈

— Найн! — немец продемонстрировал красноармейцам Митькины бумаги, подчеркнул желтым ногтем дату рождения. — Найн. Он идти назад.

— Куда⁈ — взвизгнул Митька.

Фельдфебель пожал плечами:

— Идти обрат. В польск лагерь. Може испрафить документфы. И польск печать.

Издевался германец, хотя и вида не подавал.

Бойцы зарычали. Немецкие пограничники молча раздвинулись, наставили винтовки — кинжальные штыки блестели холодно и однозначно.

— Идите, я потом догоню, — пробормотал Митька.

Стояли в тишине солдаты оборванные и солдаты сытые, ждали, как решится. А как оно могло решиться? У германцев сила, тут как угодно на штыки садись — хоть пузом, хоть пламенным сердцем — ничего не изменишь.

Наконец, Чижов выдавил:

— Только догони, Митька. Обязательно

— Догоню.

Пошли красноармейцы под конвоем к заставе, а перед Митькой остался фельдфебель. В мгновение ока ставший ничтожным киндером Иванофф, не сразу понял, что ему документы суют. Забрал.

— Auf Wiedersehen[3], — фельдфебель, подумал, открыл портсигар и дал Митьке папиросу — видимо, в утешение. Махнул ладонью в польскую сторону: — Фсё, идти.

Пошел Иванов. Поскольку иных вариантов не имелось, явно сейчас за нарушителем приглядывать будут.

Понятно, далеко тогда не ушел. Засел в кустах, выжидал. При попытках думать панический ужас охватывал. А если не удастся проскочить за товарищами? В два дня в одиночку сдохнешь. Не, тут кровь из глаз, нужно прорываться. Если в интернировании хуже, чем в плену, опять бежать можно. Но в одиночку это вообще…

Проезжали по подмерзшей дороге подводы и брички, проскакал вдоль границы невеликий отряд польской пограничной стражи. Митька носа не высовывал, дожидался сумерек. С голоду сжевал немецкую папиросу — пахла ничего, но вкус… немецкий.

Двинулся с первыми потемками. План был прост — обойти погранзаставу и выйти обратно на дорогу уже на Прусской территории. Вот как там дальше своих искать — придется крепко подумать…

Напоролся вроде бы в совсем неприметном месте — кусты едва заметные, вроде и никакой тропки нет. Заступили дорогу двое, вскинули винтовки, гавкнули непонятно. Митька замер, как обеспамятевший заяц перед матерыми волками.

Старший германец был незнаком, младший всё тот же — сопливистый, в шлеме и с носом-рыльцем. Заговорили между собой, Митька кроме «найн»-«швайн» и еще пары слов, ничего не понимал. Но вроде спорили: старший был строг, молодой его успокаивал, о чем-то уговаривал. Может, пропустят?

Большой немец пожал плечами, ухватил нарушителя за рукав, рывком развернул, и, душевно хекнув, приложил сапогом по заднице. Митька пролетел порядком, рухнул на колени, развернулся:

— Пустите! Мне к своим надо! К 4-й армии. Сдохну же!

Молодой немец заулыбался, глянул на старшего — тот опять пожал плечами. Шлемастый пограничник неспешно пошел к Митьке, все так же радостно улыбаясь. Вот чего лыбится?

Не ожидал Иванов. Видать, упорно нарабатывал немчик такой удар, изрядно тренировался. Винтовка на плече висела, так вот — не снимая, прямо на ремне, углом окованного приклада снизу и врезал сидящему мальчишке…

Когда хрустнуло, Митька даже не понял. Боль потом пришла. Такая… вроде и в сознании был, а не совсем…

Немец вновь и вновь вздергивал за шиворот, сажал нарушителя, и бил все тем же приемом. Но локти нарушителя уже прикрывали голову, добавочной боли Митька не чуял — всё жуть во рту заслоняла.

Напоследок еще раз пнули в зад, указывая направление.

Брел Дмитрий Иванов, ничего не видя, в зажимающих рот ладонях была густая кровь, слюна, осколки зубов. Во рту словно дыра шириной в ладонь зияла. И тут дыра, и в сознании дыра — прямо не ночь вокруг, а провал в адский ад.

День был не лучший, и следующий такой же. Валялся в кустах Митька, ерзал, сучил от боли ногами. А боль все не уходила. Как насмерть не замерз? Уже земля от мороза звенела. Уже потом, остатками мыслишек, осознал, что сходил за брошенными товарищами мундирами, укутался, в ямку листвы нагреб. Как это было, да и Митька ли Иванов то делал, кто и как нашептал-заставил — совсем не помнилось.

Прояснилось в те жуткие сутки и хорошее: действительно цепок был до жизни Иванов. И еще — когда так больно во рту, жрать совсем и не хочется.

Созрела тогда мыслишка у товарища Иванова, что жизнь вовсе кончилась, поскольку такое положение — и вообще не жизнь. Прихлопнуть эту никчемную бодягу было проще простого — в штанах револьверчик, все яйца дрянная машинка отдавила, правда, те и так бесчувственные. Митька достал теплый револьвер, погрел пальцы, примерился…. Выходило как-то глупо — это в фильмах Ханжонкова герои решительно и ловко к виску или сердцу ствол вскидывают-упирают, а тут вообще несподручно. Нет, шалишь, не таков конец фильмы будет.

Пить из луж оказалось зверски неудобно: сначала, вроде облегчение приходило, потом этакой ледяной болью челюсть пронзало, что хоть вой на всю округу. Даже смешно: панских гончих кончили красноармейцы, так теперь лично Иванов по кустам выть пристроился.

Нет, не выл Митька, не замерз, не собирался подыхать из-за рта распухшего. Грелся планом мести. Вот хоть чуть-чуть в себя прийти, чуток оправиться…

Тщательно заведенные часы покойного подхорунжего исправно тикали.

Шел Митька не особо скрываясь, просто от кустов до кустов наугад переходил, наверное, оттого и не заметили. Декабрь — стоит в ночи туман морозный, в трех шагах от человека зыбкая смутность начинается.

Застава немецкая никуда не делась, правда, из-за путаных кустов выйти к ней довелось с иной стороны, дальше от дороги. Уж совсем четкого плана у товарища Иванова не имелось — не то состояние нервов и головы. Но что они, гады, так и будут тут ходить? Покалечили и всё? Не, не так выйдет, господа швайне — хорошее слово, намертво запомнилось.

Наткнулся на немца, не доходя до дверей заставы. Стоял этакий дородный германец посреди двора, курил, попыхивал душисто, смотрел в сторону городка недалекого — поблескивали огоньки в окнах за полем. Наверное, о фрау и ужине немец думал, о киндерах своих, чтоб они всем выводком вместе с котами сдохли. Щас будет тебе.

— Wer ist hier?[4] — немец обернулся.

Наверное, замечтался или до конца поверить не мог. Митька попросту ткнул короткий стол «бульдога» под распахнутую шинель немца, дважды нажал на спуск.

Хлопнуло приглушенно, словно кияночкой рейку аккуратненько к месту пристукнули.

Немец щедро выдохнул табаком в лицо Митьки и повалился.

Зачем было мертвеца за борт шинели придерживать, Митька так и не понял. И вообще всё не так пошло. Никто не кинулся, не спохватился, не заорал-побежал. Из окон казармы доносились чуть слышные звуки, а так стояла полная тишина. Словно ничего и не случилось. Не в кого было револьвер разряжать, а ведь еще пули оставались.

И тут Митька осознал, что раздумал умирать. Нет, если такой фарт пошел, чего же бога гневить и нарушать революционную целесообразность? Придет момент, тогда окончательно и кончимся.

Тяжел был немец, но злости в красноармейце Иванове хватало. Отволок за угол, обшарил, снял все, что нужно…

Да как оно тогда получилось? До сих пор не понять. Ну и ладно.

Рассвет застал Митьку по польскую сторону границы — шел мальчишка «на арапа» прямо по дороге, в руках добротная немецкая корзина, щека, повязанная чистым — пусть и намертво пропахшим табачищем, — носовым платком. В корзине лежал свернутый заношенный, со споротыми погонами, жолнерский китель, а прямо под ним снятый с немца «парабеллум» и запасной магазин. Завидный трофей, тут бы и эскадронцы по праву восхитились.

Но не было больше эскадрона, да и юного красноармейца Иванова уже не было. Нарушил все приказы Дмитрий Иванов, личную войну и с немцами и с поляками повел, да и по испортившейся физической форме зубов в воинский призыв уже не годился. Потому спалил Митька удостоверение бойца Отдельного кавэскадрона, и польскую справку заодно сжег в сраных кустах, рядом со сраным польским шляхом.

Вот оставалась еще большая часть жизни и зубов у человека, но было это в тот момент вовсе и не очевидно.

* * *

18 февраля 1945 года.

Восточная Пруссия. 6:23

Дорога — местами гладкая, хорошая, местами побитая воронками и расковыренная войной — таяла в тумане. Но шофер маршрут знал, катили шустро. Рядовой Иванов лежал в кузове на пачках малость подмокшего агитационно-просветительского груза типа «газета запоздавшая», кутал ноги полами шинели. Знаком был туман, и зябкость эта ух, как знакома.

Шел тогда Митька на восток. Ну, особо-то на восток не получалось, чаще на северо-восток, а то и на север. Всяко тогда случалось, вот прямого и быстрого пути, как у нынешней бригадной «полуторки», точно не было. И всё как-то пехом. Сапоги — те, что на три размера больше — поначалу умышленно замызгивал, но потом сами в такой вид пришли, что никакой маскировки не нужно.

…«Населенные пункты. Глобунен и Трейбург, Длотовен и Пилкаллен, Куссен… взяты нашими войсками» — торжественно звучало в недавних сводках. А ведь помнил Иванов эти названия, смутно, но помнил. Пересекал границу, шел, смотрел на стрелки на развилках дорог, пытался угадать, куда надо-то. На затертом листке из книжки карта была без этаких подробностей…

Что сказать… тяжко больному пацану на чужой зимней дороге. Выбор простой: пади в канаву, да и дохни. Или иди из последних сил, тащись как хочешь, но ищи ночлег. И падал, и околеть собирался, но вставал.

Сложнее всего было с ночлегом. Вроде вон она, скирда, залезай да спи, не убудет же от хозяев. Но ведь через раз били-лупили. Хорошо еще, под утро обычно — разбудят пинками, да разом — бац! бац! жердью какой. Как узнавали-то, что залез, кулачье мелконадельное? Нет, жердью еще ничего, жердью лежащего человека не очень-то поломаешь. Жердь — это так, больше для порядка, по соображениям немецкой аккуратности. Пшеки — те вспыльчивее, тут тебе и сапогом по ребрам, а то и опять вилы. Хорошо, так и не надели бродягу на железо, понятно, возиться с закапыванием не хотели. А вот в Литве почему-то больше норовили собак науськать…

Не-не, люди разные. Добрых и злых в мире, наверное, ровно поровну — это Митька Иванов такой дорогой шел, что злыдней встречал больше. Но попадались и хорошие люди. В Эбендроде немец-коновал почистил и зашил нарывающую губу, выдернул щипцами осколок шатающегося зуба, порошка дал выпить — горячку как рукой сняло. И позже хорошие люди попадались, подкармливали, иной раз обогреться давали, порой пару верст подвозили на бричках и телегах. Иной раз молоко парное… литовское, о-о! А какой шницель немка в Шиллене дала⁈ Пышный, сладкий, в горло так и скатывался, не надо было орать-давиться, когда жуешь, шамкать пастью воспаленной.

Брел бродяжка по дорогам, снегом присыпанным, хрустел сапогами по ледку, желтому от лошадиной мочи. Искал-рыскал без пауз: тепла, жратвы, поспать спокойно, опять жратвы. Языков не знал, так в особых разговорах и надобности не имелось — люди в лицо глянут, мигом догадываются — и зубами хворый, и умом слабый. Э, смотреть на такого уродца приличным людям — только настроение себе портить.

Имелось у Митьки немного денег из бумажника убитого пограничника, но тратить их не рисковал — уж больно легко засыпаться, местные точно запоминают, кто чем расплачивается, живо заподозрят в нехорошем.

Вот всё люди понимают, всё мигом осознают. Да и не так уж сходу ошибаются. О грузе в корзине не особо догадывались, но ведь «ствол» — дело такое… пока не достал, не взвел оружие, его вроде и нет. Обирать и обыскивать барахло завшивевших бродяг — то очень многие брезгуют. Десятки раз гнали прочь Митьку жандармы, полицейские или иные важные чины, но чтоб обыск — нет, не панское это дело. А ведь иной раз так и хотелось: вот полезь, полезь, жирная морда, в пузо свинца мигом отхватишь, да и сотоварищам твоим хватит.

Обошлось. К худу ли, к добру, но так и не выглянули на белый свет «парабеллум» с «бульдогом», не плюнули согревающее. А были моменты боли, когда уж совсем подкатывало, были, чего скрывать.

Кроме верной боли, имелась у Митьки дощечка с накарябанным карандашом: «Иду до доктора в город». Язык той надписи меняли добрые люди дважды, да, собственно, кто вчитывался в ту мазню, оно же и так очевидно.

Экономил, последняя немецкая папироса докурилась уже в Эстонии. Сидел бродяжка на бревне у взгорка, пытался пускать кольца дыма. Ох и душистый табак был, согревающий. Пригревало первое ощутимое солнце, ласкал нос ароматный дым. И приятно было думать, что гад-пограничник давно в земле, а Митька вот — дымит. По совести говоря, много лучше было тогда пристукнуть памятного немчика с носом-рылом. На всю жизнь запомнился, шкура проклятая, изувер прусский. Но и так нынче шло неплохо, тепло…

Сейчас, покачиваясь в кузове грузовика, Дмитрий Дмитриевич Иванов думал, что того времени и вообще не было. Безвременье было — шел мальчишка между временами и эпохами, границами и народами, готовый сдохнуть, да на прощанье убить кого попало. Разве такое бывает? Ну, если без бреда и жара температурного?

Было. Бывает. Наверное, и дальше такое будет. Разница в болезнях, направлениях исходов-бегств, видов транспорта и географических маршрутах не так уж и существенна, «хрен бы ее», как говорит умный бронетанковый лейтенант Олежка Терсков. Всегда кто-то идет, подыхает, с жизнью прощается и проститься не может.

Всякое было. Но дошел до той теплой весны Митька, дотащился до «родных осин», как говорят не бронетанковые, но тоже очень тонко-чувствующие поэты. Правда, осин на том месте не было, перешел границу по старой голой дороге, символически перекопанной канавой. Далее был остановлен бдительным пограничным разъездом:

— Куда прешь, малый? Сказано же ясным языком: через Холопово не ходить.

— Дяденьки, зубы у меня, спасу нет! — замычал Митька, оттягивая слегка постиранный, но все равно чумазый носовой платок на роже.

— Ух ты, угораздило, не дай бог. Что ж ты, дурак такой… зубов нет, пропуска, небось тоже нет.

— Откудова? Не дают еще. Малолетний.

— Сгинь поживей. И больше не попадайся. Вообще тебе в Псков надо, там доктор по зубам хороший. Может, возьмется…

— Спасибо, дяденьки.

Странные были времена. Сдвигались границы, ходили фронты, все было немного условно, и если ты не прешь отрядом с винтовками-пулеметами и бомбами, то вроде и не очень ты нарушитель границы.

Побрел Митька далее, решив, что «стволы» нужно спрятать. Вроде злым был Иванов на весь мир, терять нечего, хоть кого навскидку без раздумий шмальнет. А увидел на фуражках родные красные звездочки…. Ну и как стрелять? Хари у бойцов уж больно на эскадронные похожи. Нет, никогда уж с Чижовым и Игнатом не придется увидеться, рассудительного Гончара не послушать, но ежели узнают, что Митька своих класть готов…. Нет, так нельзя.

* * *

— Эй, Митрич, хорош дрыхнуть. Приехали. Иди, докладай.

— Иду. Ох, растряс ты меня.

— Во, аристократ какой с нами катил. Мог бы и пехом.

— Не-не, пехом мне нельзя. У меня же нога не стопроцентная. Вот на поезде, в «спальном», то можно…

— Шутник. Щас тебе «Красную стрелу» подадут.

Кстати, тогда Митька в Петроград на поезде и приехал. Продал серебряный портсигар немецкого пограничника, деньги заграничные поменял — не особо много их было, но все же. Сходил в баню, вымылся, заодно спер у случайного соседа вязаный шарф. Кралось уже легко — главное, чтоб не последнее у людей отнимать, а так пусть поделятся — ей богу, человеку-Иванову сейчас оно нужнее.

Стоял Петроград, раздрызганный и полуголодный, сам на бродягу похожий, пусть весь в набережных, колоннах и кумачовых флагах. Эх, памятный город. Но то отдельная история…

* * *

…— А теперь еще быстрее. Ритм слушай, Митрич. Там: раз-два и три-четыре. Так оно легче идет, — Олег не отрывался от прицела, поворачивал башню — «тридцатьчетверка» плавно вела длинным стволом.

— Дык музыка. Оно нам и не чуждо, — бубнил дед, вертясь-примеряясь на месте заряжающего.

— Ну, так давай еще. Осколчряжая!

Звякнул входящий в казенник снаряд. Немолод рядовой Иванов, но сила еще есть, с точностью движений тоже недурно.

— Орудие разрядить!

— Готово!

— Бронебряжай!..

Новый танковый прицел был неплох. Навел — риски застыли точно, орудие тоже новое, не разболтанное, и «добавленные» миллиметры калибра заранее чувствуются. Выбор боеприпасов полноценен, опять же подкалиберные катушечные трассирующие, иные… Всё хорошо, плохо только, что машина чужая.

Тренировался неполный запасной экипаж в чужой машине. За экипажем лейтенанта Терскова пока никакой техники не числилось, да и ключевого звена — мехвода не имелось. Случаются вот такие штатные несуразицы, неприятно в них попадать, но каков выбор…

— Разряжай, — Олег уступил место наводчику. — А ты примеряйся, примеряйся, можно без стеснения.

Молодой Прилучко — парень неглупый, отучившийся на танкового наводчика, был вроде неплох, но не уверен в себе. Мобилизован в конце 44-го, украинец, но по-русски говорит-понимает хорошо, без придурств, судя по бумагам, зачеты сдал на твердые «четверки». Но да хрен знает, что из него выйдет. По сути, отдельный наводчик в машине — важнейшее танковое новшество, глаза и руки командира освобождает.

— Так, продолжаем. Митрич, ты четче сам досыл. Вот последнее движение. Рраз! — усиль и обрывай, пусть патрон сам заскакивает, не веди до последнего.

— Осознал, — вполне мирно заверяет дед, цепляться и ехидничать сейчас он почему-то и не думает.

— Товарищ лейтенант, да хорош Митрича мучить, — намекает стрелок-радист со своего места. — Дед у нас не глупый, ничего не спутает.

— Дело не в путанице, а в полнейшей наработанности движений. В бою шумно будет, чего-то не дослышим, нужно угадывать, не думать.

— ТПУ новое, хорошо же слыхать, — гнет свое радист, упирая на опыт.

Валерий Хрустов действительно был в боях, имеет ранения и награды. Но это не повод наглеть.

— Так, товарищ сержант, разговорчики отставить! Лезь сюда, освежи память в части заряжания. Тут и боеукладка чуть иная. Лезь, говорю, не бурчи, взял себе моду….

В танке прохладно, но вспотели все. Лейтенант Терсков слабины не дает, едва ли в таком составе экипажу воевать придется, но занятие идет по полной…

Котелки полны каши, но Хрустов с сомнением ковыряет ложкой:

— Что-то с каждым днем свининки-то все меньше. Куда девается-то?

— Трофеи иссякают. Надо бы бригаде наступать. Для пополнения продуктовых запасов и поддержания высокого боевого духа, — поясняет Олег, распечатывая пачку печенья офицерского доппайка.

— То через свининку в атаку йти? Може там и без нас управятся? — осторожно предполагает наводчик, ухватывая себе печеньку.

— Тю, ты даешь! — Митрич даже взмахивает от возмущения своим уродским ножичком. — Знаешь, как свинину-то в боевой бригаде добывают? Рота окружает фольварк, оставляя узкий тыловой проход, и открывает ураганный залповый огонь по крышам. Свиньи и все прочие несутся по оставленному коридору. Там засадно стоят зампотыл и замполит бригады с самыми хваткими автоматчиками, брезентовым мешком и пломбиром. Распределяют трофеи: немцев и козлищ — в колонну военнопленных, свиней и баранов — на бригадный склад.

— Пламбир? А що то такое? Не брешешь ли? — сомневается Прилучко.

— Вот же ты село селом. Пломбир — это зажим такой для свинцовых пломб. Их на нитку навешивают и мешок опечатывают. Для отчетности и сохранности.

— А, понял! Я бачил таке! — радуется пообтершийся наводчик.

Командир и стрелок-радист смотрят на деда.

— Чо такое? Вы пломбир не видали? — удивляется Митрич.

— Видали. Здесь-то он причем?

— Да вы корпусную газету читаете ли? Надо же информироваться, дорогие товарищи. Там же четко: есть сведения о появлении высшего немецкого генералитета и лично гад-фюрера в полосе наступления нашего фронта. В случаи поимки: не портить, не лупить, немедля упаковать и опечатать для отправки скоростным «дугласом» в Москву. Там еще про премию упоминалось…

Хрустов в голос ржет, Олег не выдерживает и тоже фыркает.

— Чо? Не верите? Да я сам в госпитале читал, — возмущается Митрич.

* * *

Петроград. 1921 год.

Наверное, это и выручило. Именно «верите — не верите». Поскольку «Москва слезам не верит» — с детства знакомая присказка.

Москва осталась в детстве, а про Питер-Петроград имелись иные поговорки, которые Митька спешно заучивать не собирался. Старой истины вполне хватало. Да и опыт подсказывал — спешка редко нужна.

Иванову шел пятнадцатый год, губа заросла, зубов не прибавилось, но уродливый провал с остатками пеньков-корней уже не так бросался в глаза. Поначалу в бывшей столице было сложно, но тут всё в сравнении — сутками идти никуда не надо, да еще весна на дворе в разгаре, что много веселее.

Одиночке, да еще без «парабеллума», жить сложновато. Опыт был, нужны были документы и план на будущее. Митька знал, что растет — оно и по рукавам видно, да и по взглядам окружающих. Начинают граждане опасаться — одно дело мальчишка, другое — битый подросток с недобрым взглядом. Время-то лихое — в переулке, а то и в парадной зазевавшегося гражданина петроградца мимоходом прирежут — никто даже и не удивится.

А со взглядом Митька ничего поделать не мог. Пугал людей взгляд. Может, в гримерной, да перед зеркалом можно было с этой бедой поработать и управиться, но где нынче Иванов, а где чудесные гримерные съемочных павильонов Ханжонкова? Нечего и вспоминать.

Обитал на недействующей фабрике на Кожевенной линии, с шайками беспризорников поддерживал нейтралитет — те особо не лезли, тоже опыта хватало — во взглядах мимо ходящих человеков разбирались. Подрабатывал, иной раз даже чуток по специальности. Но брать чужого человека в артель — ну кто же рискнет? А тут чужачок еще, и явно недобрый. Жить было голодно, да и лето уходило.

Варил на костерке свеклу — крысиные хвосты, а не свеколка. Через заваленный вход окликнули:

— Эй, добрый человек, не помешаем? Пусти руки погреть, у нас хлебец есть.

Митька пожал плечами: кусок трубы лежал между кирпичами, ножичек наготове в кармане. Чего терять бездомному человеку, кроме недоваренных «хвостов»? Вряд ли ими соблазнятся.

— Проходите, грейтесь, не жалко.

Подошли двое — парни немногим старше Иванова, но одеты добротно и явно сытые. Точно, и хлеб есть, даже сахара пара кусков. Поговорили за погоду и облавы, потом конопатый парень сказал:

— Ты же Митрий? Есть слух, что столяришь.

— Чуток могу.

— Работка есть. Не обидим, правда, попозжей сможем расплатиться. Ты как насчет волын и пушек? Не пугливый?

Вопрос был смешной. У Митьки страха вообще не имелось, а уж к оружию…. Шутит конопатый паря.

Тот первый заказ действительно смешным был. Три винтовочных обреза, на всех ложи попорчены, одна так и вообще обгоревшая. Что за история с несчастными винтарями приключилась, не особо понятно, зато понятно, что стрелять коротыги могут, вот попасть из них в таком состоянии едва ли выйдет.

И некоторый инструмент нашелся, и место для работы. Материал Митька подобрал, вырезал-выпилил. Время имелось, уже дожидаясь, когда заберут, накатал риски-насечки на рукояти.

Пришли:

— Ого! Дык прямо маузеры. Могешь!

— Надо бы пропитать дерево. Мигом засалится.

— Найдем, пропитаем. Э, да ты хоть и беззубый, но рукастый.

Так оно и пошло. Имел свою комнату-мастерскую, верстак, инструменты с тисками, вид на речку из низких окон. Зажилось сытно, с водочкой и граммофоном, да и риск невелик, пусть и доля за работу не самая великая. Но ценили, не обманывали. Из трех померших «наганов» один живой ствол собрать, патроны рассортировать, понадежнее отобрать, пружину ударника поменять, да мало ли…. Хватало работы. Едва ли товарищ Гончар этот созидательный труд одобрил бы, вовсе не к тому Особый эскадрон шел, дорогу в светлое будущее прорубал. Но где Гончар, где эскадрон…. Один Дмитрий Иванов — вон с отверткой да долотом в тихой комнате сидит.

* * *

19 февраля 1945 года

Н-ская танковая бригада, второй танковый батальон. 10:12

Прогуливался Митрич часовым — батальонное хозяйство белело под свежим снежным саваном, а снег всё шел — неспешный, сыроватый, как все в Пруссии. И мысли были ровно такие же. Вот валенки можно было не одевать, и без них не холодно. А насчет винтовки хлопцы неправы, «автомат, автомат, это ж скорострельность, прогресс…». Ну, прогресс в иных делах хорош, а если тебе без суеты и треска надобно точно свалить врага, так что винтовочку заменит? Мало ли что «по штату не положено». Впрочем, в бою винтовка непременно подвернется, тут гадать нечего.

Да гадать и вообще нечего, все ясно. Вон за липами старинными дорога — всё чаще идет техника и повозки, где-то там у моря, у окруженного Кёнигсберга, сливаются неиссякаемые потоки снабжения, сдает подвоз снаряды, харч и горючку, входят в дело свежие бойцы пополнений. Там ведь даже не один «котел», несколько попыхивают-варятся, и не особо поддаются[5].

А здесь тихо, на кожухе ствола автомата снежинки медленно тают.

Митрич смахнул снег. Под плащ-палатку оружие убрать, что ли? Не, начальство ходит, непременно возбухнут, им сейчас скучно.

А тогда начальства не было. Главарь был — Костя-Тычок…

* * *

Петроград. Васильевский остров. 1921–1923 года.

Катился по стране НЭП — новый, экономический, скользко-политический, жирный-пьяный. И многих граждан это удивляло да возмущало. Но многих и радовало. К примеру, понятно, что бандитствовать в сытные и богатые времена много приятнее. Нет, далеко не все в Советской стране тогда были бандитами и нэпманами, но эти две прослойки нового общества очень плотно озадачивались друг другом.

Паспорт Дмитрий уже имел — на имя уроженца города Торжка гражданина Иванцова Дмитрия Олеговича. Документ не нравился: и отчеством чужим, и фамилией смехотворной, но главное — качеством исполнения. Так-то еще сойдет, но проверят по серьезному поводу — видно же, что «липа» голимая. Паспорт надо было бы поменять, а еще нужнее зубы вставить. Откликаться на кликуху Дырный парень привык, против правды не попрешь, но особого удовольствия «дырность» не доставляла, да и попросту проблем с провалом в челюсти было много. Костя-Тычок к зубнику водил, приценивались — для хороших зубов требовалось подкопить червонцев, и материал чтобы достали. Народ в банде ржал: советовал сразу зубищи червонного золота ставить, но то было чересчур.

На дела фартовые сам-лично Митя-Дырный ходил не очень часто. Город знал неважно, и при шухере это обстоятельство могло нехорошо обернуться. Да и не имелось азарта — парни аж пьянели, бесстрашием друг перед другом щеголяли. Ну, тут жизненный опыт виноват — чего они видели, кроме подвига: «это налет, здрасте, кидай сюда „котлы“ без всякой страсти!». Ствол шпалера в ноздрю торгашу ввинчивать, это не из пулемета в упор крыть — там ведь и отвечают от души, а не жиром и ссаками со страху в брюки капают. В сущности — скукота и пустой хай эти налеты.

Но приходилось ходить на дела, не без этого. Дверь вскрыть, окно по-тихому расстеклить — в этом Митя-Дырный толк знал. Имел в пиджаке и «браунинг»№ 2, перебрал ствол лично, утерянную «щечку» выточил, на рукоять поставил, интересная машинка, для города вполне ловкая.

Банда была невелика, «серьезным» людям дорогу не перебегала, за лаврами Котова и Лёньки Пантелеева[6] не гналась — тех уже кончила власть или вот-вот постреляет. Костя-Тычок был человеком грамотным, дело бандитское тонко чувствующим. Истерить и с марафетом перебарщивать не любил. Талант, можно сказать. Уже под тридцать годков, опыт в жизни есть, рассудительность и уменье соратников убеждать — тоже. Поговорит, на спор вздорный и гонорный нарвется, только плечами пожмет «ну, сам смотри, паря». Дня два-три — глянешь, а нет «пари», сгинул. Может, метнулся куда-то, пощедрей фортуну искать вздумал, а может, где на дно прилег — рек и заливов в Петрограде не счесть, и упаси нас бог высчитывать, что там в мути на дне покоится.

Митрий на жизнь не жаловался, большую долю себе не требовал, делом занимался. За что и ценили. Кроме как хапнуть да нахрапить побольше, добычу же и скинуть с выгодой имеет смысл. А в этом деле исправность притарабаненного ночью граммофона, отчищенное и выправленное серебро, заново отполированная с подправленной инкрустацией шкатулка разом в цене взлетают — барыгам-скупщикам потыкать в нос качеством товара вполне можно. Занят был Митрий-Дырный.

Обитали тогда на Васильевском. От главных линий в чинном отдалении, тихо, с документами почти порядок, весь дом под бандой, особо разгульных пиров и гулянок Костя не допускал, но водка, музыка, девчонки-наводчицы — это имелось почти каждодневно, если серьезного дела вечером не предвиделось. Шторы запахнули, наливай, да отдыхай сколько душе угодно.

Митрий веселий не избегал, но больше предпочитал неспешно перекусить заливным, котлетками и прочим вкусным. Банда знала — наголодался человек, посмеивалась, но без особых подначек. Это поскольку толстеть Дырный не спешил, скорее, в рост шел, да узкие мышцы все тверже становились, иной раз девки руки парня в шрамах щупали — прям из дубовых ветвей свиты. А чего же — не только со «шпалером» под пиджаком по Литейному фланируешь, а то пилишь, то точишь, то шлифуешь, чего силе-то тренированной и не быть?

К девчонкам Митрий относился хорошо, но не особо… гм, тесно увлекался. Малолетние, истерично-визгливые, курящие, собой беззаветно торгующие, словно у них сотня годков впереди. Глупые. Свежесть и красоту за полгода снашивали напрочь, до полной ветхости, как жакетку плюшевую. Сестра Райка вспоминалась. Как она там? Ох, не дай бог…

Еще, конечно, и иное в этом вопросе было. Молод был гражданин-бандит Иванцов-Иванов, сила в теле бродила, выхода требовала. Но болеть Митрий жутко не любил, вот до полной принципиальности. Как вспоминалась та дорога по Пруссии и далее, с горячкой, в боли мутной, тут прямо мороз по спине. А девчонки-то… у них выбор щедрый: от триппака до сифона, да с такими широкими вензелями иных славных болячек…

Видать, шибко трусоват уже тогда был Митрий. А может и в ином дело. Других дам довелось в жизни повидать. Актрисули у Ханжонкова тоже на монашек не особо походили, но ведь иной уровень. Невольно сравнивались с нынешними, которым хоть десять раз на дню: «давай, чо-ты, с тебя не убудет, отдарюсь червончиками». Не, это не то. Вроде и чего там этого мог помнить Митька по сущему московскому малолетству, но вот…. Эх, портит людям жизнь лживый кинематограф, подсовывает жизненные иллюзии.

Брехня и чистый развод, конечно. Какие там иллюзии. Просто… нет, не просто. Имелось предчувствие, что и иные девушки на свете есть, почти волшебные, почти как на кинопленке, что и сама вспыхивает легче пороха.

А пока работал, благо на дело главарь водил банду все обдуманнее, планы без спешки разрабатывал. Серьезно работали, строго по нэпманам, в обойме с «набойщиками»[7] толковыми. А за год только двух подельников и потеряли, да и то по собственной глупости в перестрелке с милицией полегли.

Петроград-Ленинград. Васильевский остров (его незнаменитая часть) Первая половина ХХ века.

Зубы Митрий вставил в 23-м, аккурат к годовщине Октябрьского вооруженного восстания. Вернее, процесс зубной затянулся много дольше всех немаленьких революционных торжеств. Город был во флагах, шествиях и звонких митингах, и здесь же рядом, попутно, веселились рестораны, полные воспрявших духом новых буржуев и их нарядных дамочек, а Дмитрию Иванцову-Иванову на то было плевать, поскольку со страху перед зубными делами холодным потом обливался. Вставка зубов действительно оказалась делом и жутким по характеру, и очень болезненным. Одни корни нужно было вырывать, другие подтачивать — кошмар! Тут уж о пулеметном бое как о спасении и избавлении вспоминалось.

…— Ну как вам? — спросил зубник, еще относительно молодой человек, именующийся Аркадием Аркадьевичем Шулем.

— Ничего, — прошамкал Митрий. — Впереди не смыкает.

— Это пока первая примерка, подгоним в идеал. Даже не сомневайтесь.

Митрий сомневался, даже очень. Годного зубника искал сам, наводил справки, перебирал кандидатуры и оценивал. На «малине» ржали — «Митька не иначе жениться на том докторе удумал». Дырный отшучивался, потом взял одного громкого шутника за кадык, заставил себе в пасть глянуть. Тут охрипший острословец признал, что дело важное. Собственно, тогда Фира и подсказала адресок не знаменитого, но толкового зубтехника гражданина Шуля.

Можно сказать, спасли человека

…— Как? — с гордостью уточнил Аркадий Аркадьевич.

— Прямо как свои, — с восторгом признал Митрий.

— Как свои и будут. Уж поверьте слову специалиста. Родные зубы у вас хорошие, крепкие, случай был печальный, это да-с. Но исправлено! Проживете сто двадцать лет с этими зубками, умирать будете, внукам о технике Шуле расскажете. Надеюсь, с благодарностью. Отличные зубы. Естественно, золотые или фарфоровые были бы много элегантнее. Но жизнь-то сейчас какая? Стальная жизнь, кусачая, во всех смыслах этого слова. Железо и надежнее, и политически вернее. Не пожалеете.

Митрий с чувством пожал руку мастеру.

На обратном пути купил новую зубную щетку, вина и иностранного рома. Обмыли зубы на славу.

Но с Фирой еще до того случилось.

…— Боишься? — шептала, прижимаясь.

— Чо творишь? — ужаснулся Митрий, поднимаясь на цыпочки — не от страха, какой уж там страх — от руки девичьей, умело безобразничающей.

Запечатала полузубый рот поцелуем — Митрий совсем ошалел. По сути, это первый поцелуй и был — девчонки-проститутки в губы целоваться привычки не имели, это ведь западло несносное.

Вроде и был товарищ бандит Иванов-Иванцов давно взрослым человеком, но так только думалось. Оказалось, не только поцелуй первый, но и все остальное как впервые. Прямо в мастерской, даже дверь не заперли сдуру. Фира, она такая и была — умная-умная, а как найдет на нее — умри все живое, беру что хочу.

Считалась наполовину цыганкой. На какую половину, не совсем понятно — по трезвому размышлению, ничего цыганского у нее в происхождении не имелось, кроме масти волос и склонности к гаданиям. Но красива чертовски: очи в пол-лица — если присмотреться, глаза разноцветные: левый побольше в золотистую каресть уходит, правый — в зелень. Но это если долго всматриваться, так-то просто сказка. Скулы точеные, зубы — жемчуг. Походка неспешная, легкая, танцующая. Дерзкая — свои чудные локоны резала беспощадно, словно под линейку на уровне ушей чекрыжила, это уже совсем и не по-комсомольски получалось, это даже последнюю моду нэпманскую перекрывало. Сама и резала, удивительно, но четко-то как выходило. Всё сама делала, ничего ей от «ваньков» и урок не нужно было, может, оттого парни на нее сходу запасть были готовы, прямо хоть что у них проси. Опасная девчуля. Четкая.

Фира… ну к черту, Глафира она была, или Граша. Фирой — так Костя-Тычок свою полюбовницу именовал. Только и для него она была больше, чем просто маруха. Бесовка была сердечная, чистая-штучная.

Странно там всё вышло. Вот сколько к странности своей собственной жизни ни привыкай, а всё она удивляет. Особенно по молодости.

Свидания редкими получались — риска и так по макушку с темечком. Но каждая встреча… словно расплавляла… и голову, и тело, и чувства, прямо до подметок сапог слабел. Ускользала Фира-Граша, остывал, стискивая ладонями голову Митрий, пытался понять-вспомнить, что делала, что говорила. Куда там, тело, словно заново обожженное-облуженное, сияющее, остывало, чувства кипели. Господи, да что она с мужским телом вытворять умела? Ведьма, недоучка-гимназистка….

Чаще теперь ходил в баню бандит Иванцов, братва стопырная смеялась — не иначе девку-банщицу в Казачьем[8] присмотрел. Митрий не отрицал, но таскался в этакую даль, потому что думалось при неспешном шаге лучше. В мастерской дела отвлекали, да близость Фиры. Иной раз казалось, что шаги ее даже на втором этаже слышал. Мнилось, конечно.

…— Уходи, не тяни. Поздно будет, — шептала прямо в ухо, с колдовской яростью творя блаженство.

— А ты?

— Не дури. Спалим друг друга. Порознь, может, и выкрутимся. Уходи, Митенька. Я же вижу, и на картах, и так. Пора тебе…

А он чуть не орал от восторга, в объятиях сжимая.

Качалась на полке среди инструментов тень стриженной ангельской головы, иллюзорными губами рукояти долот лаская, о зубья пил взъерошенные пряди причесывая.

Наважденье.

Не было никакого наваждения. Правильные мысли были. Нужно уходить, Митрий и сам чуял. ЧК рядом ходит, вычищают банды, тут как не крутись, а оборвут фарт свинцом. Другие документы нужны, и город другой, и жизнь иная. Иначе уж совсем худой конец фильмы выйдет, тут и так сюжет… мелодрама сугубо горчичная, наскоро сляпанная. С Фирой-Глашей бы и уйти в иной жанр. Но она старше, умнее, огонь, бомба давным-давно взведенная, уж запал шипит. Не может она смирно жить, полыхнуть хочет, эта жажда ее болезненно и изводит. Уж очень хвост воровской за ней нехорош, там мессы[9] не военные, не какие жолнеры и солдаты мертвые, те ее грехи вообще никогда не простятся. И как? Как тут быть⁈

Помогли друг другу как могли. Наводку дала, Митрий меж баней и иными делами документы себе выправил. Хорошая ксива, вообще прямо настоящая — проверяй как хочешь. Опять Иванов — только теперь ИвАнов, уроженец Москвы, возраст чуть поприбавили. Опять Дмитрий Дмитриевич — это единственное наследство терять обидно. А насчет сходства паспортного… да кто тех ИвАновых и ИванОвых искать-то вздумает, да дело «шить»? Разве что случайно.

Просьбу Фиры тоже выполнил. Отпросился, мол, к родичам нужно съездить, вдруг вернулись в поселок, нашлись. Костя-Тычок глянул внимательно, но разрешил.

Прокатился товарищ Иванов-Иванцов на поезде — порядку на «чугунке» стало куда побольше. Одет юный пассажир прилично, пусть и без роскоши — видно, что мастеровой, не безработная рвань, и на вора не похож.

К границе не выходил, захоронка в хорошем месте ждала, без палева обошлось. Все на месте. Вернулся благополучно.

…— Вот удружил так удружил, — Фира поймала за затылок, поцеловала опаляющее. Вот как понять — отчего такой девушке в радость языком сталь зубов нащупывать?

— Слушай, великоват он для тебя, — прошептал, задыхаясь, Митрий. — Возьми лучше «бульдожку», он легкий.

— В жизни не отдам. Теперь мое, — не-цыганская цыганка играла тяжелым покатым телом «парабеллума» — ствол пистолета ворот шелковой блузки — и так раскрытой — все шире распахивал. — Он красивый, прям как ты…. Никто о нем не узнает.

Всё — пистолет, кисти маленьких рук, голова с чертой локонов, разом съехало ниже, на колени опустилось. Митрий уцепился за край верстака. Только не орать, на «малине» лишние уши всегда настороже. Ой ты боже мой — губы распаленные, рот жгущий, германский металл холодный. Ой шальная, до чего же…

Имеются в германском оружии свои достоинства. Перехваливать нет смысла, но гладкость продуманных линий, прохлада, надежный предохранитель…. Нет, перехваливать не будем, но все же, ради справедливости — годное железо, знаменитое.

Через два дня сказала: «сегодня уйдешь». У Митрия сердце так и рухнуло:

— Ты что⁈ С чего так сразу…

— Тычок расклад унюхал. Порешит обоих.

— Откуда? Да откуда ему знать⁈

— Я намек дала. А то ты вообще не уйдешь. А не уйдешь, мы тогда Костю точно вальнем, потом обоим не вынырнуть будет.

— Ох…

— Иди, Мить. Самое время, я чувствую. Кончается тут все, выкапали наши капельки, пуст фарт. У меня же дар есть, карты всё сказали.

— Фир, уйдем вдвоем. Заново закрутим жизнь, перезарядить еще можно.

Засмеялась едва слышно:

— Помню. В синеме мне сниматься? Актрисой? Я же красивей Верки Холодной, да?

— Так и есть. Говорил, и повторю. Вот клянусь: я Холодную как тебя видел. Ну, на шаг дальше.

— Ой, болтун-болтун. Спасибо, котик. Только шаг, Мить, — то очень много. Нам так уже не прыгнуть, не ступить тот шаг. Ох, любила я тебя больше марафета…

Поцеловала в лоб как покойника, потом в губы — по-жаркому.

— На счастье. Сгинь, Мить. Сейчас же. Счастливым будь.

Сумасшедшая девчонка, сумасбродная, прямо как раскаленное золото, что расплавленным в сырую форму плеснули — не угадаешь, куда брызнет. Но умудрялась Глафира порой жизнь по-своему сгибать, даром что тростинка была против той жирной жизни-хавроньи.

* * *

Митрич покосился на реденький кружащий снежок. Вроде неровно ложится, обтекает невидимое. Многое за плечом в плащ-палатке красноармейца Иванова стоит, иной раз там и лицо девичье, исступленно-красивое, как наяву чудится. Господи, как же она хороша была, прямо уж и не верится. Эх, Фира-Глафира….

А что тогда было? Ничего и не было. Ушел сразу. Поверил и ушел. Вещички уж были собраны, вышел через парадную, сказал, что в лавку за канифолью, со двора узелок из мастерской через форточку вынул. Несложно. Да что в том узле и было то? Малость инструмента, да сменное исподнее. Можно было и оставить. Целую жизнь тут оставлял, девчонку, ярче которой не было и не будет, оставил, а тут исподнее…. Тьфу!

Шел на вокзал с новым дорожным мешком. Куцый план жизни имелся, а прошлого опять не было. И как это у Дмитрия Иванова получалось: вечно куда-то уходил, хотя вроде никогда никуда и не приходил? Диалектика, ее на рабфаке учили. Но то позже было.

А Фиру тем летом убили. Сначала банда под облаву попала, купили-заманили в засаду, проредили знатно — чекисты чикаться не стали. Костя-Тычок с частью братвы ушел, его с Фирой уже позже положили. Порешили в перестрелке на месте, на новой «малине». Митрий только в «тридцатом пересказе» о том деле узнал, слухи пока еще дошли, далеко был…

Наверное, Фира так с «парабеллом» и легла. Уж очень нравился ей пистолет, куда больше, чем место «зэ-ка» на нарах кичи блохастой. Умела девонька будущее видеть, финал фильмы со вкусом выбирать. Звездой была, пусть не киноэкрана, а блатной-бандитской короткой жизни.

Давно то было. А недавно снял кобуру с дубаря[10] немецкого, как прежде скользнула в ладонь удобная рукоять «парабеллума», и как наяву нахлынуло. Хорошо, бой шел, выть и вспоминать некогда было.

Ненавидел бездельное и ленивое время рядовой Иванов, не терпел те дни, когда мысли в голову так и лезут. По счастью для одних, на беду другим, бездельное время на фронте очень нечасто выпадает.

Подняли по тревоге бригаду. Немцы фронт у моря прорвали и грозили в тыл нашим выйти[11].

Вперед, бронетанковые! Отдохнули, и будет.

[1] Название изменено.

[2] (нем.) Штатский, гражданское лицо.

[3] (нем.) До свиданья.

[4] (нем.) Кто здесь?

[5] Ситуация на фронте у побережья Балтийского море на февраль 1945 года действительно была весьма сложной.

[6] Знаменитые бандиты. Беспощадная банда Василия Котова злодействовала по всей центральной России, ликвидирована в 1923 году. Леонид Пантелеев/Пантёлкин, бывший чекист, ставший бандитом, убит при задержании в том же году.

[7] (здесь) в значении наводчик.

[8] Народные бани Егорова располагались в Большом Казачьем переулке 11. На описываемый момент именовались красиво и изящно: Бани Эксплуатационно-производственного отдела Центрального Райисполкома.

[9] (жарг.) трупы, покойники.

[10] (здесь) с трупа.

[11] 19–20 февраля немцы предприняли успешную попытку прорыва блокады Кёнигсберга. Встречными контрударами, со стороны Земландского полуострова и со стороны города-крепости врагу удалось пробить коридор, вновь соединивший Кёнигсберг с немецкой военно-морской базой в Пиллау. Бои шли жестокие.

Глава 5

5. Он пел, озирая

Родные края…

25.02.1945. Восточная Пруссия

6 км от перекрестка дорог Вильтитен

16:05

Встало дело. Намертво и безнадежно. Впрочем, немцы в своём контрударе тоже иссякли. Наша поставленная на прямую наводку батарея 122-миллиметровых гаубиц атаку остановила, сожгла два немецких танка. Попытка в свою очередь сходу контратаковать и занять-таки дальний холм стоила нашим самоходчикам и танкистам трех машин — расстреляли, как в тире.

Уж очень неудобное место. На левом фланге тянулся ровный лесок — действительно ровненький: линейные рядки стволов, искусственно высаженных. Немцев там не было, наших — тоже не густо, разве что наблюдатели и ошметки выходящих из-под контрудара припозднившихся стрелковых подразделений. Справа прусский пейзаж был еще культурнее: деревня, в которой зацепились наши, там продолжался стрелковый бой, уже порядком затянувшийся — немецкая пехота лезла упорно. Вот если смотреть прямо… да, всё дело в этом прямо.

Уходила туда дорога, тоже ровная, с четкими заснеженными кюветами, совершенно пустая — только на середине темнела сгоревшая машина, уже и непонятно, наша или немецкая. Пару наших Су-100 и «тридцатьчетверку» подбили на поле — броня замерла среди подтаявшего снега. Одну самоходку разнесло вдребезги — видимо, боекомплект сдетонировал, бригадный танк отбросил башню и уже догорал. Второй самоход стоял с распахнутыми люками — кто-то из экипажа успел тикануть.

Откуда и как били немцы — по-прежнему было непонятно. Близких орудий ПТО не отмечено, скорее всего, били с холмов. Но обнаружить фрицев не получалось.

Ближний холм был не так уж велик — скорее, возвышенность. Вполне себе голая, разглядеть склон и вершину вполне можно. У склона дорога меняла свою строгую немецкую прямолинейность, огибала возвышенность, скрываясь из поля зрения наблюдателей — прячась перед вторым холмом в неочевидном дефиле. Наверное, там что-то было. Но засечь не удавалось.

Бинокль Олег уже отдал. Собственно, все командиры машин уже догадались, что и как будет, выбор у батальона был невелик.

— Задача, думаю, всем понятна? — без выражения уточнил комбат, сдвигая на затылок танкошлем. — Атакуем всеми машинами, пеших хлопцев — автоматчиками на броню. Самоходчики поддержат чем могут. Главное — зацепиться хотя бы за ближнюю высоту.

Приказ пришел сверху, может с корпуса, может свыше. «Восстановить положение». Понять командование можно — если не удержать деревню, на которую довольно хаотично, но упорно лезет немецкая пехота, придется откатываться еще километра на три, отдав развилку дорог. Там — у развилки, уйма нашей потрепанной пехоты, что отходила с бесславным, но упорным боем и порядком истаяла. Еще там тягачи с дальнобойными орудиями, даже не успевшие развернуться на указанных позициях, тылы стрелковой дивизии, санбат и обозные хозяйственники. Если проскочат к развилке немецкие самоходки и хотя бы горсть пехоты…

Танковая атака (вид из люка «тридцатьчетверки») 1944−45 г.

Исходная позиция для контратаки была хреновая. Чего там — откровенно самоубийственная. Вот если бы выйти парой-тройкой «тридцатьчетверок» к деревне, поддержать оборону «махры», немцы непременно атаки прекратят и отойдут — вполне реальная задача. Не так уж много здесь фрицев — что у деревни, что на холмах. Но командование дает иной приказ. И придется выполнять. Не только потому, что приказы не обсуждаются, но и потому что начальству виднее. Пусть не всегда, и не обязательно — командование и ошибаться может, и дурить жутко. Но от ошибок и особо умные лейтенанты не застрахованы, а вот общую картину лейтенанты со своих скромных командных высот видят гораздо хуже. Имеют полное право догадываться, что дело будет хреновым, но выполнять приказ.

— Терсков, бери своих и телефонистов, сядете на самоходки. У них совсем пехоты в прикрытие нет, — комбат погрозил кулаком. — Смотрите себе там, слышишь? И чтоб связь не теряли.

Насчет продемонстрированного кулака Олег понял — нервничает комбат, все резервы убедительности и красноречия мобилизует, в большей степени для себя самого. А насчет связи ерунда. Это уж от радистов самоходок зависит, а не от лейтенанта, мигом угодившего в десантники.

Собрал людей, повел к самоходкам, спрятанным в полураздавленных, перемолотых гусеницами кустах. От батареи «стомиллиметровых» осталось две рабочих машины. Настроение у самоходных артиллеристов было соответствующее. Поговорили с командным составом:

— Угробимся, — сказал, дымя немецкой папироской рябой старлей-самоходчик. — Это же по голому. Пощелкают. Там «тигры».

Второй командир машины — маленький лейтенант, потерянно молчал. Понятно — судя по не успевшей окончательно промаслиться форме — первые бои.

— Чего обязательно «пощелкают» и «тигры»? Может, там и как иначе пойдет, — предположил Олег.

— Про «тигры» Колька успел крикнуть, — старлей кивнул на стоявшие далеко впереди подбитые самоходки. — Вон его машина.

— Успел сдернуть?

— Куда там, от них только мехвод вернулся.

— Ну, теперь у нас глаз побольше, должны углядеть фрицев, — Олег подумал-подумал и достал портсигар. Чего беречь, оно, может, и вообще не понадобится.

— Ого! — в один голос сказали самоходчики. — Вот это трофей.

— Не трофей, подарок, — поправил лейтенант Терсков, раскрывая позолоченное чудо.

Душистых сигарет оставалось всего восемь. Сам курить не стал. Вообще странно с этим подарком вышло, просто даже удивительно.

— Тащстаршилнант, приказано на исходные, — закричал из люка радист самоходчиков.

— Ну, пошли, — старший лейтенант с чувством дотянул, щелчком запулил окурок строго вверх, словно сигнальную ракету. — Твои-то десантом ездили?

— Бывало, хотя и не по профилю.

— Ну, орите-стучите, если что…

Самоходки, рыча и пыхая выхлопами, выходили на рубеж атаки, пристраивались врозь за «тридцатьчетверками». Олег сел со своими, связисты забрались на вторую самоходку. Сидеть на холодной броне было опять же непривычно, поотвык лейтенант Терсков.

— Замерзнуть не успеем, — пообещал Митрич, зажимая винтовку между ног и подтягивая новенькие трехпалые рукавицы — где успел прихватить, не совсем понятно, но с дедом всегда так. Возраст возрастом, а всё успевает. С винтовкой вон возился, разбирал-собирал, что-то напильником подшлифовывал, возился, хотя обычная «трехлинейка», стоит она той возни, тоже оружейник нашелся.

Остальные бойцы спешенного экипажа помалкивали, малоопытному Прилучко было просто страшно, стрелок-радист трусил с полным пониманием ситуации. Оно и действительно было так себе на душе, как перед любой сложной атакой.

Олег пощупал карман ватника и проорал:

— Митрич, дай еще гранату, что ли.

— Это всегда пожалуйста, — у деда имелся «сидор», да еще набитая сумка из-под противогаза. Хорошо человеку — ему обратно в пехоту шатнуться — раз плюнуть, привычный.

Тянуть с атакой не стали: взревели двигатели, еще шире расходясь-рассредотачиваясь, двинулись танки и самоходки к холмам. Не так уж далеко — пара километров, может, чуть больше, но по голому и без прикрытия. Худо.

Слушал Олег рокот двигателя — не очень ровный, успели вдоволь поработать самоходки, моторесурс иссякает. Вот все на войне имеет привычку иссякать. Еще два дня назад шла бригада ускоренным маршем, полнокровная, с почти полным штатом автоматчиков и прочего. И где? Первый батальон и автоматчиков с управлением развернули к деревне с на редкость куцым прусским названием, а второй батальон здесь оказался — уже далеко не полный, всего девять машин на ходу. Людских потерь было меньше, чем техники, но это вот до этого самого нехорошего часа…

Шибает выхлопами, жаром из-под решеток, согрелась «сушка», спешит за мощными, почти новыми танками. Качает машину на невидимых кочках, летят из-под гусениц комья сырого снега. Да быстрей бы, нерва не хватает. Прилучко, чудак, теребит завязки ушанки, норовит плотнее затянуть, чтоб не слетело на ходу. Сам себе уши запечатал, эх, сказать бы. Но на ходу разве объяснишь? А Митрич опять скалится. Вот и так жутко на зубищи смотреть, да еще немецкий снайпер блеск поймает. Тьфу, нервы ни к черту…

И погода, как назло — дрянь сияющая. Выглянуло солнце, чуть ли не первое за эти дни движения и ввода в бой бригады. Танки и самоходки как на ладони — серые грязные коробки на снегу, может, с проталинами слегка сливаются, если издали наблюдать, но то вряд ли…

А подбитые машины уже миновали. Лежит у гусеницы тело в черном комбинезоне, розовый след на серо-белом снеге уже поблек. Почти сразу парня кончило, не отполз, не успел помучиться…

Сквозь рев машины доносится вскрик десантников — Прилучко и Хрустов в голос ахнули.

Танк с бортовым «33» шел третьим от самоходки — немецкий снаряд ударяет в лоб, практически в люк мехвода. Машина содрогается, казалось, готова перевернуться… остается на гусеницах, но сзади, из двигателя, вырывается клуб пламени. Почти насквозь прошило. Ох, хреново-то как…

Олег, скорчившись, выглядывает поверх рубки. Да где же они, откуда лупят?

Звон нового попадания… резкий, короткий, снаружи он совсем иначе слышен… «тридцатьчетверка» с бортовым «30» — командир первой роты — еще ползет по инерции, в башне пробоина, из люков и даже из ствола орудия тянутся струи дыма. Встал танк, люки не распахнулись…. А десант еще раньше с брони смыло.

— Лейтенант, башку пригни, — орет Митрич, с силой тянет командира за ворот. — Стрельнут щас!

— Отстань! — вырывается Олег.

Где же они, где фрицы⁈ Качаются пологие склоны холмов, нет ничего живого.

А по самоходке действительно бьют — взвизгивают, скулят рикошетами пули. Пулемет откуда-то кроет. Да хрен с ним…

Холм дальний, на нем… серое, смутное, но вроде бы большое…

Олег рывком вползает на рубку, приоткрывает незадраенный люк, орет, не жалея горла:

— Он на вершине. Маневрирует…

— Видим, видим уже, — невнятно отвечают снизу, знакомо прет из боевого отделения смазкой и пороховой гарью, пока еще холодной. Даже сквозь рев и лязг слышно, как надрывается рация «я „десятый“… вершина»…

Самоходка делает «короткую», товарища лейтенанта успевают за шаровары сдернуть обратно на корму. Выстрел — резкий, звонкий — уходит стомиллиметровый трассер к вершине холма. С остановок бьют другие танки батальона…

И ответ тут же — вспыхивает «сушка», шедшая правее. Десанта на ней тоже уже нет, но распахиваются люки, жив кто-то из экипажа, скатывается, сбивая о снег огонь с комбинезона.

Но это не «тигр» с холма бил, это поддерживает его кто-то из засады. А «тигр» сейчас очевиден — здоровенный, невнятной окраски — неспешно пятится назад, ведет стволом орудия…

Рядом кричит, колотит каблуком о броню Хрустов. Ранило, плечо зажимает. По броне проходит новая строчка-очередь — прямо перед носом Олега блестит светлая ссадина на краске рубки.

— Мы ж не утки в тире, лейтенант. Сигай, нахер… — рычит Митрич. Пинком сбивает за борт оглохшего и ослепшего Прилучко.

Олег чуствует, как его сгребают за шиворот, как кутенка швыряют с машины. Бах! — катится по снегу лейтенант Терсков, утверждается на четвереньках…

Окутанная дымами выхлопов и пороха, уходит вперед самоходка, падают с нее Митрич и Хрустов.

А за самоходкой виден еще один подбитый наш танк — встал бортовой «37». Не горит, сигают разом из башенного и люка мехвода танкисты.

Конец атаке… Уцелевшие танки отходят, быстро пятятся, бьет с «короткой» последняя самоходка.

— Туда! Вон он — ровик! — орет Митрич. — Жопой шевели! Бьет же.

Строчки пулемета ложатся по снегу, взбивают рыхлые комья. Олег ползет, ни о чем в общем-то не думая. Вернее, удивляясь, что пулемет тоже не виден. Наверное, как с «тигром» — только в последний момент взгляд врага и находит.

Втроем, почти одновременно сваливаются в ровик. Наверное, это окоп, довольно старый, пустой, незаметный, видимо, немцы заранее вырыли, но не заняли. Снега полно, на дне вода. Но пулемет сюда не достает.

Олег хрипит, вытирает морду снегом — тот почти и не холодный.

— Прилучко где?

— Да там. Где упал.

— Убит?

— Да кто ж его знает, — Митрич сдергивает с шеи стрелка-радиста автомат, стягивает телогрейку — Хрустов орет от боли. Рука сантиметрах в десяти выше сгиба локтя в крови, похоже, кость задета.

— Вот, вовремя ножичек я сделал! — дед вспарывает своим куцым «складником» рукав комбинезона и нижнюю бязевую рубаху раненого.

— Всё у тебя вовремя, прямо удивительно, — бормочет лейтенант.

— Ты наблюдай, наблюдай. Неровен час, подберутся фрицы нас в плен брать. На это я не согласен, — напоминает Митрич, ловко бинтуя руку кряхтящего раненного.

Олег наблюдает. По сути, впереди ничего не видно — несчастливые десантники сидят почти у подножья склона, недалеко от дороги. Отлично виден ближний склон — совершенно пустынный, это только сейчас вблизи очевидны короткие траншеи, ровики и подготовленное пулеметное гнездо. Еще виден край дальнего холма — но немцы там сидят где-то выше, их не разглядеть.

Зато видны подбитые и отходящие наши машины. Потеряна почти половина, уцелевшие отходят, маневрируя и изредка отстреливаясь — больше наугад, достать верхний «тигр» на такой дистанции и с такой позиции практически невозможно. Но и немцы достреливать советские машины не спешат — на холме изрядно бухает — накрывает вершину наша артиллерийская батарея, довольно точно снаряды кладет. Вряд ли достанут и разобьют бронированного гада, отполз наверняка, запрятался. Но где же его помощники? Определенно еще самоходка была, а может, и две-три…

Наш артналет закончился. Доносились резкие очереди немецкого пулемета — бьет по кому-то на поле, следит, шкура. Но здешнюю позицию пулеметчики не видят, да и отсюда — из траншейки — уже ничего толком не разглядеть. Разве что свои подбитые танки.

— Ничего, сейчас темнеет рано, отойдем, — пробормотал Олег. — Ты, Хрустов, не переживай. Отползешь в тыл, примут как родного. Санбат, медсестрички, усиленное питание….

Хрустов теперь с подвязанной на шею рукой, ему стало чуть легче. Сидел на дне окопа, поскрипывал зубами:

— Да что там, товарищ лейтенант, я не понимаю, что ли. Обидно, что напрасно. Ничего мы не сделали, да и сделать не могли.

— То вопрос философский, — вмешался Митрич. — Напрасного на свете не так много, как нам, дуракам, кажется. Хотя можно и всё подряд пустым считать. Вы лучше скажите — с нашим башнером что сталось? Я его спихнул, он вроде целым был, цеплялся изо всех сил, прям не оторвешь. Потом прострочило, что ли?

Рассмотреть наводчика не удавалось: вроде лежал не так далеко, но пятна проталин и вывороченной гусеницами земли заслоняли-маскировали.

Неудачливые танкодесантники начали застывать — в заснеженном окопе, да еще с мокрыми ногами было студено. Олег сидел, засунув кисти в рукава телогрейки, упершись ногами в противоположную стенку траншеи — так было чуть суше. Раздумывал о «тигре» и крайне неудачном бое. Понятно, орудие на гаде стоит хорошее, оптика отличная. Но видимо, большую роль сыграло то, что немцы местность отлично знают, а мы наудачу атакуем, без толковой разведки. Вот и получили.

— Не, не нашей фортуны сегодня день, — молвил в такт командирским мыслям Митрич.

— Да, нужно было разведку послать, — кивнул Олег.

— Щас не про то. Слышишь?

Правее по склону доносились звуки, вроде снег вдали причавкивал.

— Фрицы⁈ — в ужасе прошептал Хрустов.

— Тебе-то чего, сиди, помалкивай, «наган» грей, — шикнул Митрич. — Отобьемся.

Немцы спускались неспешно — трое — все в белом-маскировочном, с автоматами. Отчетливо донеслась негромкая спокойная фраза — уверены в себе гады. Правда, смотрят куда-то правее. Траншею пока не видят, или пустой считают.

Олег с облегчением вспомнил, что шапку так и не успел сменить — на голове задрипанная серая ушанка, и сама похожая на ком грязного снега. А ведь хотел новую достать…

Толкнул Митрича — нужно бить! Немцы действительно удобно подставились — метров сорок, боком идут. При удаче можно одной очередью срезать-положить, ППШ проверен, полный диск.

Митрич отрицательно качнул головой, не оборачиваясь, показал гранату и сделал не очень понятный жест — вроде как ныряющий. Это он куда гранату решил зашвыривать?

— За тылом следи, лейтенант, за тылом, — чуть слышно прошептал Митрич.

Олег оглянулся и оторопел. Двое немцев, непонятно откуда взявшихся, присели на склоне. Шагах в пятидесяти. Смотрели, правда, тоже в сторону — в сторону дороги, на подбитый танк.

— Щас засядут, я тех троих гранатой, ты сразу автоматом прижмешь. А я тех что с жопы возьму… — скороговоркой прошептал Митрич.

— Ну… — от неожиданности Олег не нашелся, что возразить.

Уму непостижимо, как немцы сзади оказались. Нет, понятно, что шли согласованно, двумя группами по склонам, холм огибали, чтобы у траншей встретиться, но откуда дед знать мог…

Немцы — те, что первые — действительно начали исчезать. Попросту спрыгнули в невидимый окоп. Тут же Митрич, широко размахнувшись, метнул туда «лимонку» — та одновременно с последним фрицем в окоп канула. Оттуда донесся испуганный возглас…

Только расслышать, что немцы заорали, Олег не смог — дед, разом потерявший интерес к траншейным фрицам, резко развернулся, ощутимо задев командира винтовкой, вскинул «трехлинейку», шикнув:

— Тех прижмешь!

Бахнула, подняв из окопа дым и снежную пыль, граната. Выпрыгнувший было на бруствер немец свалился обратно….

…Одновременно Митрич выстрелил, свалил одного из оглянувшихся «тыльных» немцев….

Дальше Олег перестал особо улавливать суть событий, поскольку оглушенные гранатой немцы вновь полезли из окопа, пришлось по ним строчить…

Одного подстрелил сразу — строчка поперек спины прошла, немец рухнул, как подкошенный. Второй оказался вертким, бежал по снегу вверх не оглядываясь, тяжело и не быстро, но вроде умышленно вилял. Очередь, еще…. Удалялась спина с прыгающим капюшоном куртки…. Вот сука, как заколдованный.

За спиной протарахтела очередь немецкого автомата, в ответ бахнула винтовка, а Олег пытался поймать на прицел прыткого «своего» фрица. Короткая очередь, да что ж… опять мимо. Удерет же…

В очередной раз стукнула винтовка Митрича — ноги немца заплелись, обернулся и замер на снегу.

— Вот, а то все «автомат, автомат», — с удовлетворением сказал дед, вкладывая в «трехлинейку» новую обойму. — Винтовка годнее. И опять же экономия патронов.

— В окопе один фриц засел, — указал автоматным стволом Олег.

— Битый уже небось. Но для профилактики… — дед сдернул кольцо с гранаты, зашвырнул в не подающий признаков жизни окоп.

Присели, пережидая разрыв.

— Швыряешь, словно.… В «городки» до войны много играл, что ли? — нервно проворчал Олег.

— Чего сразу «в городки»? Гранатометание — дело нехитрое, просто аккуратности требует. А у нас, у столяров, аккуратность вполне наработана. Хотя это, конечно, не из башни бомбами наперегонки швыряться. Вот там и виртуозность, и щедрость.

— Да там и гранат в боеукладке навалом. А тут наоборот, — неловко пояснил Олег.

— Так принесли-то нам бомб фрицы, — удивился дед. — И иного оружия. Щас соберем трофей…

— Они что, снаряжение побросали? — уточнил не видевший и не очень понявший происшедшее Хрустов.

— Да дед их всех уже пострелял, — пояснил, еще и сам не особо веря, лейтенант Терсков.

Тут пришлось прервать дискуссию, поскольку по холму начали лупить с двух сторон: немцы из минометов, наши — более щедрые — накрыли 122-миллиметровыми. Видимо, обеспокоила возня и перестрелка обе стороны. Ладно бы немцы, те разведку потеряли. Вот свои пушкари могли бы и задуматься…

Пережидали огневой налет на дне траншеи. Вокруг вздрагивало, под ногами хлюпало, опять сапоги промокли…

Стихло.

— Суетиться не будем, пусть хоть солнце уйдет? — предложил Митрич.

— Верно. Вот только не полезли бы немцы снова, — беспокоило Олега.

— Они тоже ночи ждать будут. Не видят они этот склон.

Ждали, тихо обсуждая произошедшее. Митрич считал, что просто повезло: немцы шли с двух сторон, их группы друг на друга надеялись, следили за направлениями, где своих не было. Окоп с танкодесантниками оказался в самом центре и из внимания врага выпал.

— Все ж везучий вы, товарищ лейтенант, верно про вас и ваш экипаж говорят, — пробормотал Хрустов, слюнявя сухарь.

Боль раненого изнуряла, «успокоительный» сухарь, нашедшийся в вещмешке деда, не особо работал. Имелась в «сидоре» и небольшая банка с чем-то трофейным овощно-эрзацным, ее съели без всякого удовольствия. Обстановка беспокоила.

Гасли последние косые, холодные лучи прусского солнца.

— Стемнеет, отходить будем, а, лейтенант? — Митрич смотрел искоса. — В темноте не должны заметить.

— Посмотрим. По сложившейся обстановке. Вообще мы хоть и самый краешек, но холм держим. Практически окопались и закрепились. Обидно уходить, — Олег опять глянул на не такой уж далекий подбитый танк с бортовым «37». Люки распахнуты, но не горел. Кажется, в левый борт ему вмазали, в ходовую. Вполне возможно, цела рация.

— Он как на ладони стоит. Первым же снарядом бахнут, — сказал догадливый Митрич.

— Не собираюсь его заводить. А вот по рации со своими связаться было бы неплохо. Наши атаковать все равно будут, когда подтянут резервы. А «эн-пэ» из машины недурное — оттуда главный немецкий холм виден уж точно.

— Ну-ну… — неопределенно проворчал Митрич.

Вот и пойми деда. Не робкого же десятка, считай, четырёх фрицев лично завалил, глазом не моргнув. А нужное дело сделать, связаться с командованием, важные наблюдения и сведения передать — тут «ну-ну». Есть в человеке застарелая несознательность.

* * *

1925 год и далее. Просторы РСФСР.

— Митрий, ты человек наш, пролетарский, и рабочий до мозгов и костей. Откуда эта несознательность?

— Да сознательный я. Очень! — заверил Митрий, развешивая портянки у печи для просушки. — Но в комсомол должны вступать люди не только сознательные, но и передовые, образованные. Мне бы еще один класс окончить, вот тогда….

— Отговариваешься, брехун этакий.

Против комсомола Дмитрий Иванов ничего не имел. Хорошая организация, веселая. Но вот лишний раз заполнять анкеты и рассказывать автобиографию не хотелось. Имелись в жизни товарища Иванова смутные периоды. Не в смысле происхождения и классовой платформы, естественно, но если малые нестыковки выплывут.… А так — сирота, родни не помнящий, бывший беспризорник, человек трудовой, о политике бесед не ведущий — может, и проскочит без дополнительного внимания.

Вообще жили хорошо. Казарма светлая, кормежка приличная, ну, пусть и не всегда. Работы — до фигищи и больше, об отстраненном и былом размышлять некогда. Пила-топор, брус, доски, режь-колоти, прикидывай, как ловчее и быстрее опалубку и прочее на стройплощадке возвести. Руки в мозолях, мышцы вечером ноют, сон глубокий, аппетит зверский. В выходной в клубе кино и танцы. Что еще человеку нужно? О минувшем и Фире почти не вспоминалось… уже счастье.

Шатурская ГРЭС это называлось. Ударная стройка. Важнейшее для страны дело.

Закончили в конце 25-го года[1], открылась электростанция с торжественными речами и бурными аплодисментами.

Перебрался в Москву. Дали грамоту за хороший труд, характеристику и направление на учебу. Если честно, хотелось учиться. Опалубка и плотничье дело — это хорошо, но можно же в жизни и еще что-то попробовать. Мысль о кино была, конечно, безумной — не с тем образованием и биографией туда, в высшую культуру, щемиться. Но имел Дмитрий обширный житейский опыт, знал, что если не выходит полностью мечту воплощать, то частично может и повезти.

Чуток поработал в ремонтной бригаде, одновременно поступил на рабфак[2]. Заниматься было тяжеловато — не столько из-за сложности учебной программы, как после тяжелой работы в сон клонило. Но попривык — учиться это все же не по холодным дорогам плестись беззубым бродягой. А тут и с работой повезло — поменял по удачному случаю.

Организация была не особо крупная — главное предприятие треста располагалось в Ленинграде, там да — размах, слава и известность. Именовалась организация — ТОМП[3] — чего только там современного и передового не производили! Очень нужный стране трест. В Москве имелась небольшое конструкторское бюро и цех-мастерская, отдельно называлось — ЭМЦКТиПБ — экспериментально-модельный цех кинотехники имени Парижских баррикад[4].

Втянулся Дмитрий Иванов в работу. Интересное дело — новые кинопроекторы и камеры конструировали очень умные люди. Понятно, роль малообразованного Иванова в том стремительном рывке к кино-прогрессу была не первой, и даже не двадцатой, но ведь кроме «начертить и рассчитать», нужно еще и воплотить в первой модели, почти игрушечной, полу-деревянной, но без которой дело никак не пойдет. Кстати, профессия «столяр-модельщик» не такая частая, к ней отдельное призвание нужно. Короче, ценили Иванова, да собственно, бездельных людей на предприятии имени Парижских баррикад держать привычки не имели — и штат невелик, и уровень обязывает. Интересная работа, того не отнять.

А вот с институтом не выгорело. Намекнули по-товарищески — на выбранный спец-технический факультет только с чистейшей анкетой возьмут, да и проверят не на шутку. А ты, брат, все же смутноват малехо беспризорством и неизвестными родителями.

Ладно, нет так нет, не очень-то и хотелось. Особой тяги возиться исключительно с чертежами, карандашами и тушью Дмитрий не испытывал — нравилось и головой, и руками работать.

Из общежития давно съехал, дали ордер на комнату на Садовой-Землянской. До цеха двадцать минут пешим ходом, в трамвае давиться не надо. Мастерская, чертежи, станочек пильный, тонкая штучная работа с корпусами и кофрами ценной техники. И никто проверять твою личность не лезет. Плохо, что ли? Понятно, что товарищи по цеху считали Иванова малость бирюком, так оно и понятно — детство у человека непростым вышло, достаточно в стальную пасть глянуть.

Девушки и барышни? Ну а что же, были, не без этого. Только как сказать.… Как-то стоял Дмитрий на просторной коммунальной кухне, собирался кастрюлю на плиту ставить, и тут осознал, что подруги товарища Иванова уж очень похожи на кипяченое молоко: вроде вкусно, полезно для здоровья и вообще, но много не выпьешь. Диетически как-то на вкус. На Фиру и кино-девушек вообще не похожи. Впрочем, на Фиру никто не похож. Одна она такая была, да….

* * *

25.02. 1945. Восточная Пруссия

7 км от перекрестка Вильтитен

22:15

Нервничал Олег, слушая туманную темноту. Раненный Хрустов задремал, неловко руку придерживая. А дед уполз — сказал, что сам управится, подобрал, зацепил под ремень полы шинели и двинул к соседнему окопу и битым немцам.

Туман поднялся по склону как-то враз, вроде еще почти светло было — и сразу ночь, относительно теплая, но сырая и противная до невозможности. Лейтенант Терсков грел дыханием руки, слушал — все казалось, что шуршание со всех сторон доносится. Очень даже возможно, что и немцы немедля следующую разведгруппу вышлют, это логично…

Не казалось! Ползли с иной стороны, вовсе не от окопа, куда Митрич ушел.

Олег навел автомат — в тумане, не таком уж непроглядном, но искажающем все подряд, шевелилось что-то непонятное. Не-не, все же знакомое, эта шапка, плотно натянутая, с завязанными тесемками, весьма характерна.

— Стой! — шепотом приказал Олег. — Прилучко, ты, что ли?

— А? Я! Я, товарищ лейтенант.

— Что ж ты не предупреждаешь⁈ Прострочить тебя мог в два счета.

— Та я ощупью… — башнер свалился в траншею.

Оказалось, Прилучко при падении с самоходки слегка оглушился и не понял, куда все товарищи делись. Долго не давал поднять голову немецкий пулемет, «так и ризав, так и сёк», но потом все-таки смолк. Прилучко хотел ползти назад, но не был уверен, в какую сторону теперь тыл, да к тому же осознал, что остался без автомата — оружие, видимо, с самоходкой уехало, — а этакий выход из боя, да еще в одиночку, командование батальона вряд ли одобрит. Тут у холма началась перестрелка, башнер вроде бы даже разглядел, что свои-знакомые бой ведут, потом по полю опять начал лупить немецкий пулемет. Решил выждать и к своим ползти…

Об этом башнер рассказывал взахлеб, путая слова и лязгая зубами, ибо замерз насквозь и даже больше, шея не сгибалась, и «мижножье» начисто отмерзло.

— Не тарахти, — взмолился проснувшийся Хрустов. — Жив — молодец, за яйца не волнуйся, они там поджимаются и себя самосогревают. Мне в госпитале рассказывали. Только что ж ты сюда полз? Надо было наоборот. Доложил бы нашим, что и как, рассказал, что тут окопы и мы…

— Да что вы разорались? Митинг или базар? — выругался невидимый в темноте дед. — Помогли бы лучше…

Олег выполз навстречу — дед волок добычу, все же барахольщик он был знатный, привычка еще дореволюционного твердокаменного самосознания.

Имелась и немецкая фляга с согревающим:

— Только по глотку! — предупреждающе зашипел Олег.

Хрустов все равно приложился дважды, на правах раненого. У Прилучко флягу после разового объемистого глотка грамм в сто отобрали, хотя тот пояснял, что «до глибин черева не дийшло». Лейтенант глотнул сам — пойло оказалось ароматным по запаху и отвратительным по вкусу.

— Ром! — уверенно сказал стрелок-радист. Ему слегка полегчало.

— Брендя с шнапсом! — подтвердил не без иронии Митрич. — Лейтенант, решай шибче. Стемнело, фрицы наползти могут, что тут сидеть, во второй раз вряд ли повезет.

— Да решил уже, — буркнул Олег, которому после брендя-шнапса немедля захотелось пить. — Вы ползете к нашим, докладываете обстановку и про «тигр» с самоходками. Я к танку, постараюсь по рации связь наладить. Рация там должна быть целой.

— Правильный план, выполнимый, — одобрил дед. — Но к танку вдвоем поползем, так еще вернее будет.

— Сам справлюсь. Ты-то в рациях не особо.

— Посторожу, оно спокойнее будет. Не в первый раз. Всё, хлопцы, двигайте, пока окончательно не поморозились…

Двое уползли — Хрустов направление представлял вполне точно, сил бы хватило двигаться. Штатный автомат забрали, «наган» остался у стрелка-радиста… должны добраться, вряд ли немцы по полю у дороги рыщут.

Остатки танкодесантной группы спешно собирались.

…— Ты зачем столько наволок⁈ — шепотом ужасался Олег. — Мы же забуксуем.

— Лишнее здесь оставим. А там, когда лазишь, впопыхах поди разбери, что нужно, а что не особо, — оправдался дед.

Груда оружия и снаряжения действительно выглядела изрядной. Два автомата со сбруей ремней, увешанных кинжалами и подсумками, гранаты-«толкушки»[5], небольшие сумки с какой-то ерундой, куртки-балахоны, белые снаружи и камуфляжные с изнанки. Маскировка, конечно, была кстати, но…

— Опять на заду⁈ Нарочно, что ли⁈ — сокрушался лейтенант Терсков, напяливая свободную куртку с дырами на спине, и особенно пониже, там и темно-красные разводы имелись.

— Дело случая, а этот бушлат ближе к твоему размеру, — сказал Митрич. — Ты же не суеверный, а?

Со сбруей-портупеей в темноте оказалось разобраться затруднительно. Прицепили кое-как, Митрич свою прямо к «сидору» пристегнул, забросил за спину довольно громоздкий немецкий автомат — явно больше на отечественную винтовку надеялся дед.

— Двинули, — прошептал Олег.

Поползли. Немецкие белые куртки помогали — с двух шагов силуэт человека расплывается, уже неочевиден. В принципе, и до танка было недалеко, но мешало непривычное снаряжение: немецкая лопатка, ножны с кинжалом, фляга, магазины…. И как немцы на себя так все хитро вешают, чертеж у них есть какой, что ли? Олег вспомнил училище, положил автомат на предплечье «под ремень», как надлежит по уставу. Вот — сразу стало легче.

«37»-й был рядом. Высился глыбой в уже порядком облезшей белой зимней окраске-побелке.

— Митрич, я обползу, гляну. А ты к люку мехвода.

Насчет попадания угадал — ударило в левый борт, под острым углом, но крепко — два катка и ведущее колесо вышибло. Не ползать уж «37»-му, разве что после вдумчивого ремонта у технарей.

Олег прополз мимо изуродованного борта машины, Митрич лежал рядом с телом в темном комбинезоне.

— Наш? — прошептал Олег.

— А чей еще? Коллега твой, вроде лейтенант.

— Пашка Сизов. Давно воюет, он еще до меня в бригаде был.

— Так всё — отвоевался. Прямо в голову.

— Понятно. Документы возьми.

— Беру. Смерзлось тут всё…

Забираясь в люк, Олег испытал совсем уж поганое чувство — с холма лоб танка должен хорошо просматриваться, стукнут из пулемета, и непременно опять в зад прицелятся. Это уж совсем будет…

Обошлось. А внутри было как-то поспокойнее, попривычнее. Людей нет, пахнет холодным дымом и маслом — потекло где-то. Ну ладно, в радиостанции никаких масел нет, будем надеяться, заработает связь, а танкошлем парни бросили, это удачно. Олег надел холодный шлем и сразу почувствовал себя еще увереннее…

С радиоаппаратурой лейтенант Терсков поддерживал отношения уважительные, но не очень близкие. Понятно, связаться с соседями и батальоном мог, но чинить… тут вряд ли на серьезный радиотехнический подвиг способен. Но умформер подал признаки жизни, радиостанция включилась, прогрелась, и вроде бы работала. Только батальон не отвечал. Ну, это как раз не удивительно — не очень-то ждут связи. Зато аккумуляторы «37»-го вполне «держат», нормальные, почти новые. Да и саму радиостанцию в Т-34–85 перенесли в башню, теперь стоит удобно, красота. Подождем и повторим вызов.

Высунулся в люк мехвода:

— Митрич, оно как?

— Тихо. Только не ерзай в люке — заметно шевеление.

— Сейчас нижний открою.

Олег повозился с «десантно-эвакуационным» люком, перелез к орудию. На полу валялся ценный подкалиберный снаряд — с укладки взяли, но зарядить и выпустить не успели. Да, быстро немцы Пашку подловили, земля ему пухом.

Лейтенант Терсков глянул в прицел: вот она — вершина холма. Вроде рукой подать, даже следы широких гусениц видны. Впрочем, это наверное, мнится — там и воронок изрядно. Приложила наша артиллерия довольно точно, но наверняка с опозданием.

Ушел «тигр». Ждет момента, отдыхает, гадина длинноствольная. К ночи бой в деревне тоже угас. Только изредка постреливали непонятно откуда и кто. Утомился противник, новые гадости выдумывает. Наши, уж будьте спокойны, в долгу не останутся, тоже думают, прикидывают.

А кто же «тигру» помогал? Близнец-напарник у него есть, или самоходки на подхвате? Неужели тоже с холма? Олег осторожно крутанул маховичок — башня послушно поползла, ловя прицелом подозрительную, чуть заметную впадину у вершины.… Но тут шепотом, но истошно снаружи заорал дед:

— Охренел⁈ Оно же слышно на версту. То умформер у тебя, то вообще лязг и дребезг.

— Всё, не буду.

— Да нет, ты, бронетанковый, продолжай. Щас нас живо согреют… — Митрич сердито затих, продолжил наблюдение.

* * *

1930-й и далее. Москва и прочее.

Теплое было время. Работа хорошая, жилье, покой на сердце. Начальство уважало, соседи ценили — особенно после того, как на кухне душ с колонкой обустроили — Митрий техническую часть на себя взял, народ помог чем мог, по большей части, конечно, советами и замечательными рацпредложениями, но получилось дружно.

А командировки какие интересные были, эх.… В Ленинград — туда уже ездил без особых опасений. Старых лихих знакомцев по этому свету уже по большей части не болтало, кому повезло — срок мотал, а кому уж совсем повезло — вовремя спрыгнул-завязал, в честную жизнь подался. Но на Васильевский остров Дмитрий по старой памяти не совался, да и времени не было — как прибыли с вокзала, чемоданчики в заводскую гостиницу кинули, и вперед — в цеха, конструкторское, в мастерские, дел по горло.

Еще в Одессу ездили, в Киев и Самару на новые заводы. В дороге чистый курорт — отдельное купе, командировочные сполна выданы, во время работы их все равно тратить не успеваешь, а тут соседи случайные, шуточки, картошечка вареная с огурчиками солеными, чай с лимоном, разговоры интересные — и страна бесконечная за окном, за сто лет ее всю не объедешь. В дороге и по сто грамм случалось, иной раз и коньяк с инженерами под разговор толковый…

Были и сложности, что скрывать. И по работе далеко не всё успешно шло, и в стране непросто новую жизнь строили-налаживали. А когда было просто? Никогда и не было. Жизнь же. Потому и вспоминалось больше хорошее и светлое.

Возвращался Дмитрий Иванов в родную Москву, воспитывал соседей, что умудрялись за неделю-две сток душа наглухо забить, предохранители на счетчике пережечь, стекло на лестнице слегка кокнуть. Ну, пацанва, как ей без шалостей и стекол.

Прочищался сток, менялось стекло. А утром опять на работу, новые хитрые задачи. Довели до ума ТОМП-IV[6] и первые съемочные камеры, готовили к серийному выпуску первые кинопередвижки. Понятно, выпускать будет Ленинград, но и часть труда москвичей в этом проекте определенно есть. Кинопередвижка, чтобы во все деревни, аулы, хуторки и колхозы приезжала — это какой верный шаг вперед[7]! Раньше о таком только мечтать можно было. Стратегический и широкий прорыв темного фронта бескультурья, не меньше.

Да, шла новая жизнь. Ходил Дмитрий Иванов в клуб, иной раз ездил на футбол со сослуживцами, изредка и на киностудию на технические премьеры кинолент попадать удавалось — не совсем же посторонний человек. Можно бы и чаще, но ведь работа. Интересно Москва жила, стремительной и бурной культурной жизнью. Вот открылся новый кинотеатр «Ударник»[8] — прогрессивный и современный, с раздвигающимся летом настежь потолком, с вольно открытым звездному небу залом….

Вот туда Дмитрий Иванов так и не пошел. Слишком близко отстроили кинотеатр от старой Митькиной жизни, прямо на Болоте…

Обходил те старые места Дмитрий. Уж и годков сколько прошло, не узнать в высоком, стриженом наголо парне — нет, уже не парне, а мужике — Митьку, сына столяра. Рост и зубы всё затмевают. Совсем иной человек, совершенно напрасно Кадаши обходящий, да кто его там узнает.

Узнали. Вовсе случайно, и далеко не в Кадашах.

…Покупал Дмитрий прокладки к крану-вентилю — на коммунальной кухне кран сворачивали немилосердно, причем даже не самыми-то сильными женскими домохозяйскими руками, что даже и необъяснимо с технической точки зрения. Взял резины с запасом, а тут тронули за рукав:

— Товарищ, а товарищ…

Обернулся.

Как на месте не обмер, и потом не мог понять.

Показалось, что мать. Помолодевшая, без синяков под глазами, ставшая выше ростом, но так — одно лицо. Прямо до жути.

Райка смотрела с испугом. Не было у нее особой уверенности, видно, что готова обознаться, и даже с облегчением. Да и как узнать? Иной же человек.

— Ух ты, красавица какая! — сказал наконец Дмитрий и широко улыбнулся. — Чем помочь-то? Кошелку поднести?

Кошелка у Райки — да какая Райка, уж однозначно Раиса — действительно была немаленькая. Но глаза сестра не отвела, хотя и зубы железные увидела, и остальное чужое.

Напряженно склонила голову к плечу:

— Ты?

Дмитрий улыбнулся еще шире:

— Я-то, я. А ты кто будешь, этакая дева прекрасная?

Действительно красавица: статная, этакая спортивная, одета без финтифлюшек, просто и аккуратно, но хороша. Стриженые волосы плотно косынкой прижаты. А взгляд цепкий… в кого такая?

— Ты или не ты? — повторила чуть слышно.

— Да как не я? Какие сомнения? Знакомиться будем? Я с такой кралей хоть сразу в ЗАГС.

— Не, это не нужно. Замужем. Сыну второй год. Митькой назвали.

Видимо, дрогнул все-таки лицом, пустил того мальчишку сопливого, что фильмы любил пересказывать.

Сверкнула глазами:

— Значит, не узнал?

— Да я бы с радостью, девушка. Но как же узнать, если не могу узнать.

— Поняла, не дура. Ну, значит обозналась. С кошелкой-то поможешь, раз вызвался?

— Это завсегда пожалуйста.

Вышли с рынка. Тянулась малолюдная улица Мытная, катил одинокий извозчик.

— Ладно, вижу, ошиблась, — признала, не глядя, Райка. — Ничего, переживу. Боялась, что уж и в живых нет.

— Это про кого?

— Про брата. Был брат, Митькой звали. Сгинул, слова мне не сказал, скотина этакая.

— Бывает. Может, не мог. Разные бывают обстоятельства.

— Бывают. Все одно — скотина.

— Это да, — неловко признал Дмитрий. — Ты бы уже простила его. Лет-то, наверное, изрядно прошло.

— Простила давно. По привычке ругаю. Знать бы, что жив — уже счастье. Как думаешь, у нас не объявится?

— То вряд ли. Обстоятельства у него. Наверное.

— Бандит?

— Что сразу «бандит»? Наверняка работает, столярничает, к примеру. А что не объявляется… может, дело какое старое, еще военное. Лихо жизнь могла закрутиться, документы мог потерять. Теперь-то как прийти, «здрасте, это я», ведь вопросы могут быть. У органов, к примеру.

— Поняла. Ладно. И так хорошо. Времена те, конечно, гадкие были. Малая была, но помню. Авдея-козлину тогда почти сразу, в 19-м чекисты на улице стрельнули, с барахлом попался, да за нож схватился. Мать в 24-м спьяну угорела, легко, во сне.

Дмитрий молчал.

— Я-то пережила. Может, оно так и легче стало, — зло сказала Райка. — Всё думала, отец с братом объявятся. Куда там. Видно, обстоятельства, да.

— Ну что ж… — беспомощно сказал Дмитрий. — Оно же и так бывает.

— Пережила. Мне-то что. Не жалуюсь. У нас такой мальчишка был — Петька-Черт. С братом знакомство водил.

— И что?

— Муж. Институт уж окончил. Прям золото, а не парень, — Раиса неожиданно широко и счастливо улыбнулась.

Зубы у нее были крепкие, прямо на загляденье. Никакой стали и золота таким зубам не надо.

— Ой! — с некоторым ужасом пробормотал Дмитрий — в голове уж совсем всё вразброд пошло-поехало.

Райка захохотала, на миг схватила за руку, прижалась:

— Всё! Отдал кошелку, пошел прочь, подлюка. Мужу ничего не скажу — пусть спит крепко. А день нынче хороший. Слышь, парень, ты моего брата встретишь — скажи, пусть по праздникам открытки шлет. Хоть два раза в год. Можно не от себя, а от подруги по курсам — вроде как Маней Дмитриевой ее зовут. Адрес дать?

— Давай.

Дмитрий записал адрес на клочке рабочего чертежа — карандаш аж прыгал. А сестра уже шла прочь.

— Стой! — догнал в три прыжка. — Слушай, красавица безумная. Брат у тебя скотина, кто спорит. Но гостинец малому передать надо бы. За подлючесть не сочти. Ну пожалуйста!

Выгреб из кармана недавнюю зарплату.

Раиса глянула:

— Шмякнуть бы тебе по наглой харе. Да день больно хороший. Давай, не лишние будут. При условии — свои малые появятся, непременно сообщи. Маня пусть напишет, она не развалится.

— Напишет, вот увидишь, непременно напишет.

Уходила сестра не оглядываясь, от тяжести кошелки чуть кренясь. Смотрел вслед как дурак, двинуться не мог.

У поворота все же оглянулась, чуть заметно махнула.

В тот день взял бутылку «беленькой», вечером сидел, смотрел на мебель, собственноручно сделанную — недурно получилось. Думал. Да как оно может быть? Райка такая умная, взрослая… и племяш… а мать уж давно.… А Петька-Черт? Нет, только подумать⁈ Да как он умудрился, прощелыга этакий⁈ Там же и взглянуть не на что было, сопляк сопляком. Господи ты боже мой…

* * *

26.02. 1945. Восточная Пруссия

7 км от перекрестка Вильтитен

1:42

Рация сама ожила — вызывал батальон. Ага, хорошо, дошли значит, гонцы подстреленные-померзшие.

Довольно долго проверяли — старый позывной машины лейтенанта Терскова в штабе уже не помнили, проявляли понятную осторожность. Но взаимно проверились. Олег, частично шифруясь, местами иносказательно, обрисовал обстановку. Штаб немедля начал думать новые планы, приказал наблюдать и быть на связи.

Наблюдать было особо не за чем — в оптику Олег видел только часть вершины холма, сейчас там было темно, туманно и пусто, а может, и просто темно да туманно. Снаружи невооруженным взглядом было даже виднее. Ну, там Митрич наблюдал, терпения и усидчивости деду было не занимать.

Подумалось, что заряжающий рядовой Иванов уж очень метко из винтовки бьет. Чувствуется солидный опыт и привычка, явно не в запасном полку его наспех учили. Положил фрицев, словно в тире парка культуры и отдыха. Не-юный ворошиловский стрелок, гм.

— Темная все-таки личность — наш дед, — пробормотал Олег, глядя на слабо светящуюся, ждущую приема рацию. — Оно и хорошо, а то б положили нас нахрен в той поганой траншейке.

Рация молчала, поскольку размышление было явно не эфирное. Олег передернул плечами — в машине было холодно, и полез искать чего-нибудь пожрать.

Понятно, если знаешь где искать, что-то да найдется. Концентраты и банку немецкого варенья лейтенант Терсков оставил ввиду несвоевременности данного меню, тушенку и сухари изъял. Вскрыл немецким штыком, наскоро съел половину, высунулся в нижний люк:

— Митрич?

— А?

— Перекуси, тут есть.

— Хорошо, когда есть. Только, сдается, не дадут поужинать. Не иначе гости придут.

— Видел что?

— Нет. Чую. Потом поем. Если не раздумаю.

Олег покачал головой, убрал съестное. Решил глянуть в оптику, но снизу тревожно поскреблись:

— Я ж говорил. Идут! Фрицы. Рыл пять. Уходить будем?

— Нельзя, я же на связи.

— Тогда сожгут нас к свиням собачьим. Обнаружат, бахнут с высотки и всё. Передай, что принимаем героический бой, что ли.

— Может, еще и обойдется…

На вызов батальон ответил с неожиданной готовностью. Олег кратко доложил, что подходит немецкая разведка. Немедля ответили: себя не обозначать до последнего, помогут артогнем.

Нет, помогли-то помогли, того не отнять. Но поначалу казалось, что первым же снарядом в «37»-й попало — очень близко грохнуло, по броне осколки так и врезали. Следующий залп лег ближе к склонам, еще дали и еще — не очень боеприпасы экономили. Между разрывами было слышно, как в голос матерится Митрич.

— Сюда лезь, — позвал Олег. — Броня всё же…

Дед ответил в том смысле, что броня, земля — уже все едино, душу вытрясло.

Ну, рядовой Иванов слегка преувеличивал — артналет сдвинулся выше по склону и закончился, а танкодесантники-наблюдатели остались целы, хотя и слегка оглушены. Немецкую разведку как ветром сдуло — наверное, думают, что их дальние артиллерийские наблюдатели засекли, вот и дали прикурить.

Ожила рация, поинтересовалась обстановкой. Ругать пушкарей лейтенант Терсков не стал, доложил, что «пока живы». Велено было продолжать наблюдать, ждать свою разведку. Насчет последнего Олег не очень понял — как-то странно звучало, отдельных иносказаний не понять. Ну, при работе открытым текстом так бывает.

Дед под днищем машины доедал тушенку и ругал артиллерию — опять же несознательность, но простительная.

Стало уже совсем стыло, ежась и запахивая слишком просторную немецкую куртку-маскировку, Олег рассматривал в слабом свете прикрытой лампочки трофейный автомат. Не обычный «шмайсер», а из новых[9] — длинный, с деревянным прикладом, с усиленным патроном, изогнутым магазином. Серьезное такое оружие, приноровиться бы к такому, потренироваться, и в танке на всякий случай возить.

— Эй, бронетанковые, — позвал снизу Митрич. — Опять прется кто-то. На сей раз с тылов, вдоль дороги. Это точно наши или немцы вкруговую блудят?

— Наверное, фрицы. Рановато для наших, — встревожился Олег.

Нет, оказались свои. Окликнули заранее, были осторожны, на пулю не лезли. Четверо разведчиков в белых балахонах, все вооруженные до зубов. Явно не из бригады. В разговоре оказалось, что это рота ШИСБр, перекинули на усиление. Старшим у них был лейтенант. Решительно заявил — «завтра высоты возьмем». Связались по рации, и пошло дело…

…— Мы, товарищ лейтенант, как та муха на вершине навозной кучи — на нас первых наступят, — вздохнул Митрич, грея руки об алюминиевый стаканчик. — Очень вызывающе торчим.

— Зато ценят, — сказал Олег, прихлебывая горячий чай с каплей добавленного «бренди-шнапса».

Термос передали из штаба бригады, видимо, прозрачно намекая на будущие награды и поощрения. На данный момент недвижимый «37»-й считался важным «эн-пэ», пусть уже и не единственным. Разведчики штурмовых саперов перебрались в разведанные танкодесантниками траншеи у подножья холма, туда подтягивались и еще группы — небольшие, изрядно нагруженные всякими саперными грузами. Подходили осторожно, без напора, но немцы какую-то возню уловили — пускали ракеты и клали мины на поле, но видимо, наугад.

— Хитрая тактика, себе на уме эти саперы, — признал Митрич. — Но все равно не пойму, как они немецкие танки подбивать будут. Все же мину прямиком под этакий «тигр» трудновато подсунуть. Дымовых шашек много, даже нам оставили, но ведь дымом особо не победишь. Вот что тут саперам сделать-то можно?

— Да хрен его знает, командование такие детали до нас не доводит.

— Вот и я о том. Сами должны думать. Пойду-ка я, окопчик наковыряю. Тут позади нашего доходяги есть выемка. Углублю. Не возражаешь?

— Да чего ж… не помешает.

Шло время, тикали танковые часы, согревался энергичной, хотя и скованной теснотой отделения, разминкой-гимнастикой лейтенант Терсков, слушал рацию, догадывался, что атака планируется серьезная. Слегка обидно было, что передовой НП держат в неведении, но это уж как водится.

В люк сунулся дед, сердито сверкнул зубами:

— Не слышишь, что ли⁈ Тетеря глухая.

— Что там?

— Моторы. С холма, кажись.

Олег перебрался к приборам наблюдения, глянул в прицел — чуть не ахнул — немецкая броня стояла прямо в рисках прицела. Нет, сдвинулась, ушла левее — силуэт самоходки, низкой и довольно уродливой. И вторая за ней.… Так, там левее они, наверное, и прячутся. Косоприцельный отсекающий огонь, если по учебнику. Самоходки поддерживают, а «тигр» основное поражение наносит, он, сука, почти неуязвимый и сектор обстрела имеет широкий. Вот и он — гад, видна только верхняя часть покатой башни с командирским люком[10]. Видимо, немцы ожидают нашу атаку в самом скором будущем, выдвинулись на позицию.

Доложил о бронетехнике. Из батальона щепетильно уточняли «что — как», явно были недовольны тем, что лейтенант не может за вершину заглянуть и конкретно позиции самоходок указать. Ну, чем богаты….

Во всех этих волнениях и наблюдениях Олег даже как-то согрелся. Собственно, немцы тоже уже не мерзли. Справа довольно активно работали пулеметы, не делал особых пауз фрицевский миномет, наша артиллерия тоже вела беспокоящий огонь, укладывая снаряды за холм. Чувствовалось, что после рассвета начнут всерьез.

Но начали внезапно, едва только небо подернулось серым.

Взлетели в тумане сигнальные ракеты — красные, ближе к нашему тылу, взмыли разом в четырех-пяти местах, вроде бы прямо просто с пустого поля. Ударил артдивизион, сейчас уже густо и упорно нащупывая цели. Одновременно — прямо в лоб по склону ближний холм атаковали штурмовые саперы — было их не густо, шли тремя группами, практически незаметные в белом на белом…

Сделать что-то полезное лейтенант Терсков уже не мог — у саперов имелась своя связь, где-то рядом сидел артиллерийский корректировщик с рацией. Олег мог только наблюдать, да и то не особо зорко — горели десятки дымовых шашек, смешивающийся с туманом дым застилал склоны холмов.

Саперные группы залегли ближе к вершине, доставать их там могли только минометы, а их у немцев было не так густо. Дымов стало еще гуще, с исходной двинулись наши танки и самоходки с десантом. Немцы открыли огонь, но дымовая завеса им здорово мешала…

Артдивизион крыл безостановочно. Поднялся столб дыма за холмом — что-то накрыли прямым попаданием. Хотелось думать, что самоходку, но уверенности не было.

Пронзали туман и дым редкие росчерки трассирующе-подкалиберных. Немцы слабины не давали — ответно били по атакующим, уже горела наша «тридцатьчетверка».

Олег изнывал — «тигр» он видел, вернее, верхнюю треть крупной машины. Вот опять повела длинным стволом, ахнула вспышкой пламени из дульного тормоза.

Да что ж его не накроют-то⁈

— Ну? — довольно спокойно поинтересовался дед снизу. — Палить по танку будем?

— Да не пробью я его так! Не возьмет в башню. Слушай, Митрич, иди ты… Нехрен под руку… твою!

— Молчу. Зарядить?

— Да зарядил я уже. Иди в свой окоп, не мусоль мне мозги, чтоб…

— О, виден серьезный бронетанковый настрой. Ежели что — окоп за кормой, чуток левее.

Сгинул болтливый дед. А в оптике торчал-дразнил броневой немец, риски прицела не доведены, рано наводить, толку не будет. Двинься, двинься гад…

Развалился на части бой. На ближнем холме пехота немцев пыталась контратаковать наших саперов, хотя тех залегло не густо, так и фрицев лезло не особо много. От души лупила наша артиллерия, уже подавила немецкие минометы, в остальном давала больше грохота, чем толку. А «тигр» вел бой с самоходками и танками на поле. Дымы и туман мешали точному прицеливанию, результатов особых не имелось, немецкие самоходки из своей засады тоже не подавали признаков жизни.

А, вот он, не выдержал!

…Туша «тигра» дрогнула, двинулась назад, почти скрылась, но тут же выросла наполовину, разворачиваясь. Капонир у него там, не иначе.

Пальцы лейтенанта Терскова сами собой тронули маховичок наводки, поползла башня и орудие, медленно и осторожно. Наверняка видят с холма «тридцатьчетверку», не могут не видеть, и полужив «37»-й, пока его за битого считают.

Вот! В широкий лоб не взять, башню или борт под таким углом тоже вряд ли пробьешь. Под башню или в ходовую. В ходовую вернее…

Довел прицел, уже не тая дыхания — теперь не успеет немец ответить на движение ствола.

Выстрел!

Мелькнул росчерк снаряда, казалось, долгие секунды и секунды он летит, врут чувства лейтенанту…

Попадание… вышибло каток, рассыпалась гусеница, потянулась массивной лентой, замер «тигрище»…

К раскладке, выхватить еще один подкалиберный…

… Ряжайгтово!

К прицелу… движется встречно орудие «тигра» — выбрал горизонталь… замер ствол, вертикаль… ниже… ниже…

«Крестит»! — с ужасом осознал Олег. «Ну, теперь всё».

Нажал спуск, одновременно с грохотом и лязгом отката казенника, сам стремительно покатился вниз, цепляясь проклятой амуницией, нырнул в люк, затрещала зацепившаяся куртка…

Выкатился из-под танка, и тут как дало…

…Понял, что волокут…. Ага, дед, зубами блещет, демаскирует, щас еще и воротом телогрейки удушит.

— Я сам, сам… — хрип из лейтенантского горла только и лез.

Дернули с силой, свалили в ровик, Митрич упал сверху, заерзали, вжимаясь глубже.

— Ранен?

Олег неуверенно пощупал шею, посмотрел на болящее колено — торчали клочья ваты из порванных штанов, больно, но крови нет. Отшиб, видимо. И башка опять болит невыносимо.

— Не, не ранен. А «тигр» что?

— Про немца не знаю. Не видно. А наш вон…

«37» стоял без башни. Сшибленная, она лежала в стороне, метрах в четырех, кверху погоном.

— Ой ты ж… — ужаснулся лейтенант Терсков.

— А я что говорю? Как ты сдернуть успел, вообще не понимаю. Он же мигом в ответку врезал.

— Не, я дважды выстрелить успел. Вот посмотреть на второй снаряд не успел.

— Тут не скажу. По-моему, это фриц дважды стрелял. Первый раз в лоб засадил, люк и прочее слетело, а вторым уже башню снес.

— Не может быть. Тут секунда прошла.

— Это тебя с первого разрыва башкой о снег приложило. Вон шлем куда усвистал. Лежи, сейчас принесу.

— Я автомат в танке забыл.

— Тоже горе. Вон еще один, владей. Мне и с одной винтовкой уже тяжело, я старенький, — Митрич уполз за танкошлемом.

Олег лежал, на холодном снегу раскалывающейся голове было даже легче. Пытался понять — попал второй раз или нет? — но голова соображать отказывалась.

«Королевский тигр» (того самого батальона)

* * *

Собственно, и потом, позже, сообразить не получалось. Бой окончился нашим успехом: ближнюю высоту взяли и удержали штурмовые саперы, поддержанные танками и артиллерией, со второй высоты немцы сами отошли. Но подбитого «тигра» там не было. Имелась на левом фланге сгоревшая самоходка-«хетцер»[11], два разбитых противотанковых орудия, изрядно валялось немецких солдат и фольксштурмистов, а «тигра» не было. Неужели успели отбуксировать? Или сам гусеницу натянул да уполз? Сейчас уже лейтенанта Терскова и самого сомнения брали — сшиб немцу гусеницу или не сшиб? Номер на броне немца вроде помнился — 217[12]. Или тоже почудилось? Оставались в голове неясности, возможно, нервы и недавняя контузия тому виной.

Но за странный бой немедля получил лейтенант Терсков орден, остальных танкодесантников экипажа командование тоже не обидело — на следующий день вручило медали. Дед к блестящей «За отвагу» отнесся довольно равнодушно, сказал, что лучше новыми сапогами дали бы. Вот все-таки чудной человек. Впрочем, возраст, куда от него деваться. От возраста люди и без всякой контузии дурить начинают.

Впрочем, осмысливать произошедшее было некогда. Повернулась военная фортуна к лейтенанту Терскову и рядовому Иванову новым лицом, и как всегда, мнения военнослужащих спросить не удосужилась. Ничего удивительного, так оно обычно с фортуной и бывает.

[1] 6 декабря 1925 года вступили в строй первые 6 котлов и две турбины так называемой «Большой Шатуры». Вообще же электростанцию запустили 1920 году, позже неоднократно улучшали и увеличивали мощности.

[2] Рабочий факультет. Подготавливал рабочих и крестьян для поступления в вузы в 20−40-х годах.

[3] Трест оптико-механического производства (до 1924 «Государственный оптический завод»). Ныне известен как ЛОМО — Ленинградское оптико-механическое объединение имени В. И. Ленина.

[4] Нет уверенности, что московское дочернее предприятие знаменитого треста именовалось именно так. Здесь фигурирует собирательное название тех не очень совершенных, но замечательных мастерских.

[5] Немецкая граната с длинной деревянной ручкой, официально именовавшаяся: «тип Stielhandgranate 24.»

[6] Один из первых советских стационарных кинопроекторов, производился в 1924−37 годах на заводе ГОМЗ.

[7] Первая серьезная звуковая(!) кинопередвижка К-25 Гекорд пойдет в серию несколько позже — в 1935 году. Название прорывной комплект аппаратуры получит в честь наркома тяжёлой промышленности Георгия Константиновича Орджоникидзе.

[8] Кинотеатр «Ударник» открыт в феврале 1931 года. Входит в комплекс знаменитого «Дома правительства» (Дома на набережной). Удивительное творение в стиле конструктивизма. Кстати, ступенчатая раздвижная крыша предназначалась не столько для эстетики, как для простоты и экономичности проветривания зрительного зала.

[9] Автомат StG 44 (Sturmgewehr 44) именовался нашими бойцами весьма разнообразно. Особо новым на описываемый момент это оружие не было, но лейтенант Терсков по специфике своей службы с трофейными образцами стрелкового вооружения сталкивался не так уж часто.

[10] Вполне возможно, лейтенант Терсков наблюдает «Тигр» Ausf.B, он же «Королевский тигр».

[11] Немецкая легкая САУ-истребитель танков. 75-миллиметровое орудие, вес около 16 тонн, экипаж 4 человека.

[12] Возможно, лейтенант ошибся. А если не ошибся, это был «Королевский тигр» 505-го тяжелого танкового батальона.

Глава 6

6. Откуда у хлопца

Испанская грусть?

1.03.1945. Восточная Пруссия

Дорога. 12:37

Временами грузовик изрядно потряхивало, отчего у лейтенанта Терскова снова начинали болеть голова и вроде бы поджившая задница. В бою совершенно про нее забыл, не беспокоила, проявляла полную сознательность, и вот, пожалуйста.

Сидящий у другого борта трофейного грузовика Митрич нахохлился, спрятал нос в поднятый ворот шинели и угрюмо молчал.

Как будто Олег виноват был. Приказ есть приказ.

…— Откомандированы. Вот мы вдвоем почему-то. Приказано прибыть в Шеллен[1].

— Да не поеду я, — с ожесточением фыркнул Митрич. — Чего я в тылу не видел? Не поеду…

Что-то разговор тогда вовсе не туда зашел. Поругались. Вроде и не Олег тот приказ придумал, ему и самому не особо хотелось бригаду покидать, а оказался личным врагом рядового Иванова. Потом еще комбат вызвал, сходу врезал деду пять суток ареста, приказал отобрать винтовку и ремень, и тут же отсрочил арест до окончания боевых действий. Вернули бойцу ремень, сунули документы, немедленно посадили командированных в попутную машину и напутственно предупредили: «если что, тебя, дед, за дезертирство расстреляют». Получалось, что лейтенант Терсков едет вроде конвоира. Глупо. Ладно, хорошо что хоть сухой паек дали.

Бойцы РККА двигаются через немецкий населенный пункт. 1945 г. (Не Шеллен, но где-то рядом)

Тянулась прифронтовая дорога со следами недавних боев, сдвинутой-сброшенной в кювет разбитой техникой, воронками, и придорожными домами, опустевшими, с разбитыми окнами. Собственно, дорога была Олегу частично знакома — как раз тот отрезок, что к станции Шеллен выходит. Довелось прокатиться. Случайный странный случай, да. И опять, кстати, Митрич там поучаствовал. Вот мало какое событие без деда обходится, а виноват после того кто угодно. Что за человек⁈ Впрочем, тогда он не особо виноват был, скорее, наоборот.

Еще на лечении дело вышло. День выдался не особо сырой, после обеда выбрались из фольварка битые ноги размять. Митрич припрыгивал на костыле, Олег неловко прихрамывал, оберегая «подбитые тылы», короткая тропинка вела к дороге, вполне себе утоптанная, без мин и иных гадостей.

Постояли, разглядывая проезжающие машины и повозки.

— Вообще нам обязаны кинопередвижку пригонять, — проворчал Митрич. — С культурной программой ранбольные выздоравливают гораздо быстрее, это проверено наукой. А то имеем полторы книги, да газеты недельной давности — что за дела? Мы что, штрафники какие?

— Так взвод же, даже не санбат. Где на все медицинские взвода кинопередвижек напасешься? У нас тут даже отдельный политработник не предусмотрен.

— Сравнил: кино и политрука. На политрука сам смотри, я их уже вдоволь нагляделся, — хмыкнул дед. — Очковтирательством занимаешься, оправдываешь очевидные просчеты организации лечения. Это у тебя от молодости. Критика — она непременно должна быть.

— Я не спорю. Но нам все равно скоро в батальон, что тут жаловаться. Вон — люди дело делают.

Мимо прокатил «студебеккер» с бойцами, иэ кузова проорали что-то веселое.

— Одни туда, другие обратно, — философски заметил Митрич. — Вон пехота мелкокалиберная в тыл бредет, едва ноги тащит.

По обочине действительно брел кто-то мелкий, неуклюжий, едва ноги переставляющий.

— Пацан, что ли? — удивился Олег.

Митрич молчал, почему-то малость напряженно.

Человечек приблизился. Вот странный… в замасленном армейском бушлате с накинутым капюшоном, из-под брезентовых пол выглядывает нелепый серый халат, голова под капюшоном чем-то замотана. Пошатывает человечка, хотя налегке идет, малый узелок в руках, да и всё.

— Гражданский? Из угнанных, что ли? — предположил Олег.

Наши советские граждане и гражданки, угнанные немцами в неволю на хозработы и нынче освобожденные, двигались на восток постоянно. Иногда организованно, целыми командами и с транспортом, иногда группками и поодиночке — очень разные люди, молодые и в возрасте, изнеможенные и не очень, это уж кому где повезло на немца работать, да как прижало в момент, когда фронт подошел. Ничего, в себя придут, страшное уже позади. Хотя этот малый может и не дойти — вон как ноги подгибаются.

— Э, Митрич, а это ведь и не пацан? — без особой уверенности предположил Олег.

— Вот же твою бронетанковую, да какая тебе разница, вот в таком-то раскладе? — сердито сказал дед и огляделся. — Дорога же…

Человечек приблизился. Худой, обессиленный, на вид так и вообще лет тринадцать. Смотрит исключительно под ноги, свалиться боится. Бушлат человечку вроде пальто негнущегося и безразмерного. А насчет э-э… личной принадлежности даже вблизи никакой определенности.

— Так, а ну стой, передохни, — приказал Митрич, прихватывая странника за плечо.

Человечек остановился, удержал себя на ногах, но голову так и не поднял.

Это состояние Олег знал — доводилось испытывать при длинных марш-бросках в училище, и позже на фронте, когда двое-трое суток подряд сплошное маневрирование, да временами с боем. На ногах еще держишься, что-то делаешь, а башка нихрена не соображает, словно ее сняли и временно на боеукладку сунули.

— Вон бочка, посадим-ка, — указал дед.

Через кювет пришлось переносить, да это ничего: весу в ходоке было не больше, чем в трехдюймовом снаряде, попросту взяли под брезентовые локти да переставили через канаву. Человечек молчал, вроде как и неживой. Митрич сбросил с себя шинель, постелил на мятую металлическую бочку:

— Посидите, передохните, я быстро.

Олег подивился суетливости деда — понятно, что не каменный сердцем, но и особой чувствительностью Митрич точно не страдал. А сейчас вон как заковылял, живо с костылем на тропку выскочил, к медсанвзводному фольварку ужучил.

Человечек сидел, молчал, его и сидячего покачивало, только башмаки-якоря — здоровенные и грязные — на месте держали.

— Издалека? — неловко спросил Олег. — Тебя, парень, как зовут?

Человечек поднял голову — глаза, покрасневшие веками, измученные, безусловно были девчачьими.

— Ой, извини, — испугался лейтенант. — Не видно под твоим капюшоном ничегошеньки.

— И хрен с ним, — прошептала бедолага. — Домой иду. Батрачила. У герра Штульге.

Девчонку опять качнуло. Олег догадался, что ее нужно поддержать, но как-то тактично. Присел рядом, подпер плечом. От странницы пахло псиной и сырой зимней дорогой. Ну, это дело понятное.

— И что тот герр Штульге? Деру дал от наших?

— Нет. Сгорели они. Пожар вдруг случился, — со странным торжеством прошептала девчонка.

— Вот как, не ушли, значит.

Странница покосилась, с трудом повернув шею. Ничего не сказала. Глаза у нее, оказывается, были не только красновекие, но и блестяще-серые, влажные. Экий взгляд.

— Ничего, кончилось и кончилось, — жуть как коряво утешил Олег. — Тебе в Шеллен нужно. Там станция, пункт питания. Отогреешься, подкормишься, и на эшелон.

— Туда иду. В Шеллен.

Говорить девчонке было трудно. Дрожь била, неровная, болезненная. Может и не дойти малявка.

Что тут поделаешь, война. Олег удобнее подпер плечом.

— Откуда сама?

— Орша. Попалась, дура. Угнали. В сорок третьем.

— Ладно, чего же дура-то? Бывает.

— Дура. Валенки пожалела. Надо было скидать, да босиком тикать, точно убежала бы.

— Тут не угадаешь. Вон я воевал-воевал, подбили танк, лежу за пулеметом как приличный боец, отстреливаюсь. Тут прилетает и прямо в задницу. Вот кто мог подумать? Теперь лечусь, а стыдно сказать, куда стукнуло, — ни к селу ни к городу пожаловался лейтенант.

Странница чуть слышно фыркнула:

— Чего удивительного. Жопа всегда первой страдает.

— Так-то верно, но сама понимаешь, стыдновато…

— Угу. Меня Оля зовут. Ольга.

— То хорошо. И имя хорошее имя. А меня — Олег. Бронетанковые войска.

— А далеко еще до Шеллена?

— Как сказать… средне. У тебя документы-то есть?

— Аусвайс и справка от наших, написали. Ладно. Спасибо. Идти мне надо, — бессильная Оля попыталась встать.

Лейтенант Терсков придержал:

— Давай без суеты. Сейчас дед вернется.

— Какой дед? Зачем?

— Ну, боец со мной был. Он опытный, подскажет чего. Посиди пока, отдохни, тут хоть сухо.

Сидели, молчали. Девочку Олю неудержимо тянуло в сон, тяжелела, привалившись к теплому лейтенантском боку, тут же вздрагивала, просыпалась. Вот жизнь у человечка, это вам не в санвзводе сытно отлеживаться.

На тропинке показался Митрич, с «сидором» за плечами и ватником под мышкой.

— Дремаете? Это правильно. Давай-ка…

Действовал дед решительно. То, что странник странницей оказался, его ни капли не смущало. Снял с девчонки просторный бушлат, натянул поверх серого платья телогрейку:

— Не новая, но без насекомого населения, прожарили на совесть. А «макинтош» давай поверх, лишним не будет. В вещмешке хлеб, сахара чуток. Консервы легкой на кухне нет, сейчас не снабжают, сосиски копченые нашлись, а может, сардельки — кто их, германские, разберет. Чай грузинский подвернулся, пачка. Сама не заваришь, сменяешь на что. Только разом всё не жри.

— Что ж я… я знаю. Спасибо, — из глаз девчонки покатились слезы, держала «сидор», и тот казался размером чуть ли не с нее саму, худющую даже во всех одежках.

— Сопли придержи, попозже распустишь, — распорядился Митрич. — Сейчас машину поймаем, довезет тебя до того Шеллена.

— Не возьмут. Я гражданская. Приказ у них, — пробормотала, утирая щеки Оля. — Идти мне надо.

— Приказ — это обязательно. Как же без приказа. Без приказа только в экстренных случаях, — забубнил дед. — Вот и лейтенант это знает. Иди сюда, товарищ Терсков.

— Нужно посадить. Непременно нужно, — прошептал дед, отодвинув лейтенанта от странницы. — А то вообще не дойдет, помрет в канаве. Слабая она.

— Понятное дело. Только не возьмут ее.

— Возьмут. У меня пропуск есть, — Митрич похлопал себя по оттопыривающейся пазухе. — Если что, поможешь. Ты же офицер, Терсков, так? Причем боевой, так?

Выбирал, какую из машин останавливать, лично дед, по известному только ему принципу. Но остановился первый же грузовик, которому просигналили — показанный с обочины «пропуск» подействовал.

— Сержант, подсоби. Землячку встретили, из неволи идет. Ей бы только до Шеллена. С нас вот — ром стопроцентный.

Водитель глянул на бутылку и жалобно сказал:

— Что я, не понимаю? Землячка святое дело. Как не помочь? Но подсаживать гражданских строго запрещено. Дело подсудное, вы же сами понимаете. Мне и самому в Шеллен, а там проверка уж точно будет.

— Лейтенант проводит. Он выздоравливающий, с наградами и документами, ежели что — отмажется.

— Ну, разве что… — водила вздохнул. — Пусть лезут в кузов, только не особо высовываются. Я на станции загружусь, могу обратно товарища лейтенанта доставить.

— Золотой ты человек, выручил! — Митрич повернулся: — Как, товарищ лейтенант, рискнете лечебную дисциплину нарушить?

— Вот ты черт старый, — шепотом зарычал Олег. — Понятно, поеду. Только ты бы сначала мне сказал, а не готовым фактом в нос тыкал.

— Так не было в тебе сомнений, — распоясанный Митрич ловко перебрался через кювет. — Подъем, пилигримша!

Прямо кино ему какое-то историческое, а не заведомое нарушение дисциплины.

Ехали, вот прямо как сейчас. Только очень странно тогда себя чувствовал лейтенант Терсков — в первый раз спала у него на руках девушка, пусть и маленькая совсем, одни косточки да бушлат с телогрейкой, но странно-то как.

Вроде за минуты тогда докатили. Пришлось будить:

— Приехали. Сиди пока, я сейчас разведаю.

Пассажирка свернулась клубочком, взгляд вовсе больной. Понятно, все тело ломит и ноги не держат.

Разведывать особо не пришлось — на станции всё оказалось налажено, пусть и без излишеств. Куда идти сказали, санпропускник имеется, а дальше отправят, как только случится гражданский эшелон.

Олег вернулся снимать пассажирку. Оказалось, сама с машины сползла, на штабеле шпал притулилась, мешок рядом наготове. Самостоятельная, куда там. Просопела:

— Шофер под погрузку уехал. Обещал сюда завернуть, тебя забрать.

— Вот и хорошо. Ничего, сейчас передохнешь, в себя придешь. На пункте питания как раз кашу доваривают, хлеб привезли. Может, и помыться успеешь.

— Спасибо. Я вернусь.

— Куда?

— На фронт, понятно. Немцы такие суки, вот ты даже не знаешь….

— Ой, ты для начала в себя приди, окрепни. А дело-то найдется.

Так и расстались. Пассажирка пошаркала в тепло шумного санпропускника, а Олег рысью поспешил обратно к шпалам — упустишь машину, тогда добирайся как знаешь, да еще с патрулем объясняйся.

Патруль маячил у станции, с ним обошлось, а машина, груженная пахучими бочками, подкатила как по заказу.

— Давайте в кабину, товарищ лейтенант, в кузове совсем позапачкаетесь.

Поехали обратно, по пути шофер рассказывал, как наши брали Инстенбург[2], довольно интересно привирал. Олег слушал, покряхтывал — тыловая часть организма поездки не одобрила, о себе напомнила.

Водитель тормознул у знакомого поворота к санвзводу:

— Бывайте, товарищ лейтенант. Выздоравливайте. Может, еще увидимся. И это, бутылку возьмите. Не для себя ж ездили, что ж я, крохобор какой бессердечный, что ли.

Сержант протягивал немецкую бутылку и еще что-то, завернутое в тряпку.

— Это ты брось. Потребишь за здоровье нашей землячки. А это что еще?

— Девчонка сказала, вы в кузове обронили. Берите, не теряйте, чего уж там, — с некоторой суетливостью сказал водитель, и дал по газам.

Олег с недоумением развернул попахивающую псиной тряпку. Ух ты!

Портсигар был истинно генеральский. Нет, вряд ли золотой, скорее позолоченный, но солидностью форм, гравировкой, ароматным содержимым… прямо генштаб! Почти полный, и сигареты необычные. Солидно.

Лейтенант Терсков поудивлялся, сунул внезапный подарок в карман и поплелся к санвзводному фольварку. Организм требовал скорейшего приземления, желательно на койку.

После ужина показал сувенир Митричу.

— Роскошно, — сказал дед, разглядывая позолоту. — Прямо хоть в кино снимай такую вещицу. Баронская! Еще и чего-то по-немецки выгравировано. Перевел?

— Не. Я и так по-немецки не очень, а тут готическим шрифтом. Да хрен с ней, с надписью. Она зачем мне-то портсигар оставила? Самой же нужно, штуковина с виду богатая, на жратву всегда сменять можно.

— Дурак, что ли? Ты человека в нужный момент выручил, вот и подарила на память. Очень правильное дело.

— Так уж и правильное дело. Сперла же, наверное.

— Порой удивляюсь твоей бронетанковой щепетильности. Это же явный трофей. Может и не прямо в бою взят, как тот парабеллум, но всё едино. Однозначно трофей. Что тут нос воротить?

— Ну… — Олег умолк.

Подумалось, может и в бою взяла. Про пожар-то у поганого хозяина Штульге по-особенному сказала. Бой выходит, конечно, такой… специфический. Ну а какой еще бой у девчонок-невольниц может быть?

Курить шикарные сигареты было жалко. Собственно, Олега курить не очень-то тянуло, так, изредка баловался. Вот перед боем у холмов вроде бы к месту получилось.

Так оно тогда и вышло со случайной поездкой в Шеллен. Вроде правильно. Вот жалелось, что не спросил, сколько же Ольге лет. И адрес можно было дать. Не из романтических чувств, просто хорошо бы было знать, что доехала девчонка, и все у нее хорошо. Ну, насколько там может быть хорошо, когда люди из неволи в разоренный дом возвращаются.

Нет, нужно врага добить. И здесь, в прусском логове, а потом и в Берлине с Гамбургом, и во всякой прочей географии. Полноценно добить, до фундамента. А то непременно опять свое фашистское рыло поднимут и высунут, и будем мы по дорогам беженок и детишек возить.

А теперь городок Шеллен встретил сурово. В смысле, не сам городок, а комендатура.

— Почему опаздываете? А ну, бегом! Вон дом со сбитой башенкой, видишь, лейтенант? Это Особый отдел и есть. Чтоб через две минуты там были.

— Товарищ старший лейтенант, да почему Особый отдел? Нас же в командировку, по военной специальности….

— Разговорчики! Тут кто помощник коменданта: я или ты, как тебя… лейтенант Терсков? Что за препирательства? Куда приказано, туда и направляйтесь. Или автоматчика в конвой дать?

— Чего ж затруднять личный состав. Сами дойдем.

— Вот и бегом марш!

Двинулись к «сбитой башенке», понятно, не бегом, но скорым шагом.

— Я как чуял, — вздохнул Митрич.

— Да что ты чуял⁈ Мы что, дезертиры или нарушили что? Чего бояться?

— Это, конечно, верно, — пробубнил дед. — Что нам сделать-то могут…

У Олега мелькнуло подозрение, что товарищу Иванову опасаться все же есть чего. Ну, жизнь у человека длинная, всякое в ней могло случиться. С другой стороны, было и было, сейчас Иванов воюет честно, медалью только что награжден.

— Ерунда, Митрич, наверное, уточнение какое или по другому бумажному делу. В любом случае дальше фронта нас не пошлют.

— А я о чем? Были на фронте, так непременно нужно сюда вкруголя катиться, а потом обратно, — дед в сердцах сплюнул.

— Погоди плеваться раньше времени, может и обойдется, — обнадежил Олег.

В Особом тщательно проверили документы, а дальше пошло довольно странно. Собралось здесь уже десятка два рядового и младшего комсостава, присутствовали и командированные офицеры. Всем собравшимся объявили, что будет собеседование, а по результату возможное зачисление в Особую Механизированную группу. Начали вызывать по одному. Ожидающие нервно перешептывались — что такое Особая Механизированная, никто не знал, хотя большая часть бойцов была по специальностям как раз мехводы, башнеры и командиры машин, все с изрядным фронтовым опытом.

— Да хрен с ним, меня все равно не возьмут, — прошептал Митрич. — У меня анкета и зубы не те.

Олег ничего не ответил, поскольку пребывал в растерянности. Вот нахрена Особому отделу именно танкисты, и зачем для этого людей с переднего края отзывают?

Сначала вызвали лейтенанта Терскова.

— Так, Олег Данилович, — капитан сразу отложил документы. — Разговор у нас будет недлинный. Человек вы проверенный, боевой, политически грамотный, характеристику вам дают хорошую. Сейчас формируется Особая бронегруппа для поддержки выполнения задач особой важности при штурме города-крепости Кёнигсберга. Задачи придется выполнять в сложной обстановке, возможно, в отрыве от основных сил. Принимать самостоятельные решения вы умеете, это отмечено отдельно. Так что зачисляетесь в Группу. Дело нужное, важное и ответственное. Возражения есть?

— Если нужно, так я готов. Просто неожиданно это.

— Время такое. Группа формируется в срочном порядке, технику получите сегодня-завтра, экипажи пополните на месте. Подготовку поведут люди опытные, Особый отдел к этому прямого отношения не имеет. Но секретный характер работы группы остается, со всеми вытекающими последствиями. Это ясно? — капитан смотрел исподлобья, вдумчиво, как и положено контрразведчику.

— Так точно!

— Хорошо. Далее. Рядовой Иванов числился в вашем экипаже. Как можете охарактеризовать бойца?

— Надежный. Решительный. Отлично владеет стрелковым оружием. Достоин полного доверия товарищ Иванов. Это, конечно, по нашей, по танковой части.

— Верное и своевременное уточнение. По нашему направлению мы рядового Иванова уж как-нибудь сами проверим. Кстати, он вам говорил, что был осужден, искупал вину в штрафной роте?

— Нет. А должен был?

— Не обязательно. Гордиться тут нечем, многие искупившие вину бойцы и командиры эти свои прошлые дела не афишируют. Но вы свое мнение о бойце не изменили?

— Товарищ капитан, я же с ним в бою был. Человек немцев кладет исправно, воинскую специальность поменял успешно, сходу освоил заряжание орудия на твердое «хорошо». Надежный боец.

— Что ж, хорошо. Судимость с Иванова снята, искупил полностью, награды возвращены. Идите, лейтенант, оформляйтесь. Отдыхать после войны будем, время поджимает. Детали вам объяснят.

Олег козырнул, вышел, успел мигнуть Митричу: «о тебе, дед, говорили, вроде нормально». Рядовой Иванов сверкнул сталью зубов, зашел в кабинет.

Вышел буквально минуты через две, в откровенном недоумении:

— И куда ты меня, бронетанковая сила, сосватал? Я же всегда по другую сторону от чекистов числился.

— Не дури. Сейчас у нас одна сторона — немца добить. Как я понял, готовят специальные передовые группы к штурму здешней столицы. Ты такие дела любишь — там геройски от «фауста» взорваться — как два пальца. Практически по-нагаданному.

— Это конечно. Про мою судимость сказали? — Митрич смотрел в упор.

— Сказали. Мог бы и сам намекнуть. А то сижу как дурак…

— Да просто к слову не пришлось. Так-то снята судимость.

— Я понял. Хрен с ним, пошли оформляться, и насчет питания узнавать.

* * *

Закрутилось, да так плотно, что прямо не продохнуть. Первые три дня провели на базе отряда…

Склад-стоянка был огромен. Автомобили и мотоциклы стояли длинными рядами под навесами и в боксах, словно по ниточке их бывшие немецкие хозяева выставляли. Немцев отбросили от города так стремительно, что те ничего сжечь и взорвать не успели. Тягачи, грузовики легкие и тяжелые, мотоциклы с колясками и без — прямо десятки и сотни. Непонятно, как фрицы могли такое богатство бросить, но вот оставили[3].

Состав отряда пополнялся на ходу, знакомились здесь же — расположение было отведено в немецких казармах: койки — опять ровненько расставленные — матрацы свернуты, в столовой полный порядок. Только окна местами побиты, да везде разбросаны сомнительные журнальчики и игральные карты — видимо, фрицы в панике пытались самое ценное порвать и уничтожить.

Личному составу было конечно, не до картинок пикантных. Командир ОМГП[4] — невысокий, но удивительно зычный майор Лютов — не терпел, когда бойцы без дела сидят, и еще на дух не выносил, когда с приемом пищи у подчиненных случаются безосновательные задержки. Завтрак, обед и ужин — минута в минуту, прямо по хронометру. Остальное время — подбор и освоение техники. Безлошадные танкисты сначала помогали с грузовиками, потом лейтенант Терсков — это уж как водится — загремел в дежурные по отряду, и там уже совсем упарился. Люди и боевая техника всё прибывали: связисты, техники, саперы, потом прибыла батарея дивизионных орудий и зенитчики — вертись как хочешь.

— Ничего-ничего, Терсков, скоро начальник штаба прибудет, а сейчас ты за него. Поощрим, не забудем. А пока на вторые сутки остаешься, раз втянулся, — гаркал майор Лютов.

Кипел и булькал отряд, Олег с новыми связистами и молодым замполитом Женей Герасимовым наводил служебно-бытовой порядок, попутно схлопотав не особо заслуженный нагоняй за опоздавший по вине поваров обед, ездил на станцию и в комендатуру. Написал приказ об отчислении двух дураков, не усвоивших, что в ОМГП строгий «сухой закон» объявлен не для пустого звука.

— Это сразу, это без разговоров, — рявкал майор Лютов, подмахивая приказ. — С глаз долой! А ты, Терсков, молодец — вполне грамотно накарябал. Хочешь в ПНШ[5]?

— Товарищ майор, я же танкист! — ужаснулся Олег.

— Ну, смотри. Вот пишмашинку получим, сидел бы, клацал умное и толковое — красота! А в танке что — ты бабахнул, в тебя бахнули — и сиди, смотри, как догорает. Безынициативное дело, строго для малоинициативных лентяев.

Характерное чувство юмора имел майор Лютов, но в нюансах службы разбирался.

…— Сдохнем мы здесь, не дожидаясь того Кёнигсберга, — предрек Митрич, оказавшийся на роли связного-посыльного, что было удобно — по зубам его весь личный состав уже отлично знал.

— Не-не, завтра танки должны прийти, может, хоть передохнем, — понадеялся Олег, сам себе не веря.

Танки действительно пришли — точно в срок, словно их с самого завода вели по графику.

Красота! Семь новеньких Т-34–85, экипажи частично укомплектованы.

— Обкатали? — с подозрением спросил Олег у худенького мехвода.

— Да как иначе⁈ Обижаете, товарищ лейтенант. С цеха вел и испытывал вот этими руками! — танкист растопырил пальцы, показал небольшие мозолистые ладони. — Гарантию даю, с ходовой стопроцентный порядок!

— Верю. Но вместе перепроверим, — намекнул лейтенант Терсков.

— Понятное дело, как иначе.

На первый взгляд экипаж был годный: мехвод Тищенко воевал с 43-го, успел под Курском с немцами подраться, стрелок-радист Хамедов дважды ранен, до танкистов в саперах повоевал, тоже годное дело. Наводчика пока не имелось. Ничего, найдется.

А машины с завода получили немного странные: на бортах оказались приварены кронштейны, на корме танка закреплена пачка решеток для навески на машину — вроде как экспериментальная защита, от фаустников должна защищать. Имелись сомнения в целесообразности такого технического решения, но раз инженеры сочли необходимым[6], так и попробуем.

Выгрузились с железнодорожных платформ благополучно, Олег на головной машине повел колонну в Группу.

Против ожиданий майор Лютов дергать танкистов перестал, дал возможность готовиться и разбираться с машиной. Параллельно начались занятия по тактике — капитан из штаба фронта рассказывал-показывал об уличных боях и конкретно о городе Кёнигсберге. Довольно толково рассказывал, по существу, не как на политзанятиях. Только через несколько дней, когда Олег пошел намекать на отсутствие наводчика, попался начальству:

— Так, раз уже непременно наводчик нужен, значит, с остальным разобрались, — зловеще закивал майор Лютов. — Будет наводчик, непременно будет. А сегодня заступишь дежурным по отряду.

— Да у меня ж там еще….

— Разговорчики, Терсков. У других офицеров «там еще» не меньше твоего…

Дежурство против ожидания оказалось относительно спокойным. И новый начальник штаба добавил порядка, да и вообще как-то устаканилось в отряде.

Ночью сидели с Митричем и Тищенко, пили чай.

— Я все равно не пойму — зачем такая Особая группа? — сказал мехвод, бережно окуная в кружку кусочек сахара. — Батальон не батальон, бригада не бригада. Мы же малосильными будем.

— Это ты всё в танке кверху крупом торчишь, ничего не слушаешь, — пояснил Митрич. — Мы не малосильные, мы — мелко-мощные. Ближний резерв. Идет впереди СМЕРШ, охотится на всяких генералов, эсэсманов и прочих гадов, дабы те удрать или застрелиться не успели. Напоролись наши контрразведчики на ощутимое сопротивление, тут нас — вперед! Сшибаем заслон, подъезжаем, ствол орудия в бункер суем — где тут у вас генерал гестапо? Они оттуда: найн! найн! нихт гестапо, адмирал есть! Брать будете? Наши: гут, давай сюда адмирала, и гестаповца живо ищите. И чтоб в парадной форме! Так, товарищ лейтенант?

— Примерно. Конкретные детали нам перед задачей огласят, оно же все секретно, — улыбнулся Олег.

Мехвод покрутил головой:

— Весело. Только там этих адмиральских гестаповцев, наверное, целая уймища. И в разных бункерах засели. Управимся ли?

— Так наша пехота и «катюши» рядом же будут, поддержат. Если что — отойдем, да и хрен с ним, с адмиралом. Дадут пару залпов, накроют, потом СМЕРШ фарша наковыряет — «слабоват данный немец-генерал оказался, не дожил». Жалко, но переживем как-нибудь такую потерю. Война заканчивается, скоро этих адмиралов-генералов наловят — плюнуть некуда будет.

— Не, Митрич, так не пойдет. Нас собирают, новую технику дают не для заготовки фарша. Адмиралы-генералы разные бывают, некоторых нужно непременно живьем брать, это очень важно, я так понимаю, — объяснил Олег, доливая чай.

В казарме было тепло, дружно храпели бойцы на койках, и только в какой-то из многочисленных каптерок тихонько играло радио. Что-то нежное транслировало, кажется, «Серенаду солнечной долины»[7].

Дед подтянул на рукаве повязку дежурного-дневального, равнодушно пожал плечами:

— Может, и так. Вот поймают особисты какого фрицевского адмирала, получат ордена. И прикрытию тоже чего-то перепадет, пусть и поменьше. Только я не для того на фронт шел, чтоб всяких гитлеровских колчаков поштучно ловить.

— Мы же не напрашивались. Откомандированы, приказ есть приказ, — напомнил рассудительный Тищенко.

— Боже ж ты мой, я виню кого, что ли? — поморщился Митрич. — Просто криво оно идет.

— Опять про гаданье, что ли? — пробормотал Олег. — Ну что ты его в голове держишь? Суеверие же, честное слово, откровенное отсталое суеверие.

— Может, и так. Я, товарищ лейтенант, и сам человек возрастной, отсталый, мне перевоспитываться поздно, — пробубнил Митрич. — Пойду лучше подмету — у дверей опять натоптано, копыта им лень вытереть, меринам тупым.

Дед пошел к дверям казармы, танкисты смотрели вслед.

— Чего за гадание? — осторожно поинтересовался мехвод.

— Говорю же — суеверие, — вздохнул Олег. — Ладно, сейчас гляну, что там у дверей набезобразили. За телефоном пригляди.

Митрич затирал влажные следы аккуратной немецкой шваброй, которую бойцы успели порядком изгваздать — на задавленную крысу стала похожа.

— Чего обиделся? — спросил Олег. — Я же честно говорю: всякие предсказания и пророчества — они же просто обман сознания. Ты же человек опытный, повидавший, должен сам понимать.

— Ничего я не обиделся. И понимаю, — дед широко шваркнул шваброй. — Только и ты встречно подумай. Вот сидит человек повидавший и верит, а ты не особо знаешь суть случая, а голосуешь заведомым недоверием. Может, смысл какой в моей вере есть, а?

— Может и есть. Я же не в смысле категоричности, просто свою точку зрения сказал. Ну как возможно — заранее знать, как оно случится и человека на судьбу настраивать?

— Мне искренне то сказали. Как виделось. Врать человеку смысла не было. Так чего мне вдруг не верить, а?

— Ладно, я же не знаю детали. Может и так. Раз человек такой хороший сказал, пусть. Но сейчас ты в моем экипаже, и задача у нас общая: Гитлера добить и вернуться домой. Жи-вы-ми! Поскольку есть еще у нас дома дела.

Митрич оперся на швабру и тяжело спросил:

— А я, стало быть, вас в смерть тяну? Не, не угадал, лейтенант. Судьба мне нагадана, вы то тут причем. Не сомневайся, снаряд всегда в стволе будет. Не подведу. Но возвращаться мне некуда.

— Так уж и некуда? Пусть ты одинокий, но ведь коллектив, работа… Тебя ж наверняка ценили, ты мужик умный и с руками.

Митрич посмотрел на швабру:

— Во-во. Я же профессионал, а ты отвлекаешь. Дай дотру, а то до утра здесь стоять будем.

Лейтенант Терсков вздохнул и пошел обратно к столу дежурного. Вот что за человек⁈ Нормально-нормально, а потом вдруг такой тоски нагонит, будто настоящий дед столетний.

Спала казарма, наигрывало тихое радио, шуршала швабра…

* * *

1934 год, Москва и далее.

Шуршала за окном листва, был месяц июнь, в том году свежий, с короткими внезапными дождями и чистыми мостовыми. И жизнь была внезапной и удивительной. как те дожди. Стоял Дмитрий Дмитриевич Иванов перед шкафом и смотрел на свой новый костюм. Хорошая пара красовалась на вешалке, прямо даже чересчур. Потом носить костюм придется частенько, а все равно будет как свадебный.

Завтрашняя свадьба казалась какой-то ненастоящей, вроде кинофильма с наспех перелицованным сценарием. Но ведь ничего спешного и фантастического в ней не было, это только товарищ Иванов раньше упорно полагал, что ничего подобного у него уже не будет.

С Тоней познакомились в поезде: соседние купе, при посадке помог переложить на верхней полке тяжелые чемоданы с образцами. Перемолвились парой слов: технолог «Моспромшва», тоже в командировке, у моря посчастливилось побывать, вроде повезло, да только два раза на то море издали и посмотрела. Круглолицая блондинка с ямочками на щеках, симпатичная прямо до невозможности. Дмитрий сразу понял, что не его уровня девушка. Нет, товарищ Иванов некоторым женщинам очень даже нравился, но те особы были с жизненным опытом, они на зубы и образование не смотрели. А тут совсем иной характер.

Так оно и было — красавица Тоня с инженером и моряком на остановках по перрону гуляла, пользовалась закономерным успехом. Но когда в коридоре сталкивались, улыбалась с некоторой приязнью, о неподъемных служебных чемоданах вполне помнила.

Чемоданы в Москве сгружал самоотверженный черноморский моряк, Дмитрий любоваться на каторжные работы не собирался — на работе ждали.

Вот на работе, месяца через четыре, и свела судьба. Получали фетр для обивки кофров аппаратуры, ехать пришлось на «Моспромшов», а там и здрасте…

Как же оно получилось? Потом думал-думал, догадаться не мог.

Гуляли, в кино и театр ходили. Смеялась-удивлялась, когда Дмитрий принципиальную разницу между кинематографом и ущербной театральностью ярко объяснял. «Какой ты начитанный»… Губы теплые, не безразличные. Числились в прошлом у Тони-Антонины романы, яркие и не очень, все же не школьница. И спешки не было. Но зимой сказала:

— Пойдем, с родителями познакомлю.

— А нужно?

— А разве нет?

Семья «из приличных». На зубы и биографию смотрели с некоторым ужасом, но разговор шел вежливый, без подловатых намеков. Пусть и рабочий человек, сугубо пролетарский, но работает в серьезной организации, авторитет имеет, специалист, зарплата приличная — поузнавали заранее, тоже не спешили.

— Ну, Митрич, ты даешь! — сказали в ЭМЦКТиПБ с явным одобрением. — Все ж урвал себе приз по пятилетнему плану. Красавица, да еще образованная.

В том то и дело — уже «Митрич» для народа, вообще не мальчик, а тут такой роман… Поздновато ведь, а?

Но лежала Тоня рядом на чистом и новом постельном белье, спала, обнимая за шею, прижималась тепло. И казалось: да почему нет⁈ Вот же она — милая, уютная, домашняя, как и должно быть. Неужто нелепо так думать?

Свадьба была скромной, но тоже приличной. Поздравляли гости искренне, желали только хорошего. И все равно казалось, что какую-то фильму смотрит товарищ Иванов — ну, конечно, звуковое кино, современное, всё на уровне. Нет, всё равно не верилось.

Поверилось, когда Гришка родился — Григорий Дмитриевич Иванов — серьезный такой, хотя маленький-маленький.

Послал на Октябрьскую годовщину очередную открытку сестре «всё хорошо, подруга, вот племянник родился — Григорием назвали». Ответа не ждал, обратный адрес ставил липовый-чужой, но знал, что сердечно порадуется Райка.

А пропустив один Первомай — в 38-м — пришлось снова в праздничную открытку дописывать — Сашка родилась — Александра Дмитриевна.

Жили тогда у родителей, теща с детьми помогала, квартира не то чтобы особо просторная, но удобная, с газом и ванной — всё с бытом налажено, почти как при коммунизме. Собственно, дома маловато приходилось бывать — работы невпроворот, готовили к производству новые модели, с учетом напряженной международной обстановки и прочего. Но в воскресенье с коляской погулять, семьей по саду Баумана[8] пройтись на свежем воздухе — то святое.

Обходили неприятности семью Ивановых. Времена были не сказать что совсем безмятежные, скорее наоборот, но обходилось.

На лето дачу снимали. Ездил по выходным Дмитрий за город, иной раз вместе с тестем в электричку садились, всякие технические новинки и достижения по дороге обсуждали.

А на даче красота: прохладно, душистая смородина зреет, ужин готов, дети тянутся. Гришка любил, сидя на горшке, слушать что-то про старинное кино, а Сашка на руках отца ерзала, иной раз зычно принималась требовать ускорения сюжета — пошустрее характером девчонка была. Тоня смеялась: «да что они про тех твоих графских разбойников и мушкетеров понимают»?

А кончилось всё, как известно, в самый поганый день страны — 22 июня. В иных городах и областях «ровно в четыре часа», а у Ивановых — как у большинства советских граждан — в 12:15 по московскому времени, в минуты радиовыступления товарища Молотова.

* * *

9.03.1945. Восточная Пруссия

2:23

Ну его к хренам, вспоминать сил не было. Митрич закончил с полом, поставил швабру, пошел к командиру:

— Товарищ бронетанковое начальство, выдай папиросу из заветных. Душа ароматов просит.

Лейтенант глянул с большим подозрением, но в нравоучительность впадать не стал. Открыл подарочный портсигар:

— Бери. И смотри, протянет тебя на улице. Гуляева из второго взвода сегодня в санбат отвезли — кашляет, как из 122-миллиметров.

— Вот! А я предупреждал: в приличной ОМГП непременно должен быть свой медсанвзвод. И приличный фельдшер. Вот как наша товарищ Сорока — у нее строго, без разрешенья хрен кашлянешь.

— Смейся-смейся. Только без бронхитов. Лично я так вообще за дезертирство сочту, — пригрозил суровый лейтенант Олежка. — Поскольку серьезно надеюсь на своего заряжающего.

В ночной стылой темноте сел Митрич на подножку машины, неспешно закурил. Сигарета пахла дивно, даже как-то по-заморски, по-пиратски. Вот славные были времена, веселые. Плавали по морям, ром исчисляли бочками, кричали «карамба!», умирали легко, а валенок и полушубков не носили за полной ненадобностью.

Брехня, конечно, не было никогда легких времен. Бывали времена, когда в легкость люди охотно верят, себя самозабвенно обманывают.

* * *

Москва 1941-й, осень.

Имелась у товарища Иванова «бронь» производства, количество зубов, не подлежащее мобилизационному призыву, и ненормированный рабочий день. С августа перешли на рабоче-казарменное положение — задач было поставлено столько, что хоть в восемь рук работай. Съемочная аппаратура, упрощенные фотокинопулеметы, оптические приборы и новые срочные разработки: «проще, больше, еще быстрее, фронту кровь из носу нужно». Домой вырывался раз в неделю. Тесть давно был в командировке — у него тоже специальность не последняя. В семье Гришка еще держался, остальные панически боялись бомбежек, по тревоге начинали хором выть и паниковать. Ладно, теща с малой Сашкой — с них какой спрос? — так и Антонина страху поддавалась.

Возвращался в мастерские, переключал мысли — ящики-чехлы-кофры, грубые, максимально технологичной конструкции. «Митрич, конструкторы просят — лишь бы прибор не побить, с нас же головы снимут. Понятно, что не из чего сейчас футляры делать, но надо…».

Работали.

В середине сентября днем прибежала Тоня, вызвала на проходную:

— Митечка, эвакуируют нас. С папиной службы семьи отправляют, вагоны выделили. Мы поедем, здесь уж совсем жутко. Немцы, говорят, всю Москву затопят.

— Только давай без слез.

Отпросился, наспех собрали шмотки. Детские вещички, посуда, ерунда какая-то в чемоданах. Разве так уезжать нужно? Но было всего полчаса, и царила полная семейная пустота в головах.

Отвез на Казанский. Вагон рыдал, прямо вот весь, целиком и полностью. Только Сашка, обычно и сама не дура поголосить, молчала, видимо, от превеликого изумления. Таращила глаза на руках у тещи, а Гришка, бедняга, в этом бедламе все-таки сопли распустил.

…— Мы сразу напишем, сразу! — кричала Тоня, отпихивая постороннюю, упрямо втискивающуюся в открытое окно, корзину. — Приедем, сразу напишу.

Работа осталась, шла круглосуточно. Писем не было.

В октябре пришел приказ на срочную эвакуацию ЭМЦКТиПБ. Товарищ Иванов оставался в группе организации отправки. Первым свернули и отправили «конструкторское» и полу-готовые образцы аппаратуры, оптику, потом инструменты, станки и материалы.

10 октября навесили замок на опустевшую проходную цеха. Арьергард: шесть человек группы отправки, взгляды от усталости насквозь пустые, бессмысленные. Всё — иссякли до последнего миллиметра люди.

— Товарищи, завтра встречаемся на вокзале. Посадочные пропуска разбираем, товарищи. Митрич, бери.

— Отдай кому-нибудь. Я — в военкомат.

— Ты что⁈ Это же дезертирство! Под суд пойдешь.

— Ну, пусть на фронт делегацией приезжают, арестовывают. Брось, Пашка, вот чего вдаль мне кататься? Там у вас столяры найдутся, сейчас техзадания простые, невелико уменье из третьесортной фанеры «гробы» сколачивать. А мне сейчас винтовка в руках уместнее, все ж помню, как затвором щелкать.

Писем всё не было. Блуждали где-то эшелон и почта эвакуированных…

Сутки проспал, взял ватник и вещмешок. Проверил почтовый ящик — пусто. Ладно.

Москва. Осень 1941. Барикада у Смоленской.

В военкомате особо заглядывать в зубы не стали — не та ситуация. Но на «бронь» указали:

— Не имеем права мобилизовать. Возвращайтесь на производство, товарищ Иванов.

— Так свернулся и уехал наш цех, нету уже предприятия. Что мне, дома сидеть или анархическим самоходом топать на передовую? Тут, нынче, оно и недалече, а, товарищ капитан?

— Погодите с самодеятельностью. Раз такая ситуация, укажем, что доброволец, а раз еще и сознательный, опытный, из рабочих… Прямо сегодня к службе приступите.

Попал в отряд усиления — наскоро собрали из москвичей, отдали под командование кадровых сержантов и милиционеров. По сути, усиленный патруль, дело в военное время самое понятное и естественное. Только Москва стала уж совсем непонятная: вся в баррикадах и мешках с песком, темная и жуткая, с заунывным воем сирен воздушной тревоги. Метро встало, бурлили переполненные вокзалы, уходили с них переполненные эшелоны. Гнал по восточному забитому шоссе Энтузиастов хаотичный поток машин: груженные станками и архивами, узлами с барахлом, чемоданами и комодами. В голос орали-надрывались в толпе у магазинов паникеры и провокаторы, суетливо растаскивали граждане по домам муку и крупы — где розданные завмагами, где попросту вытащенные из взломанных складов. На Садовом в жопу пьяный интендант-армеец прямо с машины раздавал в протянутые руки консервы и водку:

— Берите! Всё берите! Хоть не пропадет. Эх, тетка, да бери еще бутылку…

Патрули анархию пресекали, иной раз жестоко. Но патрулей было мало. И с бойцами патрулей иной раз случалось как с той водкой — только что была, да навсегда исчезла. Дни были такие шаткие — качается-балансирует человек или город на лезвии судьбы, дунь — рухнет, да навечно сгинет.

Но Иванову с патрулем повезло — от милиции имелся сержант Турбулин, человек серьезный, немолодой, до дна души московский и милицейский. Остальные кто как — в полу-гражданской одежде, без опыта, одуревшие от происходящего, с непривычными большинству «трехлинейками» на плече и россыпью патронов в кармане. Младший сержант из армейских — так его вообще кинули из снабжения, тот трусил откровенно. Дня через два герой-кадровик исчез, потом еще один парень утек бессловесно, но остальные службу держали.

Шутила судьба: полжизни Митька Иванов от патрулей и органов шарахался, ужом выворачивался, а теперь сам с красной повязкой на рукаве устало бухал сапогами по мостовой, распугивал блатных и засланных, пресекал провокации и криминал.

Пресекать приходилось и всерьез — из винтовки. В перестрелке двоих шальных хлопцев уложили — те из «шпалеров» бить вздумали — с ними ладно, то в горячке, они стреляют — патруль в ответ. Вот в Козловском переулке бандита взяли на горячем: зарезал дамочку в подъезде за «котлы»[9] золотые и ношеное пальто с лисой. Выволокли во двор, тот орет:

— Думаете, вонючие гапки[10], ваша взяла⁈ Да меня завтра немцы выпустят. Кончилось ваше время!

Толкнули к стене, отпустили и отступили. Сержант Турбулин глянул на своих патрульных:

— Кто готов?

Костик Сержин — вчерашний школьник, глаза сумасшедшие, лихорадочные:

— Он бандит! Рука не дрогнет!

Митрич отпихнул сопляка в сторону:

— Уйди, шибко рукастый. Молод еще так пачкаться.

Пнул задержанного, разворачивая мордой к стене. А «хунхуз»[11] всё не верил, визжал с сумасшедшим торжеством:

— А я не побегу! Даже не подумаю. Не купите! Ведите в отделение, мосеры тухлые. Завтра немцы…

— По законам военного времени… — начал, напрягая голос, Турбулин.

Ствол винтовки почти упирался в дергающийся затылок бандита. Нажал палец спуск, дохнула «трехлинейка» огнем — и кончено дело. Возвращались былые времена.

Выходили со двора, оставив у стены вытянувшееся тело бандита. Турбулин глухо сказал:

— Ты, Иванов, чугунный. Где воевал?

— Ой, не тереби, сержант. Оно мне не в радость, — только и ответил Митрич.

Вот так, кладя врагов под заборами, возвращая матом и прикладами разум паникующим гражданам, и вернули порядок на московские улицы. Понятно, не только усиленных патрулей в том заслуга, но как без них? Тяжелые дни, тяжелые задачи. Когда в конце ноября направили красноармейца Иванова в нормальную формирующуюся часть, вздохнулось Дмитрию много спокойнее.

А 3-я Коммунистическая ДНО[12] тогда уже доформировывалась в корпусах Пищевого института.

* * *

15.03.1945. Восточная Пруссия

Сформирована и готова была к делу Особая Механизированная Группа Поддержки — ну, насколько может быть готова к делу только что созданная отдельная часть. Успел лейтенант Терсков с экипажем смениться с наряда, чуть передохнуть, потом трое суток возились с машиной, получили долгожданное пополнение в экипаж. А еще товарищ Терсков скоропалительно получил звание «старшего лейтенанта» и должность командира взвода. Дело не то что новое, но все ж ответственное, тут немного занервничаешь.

Но нервничать было некогда: на следующий день отряд подняли по тревоге, поставили задачу на марш.

Двигались маршевой колонной — маневр не такой простой, как кажется. Танк с бортовой «двойкой» и установленными экранами — ставший малость похожий на толстенького ежа — двигался третьим, сразу за машиной командира отрядной танковой роты и полугусеничным вездеходом из трофейных, с установленным немецким же автоматическим 20-миллиметрвым «эрликоном»[13]. На корпусе вездехода сияли крупные советские звезды, нанесенные свежей краской. А самыми головными катили разведчики, на легкой немецкой драндулетке и двух мотоциклах.

Олег сидел в башенном люке, следил за дорогой и воздухом, когда колонна притормаживала, урывками беседовал с новым наводчиком. Тот был молодым, скуластым и узкоглазым, носил слегка странноватую фамилию — Грац.

…— Еще тем летом успел повоевать. На Минск мы шли, охватывали и гнали немца хорошо. А подорвались на ровном месте, ладно бы улица или поселок какой. Ровная дорога, ничего такого. Дало здорово, вроде противотанковая была и с ней фугас. Не знаю подробностей. Меня из башни как швыронет…

— Да что там минные подробности. Сам-то по фрицам пострелять успел?

— А как же! — Грац засиял. — Две машины и броневичок — тот шустрый, как рванет от нас вдоль опушки! Но я упредил. Аж перевернуло гада! Так что врать не буду, но три машины на нашем счету было. Ну и пехота. По танкам тоже стреляли, но кто попал, а кто мимо — там как разберешь? Но те три точно…

— Да понял, ты врать не будешь, — Олег хотел рассказать про здешние «тигры», но решил не пугать. Лучше о чем более житейском поинтересоваться. — Слушай, это, конечно, значения не имеет, просто любопытно — откуда ты родом и происхождением?

— Так я насквозь советский! — улыбчивый Грац совсем уж засветился. — На четверть сибиряк, еще четверть армянина. С другой стороны четвертушка корейская, остальное хохляцкое. Город Ворошилов-дальневосточный[14], слыхали, может быть?

— Как же, конечно слышал. Однако, дружно у вас там живут…

Ничего вроде парень. Хотя, может и болтун. Жизнь покажет. Жаль, пострелять учебно, проверить глаз и руку наводчика так и не успели.

Ничего, весь личный состав ОМГП был насквозь учен фронтом — новобранцев практически нет. Иное дело, что и бои предстоят необычные, хрен их знает, этакие новые хитрые задачи. С другой стороны, а когда бои были обычными? Каждый раз что-нибудь с подковыркой…. Но справлялись же…

Успокоенный старший лейтенант Терсков оглянулся на вверенные командованием боевые машины. Взвод невелик, но пока идет без сбоев и поломок, да и мехводы не очень вымотались. И, между прочим, взвод сейчас под командой товарища Терскова не потому что «больше некому, всех повыбило», а потому что сочтен человек опытным и достойным. Справимся.

[1] Название изменено.

[2] Ныне город Черняховск. Взят был Красной армией 22.01.1945.

[3] Имелись подобные реальные случаи, конечно, не в Шеллене, но недалеко от этого города.

[4] ОМГП — Особая Механизированная Группа Поддержки.

[5] ПНШ — помощник начальника штаба.

[6] О штатном комплектовании танков Т-34–85 подобной защитой известно крайне мало. Возможно, лейтенанту Терскову достался очень-очень экспериментальная комплектация линии «К».

[7] Сам американский фильм наши бойцы вряд ли видели, но музыка из фильма была весьма популярна.

[8] Сад имени Николая Баумана. Небольшой парк, открыт в 1920 году. Располагается между Старой и Новой Басманными улицами.

[9] Наручные и карманные часы (жаргон).

[10] Милиционеры, сотрудники угрозыска (жаргон).

[11] Вооруженный грабитель (жаргон).

[12] 3-я Московская коммунистическая стрелковая дивизия начала формироваться 17.10.41 г. В ее состав вошли батальоны Дзержинского, Железнодорожного, Киевского, Краснопресненского, Ленинградского, Ленинского, Москворецкого, Октябрьского, Свердловского, Советского, Таганского, Тимирязевского и Фрунзенского, Бауманского, Калининского, Кировского, Коминтерновского, Красногвардейского, Куйбышевского, Молотовского, Первомайского, Пролетарского, Ростокинского, Сокольнического и Сталинского районов Москвы. Это была большая дивизия, могла бы быть и еще многочисленнее: имелись добровольцы, но не хватало оружия и снаряжения.

[13] 20-мм зенитные автоматы FlaK 28, FlaK 30 и FlaK 38 в РККА не особо разделяли по моделям, обзывая общим термином: «эрликоны».

[14] Вообще сейчас это город Уссурийск. Ранее село Никольское, с 1898 — город Никольск-Уссурийский, с 1935 — Ворошилов.

Глава 7

7. Лекции и переводы

15 марта 1945 года.

Разведотдел 3-го Белорусского фронта

22:08

В дверь постучали:

— Товарищ генерал, разрешите?

— Что там?

— Время радиосеанса заканчивается. Группа на связь не выходит.

— Понятно. Ждем, — генерал Попутный вернулся к просмотру документов — манера чтения у него была характерной: этак вяло, вроде как по диагонали пробегать глазами строчки, с трудом сдерживая дремоту. Но в памяти содержание документа оседает раз и навсегда.

Старший лейтенант Земляков переглянулся с генеральским адъютантом — с группой получалось совсем уж нехорошо.

Разведгруппа «Медвежья» была заброшена в район западнее Гофена[1] больше месяца назад. Работала удачно, выходила к побережью, давала свежие и важные сведения. Сказывалась специальная подготовка разведчиков, подбор личного состава, да и вообще парням сопутствовала удача. Казалось, доведут задание до конца. Но вот…

Евгений вернулся к склеенным листам фотографий. Аэрофотосъемка велась постоянно, разведотдел тщательно отслеживал изменения обстановки. Снимки пестрели свежими значками-пометками. Пометки «по линии Отдела 'К» ставились довольно-таки блеклым зеленым карандашом — первоочередными не считались. Справедливо, фронту нужно добить противника, а заботы малоизвестных отделов — дело тех отделов.

Тикали здоровенные настенные часы. В кабинете царил изрядный хаос, как частенько бывает во временных штабных помещениях. Массивная классическая мебель рассована как удобнее, кабанья голова на стене сделала оверкиль — это на нее какие-то шутники из пехоты, первыми вошедшие в поместье, пытались немецкую каску нацепить. Седой прусский кабан надругательства не выдержал, перевернулся, и ныне висит на одном винте, явно собираясь грохнуться на каминную полку. Бабахнет, как ФАБ-5000[2].

В голову лезли глупости. Это оттого, что снимки уже изучены, анализировать там, собственно, нечего — никаких ярких изменений и открытий по части ситуации с «Horfkucuck» не обнаружено. Проклятая «кукушка»[3]…

Разведгруппа «Медвежья» работала и в интересах Отдела «К». Понятно, и иные задания у разведчиков имелись, но и «по теме» — уж в очень интересном, многообещающем районе действовали парни. А все из-за бестолковости некоторых оперативников «К», не способных до конца отработать самостоятельно.

Разведгруппа (видимо, дивизионная)и военкор М. Д. Булкин. Восточная Пруссия

Евгений глотнул остывшего чая. Ручка серебряного подстаканника отдаленно походила на эфес старинной шпаги. Только колоть-рубать сейчас некого, да и в будущем вряд ли представится такая славная возможность. Штабная крыса товарищ Земляков, ему сидеть, ждать, пить чай. Кстати, лимон здесь много душистее, прямо аж горьковатый. Или это от густоты заварки? Тьфу, ну что за мысли?

Заброску разведгрупп в Восточную Пруссию[4] начали почти год назад. Работать разведчикам было сложно, почти невозможно. Густая сеть населенных пунктов и дорог, прозрачные искусственные леса с массой просек, бдительные лесники-объездчики, изобилие полицейских и различных полувоенных формирований, включающих местные пожарные охраны, службы помощи полиции и ПВО, плюс десятки тысяч глаз юных фрау, стариков и мальчишек, мечтающих поймать русских шпионов. Даже в полях зоркие бюргеры работают с оружием. При малейшем подозрении все бегут к телефону и кодовым словом «парашют» поднимают на ноги всю округу, включая бургомистров, комендантов и начальников гарнизонов. Начинается «хазенягд» — «охота на зайцев», и ее не отменят, пока результаты облав не станут предельно ясны.

Конечно, на границах области действовать чуть проще, именно поэтому первые наши разведгруппы пытались войти со стороны Польши и Литвы. Там и леса, там можно было рассчитывать на помощь партизан — пусть и не очень многочисленных, и неоднозначно настроенных к советским разведчикам, но все же. Да и вообще там условия много привычнее, проникали наши, иногда получалось. Авиадесантированием группы начали забрасывать позже.

На момент начала забросок разведгрупп об обстановке в Восточной Пруссии, о системе обороны и укрепрайонах противника наше командование знало крайне мало. Разведка активизировалась, начали массово подготавливать разведгруппы. Везучие группы выходили на связь, о судьбе других ничего не было известно…

Специальная радиофицированная разведывательная группа «Эрих». Забрасывалась в интересах 3-го Белорусского фронта в ночь на 31 октября 1944 года. Состав — три человека. Пропала без вести вместе с экипажем самолета — были сбиты над линией фронта…

Специальная диверсионно-разведывательная (партизанская разведывательная) группа «Максим» «полевая почта 83462». Подчинения 3-го (диверсионного) отдела Разведуправления 3-го Белорусского фронта. Состав: 21 боец. Действовала с середины августа 1944-го по январь 1945-го. Последний радиосеанс 12.01.45. По сведениям легализованного агента группа погибла в бою с карателями. Агент ошибся — пятеро бойцов смогли отбиться, вышли к своим в конце января — начале февраля…

Спецотряд лейтенанта «Федорова» из Разведывательного управления Генштаба РККА. Заброска — сентябрь 1944-го. Личный состав — 32 человека, работали удачно, хотя неоднократно сталкивались с немцами, несли потери. В январе оставшиеся шестеро бойцов по приказу командования вышли к своим….

Специальная радиофицированная разведывательная группа «Харон» Подчинение: разведывательное управление 1-го Прибалтийского фронта. Одиннадцать человек. Заброска: сентябрь 44-го. Трое числятся пропавшими без вести, остальные, видимо, погибли…

Знаменитая группа «Джек». «Полевая почта 83462». Подчинение: 3-й (диверсионный) отдел Разведывательного управления 3-го Белорусского фронта. Девять бойцов. Первая радиограмма из тыла немцев — 28 июля, последняя — вечер 30 декабря. Судьба большинства бойцов известна. Памятники будут, даже в Польше поставят. Разведчики у границы работали, последние бои против немцев вели совместно с отрядом местных партизан.

…Длинная очередь «Дегтярева» часового — в ответ летят во двор десятки гранат-«колотушек», гремят, прошивают дряхлые стены риги пулеметные очереди нескольких МГ. Окружен хуторок. Ответный огонь разведгруппы яростен, патроны экономить уже нет нужды. Радистка — закинут за спину «Северок», подхвачен вещмешок с запасными батареями, в другой руке почти бесполезный ТТ — выпрыгнет в дверь, прямо навстречу пулям…

Они прорвутся к лесу. Остатки разведгруппы и остатки партизан, на отходе парни будут залегать и отстреливаться, часто уже не вставая. А девушка в куцем коричневом пальтишке и кирзовых сапогах несется к опушке, унося самое ценное — рацию.

Радиокорреспондент 2165, псевдоним «Лебедь» — сержант А. А. Морозова. Профи советской разведки.

Анна Афанасьевна Морозова, 1921-го года рождения, уроженка деревни Поляны Калужской области, образование — неполные девять классов и девятимесячные курсы бухгалтеров. В 1940-м году служащая Красной Армии, счетовод отдела снабжения авиадивизии. В 41-м окружение, смогла выйти к своим. Май 42-го — сентябрь 43-го — командир Сещинской интернациональной подпольной группы, входившей в состав 1-й Клетнянской партизанской бригады, подпольщики работали в интересах разведотдела 10-й армии Западного фронта. Псевдоним того периода — «Резеда». Работала на немецкой авиабазе — дело знакомое, сведения добывала важнейшие. В 42-м по ее данным партизаны атаковали авиабазу — минус более двухсот человек отборного летного состава, генерал и почти четыре десятка единиц техники люфтваффе. За эту работу много позже — в 1965-м — удостоена звания Героя Советского Союза.

Осень 43-го — опять учетчица отдела снабжения, опять нашего — в управлении аэродромного снабжения НКВД СССР.

В феврале 1944-го — курсы радистов, военнослужащая в/ч «Полевая почта 20631-Г». Да, путь обычной работницы отдела снабжения…

…Они — часть группы и партизан — тогда уйдут с хутора.

Через двое суток их окружат в землянке. Погибнет «Француз», застрелится раненая «Сойка»[5]. А «Лебедь» с рацией вновь прорвется, потеряет последних товарищей по группе, но совершенно случайно встретит коллег — бойцов спецгруппы капитана Черных.

В последний день 1944-го года наши разведчики и польский партизанский отряд под командой поручика Седлиха после длинного перехода остановятся на отдых у хутора Нова Весь. Будут внезапно атакованы эсэсовцами. И «Лебедь» вновь прорвется вместе с поляками, но уже раненная — на опушке ее найдет разрывная пуля — раздроблена кисть руки.

«Лебедь» Анна Морозова погибнет несколькими часами позже. Партизаны оставят обессиленную радистку — идти она больше не может. Нет, поляки те были честными, не то что нынешние, не было предательства, просто ситуация будет безвыходной. Облава шла по пятам, в разбитом отряде оставались считанные люди и почти не было боеприпасов. Укрыть девушку помогут местные старики-смолокуры. Один из них погибнет первым — немцы его найдут в зарослях и застрелят на месте. Потом собаки-ищейки унюхают заваленную хворостом, тщательно спрятанную радистку….

«Лебедь» уложит троих двуногих гадов — расстреляет в упор из компактного «вальтера», столь знакомого некоторым штабным дармоедам. Первая «лимонка» достанется четвероногим кобелям. Потом «Лебедь» уничтожит шифроблокнот, подпустит немцев вплотную и взорвет последнюю гранату. Спасется дед-смолокур, закопавшийся в кустах по другую сторону болотца, расскажет, как всё было[6]…

…Разведгруппы «Быстрый» и «Урал», «Атаман» и «Норд», «Сталь» и «Ром»…

Интернациональные разведгруппы: «Ганс» и «Як», «Лион» и «Западный», «Шлеминг» и «Отто»… Немцы, русские, поляки, даже француз ушел тогда в тыл нацистов. Иногда работали удачно, чаще не очень, но такая уж судьба разведчиков…

Группа «Док». Восемь бойцов. Октябрь 44-го. Пропали без вести. Останки радистки группы найдут в 1965-м году. То ли тракторист, то ли пытливый местный пенсионер заметит странную яму у края оврага. Расчистят без спешки: скелет, снаряжение и остатки рации, осколки гранаты… Васильева Тамара Ивановна 1921 года рождения — подорвалась, успев уничтожить документы и радиостанцию. По легенде, останки разведчицы опознают по неуставной кофточке — мать еще дома подарила, грела кофта до последней минуты…

В тыл врага шли новые группы. Позже начали вводить коррективы в подготовку и схему заброски. Во фронтовых разведотделах появлялись сведения об обстановке в Пруссии из иных источников (к этому старший лейтенант Земляков был слегка причастен). Но все равно… тяжко дело двигалось.

Товарищ Земляков допил чай и вытряхнул в рот кружок лимона.

— Евгений, ты не отвлекайся, — сказал, не отрываясь от бумаг, генерал.

— Товарищ генерал, я фото досмотрел. Пытаюсь анализировать, — доложил старший лейтенант.

— Ну-ну…

От генеральского «ну-ну» и многие старшие офицеры вздрогнули бы, но товарищу Землякову только кислее стало. Вот же ситуация — незаменим старший лейтенант. Не исходя из личных великолепных офицерско-оперативных качеств, а просто получилось так. Нельзя старлея в штрафбат отправить или еще куда. И от этого только подлее себя чувствуешь…

…Специальная разведывательно-диверсионная группа «Ясень». Действовала в интересах 2-го Белорусского, девять человек, командир — капитан Чугунов, бойцы-разведчики: Ефременко Иван, Козелко Константин, Дрозденко Никифор, Лукомский Василий, Костюкевич Виктор, Овчинников Юрий, Орловский Иван, Попов Владимир. Радистка — Радюшкина Евгения, почти тезка… Господи, да что ж все время девчонок с «Северами» посылали-то?

Молчат рации, молчат группы, в землю уже легли. Нет, кто-то, оставшись без связи, непременно уцелеет, дождется нашего наступления, а то и сам к своим изловчится выйти. Непременно так и будет. Но без связи это уже не разведгруппы.

— Так, всё, время. Едем, — генерал встает.

Адъютант Артур уже на ногах, подает фуражку. Генерал благодарно кивает — он может быть вежливым, может быть невыносимо хамоватым, дубово-тупым, проницательным, обаятельным, безупречно сдержанным — таким, как надо в данный момент. Он многолик, он станет легендой. Собственно — уже легенда. Плотноватый, с невыразительным, совершенно не фотогеничным лицом и глуховатым голосом. Вот как он умудряется? Чужак в чужой вселенной, ставший здесь своим, таким нужным и бесценным. Верно Катерина говорила: «мы еще внукам о нем будем рассказывать». Что же у них было за то раннее совместное задание с товарищем Попутным?

Досужее любопытство товарищей переводчиков запросто может сгубить — Евгений едва успел сложить в папку секретные снимки. Положено проводить начальство — пусть и не совсем прямое-свое то начальство.

Вышли к машинам. Автоматчики охраны запрыгивали в «додж», генерала ждала помятая «эмка». Вот насчет этой составляющей имиджа генерал был подчеркнуто демократичен и сдержан — никакого пафоса: неброские машины, никакого шума и громких рапортов, сугубо полевая форма. Золотое шитье и ордена только в самых необходимых обстоятельствах.

Генерал окинул взглядом провожающих:

— Неудача есть неудача. Не застрахованы. Работаем, товарищи.

— Товарищ генерал! — от дверей особняка бежал зам начальника разведки фронта. — «Медвежья» вышла на связь. Расшифровано: «20–20 не обнаружено. Веду бой. Рацию уничтожаю».

Все молчали. Генерал первым снял фуражку, и по-домашнему сказал:

— Эх, парни… Герои… Светлая память.

Посмотрел на адъютанта.

— Спасательно-эвакуационная группа будет направлена немедленно, как только наши войска по земле в район выйдут. Координаты уточним, — заверил красавец-адъютант.

— Координаты сразу берите, мы подождем. И готовьте к заброске «Долину». Когда ее можно будет высадить?

— Десантировать можем завтра в ночь. Если погода позволит, — доложил зам разведотдела фронта.

— Да, еще и погода. Что ж, готовьте. Давайте-давайте, координаты сразу уточняйте, хоть на душе будет малость спокойнее, — вздохнул генерал.

Штабные разведчики и адъютант устремились назад в усадьбу.

Вообще-то работа спасательно-эвакуационной службы была относительным нововведением. Конечно, особо «спасательной» служба не была, с этим ей никак не успеть, просто уточняла по горячим следам обстоятельства гибели бойцов разведывательных и диверсионных подразделений, пыталась отыскать тела и места захоронения. И опыта у службы особого пока не имелось, да и доформировывалась на ходу. Но многим бойцам, уходящим в тыл врага без особых надежд на возвращение, было легче — знали, что рано или поздно придут по их следам товарищи из СЭ, попробуют отыскать. Нехорошо без вести пропадать, это все знают.

Генерал поманил старшего лейтенанта Землякова:

— На базу когда?

— Сегодня, товарищ генерал. Вернусь уже с командой, — Евгений точно знал, что генерал про всё это планирование знает, но раз вопрос задан, значит, в нем есть смысл.

— Задержись, Женя. Завтра съезди на аэродром, проводи «Долину».

— Так точно, буду, провожу. Но…

— Нужно. Нужно и полезно. Расскажешь им вкратце про Кёнигсберг. Понятно, что там все изменилось, но бойцы будут знать — ходил старший лейтенант с группой, вернулся, значит, шанс есть.

— Так точно.

— И еще. Ты их запомни, Евгений. Когда-нибудь, через много лет, посиживая на даче, ведя здоровый образ жизни на спокойной и мирной пенсии, напишешь книгу. Вот про эти самые дни. Толстый и интересный роман.

— Я⁈

Генерал удивленно вскинул бровки:

— А кто еще? Писать ты умеешь, грамотен, орфографией владеешь — тут у нас никаких сомнений нет. Тему знаешь, немецкие источники привлечешь без труда. И дело-то, как говорится, архинужное.

— Я понимаю. Но там вроде бы и литературный талант необходим.

— Разовьешь. Вот такое тебе задание, можно сказать, по комсомольско-партийной линии. Комсомолец ты, конечно, еще тот, так и задание неформальное. После Победы я тебя с Симоновым и Соболевым[7] познакомлю, они тебе живо зачатки большого таланта привьют.

— Ой… в смысле, так точно.

— Вот. Все же сделали мы с Катериной из тебя человека, улавливаешь суть проблемы на лету. Ну, до встречи!

Уехало начальство, слегка обалдевший товарищ Земляков — после бесед с Попутным такое случалось регулярно — пошел в штабную столовую поужинать и поразмыслить о неожиданно продлившейся командировке. Нужно чем-то полезным грядущий день занять, он-то в рабочие планы не входил.

* * *

Рассвет застал товарища Землякова не особо выспавшимся и с болящей спиной — «Виллис» машина очень верткая и незаменимая на фронте, но с комфортом у нее не очень. В кузове хрен вытянешься, да еще скачет по дорожным ямам все время.

— Сейчас приедем, — порадовал полковник Запруженко. — Даже хорошо, что так вышло. Познакомишься с ОМГП заранее, все ж новая часть, возможно, вам в операции придется на них крепко опираться.

— Это конечно, — прокряхтел командированный старший лейтенант, думая об обратном нелегком пути и доставая из футляра очки.

— Ничего-ничего, в Группе предупреждены, завтрак должны обеспечить.

* * *

С завтраком как-то не задалось, поскольку сразу попали на тактические занятия.

…Разворачивались и преодолевали минные проходы у полу-условного противотанкового рва танки, маневрировали прикрывающие их зенитные установки, горохом десантировались с брони танкодесантники, перекатывали орудия взмыленные артиллеристы. Товарищ Земляков наблюдал вместе с начальством, и не особо понимал нюансы. В реальном бою — «с земли» — всё выглядело как-то иначе, да и не особо имелось там времени наблюдать и анализировать. Работают люди, тренируют слаживание, молодцы. Наверное, лучше бы отрабатывать маневры где-то в городской застройке, но где ж ее взять, если поблизости только остатки фольварка, да и те выгоревшие. Собственно, командир ОМГП и полковник Запруженко довольны, радиосвязь между машинами вполне на уровне — бурные переговоры слышны из рации отрядного КП — значит, нормально дело идет.

Дали отбой, собрали командный состав. Тут уже старший лейтенант Земляков перестал числиться зрителем-ротозеем, прочел подробный доклад об «особенностях застройки города Кёнигсберга и предполагаемой схеме инженерных заграждений противника». Имелся конспект и альбом с фотографиями, но очень скоро перешли на схему вопрос — развернутый ответ. Офицеры собрались опытные, спрашивали по существу.

…— Нужно учитывать, что пока мы говорим об относительно целом, почти довоенном городе. Сейчас авиация союзников порядком разбомбила Кёнигсберг, некоторые кварталы сплошь в развалинах, когда начнется штурм, наши авиаторы и тяжелая артиллерия тоже крепко поработают. В общем, завалов и иных «естественных» препятствий будет хватать, огневые точки на улицах щедро дополнят, хотя там схему огня слегка подпортили те бомбометания. Вот форты остались почти нетронуты, там надежда на нашу артиллерию и саперов — им еще придется поработать.

— А главное логово у немцев в этом самом Королевском замке? — спросил старлей-артиллерист.

— Нет, там есть свой гарнизон, и скорее всего по ходу штурма туда отойдут разбитые подразделения, некоторые высшие чины, но командующий гарнизона будет располагаться в другом месте… — Евгений рассказал о бункере генерала Отто фон Ляша и собственно Королевском замке — как ни крути, замок очевидный ориентир, лучше его всем знать.

— Хорошо рассказываете, — неожиданно одобрил майор Лютов. — Прямо как наяву в городе побывали.

Офицеры дружно поддержали, даже знающий полковник Запруженко закивал.

— Я же, товарищи, по основной специальности переводчик как раз с немецкого. Культуру и города Германии поневоле должен знать, — пояснил Земляков.

— Побольше бы нам таких переводчиков с глубоким знанием схем обороны перекрестков, — засмеялся молодой замполит ОМГП.

Не очень поверили товарищи офицеры в чисто переводческую природу гостя, и имели к этому некоторые основания. Но это было не суть важно, и собравшиеся перешли к обсуждению возможных конкретных задач, поставленных новому отряду. Насчет этого Земляков тоже мог кое-что сказать. По всей вероятности Группа Поддержки будет разделена на несколько маневренных групп, поскольку быстрая переброска вдоль фронта наших штурмовых частей будет затруднена, а действовать по прикрытию оперативников придется одновременно на нескольких направлениях.

— В ближайшие дни прибудет автогруппа «Линда» — это штурмовые саперы, толк в деле знают, — объявил полковник Запруженко. — Успеете познакомиться, сработаться, отработать танкодесантные действия. Легкая техника у саперов имеется, есть и бронетранспортеры, ну а серьезным огнем и броней вы поддержите. Отряд боевой, в деле бывал не раз. Вот, товарищ Земляков готов подтвердить, он с ними лично работал.

— Да, очень боевые саперы, это точно. Немцев рвут, как Тузик грелку, — подтвердил Евгений.

Офицеры засмеялись:

— Это мы еще посмотрим, у кого клыки поострее. А вы, товарищ старший лейтенант, у них тоже «попереводить» успели?

— Куда деваться? Народ у нас обстрелянный, мастера и специалисты высшей марки, но с изучением языков не у всех сложилось.

Официальная часть закончилась, наконец пригласили отобедать, что было кстати. За обедом продолжили разговор «по профилю», хотя лично товарища Землякова несколько отвлекал вкуснейший суп с трофейными копченостями.

Пора было и в обратный путь собираться. Полковник Запруженко все еще беседовал с командиром ОМГП, а консультант-переводчик, порядком отяжелевший после обеда и стопки коньяка, решил пройтись, размяться, еще разок глянуть на технику и бойцов.

Ничего так: вооружение почти всё новое, на вид не расхристанное, бойцы бодрые и с виду опытные. Земляков поглазел на «тридцатьчетверку» с броней, усиленной новыми противокумулятивными сетками-экранами. Рядом с машиной умывался обнаженный по пояс худой, жилистый боец — воду ему лили на загривок прямо из ведра. Солдат даже не фыркал, спокойно растирал плечи, перевитые узкими, похожими на старые виноградные лозы, мускулами, с него текло на снег.

Земляков, и сам человек довольно закаленно-тренированный, невольно покачал головой.

Боец заметил, сверкнул металлическими зубами:

— Я, товарищ старлейнант, к здешнему климату уже привычный.

— Да я уж вижу.

Евгений прошел дальше, но потом все же оглянулся. Поскольку…

— Да одеваюсь уже, одеваюсь, — заверил боец, подхватывая брошенную товарищем нижнюю рубаху и гимнастерку. — И в мыслях не имел самострельных самопростужаний.

— Вообще не о том, — заверил Земляков. — Просто… похожи вы на кого-то очень знакомого.

— Так наверное, на какого-то Иванова и похож, — предположил солдат, энергично натягивая рубаху. — Поскольку я Иванов и есть. Нас, родичей, на фронте полным полно.

— Это конечно, — признал товарищ Земляков, так и не сообразивший, кого напоминает этот боец — одетый, он вообще стал вполне обыкновенным, немолодым рядовым танкистом.

— Что там у вас такое? — поинтересовалась танкошлемная голова, показавшаяся из верхнего люка «тридцатьчетверки».

— А, товарищ взводной, — узнал Евгений юного офицера. — Да я не в порядке проверки, просто лицо бойца показалось знакомым.

— Вы же, наверное, и сами москвич? — командир машины сел в люке. — Может, в столице и встречались? Митрич у нас тоже из Москвы.

— Это да, — без особого энтузиазма подтвердил железнозубый боец. — Только не припомню товарища офицера, вы уж извиняйте…

— Не суть важно, сейчас-то смотрю — явно обознался, — признался Евгений. — Бывает такое.

— Еще как бывает, — поддержал третий танкист, державший пустое ведро. — А вы, извиняюсь, к нам в отряд причислены?

— Нет, я штабной, проездом.

— Товарищ старший лейтенант — переводчик. Это он в штабе про Кёнигсберг лекцию читал, я ж вам уже начал пересказывать, — пояснил командир танка.

— Ох, переводчик! Товстлнант, не откажите в подсказке, — боец-Митрич, на ходу затягивая ремень, метнулся к люку мехвода и исчез внутри. Нужно признать, двигался он весьма ловко для своего возраста и рослого телосложения.

Командир танка тоже исчез внутри, донеслось приглушенное: «Митрич, не дури, человек к штурму нас готовит, а ты со всякой ерундой лезешь». Боец, видимо, весьма упертый характером, немедля ответил «да что ему, впадлу что ли, перетолмачить? Все равно попусту разгуливает».

Боец с ведром смущенно посмотрел на старшего лейтенанта и пожал плечами.

Евгений подошел к водительскому люку:

— Что там у вас за лингвистическая проблема?

Железнозубый боец высунул на броню мешок, довольно увесистый:

— Вот, товстарнант, трофеи собрали по случаю. Вы не думайте, не пошлое барахло с часами и тряпьем. Так сказать, чисто провизионное, резервный сухпай. Но ничего по этикетке не поймешь, вскрываем на пробу как в лотерее. Ежели есть минутка, переведите.

— Да легко.

Выставляли на броню банки, Евгений переводил, Митрич, слюнявя химический карандаш, надписывал поверх немецкого названия правильное русскоязычное.

…— Вот, оказывается, «Мясо с овощами», а мы вскрыли да выкинули — показалось, сплошная капуста.

— На дне мясо, нужно перемешивать, — пояснил Земляков. — Ну, или с другой стороны вскрывать, с мясной.

На дне мешка обнаружились помятые плитки шоколада — довольно специфического. Евгений объяснил насчет первитина[8] и его непростого действия. Танкисты многозначительно переглянулись:

— Придумают же, гады, а ты поди догадайся. Спасибо, товарищ старший лейтенант, будем знать.

— Это да, у немцев всё непросто, — Евгений заглянул в люк и неожиданно для себя попросил: — А залезть-то можно? Вот ни разу в «тридцатьчетверке» не сидел.

— Еще спрашиваете? Милости просим! — обрадовался командир машины.

Краткая экскурсия оказалась интересной — товарищ переводчик и на месте мехвода посидел, примерился к рычагам, и в прицел танковый глянул, маховики наводки тронул, осмотрел боеукладку. Командир пояснял что к чему, снаружи подсказывали остальные члены экипажа. Перемещаясь по боевому отделению, товарищ Земляков невольно подумал, что воевать толмачом все же легче. Танк — пространство очень скованного маневра, в любом бронетранспортере и то полегче устроиться. А тут… то полы шинели цепляются, то башкой норовишь стукнуться, да еще очки бдительно беречь приходится.

Протиснулся на свободу через верхний люк, сел на высоте. Танкисты, улыбаясь, спрашивали о впечатлениях:

— Уважаю вашу специальность, — честно сказал Евгений. — Тесно, аж жуть. На броне мне приходилось ездить, и под танком лежать — это всё лучше, чем внутри.

Хотел сказать, что хуже тесноты танка только падение в сбитом самолете, но это бы выглядело чистым хвастовством.

— Дело привычки, — улыбнулся командир машины. — А вы под танком где лежали?

Земляков рассказал про памятное пережидание обстрела под танковым брюхом у Севастополя. Когда опасался не понятно чего больше: близкого разрыва или того, что тяжелый КВ вдруг двинется и сослепу раздавит как букашку.

— Да, знакомые опасения, — вздохнул командир машины. — Один-то ты был?

— Не поверите. С красивой девушкой. Но там девичьи нервы — что броня у трех «тигров», если разом. Инструктор. Учила меня войну воевать.

— Рукоприкладством? — ужаснулся ехидный Митрич.

Земляков прищурился на бойца:

— Шутку понимаю. Но та товарищ сержант — из разведки. Если встретишь, поймешь, о чем речь.

— Намек понял. Сдуру ляпнул, — мирно признал Митрич. — Спасибо вам, товстарлнт, за консерву. От самой души и желудка спасибо.

— Товарищ Земляков, ты уже заряжающим пристроился? — окликнули издали. — Слезай, нам ехать пора.

Евгений наскоро пожал руку командиру танка, махнул остальным танкистам, слетел с брони. Полковник Запруженко смотрел с большим интересом. И действительно — как мальчишка умный товарищ переводчик по танку лазил.

* * *

— Очкастый и штабной, а ничего так. Свойский, — сказал мехвод Тищенко.

— Интересуется человек, развивает кругозор, — согласился Олег. — И это правильно. А что очки… разве он виноват? Вон у Митрича зубы, у тебя живот, у меня так вообще…. Зрение и болезни люди себе не выбирают.

Митрич хмыкнул.

— Что ты придираешься? — возмутился командир. — Человек пришел, поинтересовался, помог с надписями, хотя дело ерундовое, даже стыдно спрашивать. Толковый парень. А что не на передовой воюет, так у него и зрение, и образование. В тылах тоже нужны толковые люди.

— Вот ничуть не возражаю, приличный старлей, — признал Митрич. — Я про другое — просто гадаю, с кем он меня спутал. Любопытно же.

— Да, странно смотрел, — согласился Олег. — Ну, мало ли. Только что ж тут хмыкать?

Про свое хмыканье Митрич объяснил позже, когда с командиром вдвоем остались.

— Старлей-то того… слегка фальшивый. Думаю, он с разведки, и немалых высот.

— Откуда такая версия? — изумился Олег.

— А я до войны, по-твоему, кем работал?

— Так столяром, ты же сам говорил.

— Верно. Но не просто столяром, а специалистом-модельщиком, и рядом с оптикой. Не то что я мастер этого сложного оптического дела, но тонкое простое стекло от настоящей очечной линзы с диоптриями вполне могу отличить. Для форсу наш знакомый очечки-то носит. А учитывая, что человек серьезный — тут я спорить не стану — окуляры у него для отвода глаз. Типа интеллигенция, дыхни — сдует, а сам… Разведка или СМЕРШ, точно тебе говорю.

— Ну… то не наше дело. Хотя с физподготовкой у него всё верно… я-то и смотрю, как с танка прыгнул, — пробормотал Олег.

— Еще у него второй «шпалер» имеется. Малый пистоль, за поясом таскает, под гимнастеркой. Шинелька задралась, я и угадал.

— Это, Митрич, вообще не довод. Таскает трофейный пистолет, так сейчас почти у каждого есть, мода такая.

— То конечно. Но кобур редкий, куцый такой, вся рукоять наружу. Не доводилось раньше такой кобуры видеть Полагаю, заказной-специальный пошив. Может, наш знакомец и в дело пистолетики пускать умеет, вот не удивлюсь.

— Так и хорошо. Пусть и в тылу что-то умеют, а уж кто он там по должности, уж определенно не наше дело. Консервы перевел — однозначно хороший человек.

— Верно. Будем сухпай потреблять, вспомним благодарным чавкающим словом. Но с кем он меня спутал, все же любопытно…

* * *

На аэродроме всё оказалось попроще, чем думалось нервному старшему лейтенанту Землякову. Шестеро бойцов «Долины» были уверены в себе, люди опытные, дело свое понимающие. Разговорились. Евгений рассказал о текущей обстановке в Кёнигсберге и окрестностях, намекнул, что сведения, конечно, не самые свежие, но вполне проверенные. Вопросы задавали по существу, а не в духе «да откуда вам знать-то»? Нет, опытные бойцы, понимающие. И оба радиста — парни, отчего как-то легче.

Авиаторы объявили «посадку». Провожающие дошли до самолета, пожелали удачи.

Неспешно взревел моторами «Ли-2», порычал, разогнался по взлетной и ушел в темное небо. Обычная работа, что тут скажешь. Разве что на удачу перекрестить красную звезду на хвосте летуна, как в том знаменитом фильме, да народ здесь по большей части в себя верит, на Бога не особо надеется.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал провожавший майор из разведотдела. — Полезная была беседа. Про город, да и про все эти вспомогательные гражданско-полицейские своры фрицев мы не очень-то знали.

— Да, у немцев с этим как в многослойной фанере — организаций навыдумывали, не пересчитать, — согласился Земляков, попрощался и пошел к своей машине.

«Додж», помятый, с кое-как залатанным передним крылом, ждал. Водитель крепко спал, откинув голову с приоткрытым ртом, струйка пара дыхания тянулась вверх, как из самовара. Невысокий юный старшина, как и положено, бдил, легко спрыгнул из машины навстречу:

— Улетели, товарищ старший лейтенант?

— Угу. Серьезная такая команда, должны уцелеть.

— Непременно уцелеют. Отъезжаем подальше?

— Да отсюда уйду, все равно никого нет, что зря кататься, — Евгений начал разоружаться и снимать лишнее. Старшина Лавренко принимал пистолеты и магазины с патронами, забрал фуражку, немедля почистил рукавом верх.

— Черт с ним, с головным убором, — проворчал Земляков, сидя на подножке и разуваясь. — Ты, Тима, остальные комплекты командировочных перепроверь. На всех наших. Намек понял?

— Вы уж извините, товарищ старший лейтенант, какие тут намеки? Понятно, к чему дело идет. Мы всегда готовы, перепроверим еще раз.

— Именно. Ну, до встречи.

— Поосторожнее, товарищ старший лейтенант. Говорят, момент убытия-прибытия сейчас очень непрост.

Отходя от машины, Евгений покачал головой. Если уж сдержанный старшина Лавренко про «момент убытия» упоминает, стало быть, слухи бурлят и побулькивают. Тимофей зря намекать не станет. Ну, на высшем уровне это обстоятельство вполне учитывают, скоро выйдет серьезная поддержка темы от деятелей искусства: и увлекательные книжки о гостях из параллельных времен и миров к печати готовят, и приключенческий фильм доснимают.

Активируемся, отсчет начат…

…Финишировал слишком близко к метро. Две проходящие девицы шарахнулись, весьма по-современному выразив неудовольствие внезапным появлением бомжа. Вот времена: девушки матерятся похлеще былых фронтовых танкистов.

Товарищ Земляков вздохнул, сунул руки в карманы и двинулся к месту расположения. Голые щиколотки холодил свежий воздух: штанины командирских галифе порядком не доходили до спортивных парусиновых туфель, вид откровенно странноватый, хорошо, что завязки брючин убрал. Сменивший шинель ватник глубоко «второго срока службы» был всего с двумя пуговицами — в общем, бомж и есть. А мог бы сейчас сидеть на жесткой лавке в самолете, проверять лямки парашюта и тщательно закрепленный автомат. Толковый переводчик группе «Долина» очень бы пригодился…

Нет, не мог бы. Своих дел по горло, и вряд ли кто-то за товарища Землякова их переделает. Пусть и не очень героические те дела, но тоже необходимые.

Тапки живо промокли, Евгений ускорил шаг, начал в уме подбирать удачные формулировки для рапортов и служебных записок. В общем, переключил режим работы, поскольку время, как обычно, поджимало.

В Отделе оказалось многолюдно — уже начал стекаться будущий командировочный состав. Народ немедля восхитился удачным подбором обуви и галифе — товарищ Земляков отшучивался и здоровался. Перед душем успел отправить СМС «личному генштабу», потом подполковник Коваленко объявил «текущую пятиминутку», она подзатянулась, потом писал срочную справку о силах-средствах ОМГП. Хоть и имелась строгая команда «Землякову на суточный отдых немедленно», но с этим откладывалось.

Личный телефонный звонок настиг, когда выезжали из расположения:

— Джогнут, ты муж или бесчувственная скотина⁈

— Видимо, я совмещаю. Но через десять минут буду дома. Меня уже транспортируют.

— Вот, а я знала, что у вас нормальное начальство появилось. Выгнали таки, хоть в чем-то семье везет.

— Так точно! Начальство на сутки выгнало…

* * *

Суточный отпуск, если он пересекается с выходным жены — удивительно долгий и одновременно мимолетный период жизни. Товарищ Земляков отдохнул, расслабился, оздоровительно похудел — это несмотря на съеденные два килограмма пельменей.

Но все хорошее проходит быстро, пора было возвращаться к ратно-канцелярскому труду.

…— Вот что еще забыл рассказать, из несекретного, но удивительного, — вспомнил Евгений, торопливо допивая кофе. — Встретил одного мужика. Рослый такой боец, поджарый, полная пасть железных зубов, в изрядном возрасте уже, а взгляд такой… гм, один глаз волчий, другой откровенно волкодавский.

— Ой, что за волнующее описание! — восхитилась Иришка, не слишком торопливо натягивая спортивную майку.

— Да, наверняка современным дамам очень бы глянулся мужик. Особенно эксклюзивные стимпанковые зубы. Но дело не в этом. Он мне кого-то жутко напомнил. Прям вот очень настойчиво. Но кого именно — сообразить не могу. Что даже как-то беспокоит.

— Вот тут я начинаю нервничать. Безусловно, мой муж и не был идеален, но раньше мужчины его фантазию не очень-то беспокоили.

— Очень нервничаешь по этому поводу? — Евгений прищурился.

— Не-не, не смей, маньяк, у нас времени уже нет, — с обворожительной стеснительностью залепетала Иришка, и фыркнула: — Пошли уже служить. А бойца зубастого «пробей» по базе, может общие родичи-знакомые есть, осознаешь сходство.

Быстрым разминочным шагом двинули через парк, наверстали хронометраж, к мосту вышли своевременно и снизили скорость.

— Жень, от меня начальству привет. Если Марина появится, ей — персональный. Мы созваниваемся, но в реале пересечься не получается, — вздохнула Иришка. — Насколько понимаю, вы переходите на казарменно-подготовительное положение, домой в ближайшее время вряд ли забредешь.

— Видимо, да. Но все ж мы рядом, наверняка повидаемся до отбытия.

— Надеюсь. Но СМС-ки — это по-любому, ты мой график знаешь, и уж… — Иришка осеклась.

Евгений вздрогнул мгновением раньше.

У бесконечной стеклянной стены пешеходного моста стоял мужчина неопределенного возраста. В легком, очень стильном пальто, с шарфом и изящной тростью. Смотрел однозначно — строго на пару приближающихся военнослужащих.

— Спокойно, я его знаю, — прошептал опомнившийся Земляков. — Это по службе, не волнуйся.

Иришку это заверение едва ли полностью успокоило. В человеке у стекла удивительно сочеталась вальяжная ретроградная богемность и нечто… неопределенное, но прямо сказать, чуждое и страшноватое.

Человек приподнял шляпу и склонил голову, приветствуя очаровательную сержанта Землякову. Чуть улыбнулся, в меру извиняясь.

— Фу, Джогнут, что-то я от твоих знакомых мужчин начинаю не на шутку нервничать, — прошептала Ирина.

— Это, собственно, не столько мой знакомый, как Катькин.

— А, тогда понятно.

— Насколько я понимаю, он на пару слов. Подожди, пожалуйста, — Евгений направился к внезапному старому знакомому.

— Добрый день, Прот Андреевич[9]. Не ожидал, но рад видеть.

— Без церемоний, Евгений Романович. Не рискнул бы отвлекать от службы, но меня настойчиво просили кое-что оценить. Передаю информацию вам, поскольку офицер вы ответственный, да и найти вас проще.

— Благодарю. Слушаю внимательно.

— Собственно, порадовать нечем. Германский портал мне увидеть не удалось. Не вдаваясь в малообъяснимые подробности, скажу так — видна одна вода. Судя по всему — морская. Залив или открытый берег моря, уточнить не удалось. Уж простите великодушно, я весьма старался.

— Понял. Благодарю. Отрицательный результат — тоже результат.

— Несомненно, Евгений Романович. Но стоит учесть, что столь неопределенные результаты для меня весьма редки. Откровенно говоря, я неприятно удивлен. Складывается впечатление, что ваш портал — в смысле, этот ваш искомый германский — в определенном смысле дрейфует в реальностях. Как вы знаете, я отнюдь не ученый, и вообще ничуть не теоретик, объяснить с научной, да и просто реалистичной точки зрения сей парадокс не берусь. Но очень-очень удивлен. Будьте осторожны.

— Понял. Еще раз искренне благодарю вас, Прот Андреевич…

— Не стоит. В данном случае я едва ли вам серьезно помог. Да, и еще, Евгений. Возможно, ситуация сложится редчайшая. Там видится полное равновесие и в нем две пылинки.

— Виноват, не совсем понял. В каком смысле «пылинки»?

Визитер вздохнул и оперся о трость:

— Боюсь, объяснить затруднительно. Это не касается непосредственно военных действий, это там… дальше. Пылинка, или, если угодно — свободный радикал — то, что способно решить равновесную ситуацию. Такие ситуации возникают крайне редко. Ах, Евгений, давайте я не буду вам морочить голову. Просто передайте мое предупреждение Екатерине Георгиевне, возможно, она поймет на интуитивном уровне.

— Не сомневайтесь, передам дословно. Не уверен, что она…

— Тут отнюдь не в уверенности дело. Ситуация категорически иная — устойчиво неопределенная. Но Екатерина должна понять, она, в определенном смысле и сама пушинка-радикал.

— О, сейчас чуть понял.

— Умнейший вы человек, Евгений Романович. Это я без всякой иронии. Так что строго между нами, про личное. Вы в пророчество насчет возвращений с заданий, отягощаемых мелкими недугами, безусловно верьте. Это верно сказано. Но в данном случае удвойте осторожность.

— Понял. Удвою. Даже постараюсь утроить.

— Это будет самым разумным. Всего наилучшего, Евгений Романович. И мои извинения вашей дорожайшей супруге, — гость снова приподнял шляпу, адресуя извинения замершей в отдалении Иришке.

Сержант Землякова ожила и сделала вежливое движение, отдаленно напоминающее крайне корректный книксен.

Фигасе, что жена умеет.

Молодые люди двинулись дальше. Иришка прошептала:

— Что-то я даже оглянуться боюсь.

— И не надо. Вообще это человек, можно сказать, свой. Просто очень-очень нездешний.

— Вот это я прочувствовала на двести процентов. Жень, ты у меня бесстрашный как берсерк. Двинулся к этому… даже ничуть не дрогнув фейсом.

— Какие неожиданные открытия по поводу мужа…

* * *

Абсолютным бесстрашием штабному офицеру обладать не обязательно, вот иметь чугунную задницу, само-слетающие на клавиатуру текстовые формулировки и безостановочно работающий творческий офисный разум — это уж будьте любезны.

Шла активная подготовка к операции, прибывали люди и снаряжение — некоторые прямиком отозванные с совершенно иного фронта боевых действий. В «тактическом зале» светилась электронная карта города-крепости Кёнигсберг и области. Шли бесконечные уточнения, поправки и корректировки. Изредка, вырываясь во двор, одуревший старший лейтенант Земляков крутился на турнике, норовя повиснуть вниз головой и произвести принудительно-освежающий перелив мозговой деятельности.

Насчет встречи на мосту изложил начальству дословно. Товарищи офицеры озадачились:

— Кто его, вашего Прота Павловича, собственно, просил экстрасенсорные способности применять? Задача у нас, между прочим, высшего уровня секретности.

— Тут или Сан Саныч по своим каналам запрос засылал, или наша вольнонаемная богиня удачи со своей стороны удочку закидывала, — сказал подполковник Коваленко. — В целом не наше дело, мы по боевой линии работаем, отвлекаться не можем и не будем. Вот придут специально обученные основам современной мистики люди, все нам объяснят.

Это было верно. Пока с мистикой Отдел не сталкивался, а упахивался по полной в части планирования и технического обеспечения.

Хотя, если вдуматься, в любом деле есть мистическая составляющая. Об этом старший лейтенант Земляков вспомнил, когда запрос сделал. В обед за крабовым салатом вдруг вспомнилось, записал на салфетке, вернувшись к компьютеру наконец «пробил» странного танкиста, благо его личные данные были просты, в штабе ОМГП легко запомнились.

На выходе получилась фигня: «Иванов Дмитрий Дмитриевич,… года рождения, призван… военкоматом города Москвы. Доброволец, красноармеец 3-й Коммунистической ДНО, затем 130-й стрелковой дивизии (переименовали)… медаль „За отвагу“… тяжело ранен в бою западнее поселка Новая Русса, умер от ран 25 января 1942-го, место захоронения неизвестно».

Видимо, ошибка. Что-то где-то напутано. Евгений на день изменил дату рождения искомого Иванова, получил список из семи десятков очень схожих Ивановых-красноармейцев, вздохнул в безнадежной печали и занялся более насущными делами. Видимо, нужного Иванова проще искать по уникальным стоматологическим данным, но программа вести столь изощренный поиск пока не умела. Ладно, доведется встретиться под Кёнигом, проще у бойца напрямую спросить.

Автоматчики. Восточная Пруссия 1945 год.

[1] Такого населенного пункта не существовало.

[2] Мощная советская авиабомба.

[3] Речь идет о тайной нацистской организации, проводившей безумные эксперименты по проникновению в иные пространства. Опытные читатели наверняка помнят предыдущее противостояние Отдела «К» с этой организацией.

[4] Подразумевается Пруссия в тогдашних границах, включающих часть современной Польши и Литвы.

[5] Псевдоним разведчицы З. М. Бардышевой.

[6] Рассказы о подобных последних мгновениях человеческих судеб часто противоречивы и не очень точны. По понятным причинам. Здесь одна из версий событий. Вообще история работы разведгрупп, действовавших в Восточной Пруссии, достойна отдельных книг и исследований. Собственно, как и судьбы абсолютно всех наших разведгрупп и той, и иных войн. Мы с товарищем Земляковым касаемся тех событий лишь очень-очень поверхностно, читатель может найти множество материалов по этой теме.

[7] Симонов — Константин Михайлович Симонов — видимо, известен всем читателям. Соболев — Леонид Сергеевич Соболев, военкор и писатель, участник обороны Одессы и Севастополя, автор великолепного сборника очерков и рассказов «Морская душа», повести «Зеленый луч» и романа «Капитальный ремонт», сейчас не так известен.

[8] Первитин — производная амфетамина, добавлялся в шоколад, срабатывал как допинг. Последствия применения, да и собственно результаты воздействия, были весьма нехороши.

[9] Герой одной из давних историй Отдела «К» — Павлович Прот Андреевич (отчество может меняться) — личность действительно загадочная и странная.

Глава 8

8. Откуда ж, приятель,

Песня твоя

20 марта 1945 года.

Восточная Пруссия, городок Велау[1]

10:25

Конек крыши срезал снаряд — словно специально целились, самый угол сшибли. Впрочем, уже залатано: прямо поверх черепицы доски и брезент пристроили и хитроумно закрыли дыру. Ну, саперы, они саперы и есть — удобство себе всегда обеспечат. Вообще во время штурма город изрядно пострадал, но как-то частями: центр раздолбили полностью, некоторые улочки целенькие, и это несмотря на упорные бои. Война, конечно, чудные истории творит: тут две реки — Алле и Прегель[2], так немцы почему-то еще до нашего наступления мост через Алле рванули, спохватились, начали строить временный. Как раз успели доделать, и заново взорвали при начале январских боев.

Митрич закончил с оценкой крыши, заложил руки за спину и еще разок прошелся вдоль штабного дома. День выдался совсем весенний, хорошо, что шинели в танке оставили, двинулись «в гости» налегке, в телогрейках, солнышко пригревает, даже жарковато. Ну, это на солнце, а в тени еще холодок, Пруссия, вечно окаянная, себе не изменяет.

Вообще рядовой Иванов считался вроде как сопровождающим, с будущей функцией носильщика — собирались к саперному зампотылу зайти, вещевое довольствие получить, не дожидаясь, когда на экипаж выдадут — тогда непременно с размерами ерунда выйдет. Перед этим пригнали к задворкам расположения саперов два танка — штурмовые бойцы будут посадку и высадку танкодесанта отрабатывать, они тут к новым решетчатым машинам не очень привычны. Ну, пусть лазят, а экипажу всегда есть чем заняться, что в порядок приводить. Но пока старший лейтенант Олежка и остальные офицеры Группы усиления сидели на общем совещании с умными саперами, а рядовой Иванов — вот, на бездельной прогулке. Ну, иногда оно не помешает.

Успела вновь перебазироваться ОМГП — ближе к дорогам, на окраину городка, отсюда в любую сторону выдвигаться удобно. Теперь располагались бок о бок с саперами «Линды». Придумают же такое название отряду, прямо даже странно, что командование разрешило. С другой стороны, запоминающееся, не перепутается, другой «Линды» на фронте явно не найти. Ну, не в названии дело. Иная война пошла, сложно-связанная, все норовят плотно взаимодействовать, начальство к тому напрямую пихает, требует сработаться надежнее. Не только саперы и танкисты — что понятно, но и новых связистов придали почти целую роту, и даже малочисленный, но полноценный санвзвод — медицина новенькая, вся на машинах, ученая и строгая до последней степени непреклонности.

Митрич вспомнил новых фельдшериц, покачал головой и поправил на плече ремень неудобного автомата. В отряде прошел слух, что медицина переброшена прямиком из Москвы, очень обученная, но без фронтового опыта. Оно на то и похоже: бабенки ничего себе, на лицо гладкие, в идеально подогнанной форме, но держатся настороже, личного состава несколько опасаются. Войдет в бой отряд, начнется грязь и кровь, может нехорошо пойти. Хотя у медиков есть старший врач, тот вполне на уровне, с солдатской медалью «За отвагу» и боевым орденом, немедля взялся серьезную баню организовывать. С собой банную спец-палатку привезли, тоже какую-то экспериментальную, нового типа.

Баня Митричу понравилась, никакого сравнения с прежними. Прямо почти Сандуны[3], а не военно-полевое торопливое мероприятие. Отчего даже слегка грустно.

В последнее время вспоминалось рядовому Иванову былое, жизненное. Упорно так вспоминалось, упорядоченно. Что явно не к добру. Убьют, наверное. Или тяжко ранят. Последнее вовсе и нежелательно. Смерти Митрич совершенно не боялся, давно свыкся с мыслью. Пора бы свершиться смешному старинному пророчеству Фиры, вот только полноценно в него и раньше-то не верилось. Где Митька Иванов и где славная героическая смертушка? Нет, едва ли пересекутся, как-то по-простому случится, стукнет осколком или пулей, упадет рядовой на землю, потом похоронят в «братской». Хотя нынче тов. Иванов — танкист, значит, имеются и иные варианты. «Гремя огнем, сияя блеском стали», если боекомплект после попадания сдетонирует, обойдемся без «братской» — это ж техника, прогресс наивысшего уровня. Где ж они, танки, раньше были?

* * *

15 февраля 1942-го года

Поле между деревнями Потапово и Малое Рыжово[4].

12:02

— Вперед! Вперед, товарищи! Ура!

Нет, лежал батальон 3-й Коммунистической дивизии народного ополчения, уже ставшей 130-й стрелковой дивизией. Коммунисты среди бойцов оставались, и осознание, что нужно атаковать и взять проклятую деревню, вполне имелось. Возможности не было. Выбиты взводные командиры, убиты пулеметчики. А поле впереди все в чуть заметных телах-холмиках, если присмотреться, сотни их, в белых маскхалатах и накидках. Атаковал первой волной лыжный батальон, да там и остался. Выползали потихоньку раненые, те, что могли, тянули перебитые ноги, волочились неловко намотанные бинты. А немецкие пулеметы резали и резали по полю, словно патронов у них было бесконечно…

Красноармеец Иванов лежал и стрелял. Больше делать было нечего. Пулю за пулей клал в чуть заметный издали бугорок — там иногда угадывались огонек и снежная пыль от дрожи немецкого невидимого пулемета. Накрыть бы, а из винтовки что ему сделаешь?

Нет, пыталась помочь артиллерия. И снаряды у наших пушкарей были, только ложились уж очень неточно. Раз за разом, то ближе, то дальше… аж зло берет. Может и попадали, но там у фрицев заледенелые, толстенные, многократно облитые водой брустверы, разрыв сорокапятимиллиметрового берет ли?

Зачем атаковали развернутыми батальонами, зачем днем, словно нарочно идя под перекрестный огонь? А как надо было? Кто знал и кто умел? Имели приказ «выбить противника», уже же отбросили врага от Москвы, переломили, теперь гнать и гнать фашиста. Получалось же месяц назад? Там получалось, а здесь нет. Нет танков, не хватило сюда авиации штурмовой и бомбовозной. Артиллерия… какая есть, минометы слабенькие — 50-миллиметровые хлопушки, да и к тем через пять минут мины иссякли. ПТРы имелись — били по немецким пулеметным гнездам. И ненависть была, упорство, ползли бойцы вперед между телами убитых и стонущими ранеными, на гранаты и близкий бой надеялись.

Стрелял красноармеец Иванов, выпускал «пачку»[5] за «пачкой», работая затвором, дыша дымом и теплом разогретой «трехлинейки». На убитых не смотрел, на замолкшего отделенного тоже — вначале замотал бинтом младшему сержанту простреленную голову — и забыл. Всем усилием нерва, души и селезенки пули слал — попасть, заткнуть пулемет…

Ничего тогда не вышло. Командиров нет, начали отползать, волоча раненых. Снова заработал свой пулемет, прикрывая отход, и снова немцы перенесли огонь, заставили «максим» замолкнуть. Осталось у красноармейца Иванова десять патронов, прекратил почти бесполезную стрельбу. Глянул на отделенного — белый как снег лежал Семен Громов, окоченел уже. Два часа на снегу, тут и не-раненый насмерть замерзнет.

Полз обратно Митрич, волочил автомат отделенного — легкий, с пустым диском. Высадил издали Сема в минуту все патрончики, наверное, и не долетел до немцев легковесный свинец. А все говорили: — «Автоматического оружия нам не хватает, теперь-то, ого! — в каждом отделении „шпагины“ есть, да еще рота отдельных автоматчиков, дадим жару немцам».

Нет, не автоматов нам не хватало. Ума, знаний и опыта серьезно недоставало. Но этого вооружения на заводах не наштампуешь, не отфрезеруешь. Это только на снегу под пулеметом нарабатывается.

Никого не винил красноармеец Иванов. Догадывался: те толковые командиры, кто мог слёту осознать наши недостатки и перестроить тактику батальонов, по большей части лето и осень первого года войны не пережили. Остальным, призванным из запаса, наскоро выучившимся в училищах, приходилось почти с нуля путь смертельного фронтового опыта проходить. И комдивам, и комбатам с ротными, первым номерам «максимов» и рядовым стрелкам-красноармейцам. Можно было без потерь и отступлений, сразу, славно и безукоризненно врага бить? Да наверняка. Выползи, товарищ, на снег, да покажи как надо.

Самое обидное, что ничего особо хитрого тогда немец не делал. Не имелось у него сплошного фронта, не рыл фашист сплошных траншей. Имел цепь опорных пунктов, не особо-то многочисленных, приспособленных к круговой обороне. Имел толковую систему огня и крепкие нервы. И бить его можно было: обходя с флангов и тыла, малыми штурмовыми группами, быстро и дерзко. У фрицев нервы крепкие, да кто сказал, что у нас-то хлипче?

Собственно, так тогда и вышло. Сидела в неглубоком овражке поредевшая рота, пыталась согреться у крошечных костерков, упихивала в себя подостывшую, но еще теплую кашу — старшина все же успел, подвез. Немец бил из минометов, беспокоил, но не очень точно. Бойцы жевали, не обращая внимания на отдаленные разрывы.

А красноармеец Иванов котелок доставать не стал. Оно и надо бы подзаправиться на будущее, но аппетита вообще не имелось. Было очень обидно, так оно бывает, когда рутинную, в общем-то, работу вдруг не сделаешь и даже сам не поймешь, почему не вышло. Заготовка с брачком или клей слой шпона не взял? Не ясно, но ощущение, будто в морду тебе смачно харкнули.

Наверное, дурной был Митрич, хоть и возрастом не мальчишка. Не о полегших бойцах думал, не о жестокости дня минувшего, а о том, как дело сделать, немцев к ногтю прижать. Ну, и еще о том, что Фира ошиблась: на снегу и холоде ничего особо славного и в принципе не случается.

— Товарищи, в разведку добровольцы есть? — звонко закричал кто-то.

Политрук третьей роты — мальчишка, из студентов геологоразведочного[6]. Из комсостава батальона только он, да ротный-один с простреленной рукой, да сам комбат остались в строю. Взводные — все или на снегу лежат, или в санбат отправились.

Желающих в разведку было не то чтобы густо — обессилели стрелки, день-то был бесконечным. Но Иванов сразу встал, имелось предчувствие, что в деревню батальон не отведут, а мерзнуть на снегу в обнимку с мыслями нехорошими — не лучший вариант…

…Фонарик почти не светил, батарея издыхала, в желтом свете карта едва видна.

— Вот здесь и попробуете обойти, фланг прощупать, слабину у немцев найти. Имеем приказ завтра Потапово взять в любом случае. Это понятно? — старший лейтенант потряс меркнущий фонарик и выругался.

— Понятно, — угрюмо заверили бойцы.

— Сделаем! Даю честное слово коммуниста! — заверил комбата юный младший политрук.

Комбат посмотрел на самоуверенного пацана, кивнул:

— Командует младший политрук Чашин. Замом — сержант Прохоров. Возьмете автоматы, гранат побольше. Себя не демаскировать!

— Сделаем! — повторил младший политрук. Ему было и страшно, и весело. Совсем ведь сопляк.

Собирались недолго. Митрич от автомата отказался — «непривычный я, там сноровка нужна». Оружие было не самым сложным, доводилось с инструментом куда тоньше работать, да ну его к черту. Диск еще и попробуй снаряди, если лежишь на снегу да под обстрелом.

С другим делом задержались, когда уже вышли. Политрук Чашин возражал — то ли не терпелось ему, то ли брезговал. «Не положено, у лыжников свое начальство есть, там за имущество строго отвечают». Вот дурной же разговор. Все равно рядом ползти, какие тут предрассудки.

Снимать с окоченевших до полной жесткости тел маскхалаты оказалось почти невозможно. Митрич кое-как содрал с рослого лыжника белый балахон, с трудом натянул на себя, шинель оставил на снегу.

— Замерзнешь, — пробормотал сержант Прохоров, возясь с соседним телом.

— Не, тепло будет, — проворчал Митрич, затягивая на груди уцелевшие завязки балахона.

Политрук торопил. Поползли дальше. Митрич запомнил место, где шинель оставил, присмотрел новые валенки на одном из лыжников. Нужно будет на обратном пути забрать, парню они уже ни к чему.

Ползли — одиннадцать белых теней, вернее, десять и желтовато-черноногий в своем командирском полушубке и галифе товарищ Чашин. Слегка шуршал снег и тянущиеся полы маск-накидок, сопели бойцы. А красноармеец Иванов думал о том, сотрется ли розовое пятно на животе маскхалата, и еще о том, что ничего славного из этого дела не выйдет, просто так убьют, буднично. И кто же в гадания верить-то заставлял?

Ошибся.

Двигались почти наугад, ориентируясь в большей степени на «дежурные» очереди и осветительные ракеты немцев-пулеметчиков. И напоролись. Оказалось, ближайшее фланговое укрепление фрицев признаков жизни не подавало, сидело молчком. Видимо, не хотели демаскировать себя. Только вышло для немцев же хуже — наша разведка замерла, распластавшись на снегу, когда до вражеского бруствера оставалось шагов пятнадцать.

За ледяным покатым горбом негромко разговаривали, оттуда несло противным дымом немецких сигарет, и, чего скрывать, говнецом. Вонь врага — Митрич уже и забыл, как оно вплотную-то бывает.

— Гранаты приготовить! — почти беззвучно заорал младший политрук.

Вот, молодец: нотки командные, а почти и не слышно. Глядишь, через пару месяцев толковый комбат вырастет.

Лично Митрич гранату уже приготовил. Даже две, поскольку позиция для гранатометания была — удобнее и не придумаешь.

— Гранатами огонь! — строго по уставу приказал товарищ Чашин, и сам, как подобает, показал пример, метнув гранату — та чуть не долетев, стукнулась о бруствер, но все же соскользнула правильно — туда, к фрицам.

Митрич взводил и швырял РГД[7]-шки. Спешил, было понятно, что немцы сейчас откроют пальбу, в траншее уже истошно завопили с четким прусским выговором. А, суки, ну погодите!

Первые гранаты уже захлопали в траншее, подотставшие еще кувыркались в воздухе, свистели осколки, а красноармеец Иванов, вжавшись в снег, снял с винтовки штык, пытался перевернуть, надеть по-боевому. Руки дергало, штык никак не защелкивался…

— Вперед, за Родину! — в голос закричал бесстрашный Чашин и, размахивая «наганом», бросился к траншее.

Пришлось догонять. С винтовкой в одной руке, с так и не нацепленным штыком в другой, Митрич чувствовал себя глуповато. Ладно, бомбы грохнули недурно, германец глушеный, сейчас разберемся.

Прыгали с матом в траншею разведчики, припозднившийся Митрич упал наверху на бугор бруствера, успел выстрелить по фигуре немца: своих и чужих — одинаково белых и расплывчатых — можно было отличить только по каскам — на фрицах имелись, а свои-русские в шапках…

Отдача «трехлинейки» глупейше столкнула товарища Иванова с бруствера — заскользил на пузе по льду, словно в детстве на зимней горке в Замоскворечье. Ах ты ж…

Митрич поймал выскользнувший штык, наконец примкнул как надлежит. Опираясь кованым прикладом, взобрался на проклятую брустверную горку…

Внизу шла пальба, орали невнятно, мелькали приклады и вспышки выстрелов, трещал лед, кости и ткань маскхалатов. Казалось, и наших там куда больше десятка, а немцев так и вообще уйма, так и набегали из-за поворота траншеи. Кричал и садил в упор из револьвера политрук.… Сбоку безумно — длиннющей очередью — застучал пулемет — в кого, не ясно…

Красноармеец Иванов уловил, что в него — возвышающегося на бруствере статуей бледно-мраморного атлета — кто-то стреляет. Шестым чувством углядел в дерущейся тьме вскинутый пистолет — припадая на колено, выстрелил в ответ. Попал — не попал, смотреть было некогда — валенки вновь заскользили, рухнул в траншею и сходу-слету нашел штыком грудь немца.

Нет, это не было уставным «длинным коли! Коротким коли! Прикладом бей», как учили в дивизии народного ополчения студентов, профессоров, заслуженных работников народного хозяйства, а заодно и примкнувшего пролетарского товарища Иванова. Тесновато в траншее было для правильного рукопашного боя. Шел по мертвым и раненым Митрич, колол «под кадык», как совершенно неверно, но нужно учил пацана в 20-м году Васька Коробов, сгинувший в тот памятный день у мельницы. Винтовочка наперевес, движения почти шутливые: цевьем вражье оружие отбить, и острием под горло коротко коснуться-приласкать. Ну, иногда и приклад к месту — встречного гада отодвинуть, а на крайний случай еще есть три патрона в магазине, их и с расчетом тратим…

…Да уж какой там расчет — это только потом кажется, когда вспоминать начинаешь, а так… кровавая толкучка, в глазах от ненависти и страха сплошная муть. Но видимо, какой-то рабочий расчет товарища Иванова вел, поскольку жив остался, а личного урона понес — только ожог от выстрела в упор. Смешно сказать — кончик носа опалило, в упор немец палил, как башку не разнес — превеликая загадка.

Слегка опомнился Митрич, когда высвобождал штык из спины пулеметчика. Уж очень точно ткнул — прямо в середку, пехотная немецкая «портупея» четырехгранную сталь заклинила. А немец у пулемета точно был отъявленный псих — припал к машине и строчит-строчит за бруствер, словно там полноценный батальон наступает.

Не было батальона, была траншея, заваленная немецкими трупами, два пулеметных гнезда и пара блиндажей.

— Оборону занимай! — кричал Прохоров. — В блиндаже гляньте, нет ли кого.

— Куда, твою?!. — зарычал Митрич, отбрасывая к стенке траншеи запаренного бойца, сунувшегося к низкой бревенчатой двери блиндажа.

Чуть приоткрыл дверь, прижимаясь ко льду траншеи, зашвырнул в блиндаж гранату. Щелкнул изнутри выстрел, толстая, еще и утепленная прибитым тряпьем дверь пулю удержала. Ухнула РГД, внутри застонали болезненно.

— Вот теперь давай! — Митрич штыком распахнул дверь, боец полоснул внутрь из автомата. Что ж, для таких вот случаев эти скорострелки и придумали.

— Тоже очень верно, — крикнул Прохоров. — Только можно было бы и «языка» взять. И дело нужное, и медаль полагается.

— Да ну их в жопу!

«Языков» все равно взяли. Одного под трупами нашли — этот обосрался и вообще не в себе пребывал, этакий третьесортный пленный. Второго повязали уже под утро, когда немцы контратаку вздумали наладить. Были подпущены поближе, потом им врезали. Ага, это когда сидишь в подготовленной ледяной твердыне, строчи себе из пулеметика да в ус не дуй. А если на тот пулемет по полю бежать и ползти нужно, так совсем иное дело, так-то, господа-камрады.

Вот только людей было маловато — после рукопашной уцелело шестеро, легко раненого бойца послали к своим доложить обстановку и привести помощь. По уму надо бы отходить, прихватив пулеметы и документы побитых фрицев. Но если по еще большему уму, то бросать захваченные опорный пункт было уж совсем глупо.

— Вот имелся бы политрук, он рассудил бы с легкостью, — проворчал Прохоров.

— Это конечно. Политическая образованность и знание теории — великая сила, — признал Митрич. — С другой стороны, если рассуждать по-простому, по-ремесленному: получается, если мы сейчас уйдем, завтра же обратно наступать придется. Ты, товарищ сержант, возможно, иного мнения, но я-то староват туда-сюда бегать.

— Не балабонь, Митрий. Тоже дед столетний нашелся. Вот только отвечать, ежели что, мне, если соответственно званию. Мы же в разведку шли, а не в атаку боем.

— Так нам политрук так и сказал напоследок — стоять насмерть, но траншею удержать. Приказ же!

— Думаешь?

Вдвоем посмотрели на товарища Чашина — политрук лежал рядом с другими погибшими бойцами, острый мертвый нос стал одним цветом с командирским полушубком.

Расстрелял паренек барабан «нагана», пытался немца за горло удушить, так и нашли под фрицем.

— Он не обидится, — намекнул Митрич.

— Чего ж… правильный был политический руководитель, не то что некоторые тыловые прохиндеи. Жаль, повоевал мало, — сержант Прохоров закурил немецкую сигаретку, посмотрел на непривычно вонючую отраву с немалым удивлением и заключил. — Значит, держимся. Ты, Митрич, как — с пулеметом точно совладаешь?

Держались. С немецкой машинкой товарищ Иванов вполне разобрался, не такая уж мудреная, все ж с заводскими станками, да и оружейными стволами, довелось немало повозиться, даром, что столяр всю жизнь.

Отбили ночную атаку, потом еще на рассвете — патронов трофейных имелось не счесть, набитые ленты фрицы аккуратненько хранили, с этим полный порядок, всегда бы так. Ударили по опорному пункту немецкие минометы, но особого урона не нанесли — гарнизон отсиделся в блиндаже, который оказался отчасти дзотом — имелись две узкие амбразуры для наблюдения, грамотно закрывавшиеся толстыми заглушками-ставнями. Печурку, опрокинутую гранатным разрывом, вернули на место, даже угли сохранились, тепло, фонари имеются. Воюй хоть до весны, а то и до лета — все удобства.

— Вот скажите, отчего у врага все упорядоченно, а у нас словно впопыхах воюем? — спросил Сережка-студент, глядя на скорчившегося под нарами дохлого немца. — Все же можно рассчитать, продумать и сделать как надо.

— Был бы жив наш товарищ Чашин, он бы объяснил, отчего у нас пока не всё так, как надо, и когда именно будет как надо, — сказал Прохоров. — Вот освободим то поганое Потапово, я тебе выдам карандаш, напишешь взводно-рационализаторское предложение. Это совершенно не возбраняется. Передадим в штаб батальона. Понял?

— Понял, — кивнул Сережка. — Там той бумажкой подотрутся.

— Вариант вполне возможный. Но не обязательный. А знаешь почему, Сережа, могут так нехорошо употребить твои ценные предложения? Потому что они сами примерно такое пишут и в полк передают. И полк тоже пишет. И получается, что бумажек много, все умные, а толку — наоборот. Это поскольку на данном направлении нам танки нужны, и их можно вообще без бумажек, но с бомберами и истребителями. Но танки и бомберы на все фронта и направления направить в достаточном количестве — дело долгое. Придется нам подождать своей очереди. А пока вот так…

Умнейшим человеком был сержант Прохоров. Как его судьба потом сложилась? Может, и дожил до 45-го?

А тогда опорный пункт удержали. Ближе к полудню пришло подкрепление, по пути угодившее под минометный обстрел и поредевшее. Нет бы в темноте быстро проскочить. Ну да ладно, пришли, притащили термос с остывшей кашей и хлеб. Остатки гарнизона разведчиков были польщены заботой, хотя неплохо подпитались трофейной провизией — с ней тоже был порядок.

Возглавлявший подкрепление лейтенант немедля начал двигать пулеметы, устанавливать притащеный на санках «станковый», считать трофеи и побитых немцев. Но и живых героев не забыл:

— Приказано всех к наградам! Комполка лично звонил, обещал.

— Мы-то что… вот товарищ младший политрук нас вел, — сказал Прохоров.

— Товарища Чашина не забудут. Он вел, вы не дрогнули. Может, даже ордена дадут…

Митрич переглянулся с сержантом. Да, ордена, по два каждому и отпуск в Гагры.

Странно, но медаль красноармеец Иванов тогда действительно получил, и довольно быстро. В тот день смогли взять то сучье Малое Рыжово, а с Потапово опять не вышло. Временно перешли к обороне и пополнению боеприпасов. Через три дня вызвали разведчиков в штаб, наградили в торжественной, хотя и слегка скомканной обстановке — немцы как нарочно артналет учудили. Вышел из штабной избы товарищ Иванов с блестящей медалью «За отвагу» на гимнастерке, и пользуясь волной внезапно попершей фортуны, спер чью-то шинель. Штабные себе еще найдут, тут им все проще со снабжением, а шинель героического красноармейца осталась на поле среди полегших лыжников, забрать так и не получилось.

Шинель оказалась неплохая, почти новая, хотя и коротковатая. В ней товарища Иванова и убило. Строго говоря, не совсем уж убило, хотя с фактической точки зрения, да и с философской…

* * *

20 марта 1945 года.

Восточная Пруссия, городок Велау.

10:44

Вот совершенно вспоминать не хотелось. Митрич встал с обугленной балки, отряхнул ватные штаны — действие довольно бессмысленное, поскольку в танковой службе все так промасливается, что никакая сажа не пристает. Олежка утверждал, что танковые комбинезоны специально пропитываются для отталкивания грязи, и на них засаленность не так видна. Наверное, преувеличение. Вообще-то комбинезон Митричу приходилось носить редко. Как-то в цеху на доску Ударников фотографировался, так специально выдали прогрессивную спецодежду. Карманы очень удобные были, это да…

Что ж такое, все время не те мысли в голову лезут? В 42-м, кстати, без фотографий обошлось, но в корпусной газете написали про подвиг разведчиков бесстрашного младшего политрука Чашина. Вроде почти все как было в реальности и описали, но читалось почему-то слегка сказочно. Но фамилия Д. Д. Иванов упомянута «черным по серому», было приятно.

Эх, что ж за дурь в башке и была, и есть?

Рядовой Иванов прошелся вдоль штабной стены и забора. За оградой бойцы возились с заправкой автомашины, бренчали канистрой и препирались насчёт какой-то «эсэсовской воронки». Деловые эти саперы, прямо спасу нет.

И когда Олежка с этим совещанием закончит? В прения партсобрания они там перешли, что ли?

Митрич встал на углу, обозревая довольно-таки пустынную улочку. Красовались два командирских небольших — из трофейных — драндулета перед дверьми штаба, скучал часовой, да тянулись прусские добротные дома. Возвращается сюда потихоньку гражданское население, мелькает тенями, опасаясь лишний раз на глаза русским солдатам попасться. Народ у нас, конечно, разный, могут и несознательно прижать. Особенно если фрау подходящего возраста. Приказы озвучивают на этот счет строгие, но иной раз случается непотребство.

Безобразий товарищ Иванов не одобрял, но понимал, что благоговейного отношения наших бойцов к немецкому населению ожидать было странно. Сколько горя мужья и сыновья этих фрау у нас в Союзе натворили, даже представить невозможно…

Но что ж мысли-то опять…

Вот подъезжают два грузовика с яркими белыми «Л» на бортах — саперные, сейчас отвлекут настроение.

Первый грузовик — тоже трофейный, бортовой, прилично груженый — неожиданно свернул прямо на Митрича. Водитель белозубо улыбнулся из-за «баранки», махнул рукой — пропусти боец, здесь встану.

Товарищ Иванов сдвинулся к забору, машина проехала чуть дальше, замерла почти вплотную к стене. Шофер живо пересел в кабине, спрыгнул из пассажирской дверцы:

— Здорово, земляк! Я ненадолго, щас накладные отдам, распределят. Присмотри за машиной, а?

— Я сторож, что ли? — удивился Митрич. — Ты уж сам там отдавайся и распределяйся.

Водитель засмеялся, сбросил с плеч новенькую телогрейку, шустро прошел мимо:

— Не ворчи, земеля. Упарился я малость, щас живо…

Спина бойца действительно пропотела насквозь — темнело пятно на гимнастерке между лопатками.

Тоже земляк нашелся, лыбится без толку. Митрич с осуждением глянул в пропотевшую спину. Жаркий какой.

Вторая машина наскоро пристроилась у угла штабного фасада, водитель тоже спешился, подождал «земелю», что-то сказали друг другу и бодро двинулись прочь по улице. Экие деловые.

Митрич с некоторым недоумением оглянулся на грузовик. Гружен по борта ящиками, похожи на снарядные, только покрашены уж очень добротно. Что их сюда-то пристроили? Дисциплинка у этой хваленой «Линды».

Вот раздражает отчего-то такая легкомысленность. А может — и не легкомысленность?

Рядовой Иванов машинально прогулялся до двери и поинтересовался у часового:

— Эй, ваше саперное ефрейторство, это ваши грузовики? Отрядные?

Часовой, опершийся руками о висящий на шее автомат, скучал, посему разговор охотно поддержал:

— Эти-то? Не, я их не знаю. Ваши же небось, танковые.

— Ты, чудило, глаза разуй. С какой стати «танковые», если на них ваша литера намалевана?

Ефрейтор глянул, вздрогнул. Нужно признать, был сапер из тех людей, которые, если своевременно дать пинка, действуют решительно и четко. Рыжеватые усы мигом встопорщились, котом прыгнул в штабную дверь…

Изнутри донесся невнятный крик. Митрич, не ожидавший столь стремительной реакции, только покрутил шеей и на всякий случай сбросил с плеча ремень автомата.

Самым прытким оказался молодой саперный майор — вылетел первым, мигом оценил машины, вспрыгнул на колесо ближайшего грузовика, глянул в кузов:

— Где водилы?

— По улице почапали, вот только что, — доложил Митрич.

— Так. Минеров сюда. Ян, заводи! — зарычал майор, вырывая из кобуры пистолет. — Зубков, очистить штаб и двор! Тут по тонне может быть.

— Делаем! — майор постарше, видимо, начштаба, влетел обратно за дверь. Остальные живо разбежались: кто к нехорошим грузовикам, кто запрыгивал в легкие вездеходики.

— Боец, что стоишь⁈ — изумился майор. — Хари гадов кто покажет?

— Да я уже присаживаюсь, здесь я, — заверил товарищ Иванов, переваливаясь через борт открытого тесноватого кузова и изумляясь скоротечности саперного бытия.

Высокий худой водитель немедля дал газу, переполненная машинка рванулась, за ней устремилась вторая….

— Не газуй, Ян, — потребовал майор. — Сиганут хитрецы в дома-дворы, тут развалин полно, ищи потом. Да наверное, уже ушмыгнули. Емелин, я те… вот представление отзову, прошляпил, засоня.

— Тарщмйор, я разве за награду беспокоюсь. Оно ж быстро случилось, с виду-то свои. Пока мы с бойцом сообразили… — оправдывался проштрафившийся часовой, намертво прицепившийся на подножке открытого кузова.

— Может, еще и не диверсанты, — с легким акцентом предположил высокий водитель. — Мало ли…

— Ну да, просто погулять пошли. Ты, Ян, неисправимый оптимист, — отрезал майор, оглядываясь. — Предупреждали же нас…

У расположения «Линды», слава богу, пока ничего не бабахало. Митричу подумалось, что если тонна, да во втором грузовике еще одна тонна — так громыхнуть может изрядно. Хотя вряд ли фрицы столько взрывчатки выделят на простой саперный отряд, все же не штадив и не корпус…

— Вон они, — сказал Митрич, узнавая двух бойцов, шедших по тротуару — один так и нес телогрейку подмышкой, темнел пропотевшей спиной.

— Что, правда они? — изумился майор. — Вот же наглые. Берем без шума, спокойно.

Митрич и сам подивился наглости непонятных водителей. Вряд ли диверсанты будут себя вести так спокойно. Но особо гадать не пришлось, поскольку без шума не получилось — враг оказался не только наглым, но и зорким.

На машины идущие бойцы вроде бы оглядываться и не думали, были абсолютно спокойны, но вдруг решили пересечь улицу. Тут-то невольно и глянули на подъезжающие вездеходы. «Жаркий» солдат что-то коротко сказал напарнику — оба без раздумий рванули вдоль домов.

— Стоять! — немедля заорал майор, с легкостью перекрывая командным гласом шум двигателя.

Беглецы даже не оглянулись.

— Прижмите их! Но только насмерть не валите! — скомандовал майор.

Сидевший рядом с Митричем лейтенант привстал, ловко откинул приклад ППС и дал очередь. Получилось метко — пули вышибли крошку кирпича над головами беглецов. Те пригнулись, но останавливаться и не думали.

Вот куда прямо по улице от автомашины и автоматчиков сбежишь? Застройка как нарочно сплошная, даже проходов во дворы и на зады домов не особо-то найдешь. Дураки какие-то. Или того шоколада с первитином обожрались, про который штабной переводчик рассказывал?

Улица как вымерла — после выстрелов и так немногочисленные гражданские немцы в секунду испарились. Только у дома впереди замер озадаченный случайный боец.

— Стоять, говорю! — взревел майор.

«Водители» упорно бежали, практически на случайного бойца. Тот, ничего не понимая, попятился.

— Тикай! — хором закричали из двух машин — второй вездеход уже обгонял майорский «кюбельваген», рассчитывая отрезать путь беглецам, благо впереди был перекресток.

Нет, опять не вышло. Беглецы внезапно свернули к дверям углового дома, стоявший на их пути боец только и открыл рот. «Жаркий» бегун схватил раззяву за автомат, рванул с плеча. Тут наш раззява показал, что не совсем и раззява, матюгнулся и оружие не отдал. Бегун рвал к себе оружие, солдат упирался. Диверсант коротко ткнул свободной рукой, сверкнул узкий металл. Второй бегун распахнул дверь — лейтенант, видать, стрелок опытный — полоснул из автомата, попортил дверь и чуть ухо гаду не отстрелил, но тот лишь присел на колено, вскинул руку…

Пистолет!

Ловкий водитель крутанул руль, машину швырнуло в сторону — выстрелы из дверей оказались не очень точны — только лобовое стекло в углу задело, разошлись трещины.

— Вот сука… — возмутился майор, стремительно десантируясь на мостовую.

Все происходило столь быстро, что Митрич не особо успевал следить, только с облегчением вывалился из тесной непривычной машины…

Лежал у стены наш боец, так и не отдавший автомат. Захлопывалась дверь, блеснул в щели еще один пистолетный выстрел…

…Очереди, ответные пистолетные выстрелы — майор шмалял из-за кузова машины, видимо, тоже не только на стрельбище тренировался.

— Со двора отсеките!

Из-за угла закричали в ответ — второй вездеходик уже юркнул туда.

Майор, а за ним и остальные кинулись к двери — заперта!

— Хорошая дверь, хоть и подстреленная, — заключил майор, пиная преграду. — А зарядов и гранат мы, конечно, не взяли.

— Кто ж знал. Совещание намечалось, — справедливо заметил саперный лейтенант.

— Бойцу помогите, — приказал командир «Линды».

Митрич и неудачливый часовой Емелин присели перед лежащим:

— Куда тебя?

— В живот. Ножичком. Я понять не успел. Он автомат — цап! А я…

— Молчи. Щас забинтуем, к медицине живо, тут она рядом…

Но нынче шло все не как нужно. На втором этаже зазвенело стекло, тут же загрохотали очереди — не автоматные, эти куда гуще-чаще — это пулемет МГ из окна лупил в знакомом темпе.

— Уходим! — крикнул майор.

Драпали, прижимаясь к стене дома. Митрич и Емелин волокли под мышки раненого, тот стонал и бренчал по тротуару намертво зажатым автоматом. Перед дверьми дома стукнула брошенная сверху граната, покатилась, крутя длинной деревянной ручкой.

— Ложись!

Упали рядом с раненым. Митрич понял, что следующую гранату бросят ближе, и та уж точно порвет осколками. Но из-за машины застучали выстрелы — засевший за бортом долговязый водитель Ян бил из пистолета по окнам — понятно, плотность огня сомнительная, но толком высунуться не позволил.

Офицеры и бойцы вскочили, рывком достигли безопасной зоны под защитой надежного забора. Наступила некая краткая тишина, потом за домом раздались автоматные очереди — явно наши били, им ответила короткая очередь немецкого пулемета, взрыв гранаты…

— Через двор пытались уйти, — определил майор, тревожно поглядывая на замершую посреди мостовой машину — у той тихонько работал двигатель, больше ни звука.

— Не проскочат двором. Это же прусская архитектура — надежно, вот только под огнем не войти не выйти, — заметил лейтенант. — Давайте я за подмогой метнусь?

— Да подмоги нам сейчас будет сколько угодно, — предрек майор. — Нам бы хоть одного живым взять… — майор осекся и застонал: — Ну куда, куда⁈

Митрич, помогавший заматывать живот раненому — колотая рана тому пришлась аккуратно рядом с пупком — оглянулся.

Взревел двигатель — вездеходик почти прыгнул на мостовую, с распахнутыми дверьми, спущенной задней шиной, едва не задев угол дома, рванул за угол. Скорчившегося за рулем водителя видно не было. С опозданием хлопнули выстрелы из дома — били из пистолета, неубедительно.

Майор в сердцах сплюнул:

— Вот что за человек⁈ Непременно нужно жопой рискнуть. Было бы за что, а то за колымагу немецкую.

Водитель действительно оказался лих — не успокоился, буквально через несколько секунд «кюбельваген» вылетел из-за угла, вихляя колесом и размахивая дверцами, проскочил мимо осажденного дома и остановился около бойцов.

Майор выразительно постучал себя по лбу.

— Ян, тебя под арест сажать, что ли?

— Так что там такого? — удивился долговязый лихач. — Пулемет на той стороне, а из дамской пукалки разве что корпус машины может поцарапать. Мельчают нынче диверсанты, вооружены слабо. Давайте сюда раненого, завезу, и сразу товарищ лейтенант штурмгруппу из «Линды» приведет.

Машина ухромала с раненым и лейтенантом. Остальные короткими автоматными очередями не давали диверсантам расслабиться, попутно майор выговаривал Митричу за малый боезапас.

— Боец, кто ж с одним диском на войну ходит? Уж возраст у тебя солидный, должно быть какое-то разумение.

— У меня, товарищ майор, в боевой машине дисков на тыщу восемьсот с гаком патронов, это не считая автоматных, револьверных, снарядов и ящика «лимонок». Вы меня слегка неожиданно сдернули, вообще мне было приказано начальство ждать и новую форму получить. Обычно на такое хозяйственное дело налегке ходил, теперь-то буду знать.

— А, танкист, — майор оторвался от снаряжения пистолетного магазина, глянул на замасленные штаны бойца. — Это смягчающее обстоятельство. Так-то ничего, бдительный, отметим как положено.

— Не взорвалось и слава богу. А там точно взрывчатка в кузовах? — Митрич выпустил экономную очередь, по старой привычке стараясь не задевать стекла.

— Ящики стандартные, немецкие. Килограммовые заряды, эти… сприндити[8]. Но перекрасили, маркировку скрыли, позаботились.

Майор оказался ничего, основательный такой, несмотря на молодость, толковый.

Между тем прибывали всякие местные силы, озабоченные стрельбой в тылу — и бойцы из соседнего батальона связи, и снабженцы с карабинами, и комендантские силы — все перекликались, уточняли ситуацию и планы штурма. Приехали и саперы «Линды» — уже в полном вооружении, в касках и кирасах, с устрашающими мешками серьезных подрывных вооружений. Проблема была в одном — и командир «Линды» майор Васюк, да и прикативший особист считали, что взять диверсантов нужно живыми. Пытались вести переговоры, кричали по-немецки, но из дома отвечали пулеметными очередями. Вот откровенно диверсионного воспитания враг, упорный, такой вряд ли добровольно сдастся. Придется штурмовать, но как это сделать, оставляя шансы на захват врага живым и не особо рискуя своими бойцами, было пока непонятно. Впрочем, майор Васюк живо поубрал горячность погони, не спешил. Сам дом, несмотря на свою прусскую добротность, на звание «крепости» не тянул: узкий, в два этажа, из хорошего кирпича, но не очень обширный размерами, разве что соседние строения подпирают.

Водитель Ян, оказавшийся эстонцем, и вполне владеющий немецким языком, вновь закричал в привезенный рупор, прослушал ответную короткую очередь и пожал плечами.

— Вообще то там один у них точно по-русски понимает и говорит, — счел уместным сказать Митрич. — Прямо от нас не отличить. Власовец, наверное.

— Это понятно. Но там минимум трое вражин. Пулемет и два пистолета иногда одновременно работали, — сказал саперный лейтенант. — Может, и еще кто-то есть, например, хозяева немцы, у которых диверсантское логово.

Насчет трех стволов Митрич не уловил, не по специальности такие тонкие нюансы на слух уяснять.

Начальство вырабатывало план, саперы вели огонь по дому, имелось в запасе уже два «ручника» и бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом. Этот броневик немедля развернулся и перегородил улицу, остальные саперы занялись делом. Предполагался одновременный штурм с двух сторон и проникновение через чердак — уже проверили, перебраться с соседнего дома вполне можно, плотная застройка позволяет. Митрич слушал, благо не гнали, приятно удивлялся — умеют саперы-черти, у них вариантов сразу на десять таких домов запасено.

Оказалось, имеется и еще один вариант. Лязг и грохот донесся из переулка, отсюда — с КП штурмового отряда, уже перенесенного в дом на противоположной стороне улицы — было видно, как приближается «тридцатьчетверка». Товарищ Иванов не особо удивился родному номеру на башне — понятно, один из двух самых ближайших танков, и взводный, конечно, сам пошел.

Рацию уже развернули, работала, слушать переговоры снаружи было немного странно.

…— Осторожненько, гранату могут свободно зашвырнуть, — предупреждал в микрофон майор Васюк.

Из «двойки» пробубнили насчет того, что гранату переживут, главное, чтобы «фауста» не было — искаженный голос Олежки, в смысле, старшего лейтенанта Терскова, узнать было сложно. Вот же война хитрая штука — с какой стороны ее не посмотри-послушай — всегда очень разная.

— Внимание! — зычно заорал майор в мятый рупор. — Работает группа «Линда»! Брать гадов только живыми, стрельба только в крайнем случае и только по конечностям! «Соседей» попрошу не соваться, поскольку…!

Заглушая конец ценного командного указания, взревел двигатель «тридцатьчетверки».

Присутствующие наблюдали, к окнам и дверям не приближаясь — соваться под диверсантский пулемет желания не было.

«Двойка», развернув башню орудием назад, двинулся на таран. Сначала танк пнул стену осторожно, разумно примеряясь. Беззвучно затрепетали битые стекла. «Тридцатьчетверка» отодвинулась, боднула основательнее — красный кирпич прогнулся и рухнул внутрь, в комнатах что-то гулко рухнуло. Вот же шкафы у пруссаков — по звуку цельно-блиндажного размера…

Со второго этажа застрочил пулемет, оттуда изловчились и кинули вдоль стены гранату — стукнув рукоятью по решетке на башне танка, отскочила на мостовую, лопнула, осыпав броню мелкими осколками. Танк злобно взревел и от души бахнул лбом в стену, расширяя дырищу. С крыши дождем посыпалась черепица…

Диверсанты не выдержали и тиканули из начавшего рушиться дома — прочь от танка, через уличную дверь, прямо к штурмовым саперам и терпеливому майору Васюку. Но вышло это как-то странно…

Первой из дверей выскочила вообще не диверсант, а вполне гражданская, до смерти перепуганная немка. Подобрав юбку — мелькали верхушки белых бедер, ноги обтянуты шерстяными чулками — рванула через перекресток. Видимо, визжала от ужаса, но все заглушал рык «двойки» и грохот обвала стены. За немкой выскочил тоже гражданский, довольно упитанный фриц — но этот повел себя вовсе нехорошо — побежал прочь от переулка вдоль улицы, навскидку шпаря из пистолета по окнам на противоположной стороне. Хотя не особо попадал, но патронов не жалел…

Третьим метнулся знакомый «Жаркий» диверсант — телогрейку, гад, окончательно бросил, пригнулся — быстрый и стремительный как кошка, в каждой руке по пистолету, за ремнем пара «колотушек». Понятно, рассчитывал немцем прикрыться — толстого в авангарде перед собой пустил…

Замыкающим из дома вывалился пулеметчик — оружие наперевес, красноармейские шаровары на бедре перетянуты белой наволочкой или полотенцем, кровью пропитались. Подстрелили гада, едва стоит, но как врезал длинной очередью…

Дальше все пошло одновременно…

За переулком бронированные саперы ловили немку, та визжала, уворачиваясь от раскинутых рук, металась и злобно отбрыкивалась пухлыми ногами…

Толстяка прижали автоматными очередями поверх головы — немец упал на колени, выронил пистолет. Тут на него прямо с забора сиганул ловкий сапер, крепко оглушил пузом в кирасе, да и остальным весом…

Стремительного диверсанта придавили задом бронетранспортера. Ну, не то чтоб всмятку задавили, просто беглец хотел проскочить за кормой броневика, а тот подловил и вовремя сдал назад. Диверсанта отбросило через узкий тротуар, стукнулся о стену, на ногах устоял, но тут сразу и с брони, и из-за бронетранспортера рванулись крепкие бойцы, живо заломили руки, ловко направляя стволы пистолетов вверх. Стукнула пуля в стену, дальше пошел мат и хрипы, из натруженных саперных рук поди-ка вырвись…

…А раненый диверс-пулеметчик все опустошал барабанный магазин, круша окна дома напротив. Видимо, догадался враг, что командный пункт здесь расположен, пытался ослепить и отвлечь. Ну и ответной пули ждал, такой зверина сдаваться не собирался, в полный рост и стоял…

Собственно, и дождался. Митрич держал у плеча ППШ, и как только пауза в пулеметном треске появилась, приподнялся над подоконником и щелкнул одиночным. Диверсант стоял на месте, промахнуться даже из неудобного автомата сложно — пуля ударила чуть выше локтя. Диверс качнулся, уронил увесистый пулемет, но тут же почему-то и сам рухнул — не-раненая нога подломилась. Ага, теперь и она раненая — кто-то подстраховался. С избытком подстрелили, такое случается. Лежит гад, корчится…

На Митрича смотрели товарищи офицеры. Красноармеец Иванов был к критическим крикам и взысканиям довольно равнодушен, но здесь-то что им не так? Даже несколько обидно.

— Что? Сказали же — «по конечностям».

— Это верно. Но его же наш снайпер стукнул, — сказал саперный лейтенант.

— Так вы бы предупредили. Я снайпера не видал, думал, самому надо.

— Ладно, жив скотина, помощь окажут, а там и разговорят. Просто ты как автомат вскинул — думаем, «всё, распотрошит „языка“ напрочь». Кто ж из ППШ одиночными стреляет?

— Я стреляю, — признался Митрич. — Я вообще-то к винтовке привычный.

Майор хохотнул:

— Ладно, раз привычный, тогда все нормально. Вообще всех взяли, а это даже перевыполнение плана. Пошли, глянем.

Зрителей собралось много — все же не каждый день диверсантов захватывают. Упорному пулеметчику уже оказывали первую помощь — худощавая фельдшерица злобно кричала, чтобы расступились, свет дали. Работала она быстро, бинт так и мелькал, ложился ровными витками, на простреленную ногу красивые шины словно сами собой наложились, сердитая медработница из нового санвзвода только изредка очки предплечьем подправляла — в тонкой оправе, видимо, столичные и модные, на кончик носа постоянно норовили съехать.

Фельдшер мгновенно закончила, диверсанта переложили на носилки, он коротко застонал, поволокли к новенькой машине с красным медицинским крестом.

— Полагаю, и этот жить будет, — заключил довольный майор Васюк.

— В следующий раз, если вам нужно, чтобы непременно живым остался, так пусть меньше дырявят человека, — довольно сварливо намекнула фельдшерша.

Кто-то среди солдат хмыкнул.

— Обстоятельства захвата были сложные. И это, товарищ Варлам, не совсем человек, а матерый диверсант-предатель, — спокойно сказал майор Васюк.

— С чисто медицинской стороны никакой разницы не вижу, — отрезала военфельдшер с характерной фамилией.

Понятно, упрямая, образованная, а на фронте недавно. На внешность ничего себе так, только сползающие очки и поджатые губы впечатление портят.

— А с чисто медицинской стороны с женской истерикой вы ничего сделать не сможете? — уточнил Васюк.

У военфельдшера очки чуть на лоб не взлетели.

— Товарищ Варлам, да я не про вас, а вон про фрау-сообщницу, — поспешно поправился майор.

— Ах, это… — фельдшерица раздвинула солдат, направляясь к месту визга и ора.

Диверсантская немка прижалась спиной к стене и никого к себе не подпускала, грозя выставленными на скрюченных пальцах ногтями, оскаленными зубами и невыносимо истошным визгом. Конечно, сбить ее с ног прикладами да заломить руки никакого труда штурмовым саперам не составляло, но ведь баба же, что ей кости ломать? Но визг был истинно нестерпимым, даже несгибаемый майор Васюк болезненно морщился.

По части истерик военфельдшер Варлам оказалась большой специалисткой. Бесстрашно шагнула, ударила по выставленным рукам, и мгновенно залепила щедрую пощечину…

Стих звонкий, рвущий уши звук, немка ошалело замотала головой. Варлам что-то сказала по-немецки, сняла с ремня флягу. Немка покорно, хоть и давясь и обливаясь, захлюпала из горла фляги. Глаза диверсантской сообщницы наполнились слезами, но молчала. Фельдшер так же молча взяла немку за локоть, повела к машине…

Рядового Иванова пхнули в плечо.

— Так и знал, что ты здесь. А мы, между прочим, должны без заряжающего работать, так? — мрачно поинтересовался старший лейтенант Терсков. — Вот что ты здесь делаешь?

Отошедший было майор оглянулся:

— Старлей, бойца я забрал. Там времени в обрез было. Подожди, сейчас подойду.

Отправляли задержанных диверсантов, а танкисты неспешно пошли к машине. Митрич вкратце пересказывал командиру, что да как вышло — как обычно, из танка почти ничего толком не видели и не знали. Пришлось заново повторять у танка — остальной экипаж тоже очень любопытствовал.

…— Вот как, значит, взорвать нас хотели? Прямо вместе со штабом? — удивлялся Олег. — А сижу, слушаю задачи, даже и предчувствия никакого.

— Без предчувствия оно чаще всего и бывает, — сказал Митрич.

— А там точно взрывчатка была? — не поверил Грац. — Это же два грузовика, тонн пять, полгорода разнесло бы.

— Начальство изучит, взвесит, расследует, но вряд ли нам доложит, — отмахнулся командир. — Нам те сведения ни к чему.

— Точно. Ой, а это неужто к нам? — восхитился Грац.

К танку шла военфельдшер Варлам.

— Вы поосторожнее с красулей. Сходу укусит, — предупредил Митрич.

— Контуженные и раненые есть? — еще издали крайне сухо спросила представительница медицины.

— Никак нет, обошлось, — заверил старший лейтенант Терсков, медиков слегка побаивающийся.

— Хорошо, — строгая девушка оценила поцарапанный и покрасневший от кирпичной пыли «лоб» танка. — Вы как-то осторожнее тараньте в следующий раз. Смотреть было страшно.

— Непременно, товарищ военфельдшер. Это у нас пока привычки нет, первый раз такая ситуация, — пояснил Митрич. — А вы там очень опытно работали, чувствуется навык.

— Навык у меня не фронтовой, просто много на «скорой помощи» поработала. В смысле, на городской «неотложке», потом уже доучивалась, — снисходительно пояснила военфельдшер, поправляя очки.

Знал Митрич, что соваться не нужно и опасно, но ведь мешает снаряжение работать этой молодой и вздорной бабе-яге. А дело она делает хорошо, того не отнять.

— Товарищ военфельдшер, очки не позволите? Могу подправить, очень аккуратно и бережно.

— А вы точно умеете? — с превеликим подозрением уточнила медичка. — Разболтались, мешают ужасно, их…

Матерное словосочетание было вроде как совсем лишним, и уж совсем не шло девушке. Что за странное воспитание? Ладно, это не наше дело.

— Тут слегка обижаете, почти двадцать лет проработал на штучном производстве с оптикой, — намекнул Митрич.

— Специалист! — подтвердил командир танка.

— Ну рискните, — недоверчивая военфельдшер сняла окуляры.

Мехвод живо достал «тонкий инструментарий» — в последнее время экипаж весьма прибарахлился инструментом — немцы не обеднеют, и тут вообще ни разу не мародерство, а чистое необходимое техобеспечение.

Митрич устранял проблему, демонстрируя хозяйке оптики порядок действий — та смотрела щурясь, но с серьезным вниманием. Может, и не совсем баба-яга по характеру, просто многочисленности мужиков опасается, оно отчасти и понятно.

…— Тут главное, без спешки и правильный подбор инструментов. Тонкогубцы при случае найдите…

— Поняла. У нас корнцанги[9] есть, в случае чего ими попробую…

К танку подошел майор Васюк в сопровождении долговязого Яна — тот, видимо, считался личным водителем и порученцем.

— Так, товарищи танкисты и медики — от лица командования объявляю благодарность. Прибыли вовремя, стену прошибали аккуратно, можно сказать, бережно. Товарищу Иванову отдельная благодарность за бдительность и меткую стрельбу. Хотя последнее было и рискованно. Товарища военфельдшера непременно поощрим за оказание срочной помощи особо ценному пленному. Работаете на скоростях истребительной авиации, прямо даже удивительно…

— Не подкатывайте, товарищ майор. Даже не пытайтесь, — внезапно отрезала военфельдшер. — Я вообще не по этой части.

Майор осекся и откровенно очень удивился. Ян-водитель уставился на военфельдшера и внезапно хихикнул. Это, видимо, окончательно обидело медичку — уставилась на бойца подслеповато, но яростно.

— Похоже, вы, товарищ военфельдшер, некоторые слова совершенно неверно понимаете, — без малейшего признака раздражения сказал майор. — Отчасти могу понять, но все же следите за логикой собеседника. Впрочем, это ваше дело, вы вообще не в моем подчинении. Но вашему непосредственному начальству искренне сочувствую. Товарищи танкисты, еще увидимся!

Майор пожал руку Терскову и отбыл.

Митрич закончил с очками, отдал ценный оптический прибор хозяйке:

— Носите на здоровье.

— Благодарю. Вы настоящий мастер, сидят как влитые, — чопорно поблагодарила медичка. — Всего хорошего.

Пошла прочь, чуть ли не чеканя шаг.

— Товарищ военфельдшер, — окликнул стрелок-радист. — Чего вы на майора-то? У него же невеста. Между прочим, дочь известного латвийского коммуниста-ополченца. Там такая любовь, это ж все саперы знают, мне земляк-минер сказал по секрету. Не наше, конечно, дело, но напрасно вы, ей богу…

— Именно. Не ваше дело. Я сплетен не слушаю, в бесплатных советах не нуждаюсь, — уже не отрезала, а словно шашкой отсекла безжалостная товарищ Варлам.

Хамедов стянул танкошлем, почесал затылок:

— Злющая какая. И откуда такую взяли?

— Нам ее злость только на пользу. Первую помощь окажет, отвлекаться не будет, — сказал Митрич.

— Это конечно. Только она вот гавкает, а от самой духами тянет. Я после газоля такие ароматы на раз чую, — похвастал мехвод.

— Это не духи, а по-моему, одеколон «Шипр», его военторг все время возит, — пояснил Терсков и глянул на заряжающего: — Митрич, а ты ведь знаешь секретный подход к фельдшерицам, да? Или это напрасно кажется?

— Галлюцинации и миражи. Какой же там секрет? Я просто столько в госпиталях и больничках валялся, что половину фельдшериц Советского Союза в лицо и по характеру знаю. Хотя эту, конечно, очень странноватую нам прислали.

— Ну, и ладно, она все равно не нашей Группы. В машину и заводи!

Двинулись обратно к саперам. Сидел в люке товарищ Иванов, размышлял о сюрпризах войны и продвинувшейся медицине. Надо же: и пакеты первой помощи совсем иными стали, и всякие готовые шины и лангетки в сумке у медиков наготове есть.

А тогда — в 42-м — даже отличить мертвого бойца от тяжелораненого не особо могли. Понятно, холод, все мерзлое.

Только перевели красноармейца Иванова во взвод пешей разведки, успел дважды к немцам сходить. А потом, среди белого дня, на передовом НП…. прилетело, без свиста, никто из хлопцев и не дернулся. Видимо, прямое попадание в окоп, всех разом побило. Сколько Иванов пролежал — да кто его знает? Смутно помнилось как очнулся, когда перекладывали окоченевшие тела, вроде как похоронщики удивились, что не совсем одеревенел. Или это казалось?

Точно помнилась уже санлетучка — отдирали-срезали присохшую одежду на узком операционном столе, больно было невыносимо.

Потом качало, везли и везли, поили, кормили — лиц не помнилось, но успокаивающие голоса часто вспоминались. Выхаживали. Вот зачем, спрашивается?

Проникающее в грудную и брюшную полости, осколки в левой руке у плеча и ниже. А поезд все шел, останавливался, сгружал умерших, и снова шел.… На восток, дальше и дальше от войны.

[1] Ныне поселок Знаменск.

[2] Ныне реки Лава и Преголя.

[3] Знаменитые московские Сандуновские бани, расположены в центре города, действуют с 1808 года, работают и сейчас.

[4] На карте эти населенных пунктов нет.

[5] Старое название винтовочной обоймы.

[6] Московский геологоразведочный институт.

[7] РГД-33 — советская ручная граната образца 1933 года.

[8] С немецким языком у майора Васюка по-прежнему проблемы — он имеет в виду заряд Sprengbüchse 24.

[9] Корнцанг — прямой или изогнутый хирургический зажим для удержания инструментов, введения в рану тампонов и прочих нужных медицинских процедур.

Глава 9

9. Восход поднимался

И падал опять,

Расположение Отдела «К».

Наше время 8:50

«Исходя из вышеизложенного, считаем район Гросс-Фридрихсберг малоперспективным, и…» — отстукивал по клавиатуре старший лейтенант Земляков.

Кенигсберг, апрель 1945-го. Казарма Кронпринца.

Всё — финишная прямая. В смысле, финал подготовки, далее собственно операция, а на нее, как известно, с чистой совестью и подобранными бюрократическими хвостами.

За дверью оперативного отдела галдели, шуршали, топали, мерзко вонял упаковочный автомат. Финансирование выделили в полном объеме, ценного изоляционного материала навезли от души, а при пайке воняла нано-пленка как банальный пластик, кондиционеры не особо справлялись. Вот что там особенного тащить с собой, если все на месте выдадут? Так нет, багажа набрано изрядно.

Завибрировал телефон. Сейчас опять отвлекут срочными уточнениями. Хотя нет, это личный. Вот… жена. Очень вовремя, ничего не скажешь, договаривались же в районе обеда. Нет, нужно ответить, документов много, а Ирина у нас одна.

— Да?

— Виновата, товарищ старший лейтенант, но тут вводная. Меня откомандировывают. «Для усиления оперативной связи».

— Это еще куда⁈

— Так к вам. В Отдел.

— Фигасе. И когда?

— В настоящее время. Собственно, уже следую маршем через гражданский объект, обозначаемый «улица». Там как с пропуском? Меня по старому пустят?

— Сейчас узнаю, встречу…

Что-то начальство совсем уже… что за необъяснимые сюрпризы?

Товарищ Земляков направился в кабинет, облеченный «пропускной властью», за актуальными уточнениями, и столкнулся с хозяином в коридоре.

— За пропусками? — уточнил проницательный капитан. — Выдам. Тебе в собственные, штатные руки. Но в надлежащее время.

— В чем юмор?

Капитан показал часы:

— Указанное время выдачи — 10:00. Так что извини, Женя, слегка притормозим.

— Понял. Значит, «пропуска» — во множественном?

— Именно. И все очень красивые.

Теперь начало сходиться. Вот прямо везде конспирация, как будто нельзя прямо сказать. Хотя, может и нельзя, эффект смажется.

Товарищ Земляков набрал супругу, порадовал:

— Пропуск заказан. Но с десяти ноль-ноль. Полагаю, это не совсем случайно.

— Да я уже поняла. Подышу свежим воздухом, — довольно отстраненно пообещала жена.

Волевым усилием Евгений вернулся к документам, завершил часть отписок-служебзаписок, получил почту с уточнением графика стартов, заодно умылся и привел себя в порядок. Тут и вручили пропуска:

— Расписывайся, — капитан посмотрел на посвежевшего товарища Землякова и вздохнул: — Слегка завидую. Вот всегда ты, Жека, в центре событий.

— Насколько помнится, ты идешь во второй группе, на месте событиями будешь обеспечен по полной норме, — Евгений забрал новенькие удостоверения, пошел к КПП.

Попутно глянул — ну вот, всё угадал. Фото, кстати, архивное, а ведь не факт, что не изменилась.

На улице накрапывал чуть заметный дождик — так, пыль водяная, даже приятная…

Все же странно они смотрелись: Ирина Землякова — ставшая внезапно миниатюрной, почти Дюймовочкой, хотя и военнослужащего образца — и бывшая начальница. Вот Катерина Георгиевна против обыкновения в штатском, и даже не очень джинсовом — в платье. Весьма. И платье, сдержанное, явно «штучное», и сама… Волосы стали светлее, это от контраста: они чуть выгоревшие, а кожа загорелая, глаза кажутся еще ярче. Отвык, видимо.

Дамы сидели на скамейке у аллейки, судя по ошеломленному взгляду Иришки, говорили о чем-то важном. Стояла у ног старой знакомой холщовая стильная сумка.

Товарищ Земляков осознал, что немного волнуется.

— Здравия желаю. Разрешите присоединиться?

— Можно? — уточнила Катерина у законной супруги.

— Чего уж. Ты же «крестная», — пробормотала Иришка, явно еще не отошедшая от встречи и разговора.

Товарищ Мезина встала, обняла старшего лейтенанта и очень приятно поцеловала в щеку:

— Поздравляю. С наградами и успехами.

— Что уж там — не успеваем осознавать и обмывать, рутина и быт заедают. Но ты-то… Вид истинно королевский. Таки взяла корону? Нет, можно не раскрывать самодержавных тайн, просто моргни.

Катерина засмеялась:

— Ни в коем случае. Титул сохранила, не отрицаю, но так-то в последнее время — командир морской десантно-штурмовой мини-роты. Купаемся в морях-океанах и прочем соленом. Но об этом как-нибудь на досуге. Ждем основные силы?

— Вон они спешат, главные подкрепления, — сказала Иришка, так и не пришедшая в себя.

А товарищу Землякову уже стало легче. Ушла мгновенная неловкость. Катька, несомненно, оставалась прежней, не так уж важно, сколько лет там у них прошло, и прочее не важно. Поработаем как раньше, надежность ощущается, всё будет хорошо, пусть объяснить это чувство уверенности и не особо получается.

Марина Шведова и главные ударные силы приближались по аллейке. Наследник сидел в коляске и улыбался — у него уже имелся комплект — пусть не очень полный — зубов, вид вполне боевой.

— Здравствуйте, товарищи. Без сюрпризов нельзя было? — сухо уточнила Шведова. — Хорошо, муж удосужился что-то общее намекнуть.

— Это в основном я виновата, в легкой сюрпризности, — призналась товарищ Мезина. — Но во встрече есть момент практической ценности. Хотя вас можно было бы и предупредить, к театральным эффектам лично я не стремилась. Марин, можно с тобой по-человечески поздороваться?

— Красивая ты, и вот буржуйская, прямо до отвращения, — честно сказала Шведова. — Но лично я это обстоятельство уже пережила, перетерплю как-нибудь. С прибытием!

Достойные дамы обнялись, Катерина, спросив разрешения, подхватила из коляски мальчишку:

— Как время-то идет! Здоровяк!

Здоровяк вдумчиво подергал ворот платья красавицы, заулыбался еще одобрительнее.

— Вот еще, оценщик, — заворчала Марина. — Не забыла как нянчить? Я, между прочим, так и не пойму, у тебя сколько своих-то?

— Да я тоже не пойму, — смеясь, призналась Мезина. — У меня все свои. И невестки, и внуки. Список дней рождений имеем, по нему и ориентируемся. Но там тоже не очень точно.

— Всё у вас засекречено, — фыркнула Шведова. — Ну и ладно. Вон, наконец начальство идет, вспомнило о нас.

С КПП вышел подполковник Коваленко — вновь исполняющий обязанности начальника Отдела и командира сводной командированной группы, он же по совместительству муж суровой товарища Шведовой.

Пожал руку Мезиной:

— С прибытием, товарищ старший лейтенант. Приступаем к работе. Насчет стягивания «группы поддержки», да…. Если честно, я был против. Мы уже порядком цыганский табор напоминаем и детский сад.

— Мы отбудем, тут места будет уйма. А в смысле ориентира для аварийного возвращения дамы и дети — серьезная поддержка, — сказала Катерина. — Звучит примитивно, но проверено на практике. Обосную более научно…

— Это уже внутри, разговор сугубо служебный, — намекнул подполковник.

* * *

Последние двадцать четыре часа — неизбежная спешка и обнаружение упущенных слабых мест. Старший лейтенант Земляков по опыту знал, что на месте по прибытию будет чуть легче. Ну, в самой операции легко не будет, но перед ней удастся чуть перевести дух. А сейчас пружина сжималась, аж звенела, поскольку бесконечно сыпались свежие вводные.

Товарищ Мезина обосновалась в своем старом кабинете, сейчас там располагался архив, но туда заранее притащили раскладушку.

— Душевно, — сказала Катерина, глядя за окно. — Почти ничего и не изменилось. Тот корпус только покрасили. Стабильность, а, Жека?

— Не совсем его покрасили. До угла успели, потом у нас тут грянуло. Торцевой фасад старым остался.

— Ничего, так даже креативнее. Работаем…

В службу втянулась старший лейтенант Мезина сразу — вот что значит опыт. Провела занятия с «первогодками» — теми, кто шел в Прыжок первый раз. Вместе со Шведовой составила «наглядный маяк». Вообще присутствие красивой женщины, в определенном смысле легенды Отдела, сначала несколько шокировав личный состав, начало действовать успокаивающе. И Мезина тут знала все кабинеты и корпуса, и ее знали старые кадры комендачей и прочих служб. Яркая личность, запоминающаяся, она и сама ориентир.

Но был и новый ориентир, простой и понятный. Общее построение прошло перед стартовой площадкой — личный состав нынче был многочисленен, а тут относительно просторно. Все уже были в той — старой и частично привычной форме — гимнастерки, галифе, сапоги.

…— Товарищи бойцы и офицеры! — подполковник Коваленко стоял прямо на стартовой, обращаясь к периметру строя. — Создаем четкий служебный маяк. На той стороне у нас есть надежные союзники, действия группы тщательно скоординированы и продуманы. Но в случае срочной личной эвакуации, активируя чип, сосредотачиваемся на воспоминании об этой площадке и вот этом красивом стенде. Только стенд, отсчет и никаких отвлеченных мыслей. Полагаю, алгоритм ясен?

Подполковник первым закрепил на белом щите стенда фото семьи, отошел…. Подходили бойцы, прикрепляли фотографии своих родных и любимых, иногда глянцевые, а чаще распечатанные на цветном принтере. В тишине заполнялся широкий прямоугольник фотографиями, и техническое помещение становилось чем-то большим, уже не просто «стартом». Смотрели из-за стекла техники, им тут оставаться, нервничать и гадать: кто и сколько вернется.

— Так, товарищи, бодрее, — призвал подполковник. — Многие из нас Прыгали, многие неоднократно, вполне себе возвращались. Да, порой в слегка потрепанном виде. Вон — товарищ Земляков как-то нас припер вообще бессознательных «трехсотых», чуть прямиком в больницу не сгрузил, правда, стороной забора ошибся.

— Я же все-таки легкоатлет, а вы весомые люди, — напомнил Евгений. — С забором слегка запутался, не отрицаю. Но все кончилось хорошо. И все ж вы, товарищи, там на экологически чистые продукты не особо налегайте, не толстейте, нужно держать себя в форме.

Бойцы засмеялись.

— Отставить юмор! — скомандовал подполковник Коваленко. — Вот еще товарищ Мезина жаждет довести оперативную информацию.

— Так точно. По поводу старшего лейтенанта Нероды. Многие товарищи его знали, и уж точно весь личный состав фото на памятной доске видел, — Катерина показала наверх, где в кабинете начальника Отдела висели фото погибших и пропавших без вести офицеров «К». — Докладываю: наш пропавший офицер найден живым и здоровым, связь установлена. На месте нынешнего пребывания начал агентурную работу, втянулся…

Личный состав разом заговорил, многоголосо задавая вопросы и высказывая одобрение.

Катерина вскинула руку:

— Нет-нет, я там сама не была. Случайно наши союзники наткнулись, весьма удачное стечение обстоятельств. Это довольно далеко от нас, условия пребывания непростые, связь сложная, но жив наш человек. Шлет привет, жаждет постоянной связи и технической помощи. Шифровку зачитывать не будем по понятным причинам. Суть в том, что даже неудачный Прыжок бывает удачным. Но лучше, конечно, соблюдать аккуратность, возвращаться вот сюда. Хороший же стенд, запоминающийся.

Огласили еще несколько ценных указаний, распустили строй. До старта первой группы оставалось два часа.

В оперативный отдел заглянула Катерина:

— Товарищ Земляков, можно тебя на минуту или пять?

В коридоре прошептала:

— У тебя как? Рассосалось малость?

— Да когда оно рассосется? Но ничего такого неотложного. А что?

— Пошли символически дисциплину нарушать. На удачу.

Бутыль Евгений вынес под гимнастеркой — бывшая начальница даже в полевой форме была слишком стройной для контрабанды.

Спустились в подвал служебного тира. Прапор Сергеич улыбался:

— Не забыли традицию?

— Я суеверная стала, прямо жуть, — призналась бывшая начальница и вручила прапору глиняную бутыль. — Сорок четыре градуса, продукт проверенный. Будет выходной, примите за нас по пятьдесят грамм.

— Женя с остальными вернется, продегустируем, — Сергеич ловко спрятал бутыль. — Пока оздоровительное?

Откупорили бутылочки безалкогольного пива. Катерина раскритиковала вкус пива, потом рассказывала о чужедальних морях и тамошней рыбалке. Хорошие такие получились десять минут, прямо напряжение и усталость ощутимо спали. Но тут застучали по лестнице сапоги — начальство.

— Думаете, очень конспиративно засели? — сумрачно осведомился Коваленко.

— Сугубо безалкогольно, — заверил Евгений.

— Это понятно. А начальство — не люди?

Катерина протянула бутылку:

— Вот, почти полная. Не побрезгуете?

— Еще чего. Горло промыть, это святое. Только иди-ка сюда, товарищ Мезина. На тест профпригодности. Сергеич, давай два шпалера.

— Не поздновато перепроверять? — улыбнулась Катерина.

Они встали к стойке — в руках по ТТ.

— Твой Кох, — скомандовал Коваленко. — Мой Ляш.

— Есть!

Короткий грохот выстрелов…

Подъехали издырявленные мишени-портреты.

— М-да, ничья, — с некоторым огорчением констатировал подполковник. — Вот как у тебя получается? Ты же не тренируешься.

— Как сказать. Не так давно «9-мм парабеллум» порядком пожгли. Правда, стволы специфические.

— Это на «том берегу»? — Коваленко покачал головой. — Понятно. Ладно, подлые подозрения снимаю, руку не изнежила, глаз цепок.

— Это вы еще мою старшенькую не видели — вот где глаз-алмаз, — вздохнула Катерина.

Трое мужчин смотрели на нее, не очень веря.

— Как? Уже? — изумился Евгений.

— Не то слово. И Динка, и Рич. Карма у нас.

— Ладно. За успех той стороны, ну, и за наш, — подполковник глотнул пива, на чем бутылка и кончилась. — Женя, жвачка-то есть?

Земляков вытащил пачку «Мятной».

— Вот, хоть лингвистическо-штабной сектор у нас всегда к бою готов, — похвалило начальство.

* * *

Шагалось на «стартовую» спокойно. Ну, если не считать утяжеленности двумя полевыми сумками и чемоданчиком, для надежности обвязанного веревкой. Первой группой уходили начальство и техники — двенадцать человек. Все без оружия и лишнего груза, только проклятая документация, которая, хоть куда Прыгай, непременно прилипнет.

— Ни пуха, ни пера! — пожелал динамик технической группы.

— К чертям прыгучим!

— Отсчет пошел. Десять, девять…

Да нормально прошло. Учитывая специфику и подготовку, иначе и не могло быть.

…Тот же подвал. Стартовая, которая сейчас финишная. Правда, ограждение собрано не из нержавейки, а сварено из обычных труб, которым, наверное, мирная водопроводная судьба готовилась. Спускались командировочные товарищи по гулким ступенькам, встречающие козыряли с некоторой торжественностью. И те и другие в одинаковой форме, но если присмотреться — разные. Потом кто-то из местных ехидно поинтересовался:

— Жека, а чемоданчик-то от вокзала увел?

— Ну, дак руки-то помнят, — прокряхтел товарищ Земляков. — Помогли бы, что ли, веревка ослабла.

Торжественность и натянутость разрядилась, мигом пошла обычная работа, размещение и утряска.

— Странное ощущение, — отметила Катерина. — Почти там же находимся, но сдвиг электровыключателей и иные ручки на дверях вызывают подсознательно раздражение. Умом понимаешь, что не на что злиться, но все равно.

— Это да. Кабинеты еще ничего, быстро привыкаешь. Я каждый раз как двором подхожу, начинаю электронный пропуск нашаривать. Торможу перед дверью как дурак, — проворчал товарищ Земляков, открывая дверь.

Командировочной гостье отвели тот же закуток-кабинет, и здесь так же стояли стеллажи с папками-«делами», правда, не скоросшиватели, а обычные-завязочные. Но тоже много.

— Традиция? — подняла перечеркнутую шрамиком бровь Катерина.

— Должна быть определенная преемственность. Но матрац приготовлен. Новый!

— Благодарю. Это ты молодец.

— Опыт. Но не уверен, что ты здесь ночевать будешь. График-то того, плотный.

Насчет графика товарищ Земляков угадал: почти сразу прибыла вторая партия командировочных, плавно перешли к текущим делам и урегулированиям следующего уровня. А товарища Мезину немедля увезли на черном тихом автомобиле, но не туда, куда в сериалах возят, а на личную встречу- собеседование. Собственно, Евгения тоже вызвали и увезли, но в другом направлении, по профилю.

…— Диверсия планировалась довольно дерзкая, — рассказывал в машине старый знакомый Артур Пыжов, генеральский адъютант. — Среди белого дня подогнали к штабу «Линды» грузовики с взрывчаткой, часовые механизмы, всё как положено. Правда, часовые вовремя спохватились, подрыв удалось предотвратить, специалистов там много. Но взрывать саперное подразделение — не наглость ли?

— «Кукушка» знает, что штурмовые саперы с нами плотно работают, а вычислить их проще. Вот и принимают контрмеры. Что-то подобное мы и предполагали. Но на «Линду» прыгать, это действительно…. Что в итоге?

— К итогу и едем, — заверил Артур. — Васюк сориентировался, немедля организовал облаву, взяли группу диверсов. Двух исполнителей — агенты из власовцев, эти отпетые. Ну и немцев прихватили, хозяев явки. От первых сволочей особого толку нет, просто исполнители, рассказали о технической части и непосредственных командирах, насчет остального видимо, действительно не знают. Немка — истеричка, пустышка. А вот ее муж внезапно интересное показал. Вкратце: ему пообещали эвакуацию. По смутным намекам — похоже на наш вариант.

— С чего бы это? Он фигура какая? — удивился Евгений.

— Не то чтобы фигура, но некий родственник. И есть нюансы, намекающие, что не врет. Очную ставку с женой-истеричкой провели, так та его пивные щеки чуть ногтями не продрала. Я не большой специалист в немецком, но присутствовал, выглядело весьма достоверно.

— Гм, это любопытно. Но не уверен, что так уж принципиально. Кандидатур на эвакуацию нашего типа мы вычислили уже порядком, толку-то… Деталей и маршрута никто из кандидатов на бегство не знает.

— Этот тоже не знает. Да и знать не может, с чего ему «Кукушка» будет доверять. Но есть деталь.

— Не томи, — пробормотал Евгений.

За окном проплывал Большой театр — с приметами военного времени, но однозначно узнаваемый. Темновато в Москве, но тот же город, знакомый.

— Ему передали личное письмо. Так-то наш герр мужчина немолодой и не очень решительный, и в фольксштурм не особо рвался, не то что в диверсанты. Но письмо оказалось убедительным. С адресатом знаком по довоенным временам, у них там общая двоюродная сестра, которая вышла замуж…. Ну, это можешь прочитать в протоколе допроса, я слегка не уловил, чья сестра и куда она там вышла. Главное, отправитель — некто Хельмут Найок, офицер СС, по выражению взятого нами герра, «птица высокого полета».

Товарищ Земляков вздрогнул. Нет, не тренированным телом и железными нервами — тут навык имелся. Что-то поглубже дернулось, живо вспомнив сырой Харьков 43-го года, рукопашную в подвале, взятого штурмбанфюрера. И вербовку, показавшуюся удачным ходом, но обернувшуюся точно наоборот.

— А это точно? Хельмут Найок проявился? Был в Кёнигсберге? Или провокация и ловушка, только уже не на «Линду», а на нас?

— Не похоже. Сам посмотришь, побеседуешь с герром. Но генерал считает, что вполне правдоподобно. Только немаловажный нюанс, Женя: штурмбанфюрер Найок писал из Вены.

Вот тут старший лейтенант Земляков заерзал. Как Вена⁈ Почему Вена⁈ Не может такого быть. Расположение основного Портала в Вене — просто невозможно. Теоретически там могли построить один из экспериментальных порталов «Кукушки», такая версия рассматривалась в начале операции. Возможно, гадюка Найок рассчитывал унести ноги через ту «калиточку», обходя суету «главных ворот». Но и Вена уже на линии фронта, наши практически штурмуют город, значит, уже сгинул штурмбанфюрер, обхитрил и улизнул. Не то чтобы он был главной целью операции, но очень хотелось заодно прихватить за жабры гада. Вот очень.

— А что там с датой письма? Хотя бы предполагаемой? — вернулся к конкретике опытный старший лейтенант.

— Так свежая дата. Связной пришел в Велау, когда город уже был занят нашими. Понятно, герр-адресат не особенно поверил гонцу, счел изощренной коммунистической провокацией. Поговорил с посланником, пощупал детали. Уверен, что тот действительно совсем недавно видел Найока, всплыли всякие личные подробности. Полагаем, посланник тоже не был профи разведки, возрастом дряхловат. Жаловался, что летать в самолете тяжело. Ну и еще есть нюансы, в протоколе зафиксированы. По словам «гонца», в Вене его отыскали совершенно внезапно, почтенный возраст проигнорировали, обратились с просьбой, от которой он не мог отказаться. Встреча с камрадом Найоком и вперед, вези письмо в Велау, благо здешние места он знал. Саму диверсию планировали поспешно, это и показания иных участников подтверждают.

— Откровенно говоря, странная история.

— О чем и речь. Поговоришь с герром-хозяином. Тебе со знанием языка много проще, да и этого эсэсовца Найока ты лично знаешь. Вряд ли что путное из этого выйдет, но товарищ Попутный счел целесообразным.

Ага, каламбур известный.

К допросу все было готово, побеседовали с немцем. Выглядел тот небитым, разговорчивым, но совершенно сломленным, того и гляди за сердце схватится и в инфаркт брыкнется. А в момент задержания, между прочим, бегал и из пистолета палил. Умеют специалисты к диалогу задержанных готовить.

Собственно беседа заняла час и нельзя сказать, что многое прояснила — просто не знал этого «многого» задержанный.

Поехали обратно.

…— Ладно, допустим, Найок был в Вене. Что это нам дает? Город большой, производственные мощности и прочее… Возможно, Найок выдергивал оттуда какой-то очень важный груз. Вполне логично. Сейчас уже удрал и где-то здесь, в нашей прусской стороне. По сути, ничего не меняется. Кстати, а как они, сволочи, из Австрии к Балтике летают? — справедливо возмутился Земляков.

— Да как и наши над Пруссией — прорываются с риском, на удачу.

— Угу. Полагаю, нашим в Вену ориентировку на скользкого штурмбанфюрера дали?

— Естественно. На венском направлении опергруппа работает, связь постоянная, сходят по адресу. Ты Вену знаешь?

— Нет, практически не знаю, не готовился работать по сей славной столице.

— Собственно, что там готовиться. Бои пока в пригороде, до прорыва в центр, к этой их Рингштрассе еще далеко. Доберется опергруппа, перепроверит, сообщит подробности.

В расположении «К» Евгений сообщил о новостях начальству.

— Черт с ним, с Найоком. Попадется рано или поздно. Не нам, так «соседям». Хотя хотелось бы взять, это ты прав, — признал подполковник Коваленко. — Но Вена не наш участок, мы на базу нацелены, ее и ликвидируем. А пока вернемся к насущному. Ты почему в полевом виде? Завтра два совещания, а потом обещанная торжественная часть. Иди, обнашивай комплект, или китель с галифе будут фанерно сидеть.

Большая часть товарищей офицеров уже щеголяла в парадной форме. Товарищ Земляков достал из шкафа свой мундир, сказал нехорошее, начал переодеваться. Форму мерил и даже успел слегка поносить в свое прошлое здешнее пребывание, но все равно работать в ней было не очень удобно. Шерсть очень тепленькая, а ведь бумажки, да еще рукописные, никто не отменял.

Под утро прибыла товарищ Мезина — тоже в парадной, непривычной женской форме. Попахивала хорошим вином и даже немного духами.

— Хорошо, что хоть у кого-то вечер удался, — порадовался Евгений.

— Ты генерала знаешь, потому не особо-то завидуешь. Витюша у нас человек интереснейший, но жутко изматывающий. Разве что изредка…

— Товарищей, называющих товарища Попутного домашним «Витюша», у нас не так много. Собственно, я одну такую и знаю.

— Ты, Женя, без меня совсем от рук отбился. В глаза старшим товарищам «заливаешь», и вроде так и надо. «Одну он знает», как же. Твоя белградская знакомая персональный привет передавала, мы, собственно, с ней вино и распили, товарища генерала спозаранку «наверху» ждали, он чаем обходился.

— О, Лизу-Лизавету видела? И как тебе?

— Странное ощущение. Рыжая девчонка из яркого либретто. Я, между прочим, черновики еще когда читала. Получается, материализовалась Лиза из ниоткуда.

— Ну, не совсем ниоткуда. Мы ее в плен брали, она на крыше чуть не околела. Стойкая особа, хотя опереточную финтифлюшку напоминает.

— Лизавета про крышу рассказывала. Она ничего девушка, оригинального характера. Но возраст…

— А каков должен быть возраст подруги генерала, имеющего столь масштабные планы?

— Видимо, примерно такой и должен быть. Только она взялась непонятно откуда в очень нужный момент, и воспитания характерного. Подозреваю, я ее мамулю знавала, хотя мы и не были формально представлены.

— Да что формальности в наше время?

— Точно. Ладно, чем помочь могу?

…Переписывала начисто товарищ Мезина срочные докладные — умение владеть пером и чернилами, да и почерк были самые подходящие. Крутилась штабная жизнь, кипел казарменный городок. Откровенно говоря, Евгению эти казармы и плацы столь многолюдными вообще не помнились.

* * *

30 марта 1945 года. Борт самолета.

2:12

Вот же кипящая и непредсказуемая служба пошла. Урчали во тьме неба двигатели, покачивало корпус «дугласа», а Олегу все не верилось. Утром сидел в танке, о самолетах даже не думалось, работал с прицелами, и тут вызов в штаб. «Срочно подобрать людей, надежных, непьющих, от экипажа, расчета по человеку… что стоите?»

— И наших берут⁈ — восхитился наводчик. — А я от «линдовцев» слыхал, у них на наградную экскурсию отбирают, думаю, во — заслуженным штурмовикам все привилегии.

— Не галди. Мы, может, и не такие заслуженные, но тоже не пальцем деланные, чего нас вдруг обходить. Кто от экипажа поедет?

— Так Митрич пусть и едет. Он москвич, ему нужней.

— Я⁈ Я — точно нет, — наотрез отказался дед.

На него посмотрели с изумлением:

— Ты че? Домой хоть на час заскочишь, пусть родичей нет, с соседями и сослуживцами проведаешься.

— Не поеду, хоть что делайте, — зарычал грубый Иванов.

— Вот чудило, — махнул рукой мехвод. — Э, да чего мы думаем? Командир и едет. Он молодой, ему образовываться нужно. После войны наверняка поедет учиться, должен присмотреться к столице, примериться.

— Вот это иной разговор, полезный, — немедленно одобрил Митрич.

— Насчет офицерской квоты, так это только начальство решает, — изумился Олег.

— Ну, ты начальству передай мнение рядового экипажа, а там пусть и решают.

Мнение «рядового экипажа» старший лейтенант Терсков передавать не стал, поскольку выяснилось, что и так откомандирован, как «ответственный и хорошо себя показавший офицер».

Что за странный поворот? Раз-два — и ты вдруг в самолете, а через считанные часы уже в столице, и не по строго служебному делу, а по торжественно-служебному.

Конечно, сопровождение сводного взвода особым отдыхом не показалось. Хотя и бойцов собрали сугубо сознательных, да в самолете и автобусе не особо и задуришь. Долетели благополучно, потом все организованно пошло, прямо на высшем уровне встречали.

…Казармы приготовленные, обед торжественный, экскурсии…. На Красной площади потерялся наводчик-артиллерист, но сам прибежал к автобусу — «ой, отстал, засмотрелся, виноват».

Под вечер товарищам офицерам и бойцам-москвичам дали увольнительные. Олег уже порядком находился-насмотрелся города, но поручение нужно выполнять, тем более сам и напросился.

Там, в Велау — пока спешно собирались-чистились, готовясь к внезапной поездке, — Олег отвел Митрича за машину:

— Дед, дело твое, я в душу не лезу. Но раз уж я в Москве буду, давай что-то передам и кого надо проведаю. Не может быть такого, чтобы никаких вестей не надо было передавать.

— Вот нет там у меня никого. Что мне, мамой клясться, что ли? — угрюмо сказал Митрич. — Вот разве что… у меня должок залежавшийся, еще со старого госпиталя…

Теперь открытка лежала в полевой сумке товарища Терскова. Невеселая открытка, чего уж там. Но невеселые дела — тоже дела.

Расспросил, где собственно расположены эти таинственные Кадашевские переулки — оказалось, не то чтобы рядом, но «даже танкист не запутается».

Шел Олег набережной, удивлялся тому, что рассказывая про столицу, как-то не особо упоминают то, что и река тут приличная. Впрочем, нужно учесть масштаб города. Пришлось пообщаться с патрулем, но те оказались предупреждены об организованных гостях с фронта, глянули на пропуск, откозыряли «3-му Белорусскому», пожелали приятной экскурсии.

«Мост пройти, по второму большому перейти, и сразу по меньшему, там налево вдоль канала». Все понятно, только забыли сказать, что у большого моста прямиком к Кремлю выйдешь. Местные служивые, они привычные, им-то что. Хотя план города Олег видел — там, по сути, все улицы к Кремлю ведут.

Еще раз посмотрел на знаменитые зубчатые стены и башни — на этот раз с высоты моста. С этой стороны Кремль тоже был выразительным. Двинулся дальше. За малым мостом, что идет над каналом, сразу изменились дома и переулки, словно на окраину попал, даже слегка на родной город товарища Терскова кварталы похожи. Слегка заплутал в похожих, не очень-то прямых переулках. Уточнил…

Двор… с одной стороны реконструированный — тут стоял уже в советское время перестроенный приличный четырехэтажный дом, а дворик совсем тесный: заборы, кирпичные и штакетные, рядом виднеется что-то частного вида с резными наличниками, дальше глухая стена высокого дома…. С номерами строений и квартир поди разберись. У вросшего в землю сарая с длинным окном местный пацан-подросток воспитывал малую девчонку. Нет, не за косу дергал, не за уши, а выговаривал строго. Девчонка стояла, заложив руки за спину, пальто слегка не на те пуговицы застегнуто, рожица насупленная.

…— Вот что — обязательно за спичками лезть, а? Я сколько раз говорил… — паренек со вздохом начал перестегивать пуговицы на малолетней нарушительнице. — А если пожар?

— Что я, дура, что ли? Зачем мне пожар? — привела железный аргумент мрачная малая.

— Товарищи юные пожарные, не подскажете, где квартира номер восемь? — обратился Олег.

Местные обитатели глянули с совершенно одинаковым подозрением. Да, тут и к бабке не ходи — точно брат с сестрицей.

— А кого нужно?

— Гражданку Черткову Раису. Послание должен передать.

— Вы с фронта, да? От папки⁈ — распахнула глаза девчонка.

О таком варианте Олег как-то не подумал. Митрич, конечно, мастер тень на плетень наводить, но уж о детях смолчать, это совсем…. Да нет, что ж он, дурак совсем, как здесь принято выражаться.

На втором этаже нового дома распахнулось окно:

— Митя, это кто там? — спросил встревоженный женский голос.

— Мам, это вроде как к нам, — ответил парнишка.

Окно мгновенно захлопнулось, зато открылось другое и какая-то бабка спросила:

— Митька, от отца солдат приехал?

— Примерно так, баб-Шура, — дипломатично ответил мальчишка, поспешно закончил с пуговицами глядящей во все глаза сестрицы, отряхнул стружки со своих штанов и протянул руку.

— Дмитрий. Чертков. Школа номер 19.

— Старший лейтенант Терсков, бронетанковые.

Из подъезда выскочила женщина.

Олег ожидал увидеть женщину средних лет, замученную нелегким бытом, тревогой за мужа-фронтовика и изнурительным воспитанием малой поджигательницы. Но оказалось вообще не так. Адресатка оказалась выглядящей молодо, хорошо одетой, и весьма красивой. Олег красивых и уверенных женщин несколько стеснялся, но тут это было не к месту — обеспокоена женщина не на шутку.

— Нет-нет, я не от вашего мужа. К сожалению, не знаком, — признался Олег. — Тут дело давнее. Люди считали своим долгом известить, пусть и с опозданием. Времени, конечно, много прошло. Но вот передали письмо с оказией…

Женщина намек поняла, скомандовала:

— Мить, а ну иди, умой грязнулю. Вот же вы… словно не в мастерской, а в кочегарке сидели.

Парень глянул с обидой, но молча повел сестрицу к подъезду, девчонка упиралась, тоже молча, была подхвачена под мышку и отбуксирована в нужном направлении.

Олег расстегнул полевую сумку:

— Открытку принес, ну и на словах чуть. Новости невеселые, вы уж извините…

Раиса прочла короткие строки, еще больше побледнела. Олег помог сесть на ступеньку…

…Сидели, говорили. Хотя чем тут особо утешишь? Давние беды друзей-знакомых, они и по запоздавшему прибытию свежими кажутся.

…— Значит, боец ваш с моей Маней Дмитриевой в одном госпитале лежал?

— Точно так. У него ранение тяжелое было, выздоравливал медленно, числился на подхвате в хирургическом отделении. Ну, дров там поднести, койки переставить. Знаете, как оно бывает. Там с вашей подругой и познакомился. Сама она писать не хотела, рука не поднималась, вот и попросила. Почта тогда неважно работала, вот и…

Вообще история была та еще… странноватая. Мог бы Митрич и что-то складнее наврать. Но адресатка не удивилась:

— Да, она такая, Маня, всегда и была. Ох… А почта… да ну ее к черту, эту почту. У нас вся семья Чертковы, на нее и пишут, а у меня осталась девичья фамилия — Иванова, иной раз на почте путают, — Черткова-Иванова по-девчачьи утерла слезы запястьем. — Ой, прямо слов нет. А вам спасибо, столько времени потеряли.

— Новости, даже такие, лучше все ж доводить. Пойду, у меня подразделение, мало ли как там…

Попрощались. Подошел брат поджигательницы, молча пожал гостю руку.

— За отца не особо беспокойтесь, скоро добьем фашистов, вернется с победой, — неловко сказал Олег и пошел в переулок.

На свободе снял фуражку, вытер лоб. Удружил Митрич. И вот чего врать-то было? И парнишка, и мать его — похожи на товарища Иванова, прямо одна фотография, только стальных зубов не хватает. В смысле, вставные зубы им конечно и не нужны, глупая мысль. Но брехло дед, вот же брехло. Кстати, видный он мужик, симпатичный, такая у них семейная порода, это как раз зубы впечатление сбивают. Хотя и далеко не у всех женщин то впечатление напрочь пропадает.

Но что такого страшного в открытке было? Понятно, иносказание, от цензуры и вообще лишних глаз спрятано, только адресатке намек понятен. Ладно, раз спрятано, так пусть и остается. Нам чужих, в смысле Ивановских, тайн не надо.

С московской географией товарищ Терсков уже частично разобрался, сел на автобус, часть пути проехал, дав отдых ногам и нервам. Дальше пошли служебные вопросы, собрали на офицерскую лекцию. А следующий день еще напряженнее выдался, и завершился торжественным театром. Сгладилось-заслонилось тяжкое впечатлении от визита к подруге «Мани Дмитриевой», хотя и не до конца, конечно, но заслонилось.

* * *

Восточная Пруссия. Велау.

17:17

Работа всегда помогает. Но порой не на все сто процентов. Отвлекаются мысли.

— Слушай, дед, иди-ка ты…

— Это куда?

— Отдохни, — сказал, сердито вытирая руки, мехвод Тищенко.

— Действительно, Митрич, ты ключ на «24» в руках держишь, а взглядом его ищешь, — поддержал Хамедов. — Самое время передохнуть.

— Я спать не хочу.

Экипаж переглянулся, Грац полез в люк и достал фляжку.

— Это чего? — удивился Митрич.

— Да хрен его… сладковатое, но крепкое. Не отрава, связисты еще вчера литра два потихоньку выдули. Живы. Мы на вечер оставляли, но лучше ты в одну харю употреби. Оно тебе нужнее.

— Мне этого мало. Я трудно-пробиваемый.

— О, еще выкаблучиваться дед будет. Сядь вон у забора, там ротный не углядит. И сиди спокойно, оно иногда надо.

Сидел Митрич на перевернутом ведре, смотрел на прусское небо — в проеме между танком и забором небеса казались узкими и бледными, прямо как остаток жизни — пустота, и доска косая на конце прибита.

* * *

1942-й год. Весна, лето и осень.

Лечился долго. Госпиталь в Богородске, ранбольных много, врачей и персонала — наоборот. Не хотел организм выполнять свою работу: то одно у него не так, то другое загибается. Сложный механизм — человеческое тело. Приходилось уговаривать, вести агитацию — организм упорно саботировал, упирался, едва до сортира дотаскивался, да и то считалось большим стратегическим успехом.

Кто его знает, как сложилось бы — может, и помер бы — но имелось чувство необходимости встать на ноги и за дело взяться. Знал ранбольной Иванов, что комиссуют — одна рука почти не работала, врач намекал, что так оно на всю жизнь и останется. Но и однорукий человек что-то может делать, особенно когда у него семья есть, и явно не лучшие у семьи времена.

Времена были действительно хреновые, и даже хуже, всё на ту же букву… На фронтах немец жал почти везде, на юге так и вообще дал крепко. Снова наши отступали. Но фронту инвалид Иванов уже не мог помочь, мог только исправно жрать кашу с жидким чаем, быстрее оздоравливаться, освобождать койку, убывая на тыловой фронт. Осознание этого имелось, сил в организме — не очень.

Шли дни, уже началось лето, пыльное и душное. Ноги не особо держали, но правая рука функционировала почти исправно, писал Митрич письма соседям, ну и свои запросы засылал. Даже подумать было страшно — уже почти год, как от семьи ни слуху, ни духу. Как в воду канули. Запросы там же растворялись, ответ только из Москвы пришел, со старой квартиры — помнили там Митрича, но никаких вестей от семьи туда не приходило. Что ж ты, Антонина, ведь можно было догадаться, послать на людный адрес.

Слушал ранбольной Иванов невеселые новости из тарелки репродуктора, читал газеты, шутил, поддерживая остатки боевого духа, с соседями по койкам. А на душе было… скверно, как принято говорить в старинных, с «ятями» романах. Иных, кстати, в госпитальной библиотеке было не так уж много, такое себе заведение попалось, заштатное, ретроградное.

Помог комиссар госпиталя — старичок, вечно кашляющий, ему бы самому на койке лежать, молочной кашей лечиться.

— Ты вот, Иванов, следишь за новостями или нет?

— Бдительно, товарищ старший политрук. Вот — читаю о безуспешных попытках немецкого наступления в Африке. Употели там фрицы.

— Это хорошо. Но может, тебе интересно, что организовано ЦСБ — это новое Центральное справочное бюро страны. Теперь централизованно будут искать потерявшихся в эвакуации родственников и родных. Вот адрес, в Бугуруслан пиши, запрашивай.

Не особо поверил Митрич, но написал в тот же день. Ушел запрос и канул, как водится. А чего еще ожидать в такое время? Новости из репродуктора слушать не хотелось, там их как хочешь формулируй, оно понятно — немец на Кавказ и к Волге выходит.

Меж тем ноги товарища ранбольного пооокрепли, дойти мог уже не только до сортира. Руководил практическим ремонтом бани, сидел, как настоящий бригадир, на бревне, давал команды. Оно так бывает: теоретиков много, на ногах относительно стоящие работники тоже имеются, но с опытными столярами-плотниками не сложилось. Калеки госпитальные, да три бабы и пацан, присланные как «городская строительная бригада». Ничего, разобрались — Анечка там такая была, ух, ей бы опыт, сруб запросто могла единолично сложить.

А ответ вдруг пришел. Никаких предчувствий — раз, и письмо. «Эвакуированная гражданка Иванова Антонина… дата рождения… в настоящее время… проживает по адресу: город Батуми…» Кто-то старательно и официально на машинке выщелкивал, буквы вверх-вниз прыгали, помарок уйма — видать, опыта с пишмашинкой как у Анечки с ножовкой, но учатся там, работают, выручают потерявшийся народ….

Ходил, выписки требовал. Обматерили, но документы дали, форму «третьего срока» и ботинки с обмотками разноцветными. От старого-фронтового уцелела только медаль, документы, да полный набор шрамов. Левая рука оживать не спешила — пальцы что-то легкое сжать-удержать еще могли, но поднять всю конечность и работать — нет, не работница.

Ехал тяжело, долго, голодно. Ну, как все наши граждане, кого война на дороги страны вытолкнула. Но доехал.

* * *

Очень теплый город Батум. Горы рядом, море, воздух как влажная салфетка, что раньше в приличных цирюльнях использовали. Натуральные пальмы прямо на улицах растут, а раньше только в оранжереях доводилось видеть. Списанный красноармеец Иванов зашел в парикмахерскую, побрился — по военному времени, а может по местным правилам, влажных салфеток на физиономию не полагалось, но покарябали от души, даже излишне гладко. Хотелось поторопить говорливого мастера, но сидел Митрич, терпел. Ничего, успеем, теперь всё наладится.

А они ведь наверняка выросли. Сашка уже должна все буквы выговаривать, Гришка так и вообще уже почти школяр. Есть тут школа? Да как не быть, непременно организовано, пусть с московскими учебными заведениями и не сравнится. Что ж, время такое, поганое. Ничего, и работа найдется, и с остальными трудностями справимся. Главное, чтобы и на фронте хлопцы не подкачали….

Вроде и небольшой город, а слегка закружил товарищ Иванов. Чуток подвезли на смешной, разноколесой подводе в гору. Снова спросил-уточнил. Смуглая горбоносая тетка энергично замахала рукой, с акцентом объяснила:

— Проулкой иди, потом направо. Дом хороший, сразу увидишь. Сад богатый. А ты им кто? С депешей из порта нынче хворых посылают?

Митрич улыбнулся:

— Нет, я без депеши. Из госпиталя. Иванов я, вроде как муж.

Двинулся в «проулку», тут баба за спиной скомандовала:

— Стой, солдат!

Митрич обернулся.

— Ты жене-то своей писал? — спросила тетка, дергая солидным носом.

— Как адрес нашелся, так и написал. А что такое?

Смуглянка еще резче дернула клювом:

— Ты это, солдат… уж извини за прямоту. Может, и не твоя там жена. Эта красивая, гладкая, нарядная, с флотским живет. Он начальник. Я в ваших значках и петличках не разбираюсь. Но большой начальник.

— С флотским?

— Да бог его знает. Инженер вроде, в порту служит. Говорю ж — не разбираюсь. Просто предупредить хочу. Ты ж солдатик, да битый, а тот… тот с лицом, ответственный.

— А дети?

— Дети? — носатая тетка окончательно смутилась, а заодно рассердилась. — Про детей ничего не знаю! Бездетные они. Сами разбирайтесь.

Пошел товарищ Иванов. «Проулкой» и дальше, не особо видя, куда идет. Но дом с садом пропустить не получилось.

…Тихая улочка, приторные запахи какой-то яркой цветущей дряни, широкий вид на море, на близкий порт. Загудело у пирса что-то мореплавающее. А здесь тихо, калитка, увитая виноградом, и цикады стрекочут.

— Эй, хозяева?

Тишина, надрыв цикад, да в порту снова загудело. И как они тут живут, словно на железнодорожной станции?

— Хозяева? — Дмитрий взялся за калитку. Войти да глянуть, а то на душе уж совсем…

Идут. Мелькнуло за виноградом и яркими кустами что-то тоже очень цветастое…

Тоня вообще не изменилась. Такая же, как на даче подмосковной, довоенной, даже платье летнее, сарафанное, то же самое. Нет, врут глаза: и платье иное, и сама постройнела, похорошела. Видимо, похудела малость.

— Вы, товарищ, к каперангу?

Узнала. Сбилась с шага, за ветвь ухватилась. Нет, не дошло письмо — после предупреждающих писем так резко не бледнеют. Лицо вовсе меловое.

— Ты⁈

— Вроде как я. Изменился или что?

— Да… Нет… — Антонина вдруг села — тяжело, прямо на вымощенную дорожку, не подбирая подол. — Тебя же нет. Нет тебя. Тебя на фронте убили. Мне отец похоронку переслал, он в Москве проездом был. Нет тебя. Может, и не было.

Комиссованный красноармеец Иванов понял, что сейчас закричит. Не так всё должно быть, вообще не так. Сдержался, просипел:

— Ладно, нет меня. Дети где?

— Что?

Вроде не слышит, не понимает цветастая жена, с лицом белым, как у парковой гипсовой статуи.

— Дети. Гриша и Саша. Где?

— А. Дети, да. Дети… — ухватилась за низкую ветвь, на ноги себя подняла. — Нет у нас детей, Дмитрий. Как не было. Умерли. Еще в поезде. Ты знаешь, как эвакуация проходила? Нет? Откуда тебе. Инфекция. Кишечная инфекция. Я маме говорила «да не покупай ты на рынке», а она… Да что я говорю. Гриша умер, потом мама, потом Александра. А меня выписали. У меня организм крепкий.

Не верил Дмитрий. Не может такого быть. Никогда не может.

А на белых щеках Тони наливались яркие алые пятна — словно свеклой накрасили. Закричала в голос, с ненавистью:

— Что ты смотришь, а, Иванов⁈ Ты где был? Где ты был, когда мы подыхали в вонючей больничке? Где? Ты на что нас променял? На медальку? Ты как смел нас бросить⁈

Дмитрий на палец, тыкающий издали в медаль на белесой гимнастерке, не смотрел. Пытался в глаза глянуть — сухие, злобные, кровью налитые. Ведь врет. Конечно врет. Вот зачем ей врать, а все равно врет.

Или не врет?

— Где?

Рыкнул все же в голос. Больно крутило в груди, словно десяток сверл-перок туда вкрутили.

— Что «где»? — оторопела, рот глупо приоткрыла.

— Где это было? Где они умерли?

— В больничке. Нас с эшелона сняли. Инфекционное отделение…

— Место? Город как назывался?

— Город⁈ Поселок там зассанный… — перешла на матерное, вновь в полный голос, с брызжущей слюной, с визгом безумным.… — Ты, сука, про город думал, а? Мы в аду валялись, больничка… прямо в жиже, там переполнено было…

— Где?

Под здоровой рукой хрустнул брус калитки, но Дмитрий того не чувствовал.

— Не помню! — жена визжала, уставившись на обломок бруса — толстый, крепкий. — Не помню! Не хочу! Убивай, будь ты проклят. Они же маленькие были, а ты. Гад! Бросил! Хуже фашиста!

Дальше по тропинке обозначилось живое — большой человек, в черных форменных брюках, в майке. Бритоголовый, крепкий, морда искаженная:

— Тонечка, я по телефону патруль вызвал. Сейчас прибудут….

— Пошел отсюда! — жутко зарычал Иванов, выдирая на себя калитку.

Бритоголовый попятился, скрылся за виноградом — одна рука так и осталась за спиной, наверное, с пистолетом.

А что пистолет? Хоть в лоб весь магазин высаживай, хоть в сердце — больнее не станет.

Иванов шагнул на тропку:

— Где?

Антонина попятилась:

— Не помню. Клянусь, не помню. Не в себе была, едва на ногах стояла. Станция… «1008-й километр». Или «1108-й». Не помню. Там больничка, тополя… Ничего не помню. Митя, уходи уже. Всё, нету их. Не было. Уходи.

Иванов ударил себя в лоб кулаком с обломком бруса, ничего не почувствовал, повернулся и пошел прочь.

* * *

Пил. Насчет этого город был хорош — вино дешевое и сколько хочешь. Правда, чтоб упасть, нужно виноградным до горла налиться, легковато вино, не водка. Не везло с организмом Иванову — очень уж упорный: то вставать не желал, то падать не хотел. Но напивался, падал, вставал, брел заново вино добывать. В перерывах с кем-то дрался, спал у моря или все равно где — было тепло, гадостно, тут даже насмерть не замерзнешь. Забирали в милицию, выгоняли. Что с инвалида сухорукого возьмешь? Судить такого, и то без особого толку.

Не было у Иванова часов и времени, смысла и жизни тоже не было, оказался он ненужный даже милиции — совсем пустое место.

Как-то спал у мола, пришли мальчишки рыбу удить. Иванов маялся, пытаясь себя заново в пустой сон вогнать, но мучила жажда и пацаны говорливые.

…— Да он не красноармеец, дезертир. Лепит из себя больного, всё вино выпрашивает.

— Да как не красноармеец? Я сам видел, как он дяде Рамазу медаль за вино предлагал. Она же серебряная. Не его была бы награда, так в милиции отобрали бы. Его вчера опять запирали. Фронтовик, контуженный, наверное.

— Да все равно не красноармеец. Спер медаль. И документы из госпиталя спер. Милиция, она что… ей с бандитами и диверсантами надо заниматься. Ей пьяницы неинтересны.

Иванов сел, прохрипел:

— Пацаны, вода есть?

Дали бутылку с теплой водой.

Залил в себя, вернул пустую посуду:

— Вот, спасли.

— Да тебя спасешь… щас пойдешь опять набираться.

— Не набираюсь. Лечусь. После контузии. Как доктор прописал.

Засмеялись.

Иванов поднял голову, глянул на умников.

Пацаны шарахнулись, хватая удочки.

— Не боись. Пойду. Подлечился уже.

Вставать было трудно. Пошел прочь. Накатывал прибой по обе стороны мола, плескал волнами и пеной, жгло осеннее утреннее солнце, болела отбитая рука и намятый камнями бок. Шел босой человек в распоясанной гимнастерке, пытался пригладить полные песка волосы на пустой — абсолютно и глухо пустой — голове.

Пить Иванов больше не мог. Совсем уже не шло. Раз не сдох, придется жить дальше. И узнать, какое нынче число.

Оказалось — шестое сентября. Иванов удивился, но не очень — казалось, долго в вине топился, а тут всего ничего прошло — вот что значит виноградный хмель, обманчивый.

Удалось малость подработать — опытный человек, если нужно, и с полутора руками кое-что может. За неделю слегка пришел в себя, пустая голова чего-то начала осознавать. На рынке подарили опорки — отработал за них в меру сил.

Под утро украл рыбацкий плащ, пошел к «железке» — на повороте поезда ход набрать не успевали, залез на платформу с ящиками. Ехать было все равно куда, лишь бы подальше от города проклятого. Лежала в кармане медаль со сломанным штифтом и утерянной закруткой, документы, насквозь проколотые булавкой — позаботился кто-то, чтоб не растерялись — наверное, в милиции. Везде люди хорошие есть, даже последнему психу порой помочь готовы.

Стоял где-то эшелон, высунул Иванов нос из-под плаща. Станция приличная, многочисленные пути, забор заводского типа. Нам пойдет. Спрыгнул с платформы. Закричал часовой с последнего вагона, наставил винтовку. Сиди уж, товарищ, прошляпил злоумышленника.

Сунулся на ближайшую проходную — «пошел вон, пьянь, щас как пальну!». Ладно, другой забор, другая проходная.

— Товарищ, рабочие руки цеху нужны? Опыт есть, с руками, правда, не особо, но одна точно действующая…

В отделе кадров посмотрели с большим сомнением, но документы у Иванова имелись, а люди, хоть и с одной рукой, нужны позарез. Взяли с испытательным сроком и вообще не по специальности. Собственно, все равно было где работать, нужно было в себя прийти. А мозги товарищу Иванову работа всегда надежно вправляла, это даже пустая голова не забывала.

…Штамповочный станок, лист легкого дрянного металла — из листа 116 шайб артикула 66–92. «Права на брак не имеем — продукция понятно куда идет».

Понятно, чего тут непонятного. Штамповал. 140 % плана на второй день, поскольку мозг не отвлекается, и сосредотачиваться человек умеет. Спал в кубовой за лестницами. Сказали — «не положено», были посланы, выволокли силой. После следующей смены снова залез, пришли гнать, были посланы, плюнули, больше не лезли. Да некуда и незачем было выходить с завода штамповщику Иванову, это даже дураку понятно. Да и заводик был не особо режимный, обсудили начальники, решили, что контуженный и малость псих, но работать умеет. Чего вам еще-то?

… Вздыхал-лязгал станок, звякали-катились в ящик-контейнер специфические шайбы. Направлял верной и точной рукой лист железа человек в дырявой спецовке, подправлял неловкой левой рукой, и шло дело. Голова что-то себе начала думать: между сменами пошел, договорился насчет досок, зашел в столярку.

— Слушай, Митрич, ты как-то нормально спросить можешь? Мне же для дела не жалко. Но ты ж смотришь, словно сейчас за кадык возьмешь. Так и тянет тебя киянкой по лбу двинуть. В целях предупредительной профилактики.

— Это после ранения. Не серчай, я же взглядом управлять не особо могу. Засверлиться есть чем?

— Да найдем…

Сделали подкатные ко’злы, удобства сразу прибавилось, не нужно легкий, но прогибающийся лист руками на весу крутить, точнее работа идет. К трем другим станкам приспособили усовершенствование, товарищу Иванову символическую рационализаторскую премию выписали и внеочередной робой поощрили. Пробовали сманить в столярный цех — спец виден. Но Митрич отказался. Знал, что ненадолго здесь. Рука разрабатывалась — цеховая физиотерапия, или как там ее по-медицински правильно обозвать — великая вещь.

Прохладно стало уже и здесь, на югах — шел Иванов по улице, подумывал о кепке. Видимо, когда голова пустая, она больше мерзнуть начинает. А может, возраст….

Совсем себя стариком чувствовал Дмитрий Дмитриевич Иванов. Но это чувство требовалось отложить, поскольку медкомиссия может бдительность проявить.

Военкоматский старлей рассматривал жеваные справки и выписки, мятую красноармейскую книжку.

— У тебя до переосвидетельствования медкомиссии еще почти полгода. Может, долечишься? Успеешь в действующую-то.

— Чего ждать-то? Я одинокий, рука прошла, разработалась.

— Совсем, что ли, разработалась?

— Да почти. Забирайте на фронт, чего там смотреть-думать.

— Смотри, не мальчишка, сам знаешь, каково там.

— О чем и речь. Должок мне нужно отдать.

— Это серьезное основание, — старший лейтенант начал выписывать повестку. — Значит, считай, опять добровольцем?

— Ну, дык привычка.

На заводе рассчитался, медкомиссию проскочил со свистом, постригся товарищ Иванов в последний раз на свои кровные, и первым прибыл в команду мобилизованных.

…Эшелон, шуточки характерные, новобранцы со своими сомнениями и нервами. Знакомое дело. Знал Иванов, что едет в одну сторону, но на сердце определенно стало легче. И в голове что-то начало появляться. Фронт — он творческого подхода требует, там по глупому заканчивать нельзя. Опять же старое гадание припомнилось.

Странное дело: лицо Фиры вспоминалось, как будто вчера простились. А Антонина… пятна на щеках и визг среди винограда. Не лицо — сущая смутность и цветное платье. Был ли женат Иванов? Не был ли?

Гришка и Сашка… то отдельное. Навсегда жгучее, горькое. Себе непростительное. Нет, нельзя про это.

Запасной полк, наладили на учебу. «Минометчики им нужны.» Да ну их в жопу. Опытен был красноармеец Иванов — взял в укромном месте взводного за грудки, сказал без свидетелей насчет кормежки голодной и всего прочего пару ласковых слов. Живо в маршевую роту сбагрили.

А ехать было недалече. Ноябрь, Сталинградский фронт…

* * *

Восточная Пруссия. Велау.

18:18

Глядя на бледное небо, покачал в ладони опустевшую фляжку рядовой Иванов. Напрасно продукт перевел, хлопцам оно бы в удовольствие было. Не берет. И тогда, в ту жуткую приморскую осень, не брало. От драк и то легче было. Даже не в аду жил, а летел-летел на дно, шмякнуться не получалось. Не дай бог. Дни как один единый шли — черные и безмозглые. Что на берегу валяешься, что у штампа стоишь, хотя это сравнивать вовсе и неправильно — у станка хоть польза от тебя. Но сдох тогда Иванов. Не когда в снегу ранило и похоронку послали, и не в госпитале, а у калитки, среди винограда и кустов ярких, век бы их названия не знать. Всё — смерть и холод. Такое вспоминать вообще нельзя.

А ожил в Сталинграде. Пусть ненадолго, но все же. Иное дело. Нужно пойти, парням чего-то бодрого рассказать, да фляжку спрятать. Пригодится еще.

Кенигсберг. 1945 г. Межфортовое укрепление.

Глава 10

10. Где же, приятель,

Песня твоя

Кёнигсберг. Апрель 1945-го. Противотанковый ров. (район Центрального рынка)

6 апреля. Восточная Пруссия

штаб 8-го гв. стрелкового корпуса

9:32

Суетился штабной народ, офицеры кричали в телефоны, аппараты тут же отвечали очередными зуммерами вызовов, их поддерживало нервное щелканье пишмашинок. И лишь старший лейтенант Земляков сидел за столом и вникал в личные дела камрада Хельмута Хуля.

«… Русские готовятся. Боюсь, в ближайшее время отбросить их за границы Рейха не удастся. Именно поэтому, дорогая Ирма, я считаю, что нам нужно прояснить отношения…» — довольно минорно писал Хельмут, видимо, предчувствуя свою невеселую судьбу.

За окном, заглушая стук штабных пишущих машинок, требовательно засигналил автомобильный клаксон.

— Это что еще за безобразие⁈ — возмутился майор политотдела.

— Это не безобразие, это меня вызывают, — пояснил Земляков, спешно ставя личную переводческую подпись и штамп на немецком письме. — А переписка — пустышка. В 69-й пехотной служил немец, мы про нее знаем, в остальном ничего интересного. Всё, разрешите отбыть, товарищи офицеры.

— Евгений, да тебя волшебно похищают! — ахнул подполковник, выглянувший в окно. — Это кто ж такая шумная и наг… самоуверенная?

За рулем громогласного «доджа», прибывшего за переводчиком, сидела особа действительно яркая: в кожаной летной куртке, на светловолосой голове новенькая кубанка с почему-то светло-синим терским верхом, руки на руле в кожаных перчатках. Разговаривает с каким-то офицером, улыбается…

— Актриса? Обещали привезти концертную бригаду, — предположил проницательный политотделец.

— Это контрразведка, — пояснил Земляков, сдергивая с вешалки свою шинель и ППС. — Между нами говоря, самый жуткий инструктор по физподготовке и тактике боя малых групп. Но чертовски мила и обаятельна. Если не злить. Всё, товарищи, я отбыл.

Офицеры наспех пожали руки, вернулись к телефонам и иным неотложным мероприятиям. Но в сторону окна поглядывали. Вот прямо все как обычно, когда товарищ Мезина присутствует.

Снаружи сразу навалился гул — небо тяжело вздыхало, свистело, вздрагивало. Артподготовка все продолжалась, грохот крупных и средних калибров сливался воедино. Да, снарядов не жалеют.

Старший лейтенант Земляков сунул портфель — по правде говоря, не особо секретный и важный — сидящему в кузове машинки водителю-«сменщику» Мезиной, запрыгнул на «командирское» сиденье. Катерина дала газ, вертя «баранку», поинтересовалась:

— Опять припахали?

— Это я сознательность проявляю и креплю горизонтальные связи с соседями. Собственно, что сложного — после улаживания наших дел пару документов просмотрел. А ты как? Вспомнились навыки вождения?

— В целом, да.

Вела машину товарищ Мезина весьма осторожно, если не сказать, щепетильно — никаких рискованных маневров и обгонов по обочине, хотя здесь лихостью водители слегка злоупотребляли. Ну и права Катерина — серьезно рисковать еще придется, от этого никуда не денешься.

А артиллерия все грохотала и грохотала. Евгений представлял, что там сейчас творится: и на наших огневых, и на немецких позициях, под многометровыми сводами фортов, в казематах и дотах, в полевых блиндажах и траншеях. Возможно, старший лейтенант Земляков представлял это лучше многих, поскольку точно знал ход ближайших событий и результаты нашей артподготовки.

Штурм будет тяжелым, кровопролитным, но в целом быстрым и удачным.

Всё это верно, вот только «знать» и «участвовать» — немного разные вещи. Пока опергруппы ждут в тылу, их черед придет чуть позже. Пока приходится ковыряться с бюрократией и бороться с нервами.

Сотрясаясь на не особо удобном сидении «доджа», Евгений вспомнил, что бездельничать лично ему придется не так уж долго, и начал нервничать. Все же работа с документами, да и оперативная — дело довольно привычное, а ответственные выступления перед серьезной аудиторией — совсем иной уровень ответственности. Земляков покосился на водительшу:

— Слушай, а ты вообще не нервничаешь?

— По поводу дороги? Да, разбили порядком. Все же танки, они… — заворчала Катерина.

— Хорош издеваться, фиг с ними, с танками. Я про совещание. Все же судьбоносное мероприятие, впервые для широкой аудитории и всякое такое.

— А, в смысле — «впервые на арене»…. Это конечно. Сначала казалось, что не надо было такое выступление именно мне поручать. С другой стороны… Я действительно лучше многих знаю и понимаю. Если напортачу, так ты потом в стенограмме поправишь.

— Не-не, стенограмма — это уже не ко мне. Обязан сосредоточиться, не отвлекаться. Откровенно говоря, мандражирую.

— Пройдет. Тему ты знаешь, карта будет висеть, потыкаешь указкой, изложишь лучшим образом. Ты на этом деле собаку съел. Оперативную. И самую крупную, что странно, учитывая твою штатную должность. Нормально пройдет, Женя.

— Ладно. Ты где такой модный головной убор оторвала, а?

— Махнула не глядя.

— Это кубанку-то? Заливаешь.

— Не особенно. Проспорил мне один красавец. Самоуверенность нужно наказывать…

Шумел относительно просторный церковный зал, в котором намечалось мероприятие, шуршал и кряхтел, как муравейник. Попахивало старой гарью, но выбитые окна были забиты досками и фанерой, сухо и даже тепло. Участники уже собирались, теснились у стен, а лавки и стулья еще расставляли, электрики бегали с проводами и лампами. Примчались разведчики с последними «перепроверенными» сведениями, пришлось захватить стол в углу и срочно беседовать. Ждали генерала…

Начальство, как и положено, прибыло в последний момент.

— Товарищи офицеры! — рявкнули от дверей. Загрохотали стулья…

Генерал Попутный был весь полевой и деловитый. Поверх кителя легкая, камуфляжная «в амебах», куртка. Сбросил камуфляж, прикрывающий погоны, повесил куртку на спинку стула, многозначительно взглянул на часы:

— Время точное, фронтовая операция начата. Нам тоже тянуть неприлично. Включаемся, начинаем операцию «Берег». Итак, вводные. Садимся, товарищи, сосредотачиваемся.

Присутствующие загрохотали, рассаживаясь.

Адъютант уже отдергивал шторы на карте. Генерал обернулся, на миг замер, разглядывая очертания главного прусского логова врага и нацеленные на него красные стрелы.

— Перед нами город Кёнигсберг. Он будет взят нашими войсками в ближайшие дни. Есть у нас в этом серьезная, обоснованная уверенность. Ваша задача намного уже и сложнее. Необходимо захватить и изолировать секретный объект фашистов. Подчеркну — важнейший объект. Подчеркну еще раз — еще жирнее и определеннее — объект имеет первоочередную важность. Там — в Берлине — стоят и ждут нашего штурма канцелярия фюрера и рейхстаг — объекты, имеющие важнейшее политическое и стратегическое значение. Наш объект — третий по важности. Возможно — и второй.

По церковному залу прошел шумок.

— Вы, товарищи, выполняете строго секретное задание, — негромко напомнил генерал. — Важность его и наша страна, и мы в полной мере оценим позже — после Победы. Частично суть задания вы поймете в ближайшие минуты, но, повторюсь — в общем и целом — значительно позже. А сейчас убедительно прошу и приказываю — приложить все усилия к достижению цели. Для этого вас собирали и готовили последний месяц, для этого дали лучшее оружие, снаряжение, связь. Обосраться не имеем права. Это всем ясно?

— Так точно! — многоголосо заверил церковный зал.

— Иного ответа мы дать и не можем, — кивнул генерал. — Задача сложная. Как технически, так и с моральной, и даже с научной стороны. Враг прикладывает всю свою звериную хитрость, всю изворотливость, дабы оттянуть неизбежный конец, как свой личный, так и своего важнейшего объекта. С секретным назначением объекта, с общей сложившейся ситуацией в обозначенном направлении вас познакомит старший лейтенант Мезина.

Катерина поднялась на импровизированный помост, зал закономерно отозвался вздохом не очень уставного характера.

Уже севший за стол генерал намекнул:

— А всё лишнее и лирическое мы сейчас отставим. До Победы.

Наступила тишина.

Катерина, была уже без щегольской кубанки, в отглаженной летней пилотке, безукоризненно и чуть наискось сидящей на светлых волосах. Бестрепетно глянула в зал:

— Товарищи! Я не техник и не теоретик. Научной лекции не получится, поскольку я чистый практик. Так что основная вводная коротка: в последнее время фашистам удалось воплотить в жизнь революционное изобретение в области физики пространств и создать устройство, позволяющее проникать в иные миры. Упрощенно говоря, это шлюзовые ворота, дающие возможность переправлять личный состав и снаряжение на другие планеты. Немецкое название сооружения крайне сложно и труднопроизносимо, упрощенно в переводе на русский будет звучать как «Портал». Так вот: основной Портал противника расположен в районе Кёнигсберга. Ликвидация его и станет основной нашей задачей. Точное место расположения объекта неизвестно — секретность у немцев строжайшая. Ликвидировать Портал необходимо в ближайшее время — издыхающие нацисты продолжают спешную эвакуацию. Мощности шлюза невелики, но противник старается изо всех сил. Бегут гады.

В момент этого краткого введения в зале стояла мертвая тишина, лишь снаружи доносилась канонада. Офицеров можно было понять — новости шокирующие и не очень приятные. Но тут кто-то из товарищей не выдержал:

— И что, Гитлер тоже того? Сбежал уже⁈

— Это вряд ли, — заверила Мезина. — В верхушке рейха еще то гадючье гнездо, друг другу там категорически не доверяют. Насколько нам известно, фюрера вообще не ставили в известность о постройке «Портала». Своего бесноватого Адольфа верхушка нацистов уже списала. Первыми бегут самые хитрые и пронырливые. Что задачу нам существенно не облегчает — наш противник шуст и быстр.

— А наши-то что? Ученые, разведка⁈ Прошляпили⁈ — ужаснулся долговязый капитан-связист.

— Обидно предполагаете, — нахмурилась товарищ Мезина. — Я вам про что докладываю? Есть у нас сведения, имеем общие координаты. До конца уточнить и вычислить — и есть наша задача. Способности нашей глубинной разведки и наших ученых все-таки весьма ограничены — штурмовать, взрывать и зачищать они обучены слабовато. И давайте поймем масштаб возможностей и вероятностей: миров и планет бесконечное множество, с ними нам в будущем еще работать и работать. Тут простор открывается воистину необъятный… — Катерина раскинула руки, раскрыла ладони, и на миг замолчала, демонстрируя необъятность задач.

Это было выразительно. Зал — сто тридцать шесть офицеров — это запомнят: молодая женщина в военной форме, с пистолетом на ремне, держащая на ладонях будущие тысячи тысяч миров. Оно так и будет. Пусть и очень нескоро. Через космос, иными путями и техническими средствами, но непременно получится. Если не дрогнем, конечно.

Зал вздохнул. Потом кто-то с печалью сказал:

— Но фрицы-то первые успели?

— Откуда такой вывод? — удивилась Мезина. — Да, пока у немцев есть крупный действующий портал. Но это такое себе преимущество… все равно что толпой в воду нырять в абсолютно неизвестном месте. Кто-то выплывет, а кто-то гарантированно себе головы порасшибает о камни на дне, кто-то акулам в зубы бахнется, да и просто захлебнется. Там — по ту сторону порталов — отнюдь не курортная зона, не Ялта с Кисловодском. Хотя есть и гостеприимные места, как же без этого.

— Значит, и там наши были? — с замиранием спросил сидящий во втором ряду майор Васюк.

— А вы сомневались, Сергей Аркадьевич? — удивилась Катерина. — Вот напрасно. Работаем. Конечно, оглашать практические результаты преждевременно. Дело сложнейшее, это вы и сами понимаете. Безответственно рисковать людьми и ситуацией мы никак не можем. Вниз головой пусть гитлеровцы сигают, им все равно деваться некуда. А у нас задачи масштабные, на долгие годы.

— Вы уж до конца ситуацию проясните, Екатерина Георгиевна, — негромко потребовал генерал.

— Так точно, — Мезина взяла лежащие на столе две книги. — Вот если наглядно, и ближе к нашим ближайшим практическим задачам. Физика пространств чертовски сложна. Кроме дальних миров, существуют близкие нам, так сказать, соседние и родственные. Вот как два этих издания замечательной книги товарища Гайдара «Военная тайна». Все читали? Издано с разницей в год, а уже есть маленькие отличия в тексте, переплет чуть иной, шрифт и прочие мелкие детали. Так и с реальностями наших миров. Во всех наших мирах было отменено крепостное право, случилась Октябрьская революция, построили Днепрогэс и началась Великая Отечественная война. Но есть и некоторая разница в ходе событий, последовательности и датах. Именно поэтому наш переход из одной временной «книги» в другую принципиально возможен, но это не будет та же самая страница и глава, что и в нашей домашней реальности. Буквой, знаком, но будет отличаться. Когда Уэллс писал «Машину времени», он подразумевал прямые линейные переходы. Понятно, мир намного сложнее, гости по временам ходят не строго вперед-назад, а чуть и по диагонали. И, как доказывают нам ученые и практика, это только к лучшему, иначе парадоксов было бы не счесть. А у нас, товарищи, история и так непростая, нам лишние парадоксы и сюрпризы ни к чему.

— Товарищ Мезина, а мы правильно понимаем, что уже получилось? В смысле, по временам уже ходят?

— Товарищи офицеры, вы же опытные и образованные люди. Сами подумайте: если есть возможность, неужели излишне деятельные бойцы и отдельные гражданские, не очень дисциплинированные лица не забредут в эту самую возможность? Конечно, случалось и случается: оказывались люди и в параллельных близких реальностях, и дальше. Принципиальная возможность такая существует. Иное дело, что до осознанного, упорядоченного и планового использования таких возможностей нам еще далеко. Пока короткие дистанции, скромные масштабы.

— Но есть же? Есть, а? Слухи ходят… — начали из зала.

— Какие еще слухи, а, Потапчук? — вкрадчиво уточнил генерал. — Что-то я тебя не узнаю. Серьезный же офицер…

— Виноват! Понятно, слухи отметаем. Пока секретно, это ясно.

— Именно, товарищи. Сами понимаете — всего пока говорить нельзя, — подтвердила Мезина. — Но процесс начат, мы делаем большое общее дело. Наши люди из соседней реальности нам помогают, мы помогаем им. Поскольку мы один народ, одна история, родственники и соотечественники. Так всегда и было. И точное место рождения некоторых наших сослуживцев особого значения не имеет. Да, есть различия, но куда больше у нас сходства. Разбираемся, налаживаем связь, проводим боевое и иное слаживание. Тут время нужно, без этого, конечно, не получится.

Зал согласно выдохнул.

Итоговая формулировка докладчицы казалась упрощенной, можно сказать, нарочито наивной. Но ведь по сути очень верно. И присутствующий подполковник Коваленко со своими людьми это понимал, и все танкисты со штурмовыми саперами.

— Цель операции ясна, со сложными нюансами этой самой физики временных пространств будем разбираться позже, по ходу дела, — объявил генерал. — Сейчас полки уже штурмуют первую линию немецкой обороны, пора и нам подключаться в полную силу. Слово имеет товарищ Земляков. Он у нас и известный переводчик, и в Кёнигсберге успел лично побывать, и логику немецких засекреченных ученых понимает.

Евгений поднялся на помост, Катерина ободряюще пожала руку. М-да, тут бы успокоиться и папку с тезисами не уронить.

Откашлялся, начал говорить — и волнение исчезло, словно его и не было. По сути, в зале сидели свои люди — даже удивительно, когда сверху смотришь — сплошь знакомые физиономии.

В тезисы Евгений заглянул пару раз — исключительно для профилактики. Больше показывал на плане города, отвечал на вопросы. Народ спрашивал по существу, тут все опытные.

Цели, средства, направления…. Опергруппа «Юг», опергруппа «Север», резерв «Центр», схема связи, скоординированные операции отдельных групп и планируемое время выхода к целям…

На скамьях и стульях сидели знающие люди, многократно выполнявшие подобные задачи, профи куда серьезнее, чем штабной переводчик с оперативным уклоном. Просто товарищ Земляков знал общую схему, поскольку его никуда не дергали, работал в Отделе «секретарем», собирал и систематизировал планы и разработки. Нет, конечно, не только сидел, но в общем и целом…. Тьфу, вот что тут мысленно оправдываться? Нормальная штабная работа.

О сенсационном, сказанном до практической части, вроде бы даже все присутствующие и забыли. Оно и верно: боевое дело за нас никто не сделает, а осмысление удивительных фантастических новостей — это потом, оно не уйдет. А вот люди, сидящие в зале, неизбежно уйдут, и не все вернутся. Тяжелые предстоят дни.

* * *

Снова ехал пассажиром товарищ Земляков — теперь уже направлялись к исходной позиции северной опергруппы. Есть время расслабиться, перевести дух, готовиться к первой практической задаче. Но не очень получалось. Катерина ведет машину спокойно, разговаривает с сидящим рядом водителем. В кузове рядом со старшим лейтенантом пара радистов и штатная радиостанция «Север». Старший радист — уже в возрасте, с чуть прищуренным глазом и слишком гладкой розовой щекой — наверное, горел где-то. Посматривает на Землякова.

— «Концерт» слушаете, Михайлов? — понимающе кивает Евгений.

— Да как не слушать? Ох и бьют наши.

Тон близкой канонады изменился — уже не ровный гул, а периодически усиливающийся, чуть стихающий и снова нарастающий грохот. Общая артподготовка завершилась, теперь ведут огонь «по требованию». Отсюда — из машины — кажется, что огонь вообще не стих. Много «требований», местами крепко сидят немцы. Бьют по ним густо — с дороги видны работающие батареи, факелы выстрелов…

Тяжелый день. И для фрицев, которых глушат всеми стволами, и для наших бойцов — идти и штурмовать. Авиации с утра нет — погода плохая. Позже взлетят и двинутся к городу наши соколы.

Старший лейтенант Земляков знает, как оно будет.

Там работают люди. Идут вперед, умирают. Чтобы их друзья и товарищи победили.

Штурм должен был начаться вчера — 5-го апреля. Уже успели закончить разминирование переднего края, уже обозначены проходы, выдвинулась пехота в первую траншею. Но погода ненастная, наблюдатели почти слепы, авиация работать не может. Перенесли начало.

Нет, вовсе не наступила вчера волнующая тревожная тишина. По-прежнему работала дальнобойная артиллерия, нащупывала, била и снова била. После полуночи начали разведку боем. Артналет, пошли в атаку стрелки, к 3:00 была взята первая траншея, в районе артиллерийского полигона захвачен бункер № 102, немцы выбиты с опорного пункта Нойфорверк, перерезано окружное шоссе….

Получилось удачно — исходный рубеж для атаки выдвинули на 600–800 метров вперед. Это очень важные сотни метров.

Фрицы мириться с ситуацией не согласились — упорно контратаковали, но были отбиты.

На рассвете проклятый туман вновь плотно осел на окраины города. Передовая вынужденно притихла. Но об очередном переносе действий по штурму уже не могло идти и речи. Как говорится, что ж там «два раза-то вставать»…

9:00. Взревело — пронзили туман росчерки сотен «эрэсов» — гвардейские минометы дали залпы начала артподготовки.

Заработала артиллерия, напряженно, до раскаленных стволов орудий, до падающих с ног, обессилевших заряжающих. Выпустили густо: свыше ста двадцати снарядов на орудие. И дивизионов хватало.

Всего хватало: боекомплектов, техники, орудий и самоходок. И самолетов — пока ждущих на аэродромах — тоже хватало. Не хватало бойцов-стрелков. Той пехоты, что пойдет и возьмет форты, доты, вокзалы, заводы и кварталы. Малочисленны полки и батальоны. Потому и назначены им самые узкие участки атак…

Они пойдут в 12:45. Поддержка танков и самоходок будет обеспечена. Но местность поганая — болотная низменность, маневр бронетехники ограничен. Передний край немцев уже разнесен в кирпичную пыль и мокрую грязь, но вторую траншею сходу взять не удастся…[1]

Катерина обернулась:

— Товарищ старший лейтенант, ты о своих делах думай. Отвлекись от фронтового масштаба.

— Да я вообще не думаю. Я жрать хочу, — сумрачно поведал Евгений. — У нас вообще завтрак был запланирован?

— Был, и прошел в назначенное время. Кто-то пропустил, к докладу готовился. Бойцы, что вы сидите? У нас главный переводчик с голоду помирает. Там же в «сидоре» есть спасительная краюшка хлеба.

Насмешливой водительше тоже передали ломоть хлеба с салом. Катерина откусывала урывками, жевала, ругала дорогу. Действительно, было тесновато: навстречу ошалело неслись пустые грузовики снабжения, спешащие за снарядами и иным неотложным.

А у переднего края все гремело — арта непрерывно подавляла немецкое сопротивление. После полудня наши завяжут бой за Клайн-Понарт. Бункер в полукилометре юго-западнее будет мешать пулеметным огнем, гвардейцы его обойдут, блокируют. Здесь, осознав ситуацию, фрицевский гарнизончик сдастся в плен.

Примерно так оно и будет по всем направлениям штурма. Задача «не задерживаться, обходить и обтекать» будет выполняться. Форты, большие и малые доты, узлы обороны частично останутся в нашем тылу. Конечно, где-то обойти не удастся, мы упремся лбом, потери будут серьезны. Тогда пойдут к дотам саперы, поползут наши танки и самоходы, груженные ящиками с взрывчаткой.

Борьба по всей линии фронта. Борьба за форты, пулеметные гнезда, траншеи и направления — в буквальном смысле этого слова — направления, по которым может пройти тяжелая техника.

Еще на рассвете поползет группа инженерной разведки. Впереди шоссе Кенигсберг — Раушен, здесь, на окраине, оно выпрямляется и стрелой входит в город. Обнаружена группа, бьют по ней пулеметы и снайперы. Ранен один сапер, вжимаясь в землю, ползут товарищи дальше… убит второй боец, ранен третий, кончились пакеты первой помощи. Ползет под огнем старший сержант Булатов. Кювет у шоссе, смотрят на дорогу из амбразур и окон пулеметные стволы, идет обстрел, ползет человек. А асфальт на дороге взломан, заметны трещины между пластов. Фугасы заложены…

Старший сержант Булатов обезвредит двадцать четыре авиабомбы, заложенные фугасами под дорожное покрытие[2]. По шоссе пройдут наши танки

На подступах к городу подбита наша «тридцатьчетверка» — прошита снарядом башня, замер и молчит танк, бегут к нему два десятка радостных фрицев. Из крошечной рощицы — автоматная очередь, длинная, расчетливо-точная. Свалила пятерых немцев, остальные залегли, открыли ответный огонь. А от деревьев к танку ползет наш боец — один, рядовой, автоматчик. Из огневого прикрытия и усиления разве что комсомольский билет в нагрудном кармане.

Он доползет до танка, заберется в нижний люк, осмотрит убитого командира машины, поможет выбраться двум тяжелораненным танкистам. Раненые поползут к роще, а боец будет их прикрывать короткими очередями. Один из обессилевших танкистов не сможет ползти, боец взвалит его на спину, потащит. Обнаглевшие немцы поднимутся в атаку и будут свалены автоматными очередями, опять длинными, но очень расчетливыми. В этой битве «При Битом Танке» одинокий автоматчик[3] и его ППШ завалят 17 немцев.

А у поселка Фридрихсберг наши гвардейцы намертво сцепятся с упорными немцами. Это северная окраина, на ней торчат толстостенные, подготовленные к обороне строения, рядом траншеи, доты, батарея 75-миллиметровых, крепкий господский двор Вальдгарден, да еще мелкая, но зловредная высота «36,0». И жестокие бои до вечера.

Основные силы обойдут, не станут задерживаться. Заниматься гадким местом останется 264-й гвардейский стрелковый полк и 51-й отдельный саперный батальон. Будут делать проходы в минных полях и «колючке», подбираться к доту на вершине «36,0», выковыривать противотанковые мины у канавы со звучным названием Ландграбен, углубленной, превращенной в противотанковый ров, потом примутся строить через нее мост. В темноте начнет атаку штурмовая группа — им предстоит взять дот на высоте «23,5». Да, высоты пониже-пожиже, а доты все такие же упорные…

Штурмовая группа проползет — маршрут намечен, наблюдали днем не зря. Первая и вторая линия траншей, мимо боевого охранения, прозевают мучаемые самыми дурными предчувствиями фрицы, мимо минометных позиций….

Вот она — высота. Помкомвзвода старшина Мельников зашвырнет в амбразуру дота четыре гранаты, немцы в панике ломанутся наружу и полягут под автоматными очередями в упор. 49 трупов…

Начнется общая атака батальона, и группа Мельникова[4] в центре немецкого оборонительного узла окажется еще той занозой. Не устоят гады.

Понятно, Герои вспоминаются первыми. Но мы, хоть и штабные, но практики — знаем, что не всех отметят, не всех наградят. Штурмовая группа — это десятки бойцов, кто-то из них поляжет навсегда, едва поднявшись из траншеи. Иначе не бывает, такая уж у войны арифметика. Родные бойца будут помнить, ну и писарчуки в штабах, иной раз глянув на списки потерь, вздохнут. Писарчуки, они хоть и не особо славны и лично бесстрашны, но иногда про людей понимают.

Идут бои за форты… такие разные, непохожие потерями и судьбами… впрочем, это известные дела…

ИСУ-122 в уличном бою в Кенигсберге. (предположительно САУ 345-го гв. тяжелого самоходно — артиллерийского полка)

— У нас что с графиком? — притормаживая, спросила Катерина.

— Так уже на месте. Вон там, за поворотом, наша силовая поддержка развернулась. Саперы, связь, техника, медики. Собственно, вон «опель» со знаменитой «эл» стоит.

— Так и я о том же, — кивнула Мезина. — Заскочим к медикам? Дельце есть.

— Ну, если надо…

«Додж» свернул. Во дворе, судя по ящикам, еще недавно квартировали минометчики, но те уже съехали ближе к городу. Теперь во дворе стояла медицинская машина, над дверью развевался флажок с гордым санитарным знаком.

Катерина спрыгнула с сидения:

— Товарищи радисты, ноги можно размять, но за машиной следить в оба, не отлучаться! Товарищ старший лейтенант, ты со мной?

— Естественно. А что делаем-то?

— Проводим политико-воспитательную работу, — вполголоса пояснила Мезина, отряхивая видавшую виды, но все еще щегольскую куртку. — Мы же из будущего, пусть и сомнительного. Обязаны нести светлое, чистое и дивное.

Она выбила о колено кубанку и решительно направилась к дверям.

Евгений с некоторой тревогой последовал за бывшей начальницей. Похоже, Катерина была изрядно зла. Нынче это было не столь очевидно, как в былые времена, а может, пооотвык товарищ Земляков от характера напарницы. Чем ей медики-то успели насолить? Или генерал команду дал?

Медпункт был пустоват — далековато от передовой, не дошел еще поток раненых, да и задачи у «обеспечивающих» медиков чуть иные. Но один раненый все же уже имелся — белел свежим бинтом под разрезанным рукавом гимнастерки. Очкастая фельдшер в наброшенном на плечи белом халате, закончив обработку, мыла руки. Санитар бодро заливал в рукомойник воду.

— «Легкое»? — сходу поинтересовалась у раненого Катерина. — Молодец! Заживет мигом. Иди погуляй, товарищ санитар тебя проводит.

— Стоп! А вы кто такие! Я старшая по медпункту, и я, б… не позволю… — матерно взвилась фельдшер, хватая полотенце.

— Вы военфельдшер М. Е. Варлам? — очень кротко уточнила Мезина и резко показала-ткнула в нос медичке красное удостоверение. — «СМЕРШ», управление «К». Разговор есть.

Раненого и санитара сдуло как ветром. Военфельдшер слегка побледнела, но с показным сарказмом уточнила:

— Арестовываете? Как шпионку или как пособницу?

— Пока не арестовываю. Можно расслабиться и повеселиться. Пока профилактическая неофициальная беседа, — успокоила Мезина. — Чисто товарищеский разговор. Дамский.

Евгений догадался, что будет жестко. И что такое фельдшерица успела натворить? Она же вроде недавно командированная, после тщательного отбора, вполне профессионально грамотная…

— Суть претензий? — Варлам попыталась поправить очки, которые и так сидели правильно.

— Ты, дура, зачем нас дискредитируешь? — негромко поинтересовалась Катерина. — Тебе, шмонде, кто такое хамство разрешал? Какого хрена ты всему личному составу Красной Армии сексуально-патологические мысли внушаешь?

Глаза товарища Варлам за стеклами очков стали преогромными:

— Я внушаю⁈

— Какого хрена у тебя через слово про интимные приставания и склонение к сожительству? Да еще с использованием матерной лексики? Тебя кто тут лапал? Кто трахал? Давай: фамилии, звания, места службы? Живо! — в полный голос рявкнула старший лейтенант Мезина.

— Постойте! Я никому не позволяла….

— Не позволяла? Так о чем разговор? А, Варлам? Отчего тебя за психованную дуру принимают? Или ты по жизни головой больная, насквозь паранойная?

— Я никому не позволю меня оскорблять… Ой! — Варлам шарахнулась, но поздновато — была поймана за ремень на животе и притиснута к стене. — Кто вам давал право…

— А мне прав давать не надо. У меня они и так есть, — прорычала Мезина и внезапно хлопнула фельдшершу по верхам филейной части.

Варлам от неожиданности по-девчачьи взвизгнула и заскулила:

— Да вы что⁈

— Проверяю наличие личного оружия. Кобура не пустая, так? Обращаться со стволом умеешь?

— Учили. Пустите, вы мне брюшину проткнете…

Катерина притиснула жертву к стене еще плотнее:

— Договоримся так: если к тебе кто всерьез приставать начнет, заваливать или сгибать в откровенно неуставную позу, можешь стрелять на поражение. Прямо из штатного оружия.

— Вы что⁈ Я не могу, я медик, и…

— Заткнулась! Полезут силой — стрелять. Сошлешься на личный приказ товарища Мезиной из «СМЕРШ». В случаях флирта, шуток и намеков — как глупых, так и наоборот, — с улыбкой говоришь, что «увы, ты не такая, у тебя жених». Логика доступна?

— С какой стати я должна врать… — Варлам вновь пискнула, вмятая в стену.

— Ты русский язык понимать способна? Если от тебя еще раз услышат странные слова и звуки типа «харассмент», «абьюз» и «он мне тонко и прямо намекал», я приеду с представителями трибунала. Мы заведем дело, и в два часа его расследуем. По итогу — или охальник отправится в штрафбат, или ты. За наглую клевету и злостное уклонение от исполнения обязанностей военмедика.

— Нет тут штрафбатов для женщин… — с трудом, но выдохнула упоротая военфельдшер.

— Будут. Мы не можем допустить столь вопиющего неравноправия полов, сформируем. Пойдешь туда первой. Лично отберу у тебя «наган», вручу карабин со штыком, сто патронов и две гранаты. Побежишь в атаку, раз по профессии работать не можешь.

— Ладно. Я поняла, — выдохнула, корчась, очкастая страдалица.

— Ну и ладненько, — Катерина отпустила жертву, слегка отряхнула измятый халат фельдшерицы. — Похоже, ты меня знаешь. И даже отчасти веришь.

— Да, знаю. В Отделе на инструктаже ваше фото видела. В смысле, портрет, — призналась, держась за живот, товарищ Варлам.

— Портрет, да, — проворчала Мезина. — Хороший был художник, жаль, что погиб. Слушай, Варлам, я садистской славы отнюдь не ищу, и трясти тебя мне никакого удовольствия. Но прекращай себя идиотски вести. Стыдно за командировочных, честное слово. По медицинской части на вас никаких претензий, все хвалят, и вдруг тебя срывает на этакую «пургу». Всё, выводы делаем, расходимся. Но про штрафбат я не шутила.

— Я поняла. Вы идите-идите, у вас же секретная операция, — простонала Варлам.

Катерина засмеялась:

— Именно. О службе побольше думаем, не отвлекаемся. Бывай, Варлам. Надеюсь, карабин тебе выдавать все же не придется.

Оперативники вышли во двор. Евгений кратко сказал:

— Узнаю методы воспитания.

— Так нестареющая классика, — так же кратко пояснила бывшая начальница.

Связисты уже полезли в машину — видимо, что-то этакое слышали даже издали, сквозь окна. Санитар с легкораненым выглядывали из-за угла дома. Что делать, голос у товарища Мезиной при желании становился жутко командным, в этом отношении Катерина даже изрядно прибавила.

Через несколько минут «додж» вкатился во временное расположение усиленной опергруппы «Север», а у отдалившегося города все громыхало и гудело. Остатки тумана слились с тучами пыли и дыма — особо солнечной и ясной погода над Кёнигсбергом в ближайшие дни не будет, тут можно даже не надеяться.

Теперь ревело и в воздухе — погодные условия позволили работать нашей авиации. Бомбардировщики, штурмовики, прикрытие из истребителей, разведчики… Постоянно, волна за волной. Еще ведет огонь немецкая зенитная артиллерия, порой подбивает, но наши шестерки и девятки самолетов идут и идут…

Наземные бои уже достигли южного района города — Понарта. Туда переносятся КП и НП, подтягивается артиллерия…

Захвачена и южная часть Праппельна, завязались уличные бои. Нашим мешает речушка Бекк — мелкая, но ведь половодье, разлилась, зараза.

К 19 часам наши штурмовые части усилят натиск. Отлично помогут крупнокалиберные самоходки — их мощные снаряды прошивают здания, сносят стены…

* * *

Ландкайм[5]. Опергруппа Север

16:20

Карта товарищу Землякову была до боли знакома, поэтому пора оставить ее на столе и заняться реальным делом.

Молчат бойцы и офицеры — так всегда бывает в последний момент, когда каждый вспоминает — не забыто-то ли что? Нет, все важное учтено, а мелочи будут вспомнены и обматерены уже позже. Знакомые и незнакомые лица кажутся отстраненными, безразличными — это тоже как всегда.

— Пошли, — командует формально старший рейдовой группы капитан Робин.

Поднимается группа прикрытия, собственно рейдовая группа, дружно шуршащая слишком новыми плащ-палатками, встает товарищ Мезина — присутствовавшая почти безмолвно, чисто «на удачу». Это тоже нужно и немаловажно.

Во дворе тянет дымом — пороховым и просто гарью, привычный воздух уличных боев, хотя тут до города не так близко, километров восемь-девять. Но дают там наши.

Ближе тоже идет бой — в большей степени отвлекающий, сковывающий, но близкая батарея «дивизионных», окопанные Су-76, лупят, не особо жалея снарядов. Робин машет чинно сидящему на стуле офицеру-самоходчику, тот на миг отрывается от бинокля, жестом желает удачи. Капитан Робин здесь изучал обстановку трое суток, по сути, уже свой, здешний.

Операцию по переходу линии соприкосновения готовить начали заранее — еще два месяца назад, когда наши полностью блокировали Кёнигсберг, прорвавшись к заливу Фришес-Хафф и перерезав обе дороги на Пиллау. Сил здесь тогда было не так много, ожидался контрудар немцев. Его можно было парировать, но сил и средств это требовало уйму, имелись и иные причины. В общем-то, такие решения не уровень старлеев-переводчиков, командование решило не упорствовать. Отошли наши под крепким ударом противника, отходили более упорядоченно и организованно, чем было в «том» варианте, хотя радости в этом маневре было мало, но война, как и политика — искусство возможного. Но успели здесь поработать оперативники Отдела «К», подготовили технические возможности на случай специальной операции, хотя тогда решения на ее реализацию принято еще не было. Теперь же вот — практическая часть.

Собственно говоря, «технические возможности» — это учет пропускных способностей канав и труб немецкой ирригационной системы. Накопано их тут масса, группа саперов и техников слегка усовершенствовала местную сеть, прокопала и замаскировала дополнительные «норы». Робин весьма ругался на ту командировку: он все-таки не сапер, больше с железом привык дело иметь, а тут грязь, вода, никакой тебе стальной романтики. Хотя и дополнительные железные трубы все же частично закопали, имелось тогда время…

Передовые бойцы цепочки спрыгнули в траншею, ведущий группу капитан обернулся:

— Товарищ Катя, я уж извиняюсь, но…

— Помню, «к передовой не пущать!». Всё, заворачиваю оглобли. Товарищи, вам удачи и скорейшего возвращения! Чтоб все вернулись, без глупостей, я вас всех в лицо запомнила! — театрально предупредила Катерина.

Бойцы засмеялись, скрываясь в добротной траншее. Земляков сказал:

— Взбодрила. Не так, как несчастную Варлам, но все ж. Ладно, до встречи.

— Женя, вы, если что, выпрыгивайте. Сейчас вообще никакой секретности, нормальный тактический ход. И сами уйдете, и бойцов вытянете. Пусть и будут неточности по финишу, переживем.

— Понятно, если прижмет, отработаем вариант. Но хотелось бы с грузом и по плану. Ладно, пошел я.

— Счастливо. И помогут вам боги…

Последнюю негромкую фразу Евгений едва расслышал, спеша по чавкающему и уходящему в жижу дощатому настилу на дне траншеи. Да уж, боги, именно. Вот прямо в этой грязище. Что там Робин говорил о хитрых осушительных мероприятиях?

Совсем рядом строчил «максим» — дежурно, размеренными очередями. Немцы отвечали. Изгиб траншеи был пуст — здешних стрелков сейчас отвели в стороны, теперь группа прикрытия растекалась по позициям «махры» — серьезные мужики из «Линды», в кирасах, обвешанные гранатами и дисками. Их радист устраивался в специальном ровике — тут даже перекрытие предусмотрели из куска бронеплиты, не поленились откуда-то приволочь. Нет, так-то готовились вдумчиво.

— Ну что ж, вот она, наша волшебная нора, правда, Алиса сюда не дошла, — Робин пнул грязным сапогом ящики, сложенные у стены траншеи. — Раскупориваем, и сразу идем. Туннель быстро водой наполнится, с герметичностью тут не очень.

Рейдовая группа со сложным выражением лиц смотрит на довольно грязные, заляпанные ящики — все же не первый месяц здесь стоят.

Группа немногочисленна:

командир и техник капитан Робин,

переводчик и знаток здешних мест старший лейтенант Земляков,

сержант Николай Фер — снайпер широкого профиля из сил ССО МО РФ — эти трое представляют сомнительное будущее и Отдел «К».

Местные проверенные кадры:

старший сержант радист Александр Рихтер, ходил в немецкий тыл неоднократно, немецкий язык — первый родной, сын коминтерновца,

и, конечно, Янис Выру — водитель опять же широкого профиля, эстонец, немецкий знает на соответствующем уровне, но это не страшно — у него документы эстонца-добровольца СС, их, гадов, по ту сторону траншей бегает изрядно.

У остальных немецкие документы, идеально сделанные, лучше подлинных. «Легенды» надежны, но лучше в беседы с кенигсбергскими камрадами-«земляками» не вступать. Это не потому, что распознают, просто времени будет в обрез.

— Что со светом?

Янис раздает электрические фонарики — можно быть уверенными, что батареи проверены, лампочки самые надежные, не подведет осветительный прибор. Конечно, у каждого бойца и свой фонарь имеется, но тут надежность не помешает, момент откровенно стремный, лезть в могильный туннель не очень хочется.

— Вскрываем!

Двое саперов рывками растаскивают тяжелые ящики. Появляется люк — вполне культурный, металлический, похожий на канализационный, только вертикально установленный.

— Цивилизованно! — одобряет Фер.

— А то! — Робин отпирает висячий замок, люк с легким скрежетом распахивается. Командир рейдовой группы светит внутрь: — Все ж немного натекло. Не станция «Маяковская», дизайн не тот, но ничего. Я первый, не отставайте.

Протискиваться в узковатую трубу в плащ-палатке, с оружием и иным снаряжением не очень-то удобно. Евгений бормочет «тут без богов никак», чем слегка удивляет панцирных саперов, и четвертым лезет в сырую дыру.

… «Рейдовая ДРГ» звучит очень героически, но движение на пузе и на четвереньках в этих подвигах — в порядке вещей. Готовились, конечно. Перчатки, наколенники из литой резины — форму портить нельзя, воин Рейха в продранных на коленях портках вызывает намного большее подозрение даже в последние недели войны.

Трубная часть туннеля быстро заканчивается, дальше ползти приходится натуральной земляной норой, слегка укрепленной в отдельных местах досками, внизу обильно хлюпает и течет. Ну так весна, таяние, природе на войну и рейдовую группу глубоко накласть. Судя по запаху, и в натуральном смысле этого слова. Наверху сортир какой стоял, что ли?

Идут минуты, шуршит впереди радист Саша, ему еще тяжелее — рация новая, компактный «Полюс»-1[6], но она все равно увесистая. Подтягивается по уровню отечественная радиоаппаратура, сходу берет новые технические высоты, ныне есть у разработчиков свежие консультанты и замечательные идеи, но до совершенства еще далече. Интересно, как вообще должна выглядеть радиостанция для кротовых разведгрупп?

Мысли отвлекают, фонарик Евгений не включает — нет смысла — свернуть некуда, шуршание впереди подсказывает (хотя и неубедительно) — не один вы, товарищ Земляков, есть еще жизнь в канавах, не доползли до ада. Собственно, замыкающий Янис тоже пыхтит, иной сзади раз доносятся непереводимые на немецкий язык словечки — ситуация действительно глубоко русскоязычная…

Блин, а говорили, всего двести восемьдесят с гаком метров. Оно же еще и вниз идет, судя по уровню воды.

Впереди коротко вспыхнул фонарик. Есть свет в конце туннеля! Щас велит капитан Робин разворачиваться и отходить «по причине необратимо сложившихся технических обстоятельств».

Нет, сидели в крошечном, обшитом досками колодце. Имелось что-то вроде лавок-топчанов, но они буквально плавали в воде.

— Вот выход, — Робин посветил над головой. — Такой себе будет момент… и нарваться рискуем, и не открыться запросто может.

— Не томите, товарищ командир! — взмолился Фер. — Яйца от холода уж звякают. Давайте глянем.

— Ты сначала от плащ-палатки и прочего избавься, а то тебе встречно так «глянут», — зашипел на вражеском языке Земляков. — И болтать только на немецком! И звенящими яйцами, и ртом, ушами и всем организмом — мы природные немцы. Ну, Ян только частично.

Сняли лишнее, сложили в воду. Осмотрели люк над головой — следов минирования не обнаружилось, хотя, конечно, могли и строго сверху сюрприз заложить.

— Ну, проверим, — Робин отодвинул железную полосу засова, уперся в мокрые доски. — Главное, чтоб люк пробкой не взлетел, там сверху земли всего сантиметров пять.

Нет, не взлетел. Даже не шевельнулся. Попробовали вдвоем — результат тот же.

— Танк, что ли, сверху поставили? — прошипел Робин. — Не должны, место продуманное, учитывали любые возможности.

— Тут головой нужно работать, — предложил Евгений. — Они же — головы — все-таки у нас умные и бронированные.

Уперлись тремя головами в немецких касках, потом подключился Янис. Крышка поддалась, и за шиворот и на плечи разведчикам немедля потекли струйки ледяной воды.

— Хоть не соленая? Без пены? А то сейчас янтарь начнем собирать.

Шутка была так себе — до берега моря еще длинные километры, тут шагать и шагать.

Окончательно сдвинув крышку люка, наружу выбрались Фер и командир, оценили обстановку. Немецкое пулеметное гнездо располагалось левее, постреливали в сторону наших позиций, но без напора. Не заметили, и мин нет. Безусловно, и боги, и опыт диверсионно-разведывательных действий нам помогают.

Робин посматривал на часы, остальные ставили на место упрямую крышку люка. Насчет «испачкаться» можно было уже не волноваться — по уши успели уделаться.

Артналет начался секунда в секунду. Снаряды ложились левее и правее, даже чуть дальше, чем нужно. Разведчики ползком двинулись по чуть заметной ложбине. Маршрут был знаком командиру, но следовало соблюдать осторожность, мины по-прежнему вполне возможны — Фер и Янис ползли впереди с щупами в руках.

Вот… дорога, вернее, колея. Когда-то немцы проложили для подвоза стройматериалов и боеприпасов, позже наши ездили, потом вернувшиеся немцы ничего нового выдумывать не стали. Стабильность — залог успеха.

Артналет благополучно завершился, разведчики — вернее, группа связи обер-лейтенанта Вальтера Робина — шла по дороге, в голос ругаясь и пытаясь очиститься. Навстречу двигались двое немцев, — тоже ругались и чистились.

— Иваны снарядов не жалеют.

— Да, не лучшие дни…

Это действительно были не лучшие дни Земланда — того полуострова, что скоро поменяет название.

[1] Все же и знающий товарищ Земляков, и автор, не претендуют на подробное освещение действий по всем участкам штурма Кёнигсберга. Об этом написано много подробных и замечательных книг. Здесь размышляем об общем ходе действий, беря для примера разные направления.

[2] Булатов Михаил Алексеевич, командир отделения 369-го отдельного сапёрного батальона 235-й стрелковой дивизии, будет удостоен звания Героя Советского Союза указом от 19.04.1945. Останется жив, доживет до 95 лет.

[3] Александр Александрович Людвиченко, 1924 года рождения, разведчик 993-го стрелкового полка 263-й стрелковой дивизии. Он продолжит удачные личные стрелковые действия во все дни штурма, будет удостоен звания Героя Советского Союза.

[4] Семён Алексеевич Мельников, 1915 года рождения, уроженец Ахтырки. Помощник командира взвода 264-го гвардейского стрелкового полка 87-й гвардейской стрелковой дивизии. Герой Советского Союза.

[5] Поместье. В настоящее время не существует.

[6] Здесь очевидна линия влияния «кальки» и последствия скромной, но значимой деятельности команды генерала Попутного. В нашей истории семейство армейских радиостанций «Полюс» появилось значительно позже — в 50-х годах, и явно имели иные ТТХ.

Глава 11

11. У развилки

Восточная Пруссия, дорога Кёнигсберг — Пиллау.

19:25

Рвалась последняя нить, связывающая город-крепость с Земландской группировкой. Рвалась, но никак окончательно не обрывалась[1]. Катил по довольно неширокой и уже весьма разбитой дороге из города поток машин и повозок тыловых немецких подразделений, перегруженных случайными и неслучайными пассажирами, ранеными и здоровыми, по обочинам шли вереницы гражданских с колясками, тележками, велосипедами и просто чемоданами. Шум двигателей заглушал конское ржание, плач детей и женщин, крики и стоны раненых. Ветер с близкого залива сбивал дым выхлопов, относил в сторону вонь бензина, навоза и окровавленных бинтов…

— Господи, и как тут работать? — прошептал Фер.

— Ювелирно тут будем работать, — приглушенно рявкнул Земляков. — И ждать когда фрицы дойдут, разберутся-развернутся и займут позиции, нам недосуг. Сдаваться они все равно спешить не станут, и мирняк никуда не денется.

Немецкие беженцы. Восточная Пруссия. Весна 1945.

К дороге диверсионно-разведывательная группа вышла вполне благополучно. Жандармерия и прочие контрразведки немцев сейчас были перегружены: отлавливали дезертиров и паникеров, норовящих в тыл драпануть, на целеустремленную группу связистов, следующую к передовой, никто внимания не обращал. Собственно, пока с вражеской жандармерией ДРГ «Север-К» вообще не сталкивалась. Шли открыто, рация за спиной Алекса внимания не привлекала — корпус у радиостанции немецкий, а в начинку никто заглядывать не позволит. Из остального ничего приметного: замурзанный камуфляж, обоснованная небритость лиц. Вооружение: два «Штурмгевера», пистолет-пулемет у Землякова, карабин у «эстонского добровольца», остальное по мелочи — по паре гранат на бойца, пистолеты — все же связь, тут излишне гранатами обвешиваться не пристало. Слегка выбивается из «связного имиджа» снайперская винтовка Фера, но времена такие — со штатным вооружением всё обстоит не очень четко, да зачехленный оптический прицел в глаза и не бросается.

— У того тягача разворачиваемся, — указал Робин на съехавший с дороги, видимо, неисправный и брошенный, здоровенный «Фамо»[2]. — Алекс, разворачивайся, давай связь.

Неисправный бортовой «Фамо» еще и застрял, погрузившись передними колесами в огромную болотистую лужу. Впрочем, оживлять 15-тонное чудовище группа не планировала. Стояли иные задачи, хотя обзавестись транспортом было бы неплохо. Может и не понадобится, но…

Основная задача ДРГ «Север-К» изначально выглядела маловыполнимой. Собственно, поэтому и не давали разрешения на ее реализацию до самого последнего момента. Имелись надежды, что на объект «Логово» удастся выйти более простым и реалистичным путем. Но не «ловился крокодил». И вот уже здесь, на месте, ждет группа рандеву, на которое ее не звали. Проблема одна — точное время неизвестно.

— Не так плохо, — сказал Фер, оценивая бурлящую дорогу. — Расстояние смешное, шумно, а «маузер» — надежная винтовка. Гражданские бредут цепочкой, может и повезти — не заслонят. С машины я бить не буду, слишком заметно. Вот кусты левее, это вполне, и машина прикрывает. Но как мы цель в этом хаосе узнаем? Фрицы же прут сплошным потоком.

— Придется изловчиться, — сухо напомнил Робин. — Осваивай позицию, Алекс — радируй сигнал о готовности. Мы срочно обустраиваем позицию, камрад обер-лейтенант наблюдает.

Евгений сидел в кузове, не особо высовываясь. Смотрел на дымы и дорогу. В городе по-прежнему грохотало…

Наша артиллерия давила и громила. Пусть и не все удавалось смести снарядами, даже самыми тяжелыми. Вон — в форт № 10 наша артиллерия засадит 172 прямых попадания, а позже насчитают только две сквозных пробоины. Но постоянные прилеты и взрывы вдалбывают мозг куда-то в район желудка, сводят человека до этого самого нижне-пищевого уровня, когда хочется только выжить, а сопротивляться и воевать нет сил, воли и смысла. Но к сожалению, противник крепок нервом, далеко не везде его удается, как здесь будут говорить, «вбить в плен» с первых часов боя.

Клубится над городом дым и пыль, пронзают в высоте эту завесу горбатые тени «илов», выше тянутся «петляковы»… Летят бомбы, грохочет, кажется, все там уже разлетелось в клочки и сгорело. Это не так, по сути, дыма и огня должно быть даже больше. Решением командования из целей исключен танковый завод[3] и еще несколько объектов, это не очень хорошо для штурмующих войск — будут там проблемы. Но уж очень полезные объекты для будущего города Калининграда.

Нельзя фальшивому обер-лейтенанту отвлекаться — всё внимание дороге. Вообще-то еще рановато для появления клиента. Хотя разработка и планирование операции не особо точны. Собственно, товарищ Земляков и был одним из разработчиков, «тонкие места» осознавал, от начальства не скрывал. С другой стороны, если не получится, отработает ДРГ «Север-К» как обычная разведывательная радиофицированная группа, оно тоже небесполезно. Хотя и обидно.

«В последний раз мы видели Эрнста Вагнера, крайсляйтера[4] Кенигсберга, на выезде из города в километре или двух севернее поворота на Гросс-Фридрихсберг» — рассказывалось в свидетельских показаниях двух немцев, не особо положительных своим моральным обликом, но вроде бы серьезных, не болтунов. То же подтверждал и еще один чиновник, имелись и иные косвенные подтверждения. Мелькнул там крайсляйтер, определенно мелькнул.

Эрнст Вагнер — фигура немаловажная для Кёнигсберга, можно сказать, представитель самой-самой верхушки руководящего «прыща». Что с ним стало в те — в эти — апрельские дни, до конца так и не понятно. По показаниям генерала Ляша — искомый субъект доблестно погиб во время штурма. По другой версии скрылся, спустившись в подземелья города. Ну, то версия красивая, там и подводная лодка в водах мутного Прегеля шныряет, и иное романтическое. Подтверждений нет. Как и о гибели Вагнера в бою или под обстрелом. Ляш определенно не мог наблюдать героическую смерть лично, а в пересказе или по слухам.… Нет определенности. Вообще этот Вагнер на удивление мутный, скользкий и малоизвестный тип, — для руководства нацистской Пруссии даже странно. Имел чисто военную награду — Железный крест 2-го класса — за победоносное столкновение с русскими танками. Ну, положим, тогда в январе фольксштурм у аэродрома столкнулся не с танками, а с нашей автоколонной. Возможно, наши противника и не заметили, свернули по каким-то своим маршрутным соображениям. Да и командовал фолькштурмистами не лично Вагнер. Но награду хапнул, ему еще потом гауляйтер выговаривал за партийную недисциплинированность и несанкционированный прием наград Вермахта. Впрочем, это их внутри-нацистские разборки.

Факт в том, что Вагнер очень много знал. Высшее местное руководство, учитывая технические запросы «Кукушки», почти наверняка знало о работе Портала. Возможно, без подробностей и понимания сути, но возможно, и наоборот. Такие проекты без местной «крыши» в лице партийного руководства прокручивать трудно. Еще вернее о проекте мог знать Эрих Кох — хитрец еще тот. Что там хитрец — крысища отъявленная, чуткая, даже после войны практически умудрился отвертеться, сдох хоть и в тюрьме, но дожив до 90 лет[5]. Этот знал, конечно, еще больше, но давно драпанул из Кёнигсберга, сейчас он в Пиллау, потом на косу перелетит, а там на ледокольчик — шмыг, и в Копенгаген. Перехватить даже теоретически не получается.

А Вагнер где-то здесь. Шанс взять есть, пусть и невелик тот шанс. Что крайсляйтер вообще здесь у дороги делал? Пытался, но не рискнул рвануть из города? Или проверял возможности еще действующей дороги, последней «щели» в окружении Кёнигсберга? Утром наши окончательно закупорят дорогу. Через сутки немцы попытаются прорваться к Пиллау, кто-то проскочит, но в целом уже не получится разблокировать — отобьют их наши.

— Идут! — сказал от рации Алекс.

— Так чего сидим? В укрытие, — скомандовал командир группы. — Камрад обер-лейтенант, тебе особое приглашение?

Евгений спрыгнул с борта, залез под кузов. Здесь, усилиями Яниса и прокачавшегося на саперных работах Робина, был отрыт ровик. На дне уже скопилась вода, но сидеть-лежать вполне можно, корма «фамо» прикрывает сверху.

— Роскошно! — прокомментировал Земляков.

— Э, как в театре, — подтвердил видавший многое товарищ Выру.

Было, конечно, тесновато, да и пьеса шла… недобрая и слишком реалистичная.

На дороге началась суета. Вот нет у немцев раций и сигналов оповещения, а учуяли. Что значит — опыт.

…Разбегались от дороги гражданские, бросали узлы и тележки, некоторые машины остановились, выпрыгивали из-под тентов солдаты. Другие авто и телеги пытались свернуть, застревали в кюветах, опрокинулся высокий фургон с надписью «Рыба и угри»… Нарастал низкий небесный рев и грохот…

…Штурмовики прошли прямо над дорогой. Неслышный треск авиапушек и пулеметов, короткий рев «эрэса» — все тонуло в гуле двигателей. Один за другим мелькали бронированные «горбатые»… три машины, еще три.… С замыкающей тройки летели бомбы, большей частью дымовые, но и этого хватало…

…Отвернули и исчезли в стороне залива штурмовики, строчил в отчаянии им вслед пулемет с какого-то грузовика, что-то спаренное палило вверх дальше по дороге, но самой дороги уже не было — только хаос.

На второй заход «илы» не вернулись — не стояло задачи разнести все вдрызг, вот панику навести, заторы создать — это да. Наверное, нечасто летчикам такие строго ограниченные задачи ставились, но нынче вполне получилось.

Легкая штурмовка не нанесла особого вреда: прошили снаряды грузовик, подожгли бежевый крошечный «фольксваген», дико ржала и брыкалась раненная лошадь, пытаясь сдвинуть с места повозку и убитую в упряжке напарницу. Но на дороге образовалась воистину чудовищная «пробка»: несколько машин столкнулись, развернулся поперек грузовик, буксирующий шестиствольный миномет, бегали, падали, ползли в кюветы гражданские, ковыляли раненые, проскакала в сторону залива, дико мотая головой и хлеща поводом, оседланная лошадь.… И все заволакивали едкие дымы химических бомб.

— Жуть — прошептал Фер, и был прав.

— Встала трасса, минут десять точно есть, — сказал Евгений. — Нужно прочесать.

— Пошли. Алекс со мной, Ян — с тобой. Камрад Фер наблюдает.

— Учтите, видимость минимальная, дым, — поспешно предупредил снайпер.

— Это да, далее двухсот шагов не углубляемся.

Фотоконтроль авиаудара Ил-2 64-го штурмового авиаполка. Восточная Пруссия. Апрель 1945 г.

Дорога приходила в себя, вставали и подбирали поклажу рыдающие фрау, сажали в коляски и тележки детей. Кого-то бинтовали, кого-то относили за кювет. Солдаты сталкивали с дороги легковую машину — снаряд попал точно в центр радиатора. Обер-лейтенант Земляков и Янис посадили на повозку дряхлого старика — ноги того совсем не держали, в выцветших глазах плескался ужас.

— Война — редкое говно, — пробормотал Евгений.

— Э, я давно понял. Еще на лиепайском шоссе. Кажется, это 26 июня было, — припомнил педантичный Ян.

— Вот и я о том же.

Не видел того июня Евгений Земляков. Собственно, и 41-го года не довелось увидеть, и всего 42-го. Поздно призвался товарищ переводчик, довелось немножко отступать, но больше наступать. Но о тех летних прибалтийских, украинских и белорусских дорогах, когда ходили по нашим головам «мессеры» и «юнкерсы», вполне знал. Да и кто не знает? Не нужно наших военнослужащих и гражданских убеждать, что война — говно. Вот с пониманием, что жизнь прожить и ни разу в говно не ступить, это редко какому поколению удается, с этим сложнее.

На философские размышления камрад Земляков не отвлекался, поскольку имелась сосредоточенность на деле. Но самого дела пока не было — на дороге виднелось что угодно, даже повозка с надписью «Марципаны Курта Гелхаара», но никакого намека на объект.

— Ладно, возвращаемся.

— Господин обер-лейтенант, может, до развилки дойдем? — предложил Ян.

— Далековато, — сказал Евгений, и закашлялся. — Кстати, химии даже излишне нашвыряли.

— Э, то верно. Но там на повороте легковая машина стоит и броня. Они на дорогу выехать не могут.

— Так, намек понял…

Оснащена диверсионно-разведывательная группа «Север-К» была вполне годно. Бинокль имелся. В окулярах проплыли хлопья дыма, борт горящего грузовика, вот развилка… Легковая машина, но вполне серьезная, под капотом изрядно «лошадей», камуфляж наведен прямо по лаку — «адлер-дипломат», редкий военно-полевой окрас. Кстати, вполне подходит под описание. Стоят камрады в форме. Размахивает рукой гауптман — о, коллега, тоже в очках, наверняка отличный службист…

Земляков вздрогнул. Стоящий рядом с офицером человек был среднего роста, военная форма, камуфляжная куртка, знаки различия не видны. Лицо… ну, морда как морда, немецкая, малоприятная. Проскочил бы в поле зрения бинокля, если бы не нашивка «За уничтоженный танк».

— Он!

— Что — прямо он самый? — удивился Янис.

— Ну. Вагнер! Везет нам. Живо за нашими. И пусть наводку сразу дают. Брать немедля будем.

Камрад Выру рванул назад. Евгений пытался сообразить — неужели действительно везет и вычислили всё верно? Странно, так вообще не бывает. Глянул еще раз — некоторые сомнения остаются. На всех фото крайсляйтер вполоборота или в фас, здесь как нарочно стоит строго в профиль, словно позирует. Вот же скотина обезьянья. И еще дым этот….

Объект шевельнулся, назад посмотрел. Да нет, точно он. В сущности, некоторое обаяние в физиономии имеется, и на удивление молодо выглядит. Наверное, этим и брал, пробиваясь на верха партаппарата. А почему они оттуда едут, со стороны фронта? Это у нас дорога к Гросс-Фридрихсбергу… собственно, там поместье нашего дорогого шефа партайгеноссе Коха. Но там уже идет бой, большую часть строений хозяин приказал взорвать, животных на фермах умертвить. Живодер этакий. Ладно, это сейчас не важно. Что понадобилось в поместье Вагнеру? Или просто совпадение? Возьмем — узнаем….

А как возьмем? В кортеже две единицы, но вторая броневая — что-то на базе Sd.Kfz. 234[6], известного как «Пума», слегка переделанное, на борту лозунг… Готическое, довольно свежее: «Смерть или Сибирь!». Хрен с ней, с агитацией. Лимузин, скорее всего, тоже бронированный. Ну, танк мы с собой взять забыли, да и всаживать снаряд в технику не имеем права — камрад Вагнер может пострадать. Значит, работа в контакт, глаза в глаза, что жуть как благородно. Но стремно.

А «пробка» на дороге начала рассасываться. Опять же опыт у фрицев, разбираются с последствиями бомбежки быстро. Сейчас двинутся. Евгений оглянулся — группа подтягивалась, но не бегом. С одной стороны, верно — нельзя привлекать внимание, с другой… сейчас вывернет на дорогу конвой крайсляйтера и всё, прошляпили. Хотя, если сюда, навстречу, повернут.… Нет, на ходу, с неподготовленной позиции, их не остановишь.

Обер-лейтенант Земляков махнул командиру группы, мгновение повозился с автоматом, перекинул за спину. На ходу вытаскивая из кармана футляр очков, перепрыгнул через кювет. Ускорился, очки пришлось нацеплять уже на ходу. Бежал, перепрыгивая через чемоданы и обломки повозок, жестами разгоняя копошащихся беженцев. МР-40 колотил по боку, что тоже было нехорошо. Но нужно быстрее, двинулись уже за спиной машины, тронулась колонна….

На ответвлении перекрестка люди Вагнера уже садились по машинам. Вот же черт! Евгений мельком глянул на часы — прошло две минуты, условленный ориентир подхода «воздуха» — шесть-двенадцать минут. Многовато, да это еще при условии, что Алекс сигнал сразу дал. Хотя бы с чего ему не дать, и он, и командир ситуацию понимают…

До перекрестка метров восемьдесят. Обер-лейтенант Земляков призывно замахал рукой, решив срезать, спрыгнул с дороги, немедля подувяз сапогами, очень удачно упал на колени, подскочил. Ну клоун, что уж там. С броневика смотрели как на идиота, из лимузина, надо думать, примерно так же. Евгений перебрался через глубокий кювет — после секретной трубы и марша к дороге был грязноват, а теперь-то и вообще. Поправляя партийный значок и отряхиваясь, приглушенно крикнул:

— Крайсляйтер здесь? Срочный пакет! Мы из Берлина, самолет едва сел в Нойтифе[7].

Распахнулась дверь машины. Обер-лейтенант Земляков понял, что дело может и выгореть, хотя шансы, конечно мизерные…

Из «адлера» вышел тот самый офицер в очках, с ним невнятный штатский тип, но и сам Вагнер решил снизойти, видимо, в целях ускорения процесса. Обер-лейтенант Земляков вскинул руку в приветствии, тут же оперся о колени и согнулся, загнанно задыхаясь:

— Прошу прощения… машину группы связи… разбомбили русские. У нас трое… убитых, пришлось следовать пешим порядком.

Притворяться не приходилось, действительно запыхался.

— Это тяжелый день для нас всех, — сообщил крайсляйтер. — Карл, проверьте у обер-лейтенанта документы, примите пакет и едем.

Евгений поспешно, но путаясь в отделениях, вытащил из полевой сумки удостоверение, протянул очкастому. Удостоверений личности и пропусков в сумке имелось с избытком, тут главное — их не перепутать.

— Управление связи главного командования сухопутных сил… — очкастый бдительно сверил фотографию на документе с живым оригиналом.

Фото было ничего так, вполне удачное, но Евгений счел своим долгом еще раз вытереть забрызганную рожу и пояснить:

— Похудел. Всё время командировки.

Крайсляйтер — вблизи он выглядел еще моложе и проще, этакий улыбчивый работяга с соседнего завода, как и все камрады, нацепивший военную форму, — усмехнулся:

— Еще поправитесь, дружище, отрастите брюшко после войны, с этим не стоит спешить. Давайте пакет.

— Имею дополнительный приказ на обстоятельства вручения в сложных сложившихся обстоятельствах, — неуверенно и довольно путано промямлил обер-лейтенант, косясь на свидетелей. — Крайсляйтер, как партиец партийцу, два слова…

— Сейчас? — обоснованно удивился Вагнер. — Партайгеноссе, тебе не кажется…

— Простите, выглядит странно, — согласился фальшивый обер-лейтенант, вновь открывая сумку и «машинально» озираясь.

…Группа практически догнала, метрах в пятидесяти. Вот броневик крайне неудобно стоит. Близко, легковооруженный, с открытым верхом, но два пулемета, здоровенный, немцы сверху смотрят…

… из сумки появился толстый пакет, без надписей, зато испещренный печатями — носил на задания многозначительную «пустышку» Евгений, наученный предыдущим опытом. Вот, пригодилась заготовка, хотя не факт, что сработает.

Вагнер смотрел с откровенным удивлением. Да, пакет странноватый, весьма нестандартно оформленный.

— Форма «188», — пояснил Евгений и перешел на шепот: — Крайсляйтер, я обязан предупредить на словах. Это чрезвычайно важно, у меня две тети в Кенигсберге…

Вагнер чуть заметно поморщился, но был вынужден сделать два шага вперед — иначе дурака обер-лейтенанта не расслышать.

— Русские высаживают десант, — прошептал Евгений, глядя в спокойные и ничего не выражающие глаза крайсляйтера — вот же гадюка, как натренировался в змеюшнике внутрипартийной борьбы. — Высадка в Фишхаузене[8] и рядом с Пиллау. Сегодня ночью.

Вот тут партайгеноссе Вагнер дрогнул. Едва ли от страха перед русскими десантами, скорее от нелепости внезапно вырисовывающегося тактического варианта. В изумлении уточнил:

— Фишхаузен и Пиллау⁈

— Да, именно там! — обер-лейтенант Земляков патетически вскинул руку, указывая дланью вдоль побережья.

Видимо, жест удался, поскольку гадюка-крайсляйтер машинально глянул в ту сторону. У Евгения имелось мгновение сунуть левую руку в сумку и извлечь очередной канцелярский сюрприз.

— Обер-лейтенант, вы контужены или с ума сошли⁈ — рявкнул уже в полный голос изумленный и почуявший очевидное неудобство Вагнер.

«Вальтер» ППК, видимо, можно назвать легким карманным дыроколом. Когда пистолет под ребра противнику упирается, и так его в руке почти не видно, а уж из-за спины и вообще не разглядишь. Камрады у машины закономерно решили, что вопль крайсляйтера относится к жесту придурка-связиста, махавшего рукой куда-то в сторону далекого Пиллау…

Непредсказуемость — наш единственный козырь.

…— На колени, — сухо и резко приказал Евгений.

При допросах, да и вообще в важных беседах, мгновенная смена тона и интонации производит большое впечатление. Несомненно, партайгеноссе этот секрет прекрасно знал — он вообще был опытным в подобных нюансах человеком. И сейчас определенно понимал, что сумасшедший обер-лейтенант выстрелит — собственно, какие у безумца иные варианты?

Властный человек даже на колени опускается с достоинством, даже в несколько угрожающей манере. Но оценивать было некогда…

…Висящий на правом плече автомат Евгением уже был развернут вперед, ладонь сжимала рукоятку управления огнем, затвор взведен — когда бежал вдоль дороги, постоянно казалось — пальнет машинка от толчков и ногу прострелит. Потом боялся, что немцы заметят взведенный затвор, все капли грязи по морде размазывал, отвлекал внимание…

…Очередь ударила поверх кепи крайсляйтера — с трех метров срезала очкастого «двойника» Землякова, штатского типа, несколько пуль успели уйти в распахнутую дверцу «адлера» — где-то там был водитель. Далее со стрельбой пришлось завязывать, поскольку партайгеноссе Вагнер, обрадованный исчезновением «вальтера» от ребер, решил вскочить и ударить сумасшедшего обер-лейтенанта головой в подбородок.

… фокус известный, плавали-знаем…

Евгений пресек маневр встречным ударом колена — крайсляйтер крепко получил в морду и рухнул на спину. Далее торчать на месте было неразумно — камрад Земляков с места, какой-то диковинной малоизящной «рыбкой» сиганул под броневик…

…ёёё… автомат все-таки подвернулся под живот, падение оказалось крайне болезненным…

…Стреляли сверху из автомата, сыпались на мостовую легкие гильзы, а рев стоял — будто счетверенная пулеметная установка лупит. Или это не наверху ревет?

…Лежали у дороги бойцы ДРГ, тускло сверкнул выстрел винтовки Фера — на броневике коротко ахнули и стрельбу прекратили. Вот, против снайпера не попрешь…

…Евгений полагал, что броневик сейчас поедет, уж очень ревел. Нужно вжаться, ноги-руки подобрать. Или наоборот, сдернуть мгновенно?

…Глянув на вжавшегося в землю крайсляйтера — не дурак, понимает, что он на прицеле — обер-лейтенант Земляков выкатился по другую сторону бронемашины. Ну, попытался выкатиться, оказалось низковато, скорее, вывернулся ужом. Автомат пришлось оставить, мешал…

…вовремя… дрогнула огромная броня, дернулась, норовя объехать замерший «адлер». Земляков подпрыгнул, балансируя, повис животом на высоком борту, дважды выстрелил в полутьму из «вальтера» — в затылок водителю. Еще пуля ушла в лежащего под вертлюгом пулемета солдата — тот шевелился. Еще один член экипажа лежал с дыркой в переносице — снайпер, он и милосердным бывает, не особо-то мучает. Четвертый немец что-то неслышно кричал, закрывая лицо руками. Пришлось стрелять в грудь, нам бы одного «языка» взять и сохранить. Тут броневик въехал в зад «адлера» и Евгения стряхнуло на землю…

…оказалось, вовремя. Грохотало рядом. Ну да, штурмовики подошли. Теперь как-то всерьез работали — бомбы густо ложились по дороге. Наверное, не «специализированную» девятку сюда развернули, а самую обычную, штурмовую…

…Близкий разрыв оглушил, дрогнул броневик, по броне звякнули осколки. Но обращать на это внимание было никак нельзя, Евгений пополз в пыльный дым над мостовой, ухватил за сапог крайсляйтера… тот не сопротивлялся, волочился довольно бесчувственно. То ли очень умный, то ли задело осколками. Вот будет обидно…

…Под брюхом броневика — уже привычным — Евгений попытался развернуть добычу и оказать первую помощь. Точно убило — вся голова в крови. Хотя нет, это кто-то этак ловко ценному пленному нос коленом расквасил. Вот же черт, насчет хрящей переносицы, смертельно уходящих в мозг, конечно, байка, но мало ли…

…Вагнер открыл глаза и глянул — с ужасом, но довольно осмысленно. Видимо, мозг не задет…

… гул двигателей стихал — ушли «илы», сквозь звон в ушах доносились крики с дороги, там что-то дребезжаще взорвалось. Потом на дороге в ужасе закричали хором — вновь приближался гул штурмовиков — девятка шла на второй заход…

… Земляков скинул с головы каску — нахлобучил на голову добычи. Жестом показал — «ничего, отсидимся, главное, носом кверху лежите». Крайсляйтер кивнул — даже с некоторой благодарностью, принялся застегивать ремешок каски. Из носа выдувались розовые пузыри. А ведь тяжело его на откровенность раскручивать будет — хладнокровный, гад…

… стук авиапушек, рев реактивных снарядов, взрывы и скрежет. Евгений мучился — тут какая-никакая защита, даже броня над головой, лежи спокойно и смотри в грязное днище. А парни лежат у самой дороги, да еще перекресток рядом, в него по-любому авиаторы дополнительно стукнут, не пожалеют боекомплекта…

… уходил жуткий рев. Евгений углядел взбирающиеся на дорогу сапоги — в смысле, и сапоги, и ноги в особо грязных брюках, по оттенку на них еще и характерные трубные штрихи. Живы! Пришлось пнуть добычу — вылезать партайгеноссе не спешил. Определенно, мозг добычи не пострадал — уже большая диверсионная удача…

Все были живы, только слегка оглушены, и Робина по касательной задел осколок — разрезал ремни амуниции на спине, куртку располосовал, ну и спинным мускулам досталось.

— Кости-ребра вроде целы, — морщась заверил командир. — Это он?

Бойцы смотрели на пленного — сейчас сличать с фото было затруднительно.

— Он-он, — заверил Земляков. — Был бравый, правильный, сейчас маскируется. Так, партайгеноссе?

— Да, я Эрнст Вагнер, крайсляйтер Кёнигсберга, — не стал отпираться пленник, похлопал себя по карману. — Возьмите документы. Я понимаю — война окончена. Готов сотрудничать, прошу лишь гарантировать жизнь. Я не оказывал сопротивления.

— Пистолет у него в заднем кармане. Вообще он умный. Поосторожнее, — предупредил Евгений.

— Не стоим. Фер — лимузин проверь, — скомандовал Робин. — Остальной транспорт реквизируем.

Снайпер метнулся к «адлеру», остальные полезли в броневик. Трупы экипажа выбрасывать было неразумно — с дороги могли увидеть, пришлось тесниться. Янис завел заглохший двигатель.

— Как машина?

— Ухоженная, — заверил водитель группы. — Доедем.

Вагнер косился на говорящего с акцентом солдата. На броню запрыгнул Фер, бросил изъятые портфели и бумаги. Сразу двинулись, развернулись, сдав назад.

Евгений стянул руки добыче за спиной, закончил обыск. Ничего интересного у пленника не обнаружилось: небольшой пистолет с короткой дарственной надписью на рукояти, даже запасного магазина к оружию нет. Из остального: аккуратный бумажник, личные документы, ключи от квартиры. Очень демократично. Разве что пара карандашей в изящном футляре, да в комплект им плоский гладкий портсигар и зажигалка только и указывают на высокое партийное положение пленника.

За кормой броневика осталась разбомбленная дорога, горящий «адлер» — дым от брошенного в салон термитного шара поднимался характерный, но едва ли сейчас привлечет внимание. Впереди тянулась дорога — ровненькая, аккуратно обсаженная старинными высокими деревьями, вообще никаких примет войны. Ну, если не считать пробивающегося сквозь рокот двигателя шума недалекого боя.

— Стоп! Сворачиваем и решаем, — приказал Робин. — Там меня и забинтуем, на ходу ерунда получается по обоим направлениям.

Sd. Kfz. 234 «Пума» (в варианте с 75-мм орудием)

\Съехали к какой-то пустой позиции, видимо, артиллерийской. Отсюда дорога на Пиллау просматривалась отлично, наверное, для противотанкистов «огневую» готовили.

Фер занялся спиной командира, перевязочные пакеты были немецкими, но снайперу доводилось оказывать помощь английскими, американскими, норвежскими и иными перевязочными средствами — по сути, не особо-то они изменились во временах и странах.

— Итак, варианты? — прокряхтел Робин.

— Полагаю, лучше вернуться в город, — сказал Евгений. — Дадим шанс партайгеноссе подумать и нам помочь. Русские сегодня вряд ли прорвутся, время есть.

Бойцы смотрели молча, — ход был так себе, чистая импровизация. Ни о чем таком заранее не договаривались, в данной ситуации на «момент истины» рассчитывать было сложно. Но лежание под грязным днищем броневика невольно сближает людей, что-то о личностях камрадов становится понятнее. Евгений догадывался, что «колоть» Вагнера в штабной спокойной обстановке можно днями, возможно, даже неделями. И хитрый крайсляйтер будет охотно разговаривать, отвечать на вопросы. Но возникнет уйма нюансов, на проверку которых уйдет чудовищно много времени.

— Мне кажется, крайсляйтер в шоке и не способен к серьезным размышлениям, — покачал головой Робин.

— Позволю себе не согласиться, — немедля заверил пленник. — Я в прекрасной форме. Прошу не торопиться с решением.

Теперь все смотрели на Вагнера — кровь под носом пленника уже подсохла, выглядел он страшненько, но уверенно. Или по жизни смельчак, или торговаться привык.

— Вот что, обер-лейтенант, пройдитесь по свежему воздуху, поговорите с нашим гостем, узнайте о его планах на жизнь. Даю три минуты, — сказал Робин, осторожно двигая плечами под наброшенной прямо на забинтованную спину курткой-паркой. — Мы пока займемся подготовкой машины, покойных пора убрать.

Евгений без особой вежливости помог пленному перебраться через броневой борт. Крайсляйтер плюхнулся на землю, на ногах не удержался. Пришлось поднимать.

— Дружище Эрнст, вы давайте как-то пободрее, у нас крайне мало времени, — намекнул обер-лейтенант Земляков.

— Перестаньте, вы захватили меня не для того, чтобы застрелить в пустующем окопе, — справедливо указал Вагнер.

— Как сказать. Сейчас вы выглядите так неприлично, что заинтересуете любой патруль. Не стоило неосторожно биться лицом о мое колено, — Земляков вздохнул. — Вы опасный груз, крайсляйтер. К тому же при вас нет пропуска.

— Это вы о чем? — осведомился пленник, неловко присаживаясь на бруствер окопа. — Все мои документы у вас. Хотя не понимаю, как их может использовать русская разведка.

— Кто⁈ — изумился Евгений. — Прекратите фантазировать. У нас крайне мало времени.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Всего лишь спасти свою жизнь. Уйти. Не попасть в лапы русских. Закончить с этой войной. Говоря проще — удрать. Туда, куда бегут высокопоставленные люди вроде вас.

— Мечтаете о тихой жизни в Аргентине, обер-лейтенант? — пленник пытался осторожно вытереть почерневший нос о плечо.

— Сейчас возобновится кровотечение, — предупредил Евгений. — Не то чтобы мне очень жаль ваш нос, Эрнст, но смотреть на кровищу не люблю. Да, об Аргентине. Желательно спрятаться еще дальше. Не знаю, как называется это место, куда сейчас бегут генералы и чиновники, но мы с парнями уверены, что оно существует. Уйдем вместе, Эрнст. Пусть мы не в столь высоких чинах и не члены высокопоставленных семейств, но тоже хотим жить.

— Не понимаю, о чем вы, — с очень естественным удивлением сообщил пленник.

Евгений слегка приложил гада затыльником автомата — крайсляйтер мешком бахнулся на дно окопа.

— Ну и черт с вами, партайгеноссе, — сплюнул обер-лейтенант Земляков. — Я с самого начала знал, что ничего из этой затеи не выйдет.

Он взвел затвор автомата.

— Подождите! — крайсляйтер пихнулся каблуками, оперся спиной о стену окопа, и выпрямился. — Я обладаю достаточно ценными сведениями….

— Расскажете о секретных делах умирающего рейха? — горько усмехнулся обер-лейтенант. — Кому это интересно? Кому нужна история и тайны проигравших и исчезнувших?

— Постойте!

В последний миг крайсляйтер отвернулся от нацеленного ствола.

Простучала короткая очередь — сырая земля посыпалась на непокрытую голову зажмурившегося Вагнера. Тот перевел дыхание и открыл глаза.

Вот же быстро берет себя в руки, скотина нацистская.

— Последний раз спрашиваю — где пункт эвакуации? Откуда вы собирались бежать, бросив свой несчастный народ и погибающих в неравном бою солдат?

— Я не понимаю…

Земляков выругался — очень грубо. Очень хотелось нажать на спуск. Ценный кадр этот крайсляйтер, но как представишь, сколько с ним предстоит возни… а так — «погиб при переходе линии фронта».

— Да ну вас к дьяволу, Эрнст….

Партайгеноссе оказался не только ценным кадром, но и кадром, обладающим отличной интуицией.

— Стоп, обер-лейтенант! Не делайте глупостей. Допустим, я расскажу все что знаю. Какие гарантии?

— Никаких. Знаете, я вообще раздумал. Моя семья видимо, погибла. Мои друзья, боевые товарищи… Моя невеста.… А я собираюсь бежать как крыса, бежать непонятно куда.… Будьте вы прокляты, Вагнер.

— Спокойнее! Там неплохой климат, практически пустые земли. Слегка похоже на североафриканское побережье. Никаких сырых туманов…

— Лжете!

— Ничуть. Собственно, это всё, что я знаю о том мире. Не интересовался подробностями. Мне, как и вам, не из чего выбирать. Про туман спросил, поскольку у меня ревматизм, ноги порой болят просто жутко, — печально признался крайсляйтер.

— Хорошо, — Евгений слегка опустил ствол автомата. — Как туда попасть? Где пункт эвакуации?

— А вот этого я сказать не могу. Поскольку не имею понятия. Думаете, мне так уж безусловно доверяют? В эти ужасные дни каждый сам за себя, — Вагнер тяжко вздохнул и принялся излагать схему эвакуации «Глухой кукушки»…

Евгений подошел к борту броневого монстра. Допрос шел достаточно громко — пленник тоже понимал, что секретничать не время — экипаж броневика может неправильно понять. В общем, в «пуме» все слышали.

— Думаешь, не врет? — шепотом спросил Робин.

Земляков пожал плечами:

— Схема эвакуации довольно стройная. На экспромт-брехню не похоже. Но я не понимаю — как он может не знать, пусть в общих чертах, место расположения? Про лимиты потребления электричества сам сказал, не дожидаясь наводки. А про портал — «не знаю». Это же просто невозможно — объект серьезный.

— Да, непонятно. Тут серьезные специалисты должны допрос вести. Не в техническом плане, а колоть до дна.

— Ну, я как мог.

— Да у тебя здорово получилось, — заметил Фер. — Мы думали — сейчас башку гаду прострелишь.

— Это по Станиславскому — пока сам не поверишь, что сейчас выстрелишь — зритель тоже не поверит, — мрачно пояснил Евгений. — Давайте решать. Предлагаю прорваться в город, пока здесь «окно» не закрылось, дождаться появления проводников-эвакуаторов….

— Исключено. Пленного необходимо доставить к нашим, это однозначно. Он и кроме объекта много чего знает, тут же еще воевать и воевать. И у нас четкий приказ, — напомнил командир группы.

— А если разделиться? В Кёнигсберге силовых действий не предполагается, колеса есть, я могу и один справиться… — начал обер-лейтенант Земляков, но был категорически оборван.

— Дурак, что ли? — поинтересовался Робин.

— Что сразу «дурак»? Дело тонкое, интеллигентное, чего туда толпой переться? Что я — сам не доеду?

— Это же не «виллис», — напомнил Янис. — Тяжелая машина. Навыка требует.

— Вот очень верно, — разозлился командир группы. — Сначала задание выполняем. Осмотр достопримечательностей и прогулки по городу в план не входили. «Поедет он». Авантюрист! Всё, подними с земли товар, пока он там не замерз. Алекс, связь давай, пусть нам коридоры для выхода предлагают.

* * *

Восточная Пруссия. 1,5 км от Гросс-Фридрихсберга.

20:03

С коридорами не выходило. Связь имелась, не имелось понимания точной обстановки на передовой. До «трубы» было далековато, и там уже шел стрелковый бой. Попытка прорыва напрямую через Фридрихсберг выглядела несколько опрометчивой. Уже стемнело, Шесть шифровок — и никакой ясности. Вагнер явно догадывался, что не от камрадов-связистов получают радиограммы. Решил открыть пасть:

— Господа, предлагаю укрыться в поместье гауляйтера. Я неплохо знаю расположение. Там можно спрятать машину, есть надежные бомбоубежища, бункер….

— А поместье еще цело? Я полагал, Кох ничего не оставит русским, — удивился Робин.

— Подрыв отложили. По просьбе гауляйтера. Он просил меня лично проследить, чтобы с уничтожением не спешили, — пояснил Вагнер.

— Но там же с часу на час будут русские?

— Указание моего товарища по партии и друга я был обязан выполнить. Видимо, у гауляйтера имеются веские причины повременить с уничтожением поместья. Да и вообще с радиограммами довольно сложно спорить, — справедливо намекнул Вагнер.

«Пума» шла напрямик, выбрасывая из-под колес комья сырой земли. Рассмотреть в бинокль ничего не удавалось, и Евгений оставил это тухлое дело. Ночь была не такой уж темной, но вспышки разрывов слепили. Собственно, и гораздо ближе иногда сверкали выстрелы, взлетали трассеры, а то и вообще повисла осветительная ракета. Броневик замер, пытаясь притвориться случайным восьминогим жуком. Вряд ли это удалось, но по броне пока не били. Ракета погасла, моторизированная ДРГ двинулась дальше, колеса ухнули в канаву, но броневик тут же выпрямился и совершенно неожиданно выехал к ограде и смутным строениям за ней. Ограду — аккуратную и крепкую — машина проломила без труда, все же не от 11-тонных бронированных чудовищ отгораживались.

— Слева техническое здание, справа вольеры с животными, — объяснил многознающий крайсляйтер. — Эрих обожал животных.

— Да он и сам еще та скотина, — проворчал Робин и кивнул снайперу.

У пленного хватило ума не протестовать, когда ему затыкали рот, впихивали в уши резиновые беруши и натягивали на голову плотный мешок. Лег со стянутыми руками на окровавленное дно машины и притворился очередным трупом.

— Не задохнется? — с тревогой спросил командир. — У него же нос забит. Уже как-то совершенно бесчувственно выглядит.

— Еще тот артист. Но насчет носа верно, — Евгений глянул на снайпера. — Дышать-то будет?

— Если что — задергается, — заверил Фер. — Идем на разведку?

Поместье Коха.

Двинулись вдвоем, подраненный командир был вынужден передохнуть в машине, водителя и радиста тоже стоило беречь.

Евгений шел вдоль строения, все казалось, что рядом кто-то таится, доносились шорохи, воняло зоопарком[9]. Ремень увесистого автомата оттягивал шею, хотелось слегка успокоиться, привести мысли в порядок. Или хотя бы привычный ППС в руки взять, если с мыслями вообще не получается.

Почему Вагнер не знает о точном расположении объекта? По идее, если начал говорить, то должен идти до конца. О двух знакомых чинушах, уже ушедших Туда, сказал, о переправленной личной секретарше выложил, а самое главное… Кстати, насчет секретарши странно. Ее фото в досье имелось, отнюдь не белокурая бестия, в возрасте уже и вообще…

Отвлекаться не следовало — когда за сеткой вольера шарахнулось что-то крупное и тоже очень белокурое, обер-лейтенант Земляков и сам метнулся в сторону, едва не нажав на спуск.

— Мысли-то где⁈ — зашипел шедший метрах в пяти Фер. — Меня не подстрели. Кстати, что это вообще за тварь? С жопы на волосатого осла похожа.

— Лама[10], кажется. Видимо, Кох тоже насчет Южной Америки крепко подумывал, готовился.

Повернули обратно — эта часть поместья была пуста… кое-где вырыты окопы, недостроенные пулеметные гнезда, какие-то забытые ящики, частью уже вскрытые. Противника нет, наших — тоже. Но вообще находиться рядом с гарантированно заминированными строениями было не очень приятно.

Показалась спрятавшаяся в тени стены громада броневика, Фер на всякий случай показал — свои.

— Вижу, — заверил сидящий у носового пулемета камрад Выру. — Давайте живее, радиограмма нас настигла.

* * *

Поместье Гросс-Фридрихсберг

21:51

…— Получается, что проще рискнуть и сразу попробовать выйти к нашим, — размышлял Робин. — Дальше обстановка только осложнится.

— Что, так и покатим напрямую? — удивился Евгений. — Сожгут нас. И даже непонятно кто первым — немцы или наши.

— Какой осторожный. Как в город катить на броневике, так вполне готов, — заворчал Робин. — Тут получается рукой подать. Бой стих, наши в Фридрихсберг прорвались, закрепляются.

— Немцы определенно намерены контратаковать. Известный же эпизод, можно сказать, знаменитый, — прошептал Евгений.

— Насчет поместья — тоже известный факт. А тут тишь да благодать, никаких подрывов. Откровенная «калька», не знаешь чего и ждать, — осуждающе отметил командир. — Все запуталось. Кстати, Ян, ты по направлению дороги ориентируешься?

— Сейчас проще мимо зверинца проехать, и правее по дорожке вдоль свинарника. Или коровника, я не совсем понял. К дороге от центрального дома и выскочим. Но на выезде должна быть охрана, позиция, — предположил как всегда отлично ориентирующийся в карте и дорожно-топографической ситуации водитель.

— Охрана нам даже кстати. Уточним у камрадов обстановку. Мы группа связи, даже моторизованная, какие сомнения-то? — напомнил обер-лейтенант Земляков.

* * *

Проскочило. И с фолькштурмистами, занимающими позицию у КПП, да и дальше. У ворот Земляков, свесившись с борта броне-монстра, поговорил с цугфюрером[11], предупредил о готовящейся контратаке в направлении собственно поселка Фридрихсберга, об усилении ударной группы бронетехникой. Пожилой взводный указал, где можно найти ротного ополченцев, пожелал «разящего удара».

Ну, от поисков командира батальона и поддержки организации разящих ударов броне-ДРГ разумно воздержалась, свернув напрямую к поселку. На ходу выдали длинную очередь из кормового «МГ» в туманное небо — зеленые трассирующие светляки ушли ввысь. Но этот, вроде бы безвредный, салют почему-то спровоцировал изрядную стрельбу.

«Пума» ворвалась на улочку поселка, кругом палили из стрелкового, суетливо квакал миномет. Проезд перегораживала баррикада — выскочили немцы, замахали руками:

— Вы с ума сошли! Впереди русские!

— Приказано прикрыть ваш отход броневой контратакой, — прокричал свою версию грядущих событий обер-лейтенант Земляков. — Где проезд!

— Через тот двор, но…

— Сражаться так, как русские в Сталинграде! — проорал бесстрашный обер-лейтенант, вскидывая руку в партийном приветствии. — Отходите, иваны окружают.

Броневик взревел, сдал чуть назад, и пошел вокруг дома. В темноте захрустели остатки симпатичного забора.

— Вот ты клоун, — крикнул из глубины брони командир ДРГ. — Про отход-то зачем?

— Я штабной офицер, обязан мыслить стратегически.

— Не поверят…

«Пума» вкатилась во двор, Евгений понял, что немцы действительно не поверят — их тут скопилось взвода два, явно готовятся к атаке. Да, с приказом на отход такая себе идея получилась, противоречивая.

Пришлось на ходу поправлять свое стратегическое видение. Обер-лейтенант Земляков, сидя на броне, взмахивал рукой, показывая сложный наступательный маневр с обходом левее и глубже. Что-то кричал офицер из окна дома, но броневик, ревя и газуя, пер вперед — немцы поневоле шарахались от тупорылого высокого носа. Обер-лейтенант с брони продолжал ободрять разнообразными жестами, по большей части воинственными, но не совсем внятными. Наверное, подумают, что очкастый обер-лейтенант пьян. Ну, вполне может быть, обер-лейтенанты, они не святые.

«Пума» вырвалась на свободу улицы.

— Твою… Женя. Это уже не клоунада, это чистый фарс, — зарычал Робин.

— А что я могу… только возглавить… — с некоторым ужасом пробормотал Евгений.

Немцы выбегали следом, рассыпаясь по улице. Получалось, что бронемашина возглавляет атаку. Вовсе нехорошо… И тактически неграмотно.

— Сейчас нас сожгут, — предрек Фер.

— Так пусть Ян газанет, оторвемся, — заорал напортачивший обер-лейтенант, задирая ствол кормового пулемета и нажимая на спуск.

МГ-42 выдал остаток сигнальной зелено-трассирующей очереди. Непонятно, что об этом подумали немцы, но на наших это явно не произвело впечатления — по броневику били, причем густо — скрещивались и рикошетировали очереди двух пулеметов, частью тоже трассирующие. Землякова сдернули за борт броневика, стучало и сверкало густо…

Сейчас определенно из орудия бабахнут или гранатами…

— Ян, сворачивай!

«Пума» вильнула и сходу вмазалась в забор — на этот раз кирпичный, замечательного немецкого качества. Удар вышел крепким — Евгений полетел на пол, вернее, на Фера и еще что-то относительно мягкое. Судя по звуку, часть забора обрушилась, но далеко не полностью. Броневик мгновенно, с ревом, сдал назад, сразу вперед…

…это спасло. Вспышка пламени по правому борту, буквально в десяти метрах — но граната «фауста» просвистела за кормой, долбанула в стену соседнего дома. Броневик осыпало крупными и мелкими осколками кирпича — тяжелая машина, перепуганно, словно живая, перескочила через вал рушащегося забора, во что-то крепко врезалась и заглохла. Определенно, мертвой решила «Пума» притвориться. Вновь сшибленный с ног Евгений, опираясь о стальную голову снайпера, подскочил на ноги…

За углом дома выматерились и кто-то отчетливо сказал по-русски:

— Мазила ты, Коля. С двух шагов и мимо.

— Ничо. У меня второй «фауст» есть. Щас сверху…

— Коля, твою… не вздумай! — хором закричали из брони «пумы», мгновенно перейдя на правильный и доходчивый язык.

Определенно не услышит Коля-Николай. На улице шел бой — наши пулеметы клали немцев, те упорно атаковали, стрельба стояла страшная, дошло до гранат…

Коля оказался все же не глухим, да еще прибежал командир местных пулеметчиков.

Как частенько бывает, предупреждение о том, что возвращаются разведчики и будут обозначать себя трассерами, дошло до переднего края вовремя, но не до всех и не очень точно. Оно и понятно — «переход-переезд нейтральной полосы» вышел уж очень естественным, поддержанным немцами, тут сразу и не сообразишь…

Впрочем, и следующий час соображать было некогда. Стрелки и разведчики ДРГ вели бой с жутко упорными немцами, тех поддерживали самоходки и минометы…

…Стоял за пулеметом у подвального окна старший лейтенант Земляков, строчил короткими, Ян таскал из броневика ленты. В нужные моменты в дело вступали не полностью боеготовый командир и Алекс — били из «Штурмгеверов». Второй снятый с броневика пулемет установили в пробитой заботливыми немцами угловой амбразуре подвала — оттуда прекрасно простреливался боковой проезд. Если учесть самостоятельно работавшего из окна первого этажа Фера — прямо взводный оборонительный узел. Через дом держались автоматчики с Колей и «фаустами», дом левее и впереди удерживал старший лейтенант-пулеметчик с тремя «станковыми». Радиосвязь имелась, группе «Север-К» приказывали немедленно выйти из боя и отходить «с грузом», но это было сейчас попросту невозможно — воевали практически в окружении. Но от связи толк все-таки был — помогала батарея «дивизионных» — клала снаряды по ближнему тылу немцев, довольно точно. Жаль только, что не целым дивизионом…

Немцы иссякли примерно к трем часам ночи. Было самое время — пулеметные ленты в казалось, бездонном чреве «пумы» заканчивались, угол дома и один пулемет разбило снарядами самоходки, Фера зацепило в плечо и голову, но вроде не очень тяжело. Снайпера перевязывали, Евгений сходил в броневик, проверил «груз». Вагнер лежал вытянувшись и неподвижно, как мертвец. Но пульс нащупывался и даже довольно ровный. Все ж экий холоднокровный, выдержанный, тренированный, даже не обмочился, — одно слово, гад, это и в чисто зоологическом смысле.

К «укрепрайону ДРГ» прибежал старлей-пулеметчик:

— Как вы тут? Живы? Вам же, наверное, в штаб срочно нужно?

Старшего лейтенанта Евгений знал. В смысле, не лично, а по фамилии и анкетным данным. Николай Катин[12] — так звали старлея.

— Сведения нужны, да суетиться было опасно, — сказал, неловко сидя на засыпанном штукатуркой столе, обессиленный капитан Робин. — Сейчас поддержка подойдет, отконвоируют нас к начальству.

— Я думал, сразу на броневике рванете. Нам передали — у вас что-то очень важное. А слышу, засели, прикрываете. Всё, думаю — побьют разведчиков, отвечать придется. Но помогли здорово, спасибо, — старший лейтенант не скрывал двойного облегчения.

— Мы ленивые, — неловко пояснил Евгений. — Транспорт наш заглох, а мы же все-таки механизированные, нам ногами удирать устав не позволяет.

Слегка посмеялись, тут за домами залязгало, заскрежетало — прибыла малость припозднившаяся огневая поддержка.

— Где тут наши⁈ — звонко и очень командно орал с «тридцатьчетверки» бронированный и усиленно вооруженный майор Васюк. — Тебя, боец, спрашиваю! Куда разведку дели?

— Так тама они. Целы. Я их лично с гранатометов прикрывал, — скромно заверил невидимый Коля.

Во двор ворвался майор Васюк со своими штурм-саперами, немедля нашел взглядом долговязого товарища Выру, погрозил пальцем, подскочил к командиру группы:

— Так, нашлись! Потери? Груз? Приказано немедля выдергивать.

— Двое «трехсотых», груз в норме, можно вывозить.

— Вашу цацу в танк засовываем, там надежнее, — распорядился стремительный Васюк. — Бронетранспортеры мы чуть дальше оставили. Постреливают фрицы, их тут порядком закопалось. С нами рота стрелков прибыла, подчистят тут, наведут порядок. Тебя что, в спину? Эй, фельдшер где⁈

— Меня легко, бойца у нас серьезнее задело, — запротестовал Робин.

Рысью примчалась фельдшер — о, знакомая!

Товарищ Варлам была в телогрейке и кирасе, с раздутой сумкой через плечо, из-под брони смешно выглядывал кончик кобуры «нагана» — ну, вообще неприступно-недоступный вид. Фельдшерица с некоторым изумлением глянула на Евгения, но тут же занялась ранеными.

— Товарищ майор, мне позарез нужна прямая связь. Дай две минуты, — попросил Евгений…

Двумя минутами не обошлось, хотя и прошли переговоры быстро. Связались с подполковником Коваленко, тот оценил идею крайне неодобрительно и лаконично, но сразу вышел «наверх» — на Москву. С самого верха ответили тоже лаконично: «действовать по обстоятельствам, на усмотрение опергруппы».

— Это серьезный шанс, нужно использовать, — сказал Евгений, чувствуя прилив очень противоречивых чувств.

— Авантюра, — оценил, морщась, тщательно перебинтованный и заново белеющий торсом Робин. — Вообще такой ход не подготовлен, даже на три процента.

— Так с подготовленной готовностью мы не очень преуспели. Вагнер у нас теперь есть, а толку-то, — вздохнул Евгений.

— Перестань нагнетать, он расколется. Возьмутся за него серьезно, все скажет. Там спецы такие, что…

— По иным делам он еще как скажет. Вот по нашей линии.… По-моему, он уже все выложил.

— Я по вашей линии не очень глубоко понимаю, — корректно вмешался майор Васюк. — Но тебе бы отдохнуть, поесть, хорошо подумать, как в город попасть. Да и стоит ли дело того. Там сейчас жарко.

— Отдыхать некогда. Жрать не нужно — голодным я убедительнее выгляжу. Через три дня и отдохнем, и торжественно пообедаем.

— А что, действительно в три дня Кёниг возьмем? — не удержался от уточнения майор. — Большой же город, форты и всякое…

— Не такой уж большой. Если по плану, а отклонений пока не просматривается, уложимся в график. Только на этом работа не закончится.

— Это понятно. Но как ты туда пойдешь?

Над развалинами забора взревел двигатель воскресшей «Пумы». Из брони выглянул довольный товарищ Выру.

— Видимо, знак судьбы. Надежная машина, удачливая, — пробормотал Евгений.

— Забираешь, значит, Яна? А я, между прочим, без него как без рук, — грустно поведал Васюк.

— Только если он добровольно согласен. Так-то я и один вполне…

— Вот глупые у вас мысли, товарищи офицеры. Сразу видно — капиталистические! — разозлился майор Васюк. — Наш Ян со второго дня войны сугубо добровольно. А теперь он, конечно, не пойдет, ну да. Логично же.

— Я не в том смысле, — отперся Евгений. — Он все же не совсем немец, может большее подозрение вызвать.

— Я — немец, — подал голос, сдвигая наушники, Алекс. — Как советский немец и комсомолец, сознаю важность задания. Берете?

Собственно, иных вариантов и не было. Обер-лейтенант Земляков смотрел, как с предосторожностями задвигают в люк танка связанное тело крайсляйтера — Вагнер действиям грузчиков не мешал, экая податливо-сознательная сосиска.

Радисту передали свежую батарею к рации, в броневик укладывали притащенные соседями-стрелками ленты к МГ. Янис деловито протирал лозунговую надпись на броне. Насчет маршрута во мнениях сошлись — если и опытнейший Выру счел вариант наиболее подходящим, то и колебаться нечего.

— Ладно, мы погнали. Время не ждет.

— Жека… — с угрозой в голосе намекнул капитан Робин.

— Нормально пройдет. Есть у меня уверенность, — заверил обер-лейтенант Земляков и пошел к броневику.

— Жека, — тем же тоном сказал в спину майор Васюк.

Евгений обернулся:

— Да я и не прощаюсь.

— Мы не про суеверия, — хмыкнул майор. — Ты очки или на место верни, или вообще сними. Сейчас странно выглядишь. И каску надень.

Евгений пощупал голову — поднятые в спешке очки так и сидели на лбу, правда, жутко запылились. Когда сдвинул, и как там удержались — вообще непонятно.

— О, спасибо! Это общение с вашим Вагнером мне весь мозг вынесло вместе с оптикой. А каска-то в подвале.

— Э, взял я вашу каску, взял, — заверил с брони Янис. — Надевайте и едем. До рассвета недалеко, накроют нас штурмовики злых иванов, господин обер-лейтенант, не говорите потом, что я не предупреждал.

Насчет штурмовиков и рассвета было очень верно, хотя и в темноте заполучить бомбочку в кузов могла представиться возможность — «ночные ведьмы»[13] работают в полную силу, но те неприятности уже на немецкой территории грозят.

Забираясь на броню, Евгений подумал, что все идет правильно и даже относительно удачно. Хотя и категорически не по плану. Но это практически неизбежно. Вот даже генерал Попутный это понимает. Хотя почему «даже»? Наверное, больше, чем кто-нибудь иной — с его-то опытом. А Катерина наверняка будет в ярости, она и так в тылу с трудом сидит, раньше в подобных ситуациях вообще становилась невыносима. Впрочем, у нее тоже опыт, и командный, и семейный.

[1] Точное время окончательного окружения Кёнигсберга и отсечения последней дороги на Пиллау не совсем ясно. Разные документы дают разное время. Но видимо, это произошло в первые сутки штурма.

[2] Sd.Kfz.9 «Famo» — немецкий тяжелый полугусеничный тягач-транспортер. Длина 8,3 метра.

[3] Влияние линии «К». В том апреле танковый завод наши разбомбили вдрызг. (Речь о наземной части, с легендарными подземельями и по сей день не очень понятно).

[4] Крайсляйтер — если буквально, «окружной лидер», достаточно высокий ранг нацистского руководства, что-то вроде главы горкома партии.

[5] Хитрозадый гауляйтер еще в марте перенес свой штаб из Кёнигсберга в Пиллау, 24 апреля он перелетел на самолете на Хельскую косу, через три дня на ледоколе уплывет подальше от стрельбы. Впоследствии сделает пластическую операцию, будет скрываться, огородничать у Гамбурга, попадется англичанам, в 1949 будет передан советским властям, далее отдан Польше и приговорен к смертной казни. Почему его, собственно, не казнили, не совсем понятно. Умер в тюрьме своей смертью в 1986 году.

[6] Тяжелый немецкий бронеавтомобиль. Имелись разные модификации, боевой вес около 11 тонн. Вооружались пушками от 20 до 75 мм, имелись связные варианты, и всякие иные, специализированные. «Пума» — неофициальное прозвище.

[7] Немецкий аэродром на косе у Пиллау.

[8] Ныне поселок Приморск.

[9] Насчет хозяйства, домашних животных и точного времени уничтожения поместья Коха известно не так много. К моменту прихода наших военных объекты уже были подорваны. До настоящего времени уцелело лишь здание КПП (теперь жилой дом), остатки бункера, бассейна и некоторые фундаменты.

[10] О наличии лам и иных экзотических животных в поместье Коха остались крайне неточные свидетельства. Возможно, их и не было, свиньями и коровами гауляйтер обходился.

[11] Командир взвода, в данном случае — фольксштурма.

[12] Катин Николай Андреевич, 1924 года рождения, в РККА с августа 1943, член ВКП(б) с марта 1945 года. Командир пулеметной роты 68-го стрелкового полка. 7 апреля 1945 года в бою за Фридрихсберг удерживал со своими бойцами один из домов поселка. Отразили пять атак. Оставшись в одиночестве, окруженный старший лейтенант Катин подбил гранатами самоходку, расстрелял остатки пулеметных лент. Когда немцы ворвались в дом, подорвал себя гранатой. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

[13] Собственно, это были скорее «ночные ведьмаки» — ночами по Кёнигсбергу работали в основном пилоты 213-й авиационной ночной бомбардировочной дивизии. Знаменитый 6-й гвардейский Таманский Краснознамённый ордена Суворова авиационный ночной бомбардировочный полк действовал в Восточной Пруссии лишь до февраля 45-го. Но немцы, да и многие наши бойцы, были уверены, что в небе ночами летают исключительно девушки.

Глава 12

12. Да. В дальнюю область,

В заоблачный плес

6 апреля 1945 года. Восточная Пруссия

19:12

Кёнигсберг. Апрель 1945 года.

Ждать и догонять на войне не самое страшное. Если не под огнем ждать, конечно. Но догонять Митричу нравилось больше. Хотя когда выбирать-то давали?

Вот это и есть самое хреновое на войне — отсутствие выбора. От человека ничего не зависит. Почти ничего. И это «почти» — оно тоже главное. Только со временем, с опытом начинаешь понимать, насколько это важно. Твое личное крошечное «почти» и «чуть-чуть» — то, что непременно нужно сделать, додавить, заставить себя. Иначе не придет Победа.

Сидел экипаж у брони, переводил дух. В очередной раз повозились в «боевом», готовились к делу — маячило оно вот-вот. Штурмовые саперы, артиллеристы, даже зенитчики ОМГП уже работали где-то на окраине, а тяжелую бронетехнику держали в резерве. Такое последнее слово военной науки — броню раньше времени в дело не кидать, беречь для главного.

…— Вот там я ни единого танка не видел, — завершал ценное воспоминание Митрич, полируя затвор. — Битые танки стояли, не без этого. И наши, и немецкие. Но это до меня еще набили. А при мне строго без танков. Может, после меня подбросили «коробок», но вряд ли.

— Понятно, тесный там у вас фронт случился. Река опять же, — вздохнул Тищенко. — Тут в Кёнигсберге тоже река есть, и даже канал. Но, наверное, поскромнее.

— Определенно тут не Волга, — кивнул Митрич, продолжая свое занятие.

— Так дальшей там целый залив! — воскликнул наводчик Грац. — А за ним еще как-то этак и море пристроено. Сплошные воды, получается. Как это вообще — двойные берега?

— Тебе же старший лейтенант пояснял. Даже рисовал, — заворчал Хамедов. — Вот чего ты бестолковый такой?

— Он не бестолковый, он просто морей не видал, — сказал Митрич, с прищуром оценивая чистоту затвора. — Глянет, разберется, будет потом дома рассказывать, прутиком на земле перед молодками размашисто чертить, чисто по офицерски-генеральски.

Танкисты засмеялись, Грац, улыбаясь, сказал:

— Ну, а що? Действительно — разобраться надо. Вот Митрич в Сталинграде чуток воевал, а как рассказывает-то. На разворот — как в журнале! Личный опыт — это немало.

— «Чуток», — Хамедов вздохнул. — Тебе, парень, не только на море смотреть надо. Насчет «чутков» тоже покумекал бы. Ладно, полезли доделывать, а Митрич пусть винтарь дочищает. Только смотри, дед, насквозь не протри.

— Завершаю, — пообещал Митрич.

Винтовка была дареная, можно сказать — наградная. Третьего дня принес долговязый Ян из штурмовых саперов — тот, что водителем у ихнего майора числился. Так и сказал: — «от майора Васюка, лично. Для дальнейшей точности стрельбы, чтоб начальство не пугал». Шутка, конечно. Поговорили малость. Про молодого майора танкисты и раньше порядком знали, а тут оказалось, что и памятлив тот майор Васюк. Представить к награде напрямую не может — все же Иванов числится в ином формировании. Но вот попалась годная винтовка, не забыл, передал при случае. Мелочь, а все же уважение.

А винтовка действительно была недурна — «трехлинейка», но видимо, из отборной, еще довоенной, партии. Возможно, для начальства или для снайперского дела изготавливали: ложа и приклад на совесть отполированы и пропитаны, «шейка» в руку так и ложится. Затвор сам собой ходит, без малейшего усилия. Оптический прицел отечественный, а на нем чехол — добротный, частично кожаный, тоже с пропиткой и многобуквенной немецкой биркой. У немцев и взяли. Как сказал Ян: — «двойной трофей». Вряд ли именно фриц-снайпер винтовочкой пользовался, с виду в деле почти и не была, да и граненый штык уцелел, наверняка с ним когда-то и пристреливали. Странноватый образец русского оружия, видимо, сложной судьбы, но вполне годный, не зря немцы с собой утащили, разбираются в стволах, суки.

Командир товарищ Терсков на подарок глянул без особого восторга — человек сугубо бронетанковый, всё, что меньше пулемета, всерьез не рассматривает — но придираться не стал. Только сказал, чтобы сверхштатному оружию строгое место отвели, в машине мешать не должно. С этим пришлось повозиться, но и не такие технические вопросы решали, нашел место Митрич.

Ныне командир отсутствовал по уважительной причине — находился при большой отрядной рации вместе с другими командирами машин. Ждали, всей ротой ждали дела. Действительно, уж дело к вечеру, штурм идет вовсю, а тут…

Митрич собрал винтовку, неспешно осматривал патроны, поштучно заряжая в магазин. Снаряженные обоймы тоже имелись. Пригодится или нет, бог его знает, но пусть винтарь ждет. Обстановка нынче такая… ведь иной раз лучше сходу идти в дело, чтоб не имелось времени пугаться и переживать, но тут уж как карты лягут. Уличные бои, знаем, опыт есть…

А тогда ведь сходу Волгу одолел красноармеец Иванов…

* * *

2 ноября 1942 года. Сталинград

22:28

Пыхтел в ночи катер, чухал еле-еле, старенький, битый, кренящийся на левый борт, но еще способный к делу. Перегруженный — на палубе ящики и мешки, на грузе теснятся замерзшие бойцы. Несет дым пожаров над густой, ледяной водой, от реки веет стужей, от дыма — гарью. И в темном небе свистит: бьют снаряды по и так мертвой воде, встают тяжелые фонтаны…

— Держись, братва! В «вилку» берет!

Нет, это еще не «вилка», просто кажется. Да и не повернет катер, права не имеет — курс строгий, старичку еще до утра пыхтеть и пыхтеть.

Спешили. Дивизия[1] была уже на том берегу, сходу пошла в бой. Отбивали неведомые «Баррикады», прикрывали пристани. Солдатская молва передавала: «Красный Октябрь», Новосельская и Латошинка, Тумак[2]… Митрич машинально ловил обрывки слухов, не особо точных новостей, новые фронтовые названия. Вообще-то было все равно, лишь бы побыстрее туда — на передний край, да работой себя занять. Но для успешной работы нужно точное понимание имеющихся материалов, ближайших задач, нужно знать конкретные детали — тогда дело ловчее пойдет. Пока все катилось как с горки: эшелон, с него сразу во взвод — по возрасту и ранению — в хозяйственное снабжение. «С лошадьми дело имел? Молодец!». Обозник дело нужное, без них воевать вообще не получится. Только знал Дмитрий Иванов, что обозником будет недолго, собственно, двуколка и лошадь пока даже и в проекте не мелькнули — куда их тут переправлять? Пешие тылы у полков, вернее, вот — речные. «Быстрее! Быстрее! На посадку! Грузимся! Там уже полк, роты там…»

Смотрел на медленно приближающийся берег красноармеец Иванов. Ничего там не разберешь: темное, местами нагроможденное, редкие вспышки разрывов. Ну, это издали кажется, что редкие. По кромке берега немец старается бить, знает, гад, что высаживают подкрепление и грузы.

Сталинград… жестокие, затяжные бои, судя по всем упоминаниям — что Совинформбюро, что «солдатского телеграфа» — малоуспешные. Да что там малоуспешные — последовательная череда жутких разгромов, вот уже и почти за Волгой мы, цепляемся за правый берег из последних сил. Отчетливо понимал это Митрич, вот сюда ему и лежала самая верная дорога. Наверное, одному-единственному в полку сюда и хотелось. С головой-то не все в порядке, чего скрывать.

Нет. Вовсе не один такой был боец Иванов. Не только у него дети навсегда сгинули. У сотен тысяч бойцов их малые Гришки и Сашки, Машки и Сережки погибли, жены, отцы и матери пропали — под бомбами, от блокадного голода, или просто сгинули в неизвестности. А те, у кого семьи были живы, чувствовали, что некуда больше пятиться, уже сполна доотходились, довыпрямлялись наши линии фронтов, много у России земли, да всё равно кончается. Уж не лучше ли было под Брестом и Минском, Львовом и Одессой насмерть упереться?

Эх, узок личный выбор у красноармейца, да и у взводного-ротного командира тот выбор не особо шире. Но есть выбор, как не быть.

Знал Дмитрий Иванов, что в голове и на душе у него пустота, но не собирался так впустую и умирать. Всю жизнь работал, и тут уж до конца отработаем. Хрен с ним, что ничего не ясно, что взводного даже в лицо не узнать, особенно в темноте. Вроде лопоухий и сутулый, но где ту лопоухость под ушанкой разберешь, а под обстрелом так и все подряд исключительно сутулые. Винтовка есть, штык и пятьдесят патронов россыпью, а лопатку и гранат не выдали — «не положено второй линии». Такой себе инструментарий, бедноват. Да черт с ним, разберемся.

Знал Дмитрий фамилию отделенного татарина-сержанта, имена бойцов-соседей, и основную свою стратегическую задачу твердо знал…

…Берег, люди мечущиеся, вспышки красного и зеленого фонариков… Ткнулся катер, с облегчением чуть подвыпрямилась кособокая палуба.

— Живо… так вас растак!

…Забросив винтовку за спину, передавал Иванов из рук в руки ящики и мешки — передавала живая и спешащая цепочка куда-то под кручу, скрипел хлипкий настил крошечной пристани. Громыхнуло… близко, еще… сейчас ближе…

— Ложись!

Упали на бревна щелястые.

— Сейчас в нас точнехонько.

— Не, обойдет, — заверил Дмитрий, и что интересно, сам себе поверил.

Ахнуло дальше по берегу. Бойцы лежали носами в мешки и бревна, сквозь щели от воды так и резало ледяным холодом. Октябрь на дворе только закончился, а зима-диверсантка уже таится под настилом, готова из волжской воды вынырнуть…

Кричали на берегу раненые, ударил очередной снаряд над откосом, падали-катились люди, взбиравшиеся по узко прокопанной щели-лесенке…

— Встать! Разгрузку продолжить!

…Обдирают бесчувственные ладони плохо струганные доски ящиков. Да, не то время, товарищ Иванов, куда-то там четкая и аккуратная столярка исчезла, давят нас, плющат дикие плотничьи деньки и ночи, сплошняком прет горбыль третьесортный…

…Кончились ящики-мешки, теперь принимал катерок раненых. Митрич помог перебраться по сходням двоим увеченным — едва шевелились, кряхтели, шаровары поддерживая.

— Ничего, братишки. Я оттуда, вы туда. Нынче в госпиталях полный порядок. Печенье на полдник дают, сестрички — какао с молоком.

— Мне ж того… отрежут, наверное по самое какао, — прохрипел один из страдальцев.

— Да брось мелочиться. Зато целоваться научишься. Понимающие бабы то очень ценят.

— Не, ну вот ты гад! Я и так душевно помираю, — возмутился раненый. — Ладно, бывай живой.

Отдавал концы, отваливал боевой и кособокий волжский катерок.

— Будь здоров, боец! — сказал крепкий дедок-речник с забинтованной головой. — У тя нерв крепкий, определенно живой будешь.

— А как иначе? — удивился Иванов, поправляя лямки «сидора». — Мне еще семьсот тридцать четыре фрица нужно уложить. Для ровного счета.

— Вот это правильно. Отсчитывай, не сбивайся. И не теряйся. Твои-то сотоварищи вроде ушли.

— Ничего, найдусь. Я не иголка.

Двинулся Митрич к ущельной лесенке-подъему. Сержант-татарин и остальные хозбойцы куда-то делись, но это обстоятельство красноармейца Иванова не особенно волновало. Бой был рядом, отчетливо тарахтел «максим», совсем близко, в прибрежном блиндаже, требовательно орали в телефон. Вот прямо как дома очутился, разве что река огромная рядом, что слегка непривычно. Да ладно, на реку оглядываться не будем.

* * *

Ноябрь 1942. Сталинград.

Официально нашелся красноармеец Иванов через два дня. Приполз-вернулся от начальства в траншею Тимофей, который курский, привел с собой мелкого человека:

— Вот этого, что ли, Иванова надо, а?

— Ты Иванов? Дмитрий Дмитриевич? — злобно поинтересовался невеликий ползун.

Митрич удивился:

— Даже не думаю отрицать. А что случилось?

— Вот ты скотина! — душевно поведал гость.

— Тоже не буду отрицать. Только это в каком смысле? — уточнил нехороший Иванов, пытаясь вспомнить, где мог видеть это узкое лицо.

— Упырь! Сука бездушная! — горько и проникновенно сказал узколицый. — Какого… я тебя искать должен? Мерзавец! Даже писать тебя в «без вести» или «в дезертиры», и то непонятно.

— Товарищ взводный! — узнал Митрич. — Я же потерялся. Артналет, пристань вся бахает, страх невыносимый, а вас никого нету. Растерялся от неопытности, заметался… вот, сюда пристроили.

— Точно упырь. Совести вообще нет, — горько сказал взводный — со спрятанными под нахлобученную шапку ушами он был вообще неузнаваем. — Ты кому заливаешь? Я до войны на торгбазе работал, навидался умников.

— Виноват. Простите великодушно. Я же пехота, сразу по месту и попал. Чего, думаю, бегать? Опять же немцы лезут.

— Гад ты! Понял? Откровенно гад! У меня уже две трети хозвзвода в траншеях сидит, причем совершенно официально, без фокусов. А снабжения никто не отменял! Вот сейчас заберу тебя, будешь работать, а потом за самовольство под суд пойдешь.

— Товарищ лейтенант, все ж пусть Митрич здесь работает, а? — осторожно вмешался Тимофей-курский. — У меня в отделении пять человек, и не единого сержанта. А Митрич опытный, опять же со снайперскими склонностями. С утра уже двоих фрицев щелкнул.

— Анархия у вас тут. Герои, понимаешь. От ужина не отказываетесь, нет? А нам как работать? Вот как⁈ — начал накручиваться младший лейтенант.

— Товарищ взводный, я ж после ранения. Мне бегать сложно. А тут сижу, постреливаю полегоньку, посильный труд, — завздыхал Митрич. — Вы уж простите за бестолковость. Вот, возьмите для важных хозяйственных работ. Сегодня с немца взял, швейцарская вещь.

Младший лейтенант посмотрел на трофейный складной нож.

— Взятка, так, Иванов? Между прочим, до обидного ничтожная взятка. Прямо даже оскорбительная. Ладно, воюй. Но числишься за моим взводом! Человек ты в годах, толковый. Мне такие нужны. Обстановка улучшится, чтоб непременно вернулся!

— Так точно!

Хозяйственный младший лейтенант и Тимофей-курский, сидя на дне траншеи, скрутили по «козьей ножке», обсуждая ситуацию. Митрич лежал под балкой, наблюдая за немцами. Винтовка ждала наготове. Слушал негромкий разговор. Да, с ситуацией было ясно — только что прибывшая дивизия, достаточно полнокровная, за несколько дней словно растворилась. Что могли, сделали — удержали пристани, дали немцам в зубы. В остальном крепко сдвинуть немца не получалось. Митрич слушал, помалкивал, следил — там, левее дырявого треугольного кровельного листа, час назад мелькнуло. Определенно ход сообщения, можно фрица подстеречь…

Сталинград. Советские автоматчики. Ноябрь 1942-го.

* * *

О том, что хозяйственного младшего лейтенанта убило, Митрич узнал случайно. Уже, наверное, почти неделя прошла — что для тех боев очень много. Сам Иванов уже исполнял обязанности командира отделения — Тимофея-курского тяжело ранило, но вроде дотащили до медицины живым. Отделение было, конечно, символическое — четыре штыка, в смысле, три автомата и «ручник», обеспечивающие плотность огня в решающие моменты, ну и вспомогательные винтовки. Но сидело отделение чуть впереди, выгодно простреливало угол за развалинами аккумуляторной — позиция немаловажная для местной войны, что велась между остатками двух практически разрушенных цехов, и дистанции отсчитывались десятками метров.

Врылся в камень и землю товарищ Иванов, знал здесь каждый швеллер, каждую кирпичную щель и мятую трубу. Отмечал направления и ориентиры, просчитывал варианты за своих и за немцев. Царь и бог сектора «на аккумуляторной». Знал, что так и будет, пока не убьют. Или тяжело ранят. Разок уже зацепило, но под рукой прошло. Замотали на месте, потом ротный силком в медроту погнал: — «обработают, не будь дураком, воспалится».

Вернулся Иванов из глубин двухсотметрового тыла, оказалось, удачно передохнул — сразу немца снял, видимо, новенький у фрицев появился, не знал, что за разбитым баком лежащего человека тень выдает.

Так оно и шло — охота, пугание гранатами, пережидание минометных налетов. По-правде говоря, артиллерией немцы редко били, авиация сюда вообще не налетала — уж слишком близки позиции, запросто своим на головы снаряд или бомбу влепишь.

Знал Митрич, что и на той стороне имеется свой «царь и бог». Наверное, унтер какой-нибудь, а может, фельдфебель. Разок даже, наверное, видел его, вернее, угадал по уверенному движению. Но в тот момент был Иванов с автоматом, очередью достать не удалось. Догадлив, чуток и верток был фриц, что и понятно — иначе какой из него траншейный бог?

А дни были длинные, емкие. Прямо целая жизнь, а не день. Зарывалось «полу-отделение», улучшало фортификационную ситуацию. Изыскали мятую совковую лопату, Митрич сделал короткую рукоять, выправил инструмент. Этой ценностью, топором и малыми саперками вкопались под фундамент непонятно чего. Спорили: Тимоха-саранский и Вовка считали, что плиту для какого-то большого станка заливали, Митрич с Серго полагали, что фундамент бракованный, его специально прикопали. Но нора-блиндаж получилась надежная, выручала.

Добром вспоминался младший-лейтенант хозяйственник. Хоть и мало кого знал Иванов в том хозяйственном взводе, но по инерции считался «тамошним», оттого на «аккумуляторное» направление по ночам жратву поставляли с особым старанием, да погуще в термос зачерпывали. Подходы к позиции были, чего скрывать, опасными днем, да и ночью ненамного легче.

Иной раз и местная дивизионная газета доставлялась, читали с интересом, но слегка разочаровывались — про дальние новости было мало, а про местную боевую ситуацию передовой «на-аккумуляторной укрепрайон» и так недурно знал. Так что этот призыв-почин «продвигаться на 100 метров каждые сутки!» был, конечно, правильный, только сил на его выполнение не имелось. Конечно, и немцы обессилели, но что говорить — вовсе не окончательно гады подвыдохлись.

Прошел праздник, и после него немцы как дали… увесистым вышел поздравительный подарочек.

Чуялось накануне что-то этакое, поговорили с мужиками. Но у пехоты дело простое — чуешь, не чуешь — сиди, жди, крестись да готовься. В баню сходить и чистое белье надеть никак не выйдет — нет ни того, ни другого. Обдул и обтер товарищ Иванов все свои имеющиеся гранаты, переложил поудобнее, на том праздничная подготовка и закончилась. Ну, прорыли еще один траншейный отнорок, но это уже сугубые будни, каждый день копали.

Основной удар нанесли немцы севернее[3], там прорвали оборону, вышли к реке, были уничтожены, но тут же вновь перли и перли. Хуже всего были немецкие саперы: эти после артобстрела лезли первыми, умело и упорно подрывая остатки стен и завалы, за ними уже шли фрицы-пехотинцы, закреплялись….

Дивизия, полк и собственно «аккумуляторный укрепрайон» держали оборону южнее завода «Лазурь», на который пришелся первый удар немецкого штурма, наверное, потому и продержались первый тяжкий день. Потом немцы чуть перенацелились…

…Вовку-пулеметчика накрыло сразу. Взрыв был мощный, хрен знает, что там такое немцы подвели и заложили, но завалило отрезок траншеи и пулеметное гнездо, похоронило разом бойца и «дегтярев»…

…Стучали, катились гранаты по камням, пыхали, осыпая осколками, беззвучно звеня по стальным балкам — видел это Митрич, но не слышал. Глушануло здорово, автомат колотился в руках, чуть слышно попукивая-поскрипывая, словно детская игрушка-шарманочка. Скрипел сталью зубов боец Иванов, бил короткими и против обыкновения длинными — немцы были рядом, буквально в пяти метрах, «папаша-шпагин» их опрокидывал и валил на бело-красный снежный и пыльный кирпич, добавлял брызг красненького. Немцы упорно вскакивали, являлись серыми щетинистыми чертями снова и снова. А автомат невидимого стрелка лупил почти из-под ног, почти в упор. Выручила тогда узкая лаз-позиция, не зря ее «поджопной монте-кристой» прозвали, пока выковыривали…

… снова крыла артиллерия. Вздрагивала промерзшая земля, заново отогреваясь под разрывами. Молчали, вжимаясь под фундаментную плиту, бойцы. И слух еще не вернулся, и сказать нечего. Хреново без пулемета, совсем уж никак…

… прислали из роты подкрепление. Дошли двое, остальных в разрушенной траншее побило. Да и этих двоих бедолаг в первые минуты следующей атаки немцы положили. Там тоже снайперы имелись, а воевать «на аккумуляторной» — нужно иметь строгий навык. Тут каждый просвет между грудами важен, знать его нужно, чуять.

…— Лезут!

— Щэс, Мытя, щэс, — бормотал Серго, лихорадочно набивая диск.

Тима-саранский, уже дважды раненный, тоже вталкивал непослушными пальцами патрончики в раскрытый диск.

Совпало так — четыре исправных автомата имелись в инструментарии, и все пустые. И выходила натуральная «пятилетка в три года», это же весь план псу под хвост, когда бойцу секунды не хватает.

Выстрел, выстрел, выстрел… работала «трехлинейка» почти как полуавтомат, четко клацала столярская ладонь затвором…. Клал Иванов немцев, встающих во весь рост… нечего уже терять ни тем, ни другим — только груда исклеванного кирпича и разделяет врагов. Выстрел… последний. Выронил винтовку фриц, пытается об измочаленную балку опереться, гранату-колотушку слабеющей рукой вяло заносит. А рядом другие прямо из кирпичной груды появляются…

— Хлопцы! — заревел Иванов, ощупью хватая обойму.

С пластинкой удобнее, утапливает большой палец патроны в магазин…

…Не успеть. Рядом немцы. Хрип и вонь чужого пота. Прям аж ноздри внезапно выворачивает, от невыносимой брезги и ненависти.

Вскинулся Серго — ударил ППШ. И в ответ ударили, разглядели бойца…

…снова падают. И немцы, и Серго…

… выстрел, выстрел, выстрел… доводит последний патрон затвор «трехлинейки»…

…стучит автомат на дне траншеи — встать Тимка-саранский уже не может, так и не нужно — уже в траншее немцы — сметает их встречная очередь…

— Мить, возьми, сил нету… — бормочет Тимка.

Иванов подхватывает горячий автомат — диск неполон, пустеет-вылетает вмиг… Немцы за камнями легли, швырнули гранату. Не, оттуда, да лежа, вжавшись, несподручно. А вот туда с полного размаху — будьте любезны — одна «эргэдэшка» ушла, вторую — правее…. осталась «лимонка», но то на закуску. В плен Иванов не собирается, хрен вам — здесь бойца кладите. Хотя вряд ли и брать в плен будут — вон сколько сегодня положили их камрадов «на аккумуляторной»…

Отползают немцы, а может, сдохли все. Нет, один жутко кричит-стонет за камнями, уши уже слышать начинают. В животину, небось, гада хряпнуло…

Серго убит наповал. Автоматных патронов осталась горсть, винтовочных чуть больше. Иванов бережно снаряжает обойму — осталось две пластинки, остальные порастерялись. Вовсе не дело поштучно заряжать…

…Дрожь из рук уходит. Странное дело, пока стрелял — руки как кондуктор сверлильный — миллиметр в миллиметр отрабатывали. Позже нервы пальцы трясут. И с башкой то же самое. А патроны… что патроны… небось немцы принесли нам гостинцев…

…Возвращается Иванов по траншее — мертвяков проверил, гранату зашвырнул с ячейки у смятого бака, стрельнул из немецкой винтовки — обозначил всю ширину вверенной обороны. Пусть там знают, и не возомнят себе…

…— Ты как?

Тимофей-саранский матерным шепотом характеризует свое состояние. Ему худо. И сделать ничего нельзя — бинтами замотан, но ранения серьезные, кровью исходит. Ежели так дело пойдет, скоро товарищ Иванов будет в одну харю гарнизон «на аккумуляторном» обозначать.

…Митрич наблюдает за противником, ругает немецкое оружие, немцев, Гитлера и всю нынешнюю говяную жизнь. Вот что это за финал фильмы? Хрень всякую немцы притащили, гранаты у них полу-деревянные, фляги пустые, автоматов нет. Могли бы пулемет притарабанить, у фрицев же их хватает. Тима-саранский издает чуть слышные звуки — подтверждает. Ему страшно умирать в этой такой знакомой, но не особо уютной траншее. Да и кому бы не страшно? Людям свойственно свой последний миг как-то иначе представлять. Вот если намечтать домашнюю мягкую кровать, себя дряхлого, внуков и правнуков, слезы льющих, горько всхлипывающую жену безутешную, доктора седенького, многознающего и успокоительного. Нет ничего такого. Траншеи, они под иную смерть роются. Собственно, для того траншеи и нужны, чтоб у кого-то в тылу оставался дом и привилегия до старости дожить.

Хочется пить, фляги у немцев были не то чтобы пусты. Но Тиме-саранскому воды нельзя — живот у него поранен. Ладно, помучаемся уж совместно, все равно недолго….

С этим Иванов тогда не угадал. Немцы не атаковали, а Тима-саранский до темноты дожил. Пришло подкрепление, принесли пожрать, боеприпасов и исправный «ручник». Митрич проводил бойца — раненого уволакивали на плащ-палатке, шансов, что живого до берега донесут, было негусто, а уж дальше и загадывать нечего. Но прибыло к «на аккумуляторной» пять человек — на «ка-пэ» батальона ситуацию сполна оценили, последние резервы наскребли.

Митрич хлебал чуть теплый суп, указывал ложкой — «там только на карачках, хрен знает как, но простреливают ироды, даром что траншея. У бака можно сидеть, курить, но башку не высовывать — на рыжем фоне заметна сразу. В уцелевшем окне здания конторки немцы пулемет никогда не ставят, а вот пробоина ниже их так и манит, как свежие гитлерюги подойдут, непременно устраиваются — прямо в дыру можно пулю пускать, непременно найдет гада…»

Спешил Иванов передать важные особенности обжитого места. Не то чтобы чуял что-то, просто по логике и вероятности выходило — засиделся. Не бывает такого, чтобы человек день за днем «на аккумуляторной» воевал и оставался бесконечно цел, только на холодный суп и поругивался. Достанет, вот следующим днем и достанет. Нужно хоть еще одного фрица свалить…

Ошибся, конечно, в сроках и возможностях судьбы Дмитрий Дмитриевич Иванов. Достало его только 15 ноября. До этого еще шестерых немцев без спешки и под личный отчет стукнул, ну и когда атаки отбивали, там уж оптово, на всех бойцов можно засчитать. Впрочем, к чему нам строгая бухгалтерия? Личный отсчет — он исключительно для интереса и повышения личного настроения.

Достало Митрича довольно нелепо. Мина ночью ляпнулась, да как-то мудрено, на стене рванула, что ли. Совершенно не ожидал такой подлости товарищ Иванов, только и почуял, как ноги слабеют, сел под стенку траншеи. Подумалось, «вот и всё, ну и ладно». Но что-то было слишком больно, по большей степени оттого, что вздохнуть легкими вообще не получалось. И где то смертное спокойствие? Ведь аккуратно под лопатку ударило. А тут хыр-хыр: не вздохнуть и не закричать. Да что, б… такое?

Нет, нашли сразу. Замотали под телогрейкой, ругая — да как умудрился-то⁈ Потом волокли, задевая о стенку траншеи головой и уж в какой раз нацепляя обратно сваливающуюся шапку. Хуже всего было, что ни вздохнуть, ни выматериться. Ох…

Лежал Иванов среди раненых полубоком, мордой вниз, ничего не видя. Ковырялся со спиной кто-то медицинский, пронзало болью, накрывали шинелью, потом снова открывали. Перекладывали. Под желтый вздрагивающий свет операционной туда, обратно… вроде резали. Наконец начало сознание покидать. Приходил в себя, слушал, поскольку уши все равно никак зажать нельзя. Немцы вышли к Волге, наши — те, что в 138-й стрелковой — отрезаны и прижаты к берегу. А переправы в общем и нет — «сало» по реке идет и идет, когда лед встанет — непонятно. Здесь и сдохнем.

Несправедливо это было. Отчего нельзя было закончить в траншее «на аккумуляторной»? Уже и настроился человек, и настроение имелось. Не заслужил, что ли? Или должок все еще держал? Понятно, за Гришку и Сашку всю эту… 6-ю армию фрицев с их сраным Паулюсом поголовно пострелять — и то ничтожно мало будет. Но с такими задачами в одиночку справиться довольно сложно. Нужно все-таки с пониманием к отдельным бойцам-Ивановым относиться, дать спокойную смерть.

А сознание все чаще уходило. Видать, колебался бог — может, действительно отпустить пора, не мучить?

…Разок пришел в себя Иванов — слегка качало, и холод студеный вокруг, гул двигателя. Причудилось — опять в Сталинград переправляют, сейчас умный дед-речник чего-то этого, философского скажет. Удивился из последних сил — смысл-то какой? Сил винтовку поднять нет, тут хоть как себя уговаривай. Зачем везут, смысла уже нет. Но соседи постанывали, говорили про броню — пробивался на левый берег бронекатер, полный битого пехотного народа.

Потом вышло полное безвременье, и пришел в относительное сознание ранбольной Иванов уже на серых, но чистых госпитальных простынях. Спине и организму было больно — хоть в голос ори. Но Митрич был уже хорошо ученым — догадывался, что боль «чистая», изрядно прошуровали и поковырялись в ране, видимо, похерив все ненужное, и хорошенько зашив немногое, что осталось. Орать стоило только в крайнем случае — народ в госпитале и так намучавшийся, ему бы поспать спокойно.

…А кололи чем-то неплохим — боль тупела. Поили с ложечки, подкармливали, ерзать помогали. Искоса видел Иванов силуэты сестричек и нянек, лежачих соседей по палате, сил потихоньку прибавлялось, уже голоса различал. Один голосок определенно нравился — на Фиру чуть похоже. Ну, это если бы давняя подруга до сих тяжких военных годков вдруг дожила и не состарилась.

Кстати, вот с текущей сменой годов всё слегка подправилось. Отметил госпиталь наступление нового 1943-го года, скормили ранбольному Иванову грузинскую мандаринку и конфету — по слухам, чуть ли не московскую. Но что конфеты⁈ Новости шли истинно праздничные. Тяжко загибалась в окружении армия Паулюса, вымерзали голодные немцы, били их наши со всех сторон и всеми родами войск. А, суки, одолели вас таки⁈

Осознал Митрич, что раз ему некоторые новости и женские голоса не совсем безразличны, нужно как-то мобилизовать остатки организма, заново вставать на ноги. И возвращаться на фронт. Винтовка определенно найдется, пластинки-обоймы наменяем, личный счет продолжим. Понятно, если уже вовсе инвалид, то придется к станку или еще куда. Тоже нужное дело, если иначе не получается. Но это мы еще посмотрим — руки и ноги пока на месте, пусть и отвратительной хилости.

* * *

6 апреля 1945 года. Восточная Пруссия

19:31

Митрич усмехнулся, сложил нож, стряхнул с шаровар стружки. Все тогда шло как обычно: госпиталь — дом родной, медсестрички-подружки, только чаще обнимаешь матрац на койке. Но процесс выздоровления шел, а как же иначе. Имелось красивое Фирино предсказание, и усталая эпитафия в госпитальном журнале «умер от ран» к этому пророчеству отношения иметь не могла. Иной «конец фильмы» предстояло искать.

Боец Иванов осмотрел свежеизготовленную бобышку крепления, взял винтовку и полез в танк.

— Красавицу свою будет пристраивать, оглаживать и лелеять, — сказали снаружи.

— Вот слышу. Щас вылезу и накажу за хулительные намеки, — пообещал Митрич, устраивая «трехлинейку» на приготовленное место и надевая бобышку на ремешок крепления.

— Напугал! Ты винтарь понадежнее на цепь посади, а то растрясет — он и пальнет мне в зад. Тогда сам за рычаги сядешь, — пригрозил Тищенко.

— Не-не, я не умею. Я же сугубо по деревянному и заряжательному ремеслу.

— Да ты що⁈ У тебя лапы как те тиски свайные. В самый раз рычаги ворочать. Командир уже намекал.

Митрич хмыкнул. Нет, в кресле мехвода он действительно сидел — Олежка-командир тренировал экипаж на взаимозаменяемость. Дело правильное. Но одно дело — танк из-под огня как-нибудь кривовато вывести, а другое — полноценный мехвод. Там учиться и учиться. Вообще-то интересная профессия, но товарищ Иванов — он по дереву, и менять этот жизненный уклон поздновато.

Винтовка подвисла как влитая, Митрич потряс оружие — нет, хорошо получилось, претензий предъявлять не будут. Толковая упряжь, самое сложное было — место найти. Танк, безусловно, машина жутко тесная, но если подойти с умом и опытом…. Дернул ремешок с бобышкой — «трехлинейка» освободилась, послушно скользнула в руку. Конечно, лучше бы рядом со своим местом пристроить, но внутри-танковое конструирование все же имеет свои ограничения.

Снаружи работали, звякали, попутно спорили о возможностях и талантах мехвода. Мечтатель Грац собирался непременно специальности выучиться — танковый механик и в мирной жизни не пропадет.

Это верно. Пора бы и рядовому Иванову задуматься. Война, судя по всему, заканчивается, а дальше что? Пусто у тебя в планах, а, Дмитрий Дмитриевич? А если пошутила тогда Фира? Молодые были, кто ж знал, что о тех коротких словах и через четверть бесконечного века будет думаться?

Снаружи внезапно замолчали. Никак начальство пожаловало. Не прицепятся к винтовке? Хотя она как на своем месте, что тут…

— Бойцы, у вас числится героический товарищ Иванов?

Митрич вздрогнул и приложился головой о казенник. Хорошо, что в танкошлеме, очень полезное изобретение для дурных голов.

Голос снаружи был женский. Показалось, что Фира спрашивает. Глупо, конечно, вовсе и не похоже. Глафира была кошкой, обманчиво мягкой, мурлыкающей, даром что когтями могла полоснуть насмерть. А здесь наоборот — голос звонкий, даже красивый, но откровенно командно-гавкающий. Такая себе, гм… самка собаки, весьма волкодавистая, ничего общего с кошачьей роковой вкрадчивостью. А кто это вообще заявился?

— Так точно, туточки Иванов, — довольно странным голосом признал Тищенко. — А що случилось, товарищ старлейтенат?

— Ничего не случилось. По личному шкурному делу, — заверила неизвестная гостья.

В люк механика-водителя сунулись, закрыли свет. Митрич встретился взглядом, и снова показалось…

— Здравия желаю. Это я буду Иванов. Чем могу помочь? — машинально спросил Митрич.

— Вот сразу видно воспитанного бойца, — одобрила гостья. — А то «що случилось? да що случилось?». Приветствую. Суть дела: я временно прикомандированная к «Линде» и ОМГП. Механизированную форму на меня, понятно, не запасли. Ты, говорят, подходящего роста, получил комбинезон и все равно не носишь. Выручи. Очень надо.

— О чем речь, товарищ старшлейтенант. Раз надо, — Митрич отвернулся, даже с некоторой суетливостью, полез к вещмешкам….

Смотреть на гостью было не то чтобы страшно, но как-то… боязно. В обрамлении бронелюка она казалась до нереальности красивой: правильное лицо, лихо сидящая на светловолосой голове кубанка, глаза, даже в полутьме пронзительно-зеленые, малахитовые, даже чуть светящиеся. Красивых баб Дмитрий Иванов сроду не боялся, да с какой еще стати? Но настолько красивые встречались — это если лично, в жизни — всего несколько раз. Это, конечно, если не считать Фиры и актрис с целлулоидной кинопленки — те совсем иное дело.

— На месте форма, — Митрич достал аккуратно сложенный комбинезон. — Только разок померил, а так хранил, берег. Видимо, как раз для этого случая. Но он большого роста. В смысле, метр восемьдесят пять во мне, такой и выдали.

— Благодарю. В самый раз. Я отчего и искала — кругом сплошь гномы какие-то шмыгают, носят недомеристое. Специфика сего рода войск. Ты сам-то как с таким ростом в танкисты угодил?

— Повезло, — кратко пояснил Митрич и протянул комбинезон. — Прошу. Носите на здоровье.

— Благодарю. Со старшиной проблем не будет? Могу расписку об изъятии написать, — предложила, видимо опытная, гостья.

— Объяснюсь уж как-нибудь без бюрократии, — заверил Митрич.

Вблизи гостья не утратила своего разящего воздействия. Еще и легкий запах духов. Вот точная формулировка же имеется — «роковая женщина». Митричу оно уже без нужды — ему подобный рок в жизни уже встречался. Но кому-то сильно повезет. Или наоборот.

Улыбнулась. Белозубо, опять же ослепительно.

— Благодарю. При случае за мной не заржавеет, отдарюсь. Бывай жив-здоров, Иванов.

Исчезла из люка и поля зрения. Митрич только головой покрутил — небывалый мираж, внезапный похититель рабочих форм.

— Удачи, товарищи бойцы! — пожелала не особо далеко исчезнувшая, видимо, все же вполне реальная гостья.

— Що, даже не померяете? — ляпнул Грац.

— О, портупею вызываешься подержать? Надежды юношей питают… — явно усмехнулась уходящая гостья.

— Да он у нас малость дурноват, тавщстаршнат, — оправдался за наводчика Тищенко.

— Ничего, пусть подрастает, дома девчата встретят, еще намеряются всякого, — пообещало уходящее комбинезонно-роковое виденье.

Снаружи наступило молчание, потом Хамедов вздохнул:

— Вот это да!

— Не то слово! — согласился Тищенко. — Чего только в нашей бронетанковой жизни не увидишь.

— А хто ж это такая? Раз прикомандированная? Еще врачиха? — предположил Грац. — И на що врачам комбинисон?

— Вот ты село-деревня. Это же из СМЕРШа, про нее народ уже рассказывал. А ты «померить не хотите ли?». Очень хитроумно, прям даже тонко намекающее.

— Та я ж в хорошем смысле! В простом!

— Вот она бы тебе намерила в простом… хорошо, что спокойная, — вновь вздохнул Хамедов.

— Да и куртка фасонная, и в звании, и вообще… сзади смотришь, так вообще дуреешь, — признался Тищенко. — Но так ничего, без апломбов.

— Спереди лучше, — авторитетно возразил стрелок-радист. — Но просто интересно — действительно, на что ей комбинезон? Неужто в танке поедет?

— Может, какие проверки машин намечены? На предмет мародерства и барахла? Контрразведка очень даже может лазить. Но у нас теперь снисхождение будет — Митрич постарался, — засмеялся Тищенко.

— На Митрича она, кстати, весьма благосклонно смотрела, — подтвердил Хамедов. — Даже жаль, что у нас в машине ничего лишнего, не догадались собрать да напихать трофеев. Слышь, дед, выходит, ты рабочую форму зазря разбазаривал?

— Как «зазря»? — отозвался Митрич, сидящий в низком кресле мехвода. — У нас в экипаже дураков перебор. По штатному расписанию — не боле двух балбесов на «тридцатьчетверку». Вы там рассчитайтесь, кого будем списывать — лишних дураков в штаб и на кухню сейчас переводят организованным порядком, строевым шагом.

Снаружи загоготали, Иванов полез доделывать крепление, но тут началась суета. Прибежал командир:

— Заводи! Принимаем десант, выдвигаемся…

* * *

Шли колонной, быстро, без развертывания. Вели машины разведчики «Линды», на броне танков сидела охрана саперно-штурмового штаба, замыкали колонну бронетранспортеры связистов. Полностью и окончательно отряд прикрытия перебазировался. Уже смеркалось, впереди и левее грохотало — недалеко наши уговаривали сдаться немецкий форт. Ухали крупнокалиберные самоходки — били дружно, в унисон.

— Не разберешь, что там у них, но сидят крепко, — прокричал сидящий в люке Олег.

— Ничего, глушанут, потом саперы свое добро подтащат, пробьют «вентиляцию», — заверил сидящий на броне сержант-штурмовик. — Не в первый раз.

Вышли на окраину, впереди горел трехэтажный дом, на танки несло дым, сразу стало совсем вечерне-темно. Впереди стрекотало стрелковое «ружейно-пулеметное», резко ударяли пехотные орудия. Колонна вошла на не особо-то столичную, порядком разбитую узкую улицу. Внезапно из дома — судя по виду, уже давно разбомбленного, протрещала автоматная очередь. Саперы без команды, горохом, посыпались с танков, мгновенно исчезли-залегли. Только по вспышкам автоматов было понятно — окружают вредительский дом, прижимают наглого или безумного немца. Командир танкового взвода ОМГП для порядка оставил в прикрытие одну из «тридцатьчетверок», остальная колонна двинулась дальше — было уже недалеко.

Позиция расквартирования Митричу понравилась. Дома не окраинные, стоят чуть глубже, впереди болотистый пустырь, слегка побитая дорога, далее какое-то предприятие, за ним угадываются дома посолиднее — наверное, уже сам Кёнигсберг и есть. Предприятие наши стрелки успели обойти и взять, бой шел чуть дальше. Сводному отряду была поставлена задача не ввязываться, ждать. Но связь со стрелковым полком установили тесную — периодически 76-миллиметровые орудия батареи ОМГП отрабатывали, помогая по точечным заявкам пехоты.

Саперы успели обжиться, они же хваткие, даже столовая уже имелась — понатащили столов и стульев в крепкий полуподземный гараж. Митрич пошел с котелками, видел ужинающих офицеров: лично майор Васюк, с ним здоровенный подполковник, между ними знакомая кожаная куртка и светлый затылок. Щегольской кубанки уже не видно, на спинке стула каска висит, значит, не пренебрегает контрразведка защитой. Тоже верно. Но лица у начальства серьезные, разговор, видимо, такой же.

— Не заглядывайся, — предупредил повар, бахая в котелки густой рисовой каши. — Знаешь кто это? Прямо из Москвы!

— Знаю, — заверил Митрич, принюхиваюсь. — Я не про то. Серьезно совещаются. Видимо, не все у нас идет гладко?

— Шутишь? Первый день штурмуем, где же тут гладко может быть? Работать четче надо, — напомнил умный повар.

— Это верно. А с чем каша? Что такое душистое?

— Какая еще каша⁈ — обиделся специалист. — Ты, дед, всмотрись! Это натуральный узбекский плов. Национальное знаменитое блюдо! С куркумой и шафраном. Между прочим, тоже из Москвы, передали специально для нашей «Линды».

— Господи, я же и чую — что-то необыкновенное! Шафран⁈ Пойду хлопцам расскажу, попробуем с большим чувством.

Плов оказался правильным — Хамедов клятвенно подтвердил. И шафран с куркумой были тоже ничего, хотя с такой бараниной и морковочкой с луком можно было и без них обойтись. Командир опять отсутствовал, котелок для него укутали, оставили «томиться».

Олежка пришел к машине уже заполночь, оказался сыт — в столовой покормился. Но наконец обозначились задачи на грядущий день. Отряд делился на две группы: предполагалось сразу за штурмующими стрелками одной выйти к электростанции, другой — к вокзалу.

…— Там оперативники работать будут, а саперы и мы прикрываем. Ну, это на месте будет понятно. Ввязываться в бои категорически запрещено, наше дело — дать работать спецам, они будут спешить, у них очень срочно.

— А что ищут-то? — не удержался Грац.

— Чего надо, то и ищут! — рявкнул Тищенко. — Ты так скорострельно орудие наводи, как языком болтаешь. Взял моду начальство пытать. Да, кстати, командир, к нам сегодня контрразведка приходила. В смысле, контрразведчица.

— Товарищ Мезина? А чего хотела? — в меру удивился старший лейтенант.

— Комбинезон себе искала. Я свой отдал, — пояснил Митрич.

— Опять обтрепанным ходить будешь, — поморщился командир. — Другие вон — уже до дыр новые комбезы затрепали, а ты всё берег-берег.

— Зато у нас теперь дружба с контрразведкой, — порадовал Тищенко. — Вдруг пригодится.

— То такая контрразведка… технического порядка, — довольно туманно сказал командир. — Не про нас старший лейтенант Мезина работает.

— А що она… — начал неутомимый Грац, но ему показали кулак, и наводчик унялся.

— Всё, отбой на три часа, — приказал командир. — Ночью нас артиллеристы охраняют, они завтра на месте остаются.

Дремал не особо уставший рядовой Иванов, и в полусне мнилось всякое былое. Под шинелью было тепло, спину грел крепко спящий, набегавшийся старлей Олежка. Вот она — командирская ответственность: ни посторонние мысли, ни дневные гостьи человека уже не беспокоят. Не то чтобы блондинка «из Москвы» особо взволновала самого Митрича, просто было малость грустно. И совсем старое вспоминалось, и уже недавнее, военное. Живет мир, ярко сияет глазами, намекает и шутит про разное, а некоторые деды чувствуют себя пустыми и начисто выпотрошенными жизнью. Даже некоторая зависть ворочается.

…Тогда — зимой 43-го — совсем не завидовал себе ранбольной Иванов. Прямо сказать, боль замучила, видимо, какое-то нервное окончание было задето, нудило, остро отдавало в шею и под лопатку — толком и спать невозможно. Пока не догадался, что нужно боль пересилить, вставать, разминать и работать.

…— Чего строить-то будут? — поинтересовался Митрич, выглядывая в коридорное окно и обозревая двор, где с «полуторки» сгружали доски. — Не иначе баню?

— Отчего сразу «баню»? — удивился старенький, со вкусом смолящий цигарку, санитар. — Помывочное у нас отличное, еще довоенное. А как расширили, когда морг перенесли — так и вообще шик-блеск. А доски навезли для «красного уголка». Должно быть культурно организовано. До войны у нас «уголков» не предусматривалось, сейчас ранбольные жалуются.

— Между прочим, верно жалуются. Скука и тоска — первые вражеские диверсанты. А я, между прочим, столяр и слегка плотник.

— Скажу начальству, — заверил санитар. — Только ты еще на Рождество пластом лежал, думали, не вытянешь. Я сам слыхал.

— Не угадали. Надрываться не собираюсь, мне сил надо набираться. Но если помощь посильная требуется, так я завсегда.

Сделали «красный уголок», потом ранбольной Иванов делал шахматные доски, резал фигурки. Без спешки получалось очень даже в удовольствие: пешки-бойцы в шлемах и с «трехлинейками», кавалерия и гаубицы-ладьи — и забавно, и на пользу обществу, и правильное восстановление организма. Приходил начальник госпиталя, попросил в подарок сделать. Отчего нет? Заготовки напилили на пару с безногим госпитальным столяром, Митрич нарезал два комплекта фигур: «медперсональный» из санитарок и хирургов, и обычный «боевой». Подаренный коньяк вместе со столяром и Левой-студентом употребили — студент в танке здорово обгорел, сам работать не мог, но смешные детали насчет фигурок подсказывал — выдающейся фантазии человек.

Тот коньяк и работа здорово помогли — выписали в конце марта Д. Д. Иванова, чувствовал себя почти здоровым. «По дружбе» давали отпуск — отказался, ехать было некуда…

* * *

7 апреля 1945 года Кёнигсберг

2:09

Так и не перешла дрема в хороший сон. Не очень-то выложился рядовой боец Иванов. Сидел себе в тылу, чуток ковырялся и на танке катался, мысли размышлял. Опять всплывало — а что там после Кёнигсберга будет? Наверное, кончится война. Сдадутся немцы. Останутся у них какие-то фашистские партизаны, но нет у фрицев к этому делу большой склонности. Вот как фюрера возьмут за жабры, так сразу и остальные скиснут. Да и хрен с ними, с гадами. Напоследок еще положить бы успеть. А дальше…

Про «дальше» думать было рано. Но ехать Иванову было некуда — ничего в этом плане не изменилось, да уже и не изменится. Нет, нельзя об этом думать. На насущном сосредотачиваться нужно.

Кёнигсберг. Апрель 1945-го

* * *

Итоги штурмового дня:

11-я гвардейская армия прорвала оборону противника на 9-километровом участке, продвинулась до 4-км в глубину, овладела двумя десятками опорных пунктов. Наши войска вышли на рубеж: ж/д северо-восточнее форта № 10 «Канитц» — южная часть Шпайхередорфа — ж/д депо — кварталы южной части Понарта — Праппельн — Кальген — Вартен.

Войскам 9-й армии удалось перерезать железную дорогу Кенигсберг — Пиллау. Шоссе пока осталось за немцами. Общее продвижение до 4 км. Сопротивление противника упорное.

43-я армия, атакующая северо-западную окраину Кенигсберга, сумела прорвать первую линию обороны. Взят форт № 5 «Король Фридрих Вильгельм III», блокирован форт № 5а «Лендорф», противник выбит из Шарлоттенбурга, очищено 20 кварталов.50-я армия — продвижение до 2 км, взято до 40 кварталов и форт № 4 «Гнейзенау».2-я гвардейская армия и 5-я армия остаются на своих рубежах. Пленных немного. На направлении нашего главного удара противник ввел в бой до пяти резервных батальонов, уверенно удерживает фланговые форты № 8 «Король Фридрих I» и № 10 «Канитц», усиливает и минирует рубежи, сооружает дополнительные баррикады, приводит в порядок войска после наших бомбежек, артобстрелов и атак пехоты. У немцев еще имеются серьезные резервы.

[1] Переданная из резерва 45-я стрелковая дивизия под командование полковника В. П. Соколова начала переправу еще в ночь на 27-е октября. Переправа проходила в течение нескольких суток, в чрезвычайно сложных условиях. Первый эшелон дивизии, обеспечивающий высадку, за первые сутки потерял более 50 % личного состава. С дивизией была переброшена и рота новых, крайне необходимых, танков. (Припозднившийся тов. Иванов их просто не увидел).

[2] Сталинградские заводы «Баррикады» и «Красный Октябрь», за которые в те дни шли отчаянные и кровопролитные бои, хорошо известны читателям. Новосельская улица — район, в котором атаковал немцев 253-й Таращанский полк 45-й сд, упомянутая Латошинка — место малоудачного десанта, высаженного 31-го октября. Тумак — поселок, откуда по дальней протоке в этот период обороны были вынуждены идти наши катера.

[3] 11 ноября в 6 часов утра гитлеровцы начали последний штурм города. В напряженных боях противнику удалось прорваться, через завод «Баррикады» выйти к Волге и отрезать позиции 138-й Краснознаменной дивизии полковника Людникова. Наши контратаки успеха не принесли. Но удалось удержать часть завода «Красный Октябрь» и пристани. Ситуация осложнялась трудностями работы переправы — шел ледоход.

Глава 13

13. Новый заход

7 апреля 1945 года. Кёнигсберг

Опергруппа «Север-К»

4:25

Кёнигсберг, дзот в районе Хорст-Вессель-парк. (апрель 1945-го)

Опять заехали не туда — впереди был громадный завал. Рядом с броневиком появился щуплый, в не по росту длинной шинели солдат, откровенно фольксштурмского вида — замахал жезлом регулировщика.

— Ясно, объезжаем, — прохрипел сидящий на броне обер-лейтенант Земляков.

Сдали задним ходом, уклоняясь от длинных языков пламени — магазин на первом этаже горел так, будто внутри располагался склад ГСМ. Хотя черт его знает, может, так и было — немцы всё подряд приспосабливали под пункты временного хранения и резерва. Пламя рвалось, пытаясь пожрать ночную тьму — горькая и дымная тьма гибнущего города ответно пыталась удушить пламя.

Тыканья и развороты блуждающего броневика подозрения не вызывали — сейчас город не узнал бы и потомственный местный обитатель. Очередные разбитые за день здания, пожары, торопливо возведенные, достроенные и недостроенные укрепления и баррикады, рухнувшие стены, разбитая техника на улицах — хаос. Службы регулировщиков, остатки полиции и рабочие команды пытаются поддерживать порядок, но уже явно не справляются. И дальше будет только хуже.

«Толку-то, что я здесь бывал?» — горько подумал обер-лейтенант. «И районы не те, и ад адский кругом».

Город был чужим — вражеским, насквозь враждебным, готовым убивать и сопротивляться до последнего человека. Но все равно город было жалко. Большая часть домов, мостов и улиц строились в давние времена — до всяких гитлеров и национал-социализмов. Дома не виноваты в том, что на их хозяев умопомрачение нашло. Хотя и в древности всякие тевтонцы воинствующие…

Земляков подумал, что на немцев умопомрачение находит регулярно: то сами на «Тигры» и «Пумы» залезают, куда не надо прутся, то другим идиотам свои «Леопарды» подсовывают. Потом «Oh, mein Gott», у нас тут всё горит и рушится'.

— Господин обер-лейтенант, здесь нам лучше направо, — прокричал из броневых глубин не склонный отвлекаться Янис.

— Точно, сворачивай.

«Пума» вывернула на относительный простор — впереди была площадь Адольф-Гитлер-Плац, Северный вокзал, рядом здания Восточной ярмарки — там тоже что-то горело, — и здоровенная коробка магистрата. Земляков поправил каску и очки — сейчас будет тонкий момент. Строгорежимное учреждение — оно и в такие ночи строгое.

До сих пор все шло относительно благополучно. Символическую линию боестолкновения проскочили, объехав через уже знакомое поместье — тамошний фольксштурм благоразумно отошел, можно было хоть батальоном просачиваться. Выкатились мимо спешно занимаемых немецкими артиллеристами позиций к шоссе — бронеавтомобиль, насквозь свой, с ярким лозунгом, подозрений не вызвал. У шоссе на Пиллау произошел весьма кошмарный случай, но это к действиям опергруппы «Север-К» отношения не имело. Двинулись в город, навстречу потоку эвакуируемых, здесь было сложно технически, но посты пропускали практически без проверки. Кстати, узнаваемая агитация на броне помогала — «пуму» из конвоя Вагнера хорошо знали. Обер-лейтенант с высот броневика махал документами и рукой, делая заверяющие жесты — «партайгеноссе Вагнер здесь, рядом, бдит и вдохновляет, ситуация остается под контролем». Радист Алекс уверял, что получается очень доходчиво, собственно, служивые зрители на постах тоже не жаловались. Иногда Евгению становилось не по себе — свои актерские таланты он всегда оценивал как весьма средненькие. Но тут уже поздновато для самокритики — вертись и ори как хочешь…

Часть мостовой некогда эффектной Ганзаплац[1], ныне носящей неприятное название Адольф-Гитлер-Плац, — была разобрана — вкапывались немцы, позицию для противотанковой артиллерии готовили. Броневик обогнул орудие, ждущее установки на свою невеселую, видимо, последнюю позицию, объехал вдребезги разнесенную авиабомбой машину.

— Во двор бы нам надо, — напомнил обер-лейтенант.

«Пума» втиснулась в узкий проезд у баррикады…

Вблизи Штадтхаус[2] производил впечатление почти не пострадавшего здания[3]. Четыре внушительных крыла, 5–6 этажей вверх. Для постройки образца 1923-го года — истинный прорыв и прогресс — использовался первый в Кёнигсберге железобетонный каркас. Широкий внутренний двор, накрытый стеклянным куполом, некогда выполнял функции выставочной площадки. В целом возводился комплекс как Торговый дом — тогда же рядом выстраивали здания Восточной ярмарки. Городская администрация въехала сюда уже позже. Сейчас, конечно, вид уже не тот: вылетели все стекла в окнах, вблизи угла пролом, дом явно пытался гореть изнутри, но потух. Но в общем цел, что благоприятное обстоятельство, не было в этом уверенности.

«Городской дом» ('Штадтхаус) (середина 30-х годов)

Путь преградили автоматчики. Обер-лейтенант спрыгнул с брони:

— Группа управления связи главного командования сухопутных сил. Имею приказ доставить транспорт и документы крайсляйтера.

Среди охраны кто-то ахнул:

— Крайсляйтер! Что с ним⁈

— Спокойнее, — устало призвал связной обер-лейтенант. — Ранен, но легко. В госпитале окажут помощь, прибудет сюда. Вот «Адлеру» не повезло. Русский штурмовик разнес бомбой вдребезги. Прямо на наших глазах. Хорошо, все успели выскочить, в основном у сопровождающих контузии. Кстати, гауптман Тофель уже вернулся? Мы с ним расстались у госпиталя.

— Через наш пост не проезжал, — угрюмо сообщил унтерштурмфюрер, возвращая документы.

— Странно. Ладно, придется подождать. Покажите, где можно поставить бронемашину и проводите к кабинету крайсляйтера.

Дали сопровождающего, и «Пума» въехала во двор. В высоте неприятной решеткой темнел переплет бывшего стеклянного перекрытия — часть стекла уцелела, но все равно было как-то не по себе. «Небо в клеточку, костюм в полосочку». Нет, личное оружие пока при группе, но…

Очень верно говорило начальство — авантюра. Расчет на специфику конкретного дня — все летит в тротил, в огонь и хаос, тут даже у немецкой системы безопасности начинаются сбои. Но когда и как эти сбои проявятся…. Эх, надо было одному идти.

Обер-лейтенант Земляков привык к грузу ответственности, но одно дело документальная ответственность, и совсем другое дело за живых людей отвечать.

Броневик занял свое место в ряду немногочисленных гражданских и военных машин — пустоват двор.

— Рацию берем, пулемет оставляем, — распорядился обер-лейтенант, собирая вещички.

— Э, а пулемет у нас не того… — засомневался Янис.

— Другой найдем. Держи вот для отвлечения внимания…

Эсэсовец, сопровождавший группу связи от ворот, уже вернулся на пост. Вот никакого вам гостеприимства, пришлось идти самим, практически наугад. Где-то недалеко начали ложиться тяжелые русские снаряды — вздрагивало здание, с высокого купола-перекрытия сыпались осколки стекла, довольно увесисто и неприятно звеня и разлетаясь по мостовой двора. Опергруппа поспешно забежала в дверь.

— Быть убитым немецким стеклом — какая злая ирония судьбы! — поведал обер-лейтенант очередному охраннику СС.

— Отделаетесь ушибами. Конструкция стекла продумана нашими инженерами и строителями, — сурово сказал очередной унтерштурмфюрер, проверяя документы у троих вновь прибывших. — Вам следует явиться в канцелярию и…

Громыхнуло по зданию, посыпалась штукатурка, погас свет. Обер-лейтенант Земляков понял, что инстинктивно присел на корточки, собственно, и все присели. Выше, за перекрытием, что-то ломалось и рушилось, потянуло дымом…

Зажегся луч фонарика, унтерштурмфюрер торопливо схватил трубку телефона:

— Пожарную команду на второй этаж! Возгорание!

Вешая трубку, эсэсовец закричал на «связистов»:

— Не стойте, обер-лейтенант! Немедленно в бомбоубежище! Русские не собираются шутить! Вниз и налево!

Подсвечивая собственным фонариком, обер-лейтенант Земляков повел свою немногочисленную команду вниз.

— И что мы в бомбоубежище делать будем? — шепотом спросил Алекс.

— Как что? Мрачно проклинать «иванов», — проворчал командир опергруппы. — Что-то даже непонятно сейчас — вовремя начали долбать или наоборот? Мы вообще так не договаривались.

В нижнем коридоре зажегся тусклый аварийный свет. Спешили в убежище люди в форме и гражданские. Кто-то нервно подгонял. Вновь бахнуло — не в здание, но в неприятной близости. Это чем же таким лупят? 305-миллиметров, что ли? Евгений поймал за плечо рысящего в укрытие грузного господинчика:

— У меня срочные документы крайсляйтера. Где, черт возьми, его кабинет?

— Вы правильно идете, обер-лейтенант! Только в другую сторону по коридору и направо, — взвизгнул чиновник и вырвался.

Опергруппа проскочила несколько лестниц наверх — одну довольно широкую — и оказалась в пустующем ответвлении коридора — здесь тянулась ковровая дорожка, звуки доносились намного глуше, на стенах чуть покачивались рамы с живописью на темы яркой и насыщенной партийной жизни НСДАП.

Мелькнула чья-то спина.

— Партайгеноссе! — заорал обер-лейтенант Земляков. — Одно мгновение!

Тут бабахнуло прямо в здание, свет опять погас…

Луч фонарика, пробивая пыльную пелену, нашел уползающую корму человека — определенно гражданского образца.

— Где кабинет крайсляйтера? — воззвал Евгений, ловя за штанину. — Мне нужно передать документы. Срочно!

В глаза ударил свет другого фонарика.

— Что за спешка, дружище? — насмешливо спросил кто-то. — Вы хотя бы примите вертикальное положение.

— Сегодня верное и уставное положение — на четвереньках, — огрызнулся обер-лейтенант. — С кем имею честь?

Луч на миг осветил ухмыляющееся молодое лицо, форму…. Вот, прямо все нынче щегольские кожаные куртки носят, один обер-лейтенант Земляков бегает в грязном камуфляже.

— Гюнтер Барк, — представился насмешник. — Люфтваффе.

Евгений хотел намекнуть, что нынче люфтваффе летает довольно низко, можно сказать, на отрицательных высотах, но это было неуместно. Еще обидится летчик. Да и вообще шутить над героем-воякой, на шее у которого Рыцарский крест, а рука в гипсе, неуместно вдвойне.

Вновь зажегся аварийный свет, все встали и принялись отряхиваться. Обер-лейтенант полноценно представился, велел Янису-носильщику показать портфели, принадлежащие свите крайсляйтера. Всё сразу наладилось.

Сидеть и пить кофе в кожаном кресле, пытаясь не измазать его грязнющей формой, было довольно неловко.

— Брось, уж какие церемонии, — поморщился летучий гауптман Барк, ловко, хотя и одной рукой, добавляя в чашки коньяк из темной бутылки. — О мебели позаботятся. Уже после нас, разумеется.

— Черт с ней, с мебелью. Меня сейчас здорово развезет, — предупредил Евгений. — Двое суток практически не ел, не до того было.

— Ерунда, сейчас намекнем старине Карлу, — летчик бодро двинулся к двери небольшого кабинета. — Не вздумай вскрывать без меня сейф, мне тоже любопытно.

— Подожду. Моим связистам тоже бы чего-то перекусить…

— Непременно! — заверил Барк.

Потягивая кофе — вполне горячий и совершенно не эрзац — Евгений оглядел кабинет крайсляйтера. Понятно, не единственное место службы партайгеноссе Вагнера, обстоятельства последних дней сюда заставили переехать, но ничего так. Пусть скромно, но уютно.

Ситуация складывалась странно — оказывается, герой-пилот тоже ждал Вагнера, чувствовал себя в хозяйском кабинете как дома, помыкал стариной Карлом — исполняющим обязанности секретаря крайсляйтера, заменяя «так неудачно угодившую под бомбу бедняжку Карен». Что-то тут все слишком по-семейному, видимо, сплошь врут, как и с вовремя сдернувшей секретаршей. Может, Барк здесь по тому же дельцу? Молодой, красивый, дерзко-смелый, погибать и попадать в плен категорически не желает, мечтает о дальней и принципиальной эвакуации? Тем более, подшиблен герой-пилот, рука не действует, значит, есть все основания для самооправдания бегства. Судя по манере держаться, он в весьма дружеских отношениях с партайгеноссе Вагнером, вполне мог знать о шансе на бегство. Или случайность? Сплошь неясности. И главное — когда явятся эвакуаторы? Крайсляйтер уверен, что до последнего часа ждать не будут, операция требует основательности и неспешности. А русские — вот они, рядом. Между прочим, в буквальном смысле.

Обер-лейтенант Земляков заглянул в опустевшую чашечку. Вот действительно — гадание на кофейной гуще.

Вернулся улыбчивый герой-пилот:

— Твои вояки уже вовсю работают вилками. Сегодня в меню исключительно деликатесы — столовая закрыта, а старина Карл внезапно щедр. Экономить действительно нет смысла.

— Хоть что-то хорошее, — кивнул Евгений, устало вытягивая ноги. — Не слишком ли нагло мы здесь расположились?

Барк махнул здоровой рукой:

— Это как с деликатесами — не стоит волноваться о мелочах. Кстати, наш крайсляйтер действительно собирался сюда вернуться? Или у него найдутся дела поважнее? Дорога на Пиллау все еще открыта?

— Позволь мне не расслышать некоторых намеков, — вздохнул обер-лейтенант Земляков. — Я готов покинуть Кёнигсберг как можно быстрее, на город смотреть тяжело. Таков у меня и приказ — доставить пакеты и пробиваться обратно в Берлин. Насколько понимаю, крайсляйтер намерен действовать иначе. Полагаю, он вернется в Магистрат, как только сможет. Как минимум за транспортом и охраной. Его люди на шоссе крепко пострадали.

— С машинами и горючим дело обстоит неважно… — признал Барк, но тут старина-секретарь внес поднос с деликатесами…

Ужин (или ранний завтрак?) состоял сплошь из консервов и копченой рыбы, но хлеб был свежим, кофе отличным. Да и консервы ничего себе так… оказывается, крайсляйтер испытывал немалую любовь к качественным морепродуктам. Вот коньяка было многовато, пилот подливал и подливал. С другой стороны, разговор становился все более дружеским…

— Не боишься оставлять за спиной этого… — летчик кивнул в сторону секретарского холла и влил в себя еще стопку коньяка, — это же эстонец. Довольно скрытный, двуличный народ.

— Готов согласиться. Но этого парня знаю почти год. Отличный водитель, дисциплинированный солдат. Полагаешь, в Управление связи главного командования избыток надежных водителей? Мы несем постоянные потери, пусть и не такие, как наши герои-гренадеры. В общем, этому эстонцу я доверяю — Евгений вытер о салфетку жирные после угря пальцы, взял стопку. — Доверия к товарищам по оружию — вот чего нам чуть-чуть не хватает.

— Что ж, возможно, ты и прав. Как выяснилось, нам много чего не хватает, — пробормотал Барк. — Например, обещанного чудо-оружия.

— Не слышу, жую, — сообщил обер-лейтенант, запихивая вслед легко ушедшему коньяку ломоть тающей на языке рыбы.

— Очень верная тактика, — усмехнулся Барк. — Да, с доверием у меня не совсем ладно. Застарелая привычка доверять исключительно своему чутью, своему самолету и своему технику.

— Можно понять, — кивнул, дожевывая, Евгений. — Собственно, у нас, связистов, примерно так же, хотя и не столь романтично. Бегаем поодиночке, кому на маршруте доверишь? Только долг, пакет и личное оружие.

— Комрад, у нас много общего, — заметил пилот, вновь беря бутылку.

Насчет общего Евгений уже понял — у крайне улыбчивого камрада из люфтваффе имелся пистолет — прямо за поясом брюк. Выдала слишком короткая куртка. Вполне возможно, «Вальтер» или нечто аналогичное, компактное. И можно спорить, патрон уже в стволе. Ну, именно так в эти дни носят пистолеты все неглупые немцы-одиночки, вхожие к крайсляйтеру. Вдруг русские танки прорвутся, а у нас ствол в кобуре? Нехорошо выйдет.

Пистолет наготове и усиленное вливание коньяка в случайного знакомого еще ничего не доказывало. Вот разговор.… Ходят два мурлыкающих кота по кругу, дружески хвостами подергивают: пора рвать собеседника или объединить усилия? Нет, школа Отдела не позволяет первому пытаться собеседника подсечь, рискованно, упустим преимущество.

— Итак, чего мы оба ждем? — атаковал Барк, стремительный, как все истребители.

Евгений поднял бровь на манер бывшей начальницы:

— Полагаю, мы ждем крайсляйтера. Мне необходимо сдать документы, получить распоряжения. Далее мне предстоит непростой путь в Берлин и бои с русскими пехотинцами на коротких дистанциях.

— Но ты не спешишь?

— У меня приказ. И к тому же, Берлину предстоит примерно то же самое, — обер-лейтенант Земляков поднял палец к вновь дрогнувшему потолку. — Как говорят русские артиллеристы, «нет особого смысла менять шило на мыло».

— Часто бывал на Восточном фронте? — летчик вновь взялся наполнять стопки коньяком.

— Еще бы, — с тоской подтвердил Евгений, следя за проклятой стопкой — это определенно последняя, больше и нельзя, и не лезет.

— Тогда начистоту, — Барк пристукнул бутылочным дном о стол. — Нам обоим понятно, что это конец. От Германии практически ничего не осталось. Но она возродится! Там! В немыслимой дали! Где открыли новые земли наши пронырливые, но скромные ученые. И я хочу участвовать в славном процессе колонизации!

— Это было бы неплохо, — согласился обер-лейтенант Земляков. — В Берлине ходят упорные слухи об этих делах. Поэтому я был рад заданию. Но есть ли реальная надежда?

— Надежда всегда остается! — провозгласил Барк и засмеялся. — Хотя мы и не вышли мордами, родословной и воинскими званием. Я, вояка, трижды сбитый и выживший, имеющий Рыцарский крест, воевавший в небе с 1943-го, им не нужен. Каково, а⁈ Предпочитают вытащить старых, разжиревших партийных боровов, их кривоногих баб и прыщавых детишек.

— Такова жизнь, дружище Гюнтер, — вздохнул Евгений.

Представителя люфтваффе порядком развезло. С одной стороны это хорошо — представитель толмаческо-разведывательной службы побеждал в непростом алкогольном поединке, с другой — а что толку? Дружище Барк пока не сказал ничего полезного. Просто самолюбивый сопляк с рыцарской цацкой на шее, которому очень хочется жить.

— Это несправедливо, — злобно процедил Барк. — Я хочу туда. Я уже достаточно летал над этой землей. Вечно загаженные дороги и разрушенные дома под крылом самолета, кишки траншей и грязные воронки. А там, говорят, необыкновенное небо. Дружище, ты хочешь увидеть чистое золотистое небо?

— Еще бы! — честно сказал Евгений.

— Предлагаю объединить усилия. Мы заставим старых пердунов считаться с молодыми боевыми офицерами!

Пришлось пожать руку пылкому летучему герою. Особого, соответствующего моменту душевного трепета Евгений не испытал.

— Пошли! — скомандовал гауптман, опрокидывая в глотку заключительную стопку.

— Куда? — изумился Евгений, тайком выплескивая напиток на ковер. — Не лучше ли ждать здесь? Они ведь должны сюда прийти.

— Они всегда приходят под утро. Заставляют счастливцев напоследок вдоволь поволноваться. Я провел расследование, кое-что вынюхал, — Барк не особо видяще уставился на свои наручные часы. — У нас еще час. Или два. Но мы можем перехватить проводников раньше, прямо на подлете — они уже где-то здесь. И к тому же нам необходим коньяк. Пошли! Смелее, дружище!

Вираж логики представителя люфтваффе порядком озадачил Евгения. Имелось ощущение, что не с тем связался обер-лейтенант Земляков. Наверное, истребитель умелый, но так… балбес балбесом. Но пилот уже шел к двери, оставаться и вызывать взрыв негодования было неуместно.

Вывалились в приемную. Ковер слегка уплывал из-под ног. Еще хорошо, что угорь был жирным, слегка подстраховал желудок.

— Карл, мы скоро вернемся! — объявил летчик. — Не покидай пост, жди!

Евгений кивнул своим бойцам, чинно сидящим на диванчике. Те в ответ смотрели с некоторым изумлением, собственно, Карл из-за своего стола примерно так же пялился. Ну да, накидались господа офицеры. Совершенно не вовремя.

— Главное, не подавать вида. Мы ничего не знаем, — заплетающимся языком напомнил Барк, увлекая подельника по коридору.

Землякову здорово хотелось пальнуть в затылок неукротимому пилоту, вернуться в кабинет, спокойно сесть, а лучше лечь, и ждать. До утра придут, а если не придут… значит, этот этап операции провален. Но сесть-то надо. Вот сука летчик, и куда потащил? Вообще гад. Орден ему не напрасно нацепили, заслужил, сволочуга. Куда премся?

Как оказалось, дорогу Барк вполне знал. Миновали пустынный коридор с ковровой дорожкой, лестницу. Откуда-то послышалась приглушенная музыка — Земляков подумал, что ослышался. Пилот многозначительно поднял палец вверх, кивнул на дверь.

— Стучать нужно вот так!

На дробь сигнального стука дверь отворилась. Пилот выкинул руку в приветствии:

— Хайль Гитлер! Люфтваффе и связь!

Внутри захохотали.

Обер-лейтенант Земляков обнаружил, что не так уж пьян. В смысле, если сравнивать с другими. Небольшая столовая, а может бар-столовая, была переполнена: офицеры, некто в гражданском, девицы и молодые фрау из «Свиты СС»[4] и «Помощниц вермахта»[5]. Орала музыка, в густом сигаретном дыму и перегаре шевелились фигуры, плакали и хохотали. Иногда очень характерно шевелились, особенно на диванах у стены. О майн готт! Как говорится у русских — «да тут все в жопу». Вот так иногда конец войны выглядит, врата ада…

Обер-лейтенант Земляков хлебнул из кем-то поданного стакана, отвел глаза от тщетно пытающейся одернуть юбку рыже-сочной медсестры. Дружище Барк, сука, исчез — кажется, полез к буфету на разведку. Дышать было трудно, вино на коньяк ложилось очень плохо, музыкальный посвист пластинки и чуть шипящий голос поющей Ильзе Вернер[6] терзали слух. Рядом качался в танце оберштурмфюрер, обнимающий некое юное, горько рыдающее создание с размазанным ало-помадным ртом. Кто-то кричал о «еще бутылке чудо-оружия»….

Кошмар. До службы юный Земляков видал всякое, бывало, отрывались не-по-детски, чего уж там, но до такой крайней упоротости не доходило. В углу у буфетной лежало с десяток тел, белый как мел лейтенант-артиллерист определенно не дышал. Евгений попытался пристроить стакан с вином на загаженный стол, тут его схватили за руку:

— Вы кто?

Фройляйн была красива, даже несмотря на крайнюю степень упитости: голубоглаза, белокура, с маленьким и розовым вспухшим ртом. Взгляд безумный, рука цепкая, с острыми ногтями. Белая блузка напрочь лишилась пуговиц — остался только серебряный значок со свастикой на лацкане — на белоснежной ткани пунцово-винные и иные пятна. Вот та самая… знаменитая белокурая бестия.

— Я связь, — пробормотал Евгений, стараясь не морщиться от боли в руке.

— О, значит, ты всё знаешь? — бухая валькирия жутковато улыбнулась. — Скажи, связь, русские уже здесь?

— Еще нет. Завтра будут.

— Так зачем время терять? Я же так мила, разве нет?

Обер-лейтенант Земляков пытался мужественно сопротивляться, уперся свободной рукой о столик — не помогло — рывком притянули, розовый кукольный рот впился жестоким поцелуем. Со стола сыпались стаканы, кто-то дьявольски хохотал за спиной, а легкие наполнялись парами рома — валькирия была полна этим напитком по самые гланды. Евгений понял, что сейчас задохнется.

«При выполнении особо важного задания, в борьбе с превосходящими силами алкоголя и бл…» — вот прямо так и напишут.

Спас летчик-герой. Евгений почувствовал, что прекрасную душительницу тянут назад — она упиралась, но не выдержала, прервала поцелуй и взвизгнула — оказалось, её сгреб за густые волосы героический Барк. Выдохнуть хоть что-то благодарное обер-лейтенант Земляков не успел — ему не глядя сунули три бутылки.

— Я хочу связь. Или двоих, — морщась от безжалостно треплющей волосы руки, поведала валькирия.

— Уступаю дорогу люфтваффе, — поспешно пробормотал Евгений.

Его явно не слышали — уже целовались, словно жизнь из друг друга высасывали. Ну, главное — многострадальную руку обер-лейтенанта отпустили.

Прижимая к груди бутылки, обер-лейтенант Земляков пробился сквозь музыку и дым к двери. Сердце колотилось, даже протрезвление некое накатило. Или это от боли в руке мысли прояснились?

У дверей не выдержал, оглянулся. Барк был еще жив. Даже весьма. Вообще умеют немцы самозабвенно срываться в грубую порнуху, выкладываются душевно. Впрочем, эти двое, наверное, считают, что это их последний секс.

Евгений вывалился в комнату охраны.

— Спешишь, камрад? — малоразборчиво спросил унтерштурмфюрер.

— Увы, имею срочное задание, — оправдался Евгений, прижимая к груди неудобные бутылки.

Препятствовать выходу не стали — второй эсэсовец был занят — блевал за кресло.

В коридоре было хорошо: тихо и воздух почти чистый, только чуть пыльный. Доносились глуховатые разрывы — сейчас артиллерийский огонь вели по цели не очень отдаленной, наверное, по Северному вокзалу. Евгений сел под стеной, пытаясь отдышаться. В башке было отвратительно: опьянение чуть отступило, но голова кружилась, болела. Не надо было проклятый «Блютгерихт» даже пригублять. Вот же дрянь, смешал все-таки. И рука зверски болит. Посмотрел — с левой руки капала кровь. Ну и ногти у этой голубоглазой стервы…

Ну его к черту. Агентурная работа, да еще в таких условиях — вообще не наш профиль. Нечего было и браться.

Со стоном поднялся, утвердился на ногах. Бутылку оставляем, две берем…

Найти обратную дорогу было не так сложно. Голова соображала, только как-то ограниченно. Оставил за дверью еще одну бутылку, вошел в кабинет. «Тыловые службы» уставились во все глаза. Наверное, не верили, что обер-лейтенант обратно доползет.

— Да, это было нелегко, — признал мученик, сжимая бутылку здоровой рукой.

— Господин обер-лейтенант, у вас кровь, — встревоженно указал Алекс.

— Травма, — согласился Евгений. — Карл, у вас есть бинт или салфетка? Мы отдали свои перевязочные средства партайгеноссе крайсляйтеру.

Бинт нашелся, секретарь довольно ловко забинтовал пострадавшую руку. Что думал о характерных повреждениях от ногтей-когтей, он, к счастью, не вздумал раскрывать. Зато Алекс вновь указал:

— И губа. У вас губа лопнула, господин обер-лейтенант.

— Мелочи, переживу.

— Но если зараза…

Все же соображал Евгений так себе. Черт с ней, с заразой, вот отчего Янис этак многозначительно подмигивает? Не мог же он знать про валькирию… собственно, он на дверь кабинета крайсляйтера намекает. Так…

— Благодарю, Карл. Дружище, вы наверняка спасли мне конечность.

Помахивая бутылкой, героический командир опергруппы направился к двери кабинета. Никто не остановил, но вслед смотрели пристально.

Так, гости. Двое, военная форма, но знаков различия не видно, поверх формы надеты прорезиненные удлиненные куртки морского образца. Молчат, не в восторге от встречи.

Евгений тщательно прикрыл тяжелую дверь.

— Доброй ночи, господа. Вы прибыли за партайгеноссе Вагнером? Боюсь, он нас сегодня не навестит. Занят.

— Это точно, обер-лейтенант? — прервал молчание гость пониже ростом.

Понятно, это старший.

Земляков пожал плечами, прошествовал к крайсляйтерскому диванчику, с облегчением рухнул, закинул ноги на подлокотник, утвердил ценную бутылку на груди, после чего философски высказался:

— В чем можно быть уверенным в такие ужасные дни и ночи? Просто полагаю, что если крайсляйтер не явился до сей минуты, незачем и надеяться. Кёнигсберг стал чертовски опасным городом.

— Хорошо, — старший гость посмотрел на часы, — мы ждем пять минут и уходим.

— Присаживайтесь, — пригласил новоявленный хозяин кабинета — наверняка и у вас ночь выдалась беспокойной. По глотку для тепла? У меня тут есть… э-э, бренди.

— Мы на службе, господин обер-лейтенант, — сказал высокий и усмехнулся.

— Как угодно. Кстати, раз мы уже все равно ждем непонятно чего, — Евгений удобнее задрал ноги в грязных сапогах, — поясните, зачем вам Вагнер? Безусловно, верный партиец, талантливый организатор, прекрасный человек, но в данной-то ситуации.… У него же ревматизм. Зачем новой колонии заведомо нездоровые люди? Это же бессмысленно. Спасаете за прежние заслуги? Бросьте, не та ситуация.

— Не понимаю, о чем речь, обер-лейтенант, — равнодушно пожал плечами старший гость.

— Речь о целесообразности, — пояснил Земляков. — Если — беря исключительно к примеру — эвакуировать молодого, образованного и догадливого офицера, мы сэкономим почти пять минут и бутылку… э-э, бренди. Возможно, этот разумный выбор спасет будущую колонию.

— Перестаньте говорить загадками, мы не понимаем, — отперся старший. — Кстати, у вас у самого слабое зрение.

— У меня⁈ — Евгений обидчиво поднял очки на лоб. — Мне просто идут хорошие очки. Уж такая у меня форма лица. А зрение отличное, могу стрелять из пращи и лука.

— Из лука? — неподдельно удивились гости.

Умной беседе помешало вторжение представителя люфтваффе.

— Пилотировал как по маякам, — сообщил Барк, ставя подобранные в коридоре бутылки. — Замечательная идея оставлять ориентиры, сразу видно специалиста по связи. У нас гости? Это те самые?

— Они, — подтвердил Евгений, не делая попытки встать.

Покачивающийся гауптман повернул ключ в двери и уставился на гостей:

— Ваши звания и имена, господа?

— Они не имеют значения, господин Барк, — сухо сообщил старший «резиновый» гость. — И то, что мы вас знаем и уважаем как прекрасного летчика и героя, тоже не имеет значения.

— Странно. А что же тогда имеет значение? — удивился пилот.

— Утвержденный список. Мы забираем по списку. И ничего не решаем сами, — объяснил гость.

— Так. Давайте начнем сначала. Крайсляйтер решил остаться в городе и к моменту эвакуации не явился. Мы должны уважать его мужественное решение. Следовательно, в списке появилось вакантное место. Отчего я, или мой друг, не можем занять это место? Мы с обер-лейтенантом готовы кинуть жребий.

— Готовы и можем, — подтвердил Евгений, баюкая на животе бутылку.

— Не можете, — вздохнул гость. — Места для вас не будет. Поймите, это зависит не от нас. Мы лишь техники, собирающие и сопровождающие утвержденных лиц. Вас нет в списке. Ничем не можем помочь.

— Понимаем, долг и дисциплина. А так? — мгновенно преобразившись и перестав пьяно покачиваться, гауптман выхватил пистолет.

Точно — «Вальтер» ППК. Много, много общего, интересы и увлечения у собравшихся одни и те же.

— Прошу вас, уберите оружие — монотонно попросил старший «резиновый». — Мы ничего не можем сделать.

— А если я прострелю вам ногу? — с любопытством уточнил Барк.

— Я всего лишь останусь с вами, — вздохнул гость. — Поверьте, мы действительно бессильны что-либо изменить. Вы не понимаете ситуации. Мы лишь проводники первого этапа. Если мы вас приведем к месту передачи, это ничего не даст. Нас немедленно ликвидируют, более того — уничтожат наши семьи.

— О, они — ваши домочадцы — уже там? Везунчики, у них есть шанс выжить, — восхитился пилот и выстрелил.

Старший «резиновый» рухнул на ковер и застонал. Его напарник попятился.

— Высоковато взял, — прокомментировал замерший на диване обер-лейтенант Земляков. — Верхняя треть бедра, это гарантированная высокая кровопотеря. Нужно перевязать или умрет.

— Плевать! — Барк выстрелил еще дважды — прямо в лицо лежащему. — У нас в резерве еще один проводник.

— Господа, я не могу… — прошептал бледный как мел последний «резиновый».

Пилот выстрелил — попортил дубовую панель у головы проводника — тот рухнул на колени. Вскрикнул:

— Это бессмысленно! Вы не понимаете, даже если я вас поведу…

— Это ты не понимаешь. Следующая пуля — тебе в переносицу, — пообещал бесстрашный герой люфтваффе.

В дверь застучали. И довольно нервно.

— Эй, тихо там! — рявкнул пилот. — Я не слышу ответа!

Последнее относилось к проводнику, но тот ничего и не говорил, и даже не пытался вскочить — только закрыл глаза.

Лицо Барка — гладковыбритое и красивое — жутковато исказилось. Прямо кабан какой-то щетинистый, а не жизнерадостный герой-летчик. Вон как жить ублюдку хочется, и непременно на свободе, гордо паря в мифических золотистых небесах. Застрелит «резинового», переступит через тело и двинется дальше в поисках спасения, сверхчеловек хренов…

…Стукнуть очередной выстрел не успел. Вместо этого увесисто хрястнула об пол скатившаяся с живота переводчика бутылка этого самого… э-э, бренди. Довольно звучно раскололась-лопнула, даже обреченный проводник вздрогнул, глаз приоткрыл, покосился.

— Дружище, ты… — с искренним возмущением начал гауптман Барк, глядя на растекающуюся по паркету ароматную лужу…

… вот тут стукнул выстрел, и сразу второй…

… стрелял Евгений сквозь карман парки без особой уверенности. Но короткоствольный «Вальтер» и некоторый опыт тренировок в данном не особо честном стрелковом приеме не подвели. Пилота качнуло, он сделал шаг вперед и повалился лицом вниз на ковер…

… вот как бывает — бутылка как бомба бахает, а низвержение кавалера Рыцарского креста по звуку напоминает падение старого тюфяка.

Обер-лейтенант Земляков сел на диванчике и сказал:

— Дружище Гюнтер был невыносимо груб и непоследователен. Это нервы и алкоголизм. Мы должны его простить. Бедняга! Ладно, перейдем к нашим проблемам. Давайте так…

В этот момент из замка кабинета вылетел ключ — точно пулей из скважины выбили. В следующий момент распахнулась и сама дверь — на пороге был секретарь Карл…

…Да что ж они все подряд такие всколоченные, неуравновешенные и непременно с пистолетом в руках⁈

Евгений понял, что совершенно напрасно оставил «Вальтер» в кармане…

…Карл дико взглянул на лежащие тела и на так и оставшегося коленопреклоненным «резинового» проводника. Начал разворачиваться к обер-лейтенанту, вскидывать пистолет и разевать рот…

… кричать и стрелять будет одновременно. И как они всё сразу успевают?…

… а Евгений не успевал. В смысле, нащупать рукоять «Вальтера» успел, но стрелять было неудобно — не с той стороны оказался пистолет. Остается попытаться скатиться с дивана…

— Ррр… — начал Карл, нащупывая девятимиллиметровым зрачком «Парабеллума» грудь гостя…

… договорить не успел — за спиной из дверного проема мелькнул винтовочный приклад, кратко, но весомо приложив секретаря по затылку…

… падение дружищи Карла вышло средним — большей частью мягким и тактичным, поскольку на ковер, но колени брякнули о паркет, да еще «Парабеллум» бабахнул…

…— Вот это своевременно, — признал Евгений, и сам уже лежащий на полу. Невыносимо воняло бренди и было больно…

Снова бинтовали несчастливую руку — осколок бутылочного стекла воткнулся прямо в бинт, пробил, снова пошла кровь. Обер-лейтенант Земляков подставлял длань и болезненно морщился — не от боли дурацкого пореза — от резких движений и яростного запаха бренди не на шутку замутило.

— Так, на чем мы остановились? А! — Евгений нашел взглядом неподвижного «резинового» проводника. — Давайте так: я и мы в вас не стреляем, а вы нас проводите к начальству. Там и проясним ситуацию. Время — денежки![7]

— Меня убьют, — пробормотал проводник.

— Естественно, риск есть. Но что делать, дружище, у вас задание, у меня задание, мы обязаны найти некий компромисс. Смотрите, сколько людей пострадало, причем совершенно напрасно. Мы с вами и сами живы только каким-то чудом. А могли бы сразу договориться как разумные люди. Решайтесь, терять нам нечего.

— Хорошо, — проводник принялся тяжело вставать с пола. — Но я вас, господин обер-лейтенант, предупредил.

Потайная дверь скрывалась за одной из дубовых панелей. Евгений и сам бы туда искать первым делом полез — уж очень не к месту красовалась этажерка с бюстом фюрера. Впрочем, Гитлер везде не к месту.

Проводник аккуратно отставил утяжеленную бюстом мебель. Стенная панель оказалась незапертой.

— Прошу, господин обер-лейтенант.

— Только после вас, дружище. Алекс, фюрера на место верни… Портфели оставляем, остальное берем.

Втянулись в сыроватую темноту: прорезиненный проводник, заново забинтованный обер-лейтенант, отягощенный имуществом Янис, замыкающий радист со своим, не очень нужным сейчас, радио-ящиком.

Ход был относительно новым — грубоватый бетонный коридор. Евгению стало чуть легче — во влажной прохладе от омерзительного слова «дружище» и спиртного не так мутило, иди себе за мелькающим светом фонарика, да ни о чем не думай — все равно среагировать не успеешь.

Нет-нет, надо успевать думать и реагировать. Обер-лейтенант Земляков перекинул автомат на грудь. Закончились кабинетные игры с эстетскими угрями и выпивкой, дикие валькирии тоже, к счастью, закончились. Нормальная боевая работа.

* * *

7 апреля 1945 года. Кенигсберг.

7:10−8:15

Не светились толком стрелки часов — хрен его знает, сколько времени. Вообще здешняя «боевая работа» оказалась на редкость темной и монотонной. Опергруппа и проводник просто шли. Мины и засады не попадались, зато грязищи и вонищи сколько угодно. Узкий ход под Штадтхаусом достаточно быстро вывел в подземные коммуникации: коридоры чуть попросторнее и явно стариннее: своды, выложенные почти черным кирпичом, весенняя, помноженная на исконную прусскую, сырость. Порой шли по воде, иногда зачерпывая голенищами сапог. Обер-лейтенанту Землякову было наплевать — что ноги, тут и так подыхаешь.

Блевал дважды. Подчиненные и проводник ждали в тишине. Ну как в тишине — подобные звуки лучше не слушать. Янис давал флягу прополоскать рот — ума и силы воли не вливать в себя воду у командира все же хватало. Проклятое люфтваффе и коньяк! В жизни больше… ни того, ни другого…

Вроде стало шире и еще влажнее — теперь луч фонарика скользил от стены до стены, задевая какие-то трубы и канал в полу — узкий, но с виду довольно глубокий, для стока воды. Направление движения обер-лейтенант давно утерял, вся надежда на подчиненных — Янис по этой части специалист, да и Алекс неплох.

— Сейчас будет дверь, господин обер-лейтенант, — предупредил проводник.

Судя по голосу, человек уже ни на что не надеется. Вообще он больше всего похож на мобилизованного работягу, явно нет военной выучки и навыков, попал бедняга так попал.

— Можете остаться за нашей спиной, — предложил Евгений, сплевывая отвратительную слюну.

Проводник пробормотал что-то невнятное: про свою жизнь канализационного мастера и господ, никогда не знавших ароматов настоящего дерьма.

Дверь определенно проскочили бы — совершенно незаметна среди железных балок, укрепляющих свод. Проводник повернул-отдраил ржавые рукояти, скрипнуло — открылась узкая, по типу корабельной, дверь-люк.

Из нее пахнуло рекой…

Собственно, это и была пристань: короткая, по сути, выступ в туннеле над водой, чуть более очевидный, чем кирпичные нагромождения вокруг. Видимо, это была «изнанка» фундаментов какого-то приречного сооружения. Левее на воду падал отблеск дневного света — наверху зияла пробоина, оставленная авиабомбой или крупнокалиберным снарядом. Доносился гул артобстрела. Но отвлекаться и разглядывать не было времени.

У причала стоял низкий катер — видимо, бронированный, в распахнутом люке торчал человек в мятой морской фуражке. Оружия у него не было видно. Евгений посветил фонариком…

Моряк раздраженно прикрыл глаза ладонью:

— Прекратите, я и так почти ничего не вижу.

— Простите, капитан, — обер-лейтенант Земляков отвел луч фонаря, успев разглядеть узкое утомленное лицо и действительно красные воспаленные глаза.

— Не стоит извинений, — моряк пытался проморгаться. — Вель, пассажир с вами?

— Нет. И мой напарник… — выдавил из себя проводник.

— Жаль. Напрасно ждали, — моряк заерзал, явно собираясь исчезнуть в тесном люке.

— Стоп! — Евгений воззвал к голосу разума кригсмарине. — Крайсляйтер отказался от эвакуации, решив до конца отстаивать с оружием в руках твердыни Кенигсберга. Но откомандировал меня…

— Стыдитесь, обер-лейтенант. Вы наглый самозванец, к тому же безобразно пьяны, — отрезал моряк. — И это в такой тяжелый час для Германии⁈ Советую вернуться на свой пост и умереть достойно, с оружием в руках.

— Да ты мне еще насоветуй, тухлая канальская крыса! — гаркнул Земляков. — У меня приказ, четкий и однозначный. Мне нужно передать пакет руководителям эвакуации. Сопровождающие остаются, у них нет желания драпать на вашем корыте.

— Определенно, — подтвердил Янис. — Собираюсь вернуться к жене и сыну.

Моряк глянул пристальнее:

— Это еще кто? Поляк или литовец? Вы спятили, обер-лейтенант, открывать секреты рейха всяким…

— Пакет хоть возьмите! — крикнул Евгений.

Башка в морской фуражке молча и стремительно исчезла в захлопывающемся люке.

Что-то щелкнуло — проводник издал звук боли и начал оседать на кирпич. Оперативники мгновенно распластались рядом, Евгений ощутил-угадал прошедшую над плечом пулю…

…— Слева! — крикнул Алекс.

…Видна была слабая вспышка в углу под сводом — били, видимо, из винтовки с глушителем. Опергруппа ответила огнем из двух автоматов и винтовки — что вышло поплотнее…

Перестрелка угасла мигом — противостоял один человек, и достали его мгновенно. Звякнул упавший карабин с оптическим прицелом…

Евгений, не пытаясь рассмотреть, что там со стрелком, перекатился на локоть и выпустил остаток магазина в рубку катера — заискрили опасные рикошеты.

— Э, так ее не возьмешь, — прорычал Янис, сбрасывая саперную сумку.

— Ну попробуй, — обер-лейтенант сменил магазин.

Хренова «она» вот — в двух шагах от оперативников, но получается, недосягаемая, неспешно урчала двигателем. Не особо быстроходная, вообще не глиссер, но как ее… Стоп, а почему у Яниса «она»⁈

Неумеренное потребление коньяка разительно снижает умственные способности. Только сейчас дошло до обер-лейтенанта: это «Зеехунд»[8], только ее полузакрытую причалом рубку и корпус узнать сложно. Да и рубка какая-то видоизмененная. А говорили: «подлодка в водах Прегеля? Не смешите, это легенда». Впрочем, немцы склонны к воплощению всякого… мифического.

Корыто окончательно развело свои дизельные «пары», шустро двинулось от импровизированной пристани. Теперь было совершенно очевидно: светло-серый узкий рыбий корпус, короткая мачта-перископ…

— Стой-стой, куда, просто кинь, — закричал Евгений.

Но было поздно — Янис коротко разбежался и прыгнул на уходящую цель. Вышло выразительно — длинноногая тень в развевающейся парке, длинный полет над водой, звучное приземление на палубу. Прямо олень пятнистый, а не товарищ Выру.

— Люк, люк на прицеле держи! — закричал обер-лейтенант Земляков, подхватывая винтовку рискового прыгуна-эстонца. Сейчас высунутся морячки из люка, звук падения экипаж «Зеехунда» определенно слышал.… А если прикрывать огнем, как бы самого Яниса не задеть…

Люк не открылся — лодка уже стремительно погружалась.

— Бросай! — хором закричали оставшиеся на суше оперативники.

Ну, это же Янис — пока не доделает, не уйдет. Длинные две-три секунды… наконец, закончив с возней у перископа и антенны, боец бросился в воду. Собственно, что там бросаться — рубка «зеехунда» уже скрылась в воде…

… вот плыл товарищ Выру быстро — глубины, даже речные, он жутко не любил. Оперативники упали на край причала, протянули руки…

— Э, ступеньки тут, — прохрипел Янис, направляясь куда-то к углу кирпичного нагромождения.

Выдернули по незаметным ступенькам — с бойца текло, словно треть вод Прегеля с собой прихватил…

Антенна и перископ «зеехунда» уже скрылись.

— Не сработало? — Алекс оглядывался на воду.

— Должно. Э, я на максимум поставил, — пояснил Выру, пытаясь выпутаться из отяжелевшей мокрой парки.

Начали выжимать куртку, тут кирпич под ногам слегка дрогнул. Оперативники уставились на воду — вспух пузырь, не особо большой.

— Место запоминаем, — призвал Евгений.

Место запомнили: и относительно причала, и по местоположению подсвечивающей пробоины в своде. С надеждой следили за водой — нет, никто не всплыл, ну, не считая всякого мусора, пузырей и прочего дерьма.

— Жаль, — Евгений ядовито сплюнул в воду. — Капитан мог бы и выплыть, хамло такое. Побеседовали бы вдумчиво.

— Может, лодку вообще не пробило? — предположил Алекс. — Они же, субмарины, крепкие.

— Э, я килограмм заряда поставил. Всё, что было. Должно пробить, — заволновался Янис. — Нужно было время меньше выставить. У причала было бы удобнее смотреть.

— Так прямо на причале еще удобнее, нужно было ее сразу втаскивать за хвост-винт, что там у нее есть. Пробил ты ее, пробил. Но в целом как-то не очень удачно получилось, — Евгений скинул куртку. — Надевай, мне и так жарко.

— Вы, господин обер-лейтенант, на Яна еще слегка дыхните — мигом согреется, — посоветовал Алекс.

— Что за намеки? Я вел оперативную разработку. Да, не очень удачную, но уж как мог.

— Э, какие оправдания? — подрагивающий Янис натягивал сухую куртку. — Вы так набрались, что мы уж думали — в таком состоянии можно только оперативно спать. Выглядели оба, извиняюсь, «в дугу». Но ты ничего, справился.

— Угу, результаты просто блестящие, — согласился командир группы. — Летчик, скотина такая, похоже, тоже больше притворялся. Ладно, нужно определяться и к своим выходить. Тут мы ничего больше не сделаем. Особенно без водолазного оборудования.

Обыскали проводника и стрелка — естественно, ничего ценного не обнаружили. Связи не было, что тоже естественно — как минимум антенну нужно наверх, на белый свет закидывать. В целом, напортачили по всем направлениям, еще хорошо, что личный состав цел.

А наверху все громыхало и громыхало….

Рубка подлодки «Зеехунд» (и что-то предчувствующий немец)

* * *

Обстановка на утро 7 апреля.

Ночью бои продолжались, к 3:00 капитулировал немецкий гарнизон форта № 5а «Лендорф». Ночью нашими войсками был взят Шпандинен[9], имелись и иные продвижения.

К утру часть фронта проходила по линии каналов[10] и ручья Ланд-Грабен (р. Голубая).

Утром наши армии продолжили атаковать по прежним направлениям. Основная задача дня — выйти и овладеть переправами на реке Прегель.

К сожалению, с утра погода снова подвела — авиация действовала ограниченно.

[1] Ныне площадь Победы.

[2] Здание городской администрации, оно же Магистрат, на Адольф-Гитлер-плац. По понятным причинам, и здание, и площадь, да и все остальное в этом городе неоднократно меняло название. В тексте фигурируют названия разных времен до 1945-го года.

[3] О степени повреждений здания магистрата в дни штурма имеются весьма противоречивые сведения. В любом случае здание пострадало не столь фатально — в наши дни в нем (многократно перестроенном) располагается администрация города Калининграда.

[4] Бытовавшее название женской службы «SS-Gefolge». Формально женщины не могли числиться в СС, но служили связистками-телефонистками, машинистками, надзирательницами и тп. Если говорить в целом, в запутанной системе многочисленных и разнообразных немецких вспомогательных служб путались и сами немцы (личное мнение хорошо осведомленного переводчика Е. Землякова)

[5] Женские вспомогательные формирования, носящие звучное наименование «Wehrmachthelferinnen» — в феврале 1945-го под этим названием объединили женские службы вермахта, кригсмарине и люфтваффе.

[6] Ильзе Вернер — нидерландско-немецкая певица и актриса (1920–2005).

[7] В оригинале звучит как «Zeit ist Geld». Действительно весьма жизненная и практичная немецкая пословица.

[8] Seehund (нем. «Тюлень») — немецкая сверхмалая подводная лодка. Водоизмещение около 15 тонн, длина около 12 метров. Экипаж — 2 чел. В 1944−45 годах было построено около 300 экз. Боевая модификация «тюленя» вооружалась двумя торпедами, чем вооружались диверсионно-транспортные варианты этих лодок, да и существовали ли они, точных сведений нет.

[9] Сейчас Суворово.

[10] Сейчас это пруд Школьный — пруд Нескучный — Питьевой канал.

Глава 14

14. Стволы и приказы

Бой в Кёнигсберге. Бойцы 3-го Белорусского фронта

7 апреля 1945 года Кёнигсберг

(вторая половина дня)

Прямо даже замучился старший лейтенант Терсков — не от боевой работы, а от её необычной организации. Частью вообще непонятно, как и что делать, и подсказать особо некому. С другой стороны, прикрытие оперативной группы кому попало не доверят, тут свои премудрости, своя степень ответственности. Хотя, возможно, что виски начало ломить просто от Кёнигсберга — в таком враждебном городе голова заболит у любого бронетанкового командира.

Продвигались к реке Прегель, вокзалу и электростанции — бои уже шли в том районе. До этого опергруппа проверила два адреса: квартиру какого-то важного фрицевского чина — оказалась начисто сгоревшей, оперативники сказали, что еще несколько дней назад спалилась, потом посмотрели предприятие, закодированное как «Объект Рама» — выяснили, что уничтожен, похоже, немцы вчера подорвали. Тут можно было серьезнее поискать: хотя корпус обрушился, но под завалами и в подвалах многое могло уцелеть. Но задерживаться не стали. Олег вопросов не задавал, но понимал — следует спешить по горячим следам, вдруг кто-то из знающих немцев отстал, замешкался, и ему удастся «хвост прищемить». Командовал контрразведчиками майор из ОКР фронта, работала группа слаженно, оставалось лишь ей прикрывать-охранять, не зевать «во время следственных действий». Вот любил Олег детективы, особенно правильные, современные, советские, но не подозревал, что по следу можно идти и на танке.

Двигались по-прежнему колонной: разведка на бронетранспортере, танки, опять саперный бронетранспортер, далее грузовые машины опергруппы, связи и медицины, замыкающая бронетехника — третий танк, зенитный и саперный бронетранспортеры. Связь оставалась устойчивой, что, прямо сказать, удивительно. Шли через кварталы, уже отбитые у немцев, но как выражались в радиопереговорах, «еще не совсем очищенные». Временами колонну обстреливали — не очень настойчиво, с сильной группой ошметки прячущихся фрицев связываться не хотели. Но опять был ранен сапер «Линды», что было худо — редели ряды бойцов майора Васюка. Оставили охрану из саперов у «Объекта Рама», а до этого были раненые, позже вот опять. Убит был только один боец — осколком мины достало, таких потерь никак не избежать, хоть сколькими танками прикрывай. Но плохо, плохо — этак в опергруппе только собственно оперативники останутся, да танкисты со связистами. Что явно затруднит те самые знаменитые следственные действия. Хотя оперативники, те тоже опытные, наверное, справятся…

Приглядывал экипаж «ноль второго» за оперативниками и по обязанности, и чисто так, невольно. Вот честное слово, невольно — на старшего лейтенанта Мезину почему-то смотришь, даже если вовсе не собираешься того делать. Следовала техническая консультантка «смершевцев» на отдельном «додже», под охраной мелкого сердитого старшины. Хотя, может и не под охраной, а под конвоем-опекой. Было понятно, что важный и нужный человек, редкой специализации. Но технический танковый комбинезон сидел на ценной оперативнице прямо как родной.

Преобразилась товарищ Мезина. В темном, уже пропылившемся комбинезоне, обвешанная подсумками с обоймами, штыком и прочим, с длинной винтовкой СВТ, в каске, начисто покрывшей светлые волосы, и все равно узнаваемая даже издали.

— Вот гарной бабе все к лицу, даже железяки, — отметил зоркий, хотя и излишне длинноязыкий Грац.

Замечание было верное, но несвоевременное — следовало побольше следить за иными сторонами боевой ситуации.

Напоролась группа у пересечения Эльхштрассе и Зоденвег[1] — на карте казался перекресток как перекресток, пусть и чисто старинный — расходилась впереди улица, на две делилась, в приличных городах так уже не строят, но это же Пруссия, какой с нее, со старинной, спрос. Бронетранспортер разведчиков обогнул немецкую горящую машину, уже свернул на узкую Эльхштрассе, как в него ударил «фаустпатрон». Прямо в двигатель ахнуло, разнесло. Били почти в упор — из окна стоящего «на стрелке» дома. «Тридцатьчетверка» с бортовым «07», идущая второй машиной, немедленно всадила в дом снаряд — не особо целясь, лишь бы оглушить. Не вышло — дали и по танку — сразу двумя «фаустами». Тут повезло, сразу не пробило, танк успел сдать назад, его достало в двигатель третьим «фаустом» — вспыхнул…

Третий выстрел был из бокового дома — Грац успел довернуть башню, всадили «фугасный» под второй этаж. Застрекотал спаренный крупнокалиберный с бронетранспортера зенитчиков — трассеры вонзились в дым, поднявшийся после танкового снаряда, прошлись крупными разящими искрами по третьему этажу. К дому уже бросилась четверка панцирных саперов. Сейчас кончат немцев, там их вряд ли много…

…хуже с домом-«углом»…

… ударил оттуда уже по командирскому «ноль-второму» еще один «фауст», далековато — не попали, но в мостовую и близко…

…— Заднюю! — скомандовал Олег.

Тищенко уже был готов — «ноль-второй» дернулся назад, выходя из опасной зоны обстрела «фаустами».

— Фугажай! Грац, вторэтаж…

— Есть!

Лязг затвора.

— Тово!

— Онь!

Выстрел — снаряд задел левый фасад «угла», да больше-то уже почти ничего и не просматривается. Улица изгибается, получается, отошла-спряталась «тридцатьчетверка», но и цель заслонена.

Олег с нехорошим словом — исключительно шепотом, поскольку командиру не подобает… — откинул люк. Снизу уже лупили по броне саперы:

— Давай вперед! Наших вытащим, разведчиков!

— Куда вперед⁈ Я только высунусь, они же наготове, угол держат…

— Ссышь со страху, «мазута»⁈ А там наши…

Объяснять бесполезно. Танк успеет выползти, возможно, даже навести орудие — это если вообще, не в конкретное опасное окно, а просто в дом — большой, пусть и остроугольный, но четыре этажа, промахнуться сложно. Но в ответ неминуемо прилетит, а поскольку фаустников там несколько, то не одна дрянь вмажет, а больше.

— Лейтенант, я не могу. Толку не будет. Хоть трусом обзывай, хоть как, а машину терять не имею права. У меня другой в кармане нету.

— Ладно, а чего делать-то? Там и снайперы, наверное, побили уж нашу разведку. По дому напротив лупят — к окну не подойти, — сплюнул слегка остывший бронированный сапер.

Откуда били снайперы, и сколько их было, оставалось непонятным. Видимо, в доме-«угле» и засели. Простреливали улицу плотно, еще хорошо, что дым от горящих машин прикрывал. Саперы, ворвавшиеся в боковой дом, вернулись с раненым. Сам дом был уже чист, двух фаустников уничтожили, но не исключено, что кто-то заново туда может пробраться — все подвалы немцы соединили ходами, по крышам и чердакам тоже можно пройти. Собственно, так фрицы в дом-«угол» и вернулись — до этого продвигались же наши передовые штурмовые отряды беспрепятственно, боя здесь не было.

Танкисты из подбитой «тридцатьчетверки» успели отскочить от машины — двое раненых, один из них серьезно. Терсков отправил раненых на развернутый медпункт — хорошо, медиков и связь успели укрыть, жутко подумать, если бы тут еще и товарищ Варлам визжать и требовать начала.

— У разведчиков под бронетранспортером кто-то живой, сигналит, — сказал лейтенант-сапер.

— Не намекай. Понимаю, что нужно вытаскивать. Да и прорываться нужно, — пробурчал Олег. — Но как? Есть тут какое-то хорошее саперное решение?

— Пока оно неочевидно, — признал сапер. — Взорвать угол мы можем, но это времени потребует, и дом опять же, того… солидный.

К командирам подошел майор-смершевец:

— Застряли?

— Так точно.

— Решайте. Кричать и командовать не собираюсь, тут дело не по моей части. Но учтите — нам нужно работать, задание особой важности.

— Понимаем, учитываем. Но нам все же без дополнительных потерь пробиться нужно, а не всеми силами героически штурмовать.

— Наш героизм в ином, — на удивление спокойно признал майор. — Решайте. Не тороплю, не мешаю. Но жду.

Майор двинулся во временный отрядный тыл, а сапер вздохнул:

— Приличный мужик. Мог бы нас и херами… Ладно, что делать будем? Ты же у нас главная ударная сила.

— Угу. Но я же не авиатор. Подлететь и разбомбить не могу. Могу атаковать двумя машинами, под прикрытием зенитки. Вы с автоматами проскочите следом. С домом покончим. Но кто останется дальше прикрывать опергруппу, будет уже не совсем понятно.

Лейтенант-сапер согласно цыкнул зубом.

Олег прислушался к тишине у перекрестка — не стреляли, лишь потрескивала горящая машина, лопались в ней стекла, а танк, видимо, потух. С «тридцатьчетверками» такое случается, может, еще восстановить можно. Тьфу, что за мысли несвоевременные?

— Кстати, а вы как разведчиков у бронетранспортера разглядели? Тут же высунешься, мигом под снайпера попадешь. Из дома напротив?

— Не, там снайпера проходу не дают — от них слишком хорошо просматривается. И отчего этих гадов столько именно на нашем пути сгрудилось? Повоевать им негде? А перекресток сверху виден — вон с того чердака.

— Там же глухая стена вроде?

— Щели под крышей есть. Контрразведка нащупала. Она… оказывается, не только того. В смысле, и того, и опытная.

— Пошли сами глянем. Время терять никак нельзя.

Товарищи офицеры побежали к дому, вел уже освоившийся ефрейтор-сапер…

Что саперы отлично умели, так это мгновенно местность понимать и устраиваться. Нет, они вообще много чего умели, но уж это просто отлично. Офицеры торопливо поднимались по лестнице, перепрыгивая через разбросанные стулья, буфетные ящики, похрустывая сапогами по осколкам посуды…

На чердаке пахло странно — вот вообще насквозь немецкий запашок. Представители контрразведки лежали в самом углу, под скосом крыши — вроде как в пыльную темноту и смотрели.

— Бегаете вы, товарищи, как стадо бизонов, — прокомментировала, не оборачиваясь, Мезина. — Приобщайтесь. Пейзаж наглядный, хотя и неприятный.

Темная фигура контрразведчицы сливалась с полутьмой пола чердака. Длинные ноги и корму сразу и не рассмотришь. Собственно, зачем на них вообще смотреть — ну ноги, ну, длинные, это даже и не очень модно. Наверняка легкой атлетикой до войны занималась, прыжками, к примеру. Или иным спортом. Да вообще не важно. Вон — старшина-молчун в стандартном армейском обмундировании здесь куда очевиднее, на него и нужно смотреть.

Олег пихнул зачарованного лейтенанта-сапера. Легли, подползли к стене…

… а обзор оказался приличным. Прямо панорамная амбразура, а не щель. Наверное, от бомбежки крышу повело, разошлись швы. Уровень хоть и пониже дома-«угла», но «эн-пэ» шикарный. Мезина объясняла, что успели высмотреть, мелкий старшина лаконично дополнял. Ситуация вырисовывалась четче, да и вообще сверху всегда всё очевиднее. Даже подбитую технику как на ладони видать.

Вздрагивал дом — не так далеко продолжалась бомбежка, наши бомберы подходили и подходили, швыряли и швыряли. Хорошо, что районы определены, не промахиваются пока.

…— хлопцы под бэтэр заползли. Двое вполне подвижных там, — заканчивала обзор Мезина. — Но так-то по обеим улицам нам спокойно не пройти. Может, танком по левой проскочить? Там провал в домах, видимо, разбомбили, и немцы развалины успели частично расчистить. Отойдете вглубь провала, расстреляете дом, фаустники туда не достанут.

— Мины могут быть. Уж очень пустырь для объезда подходящий, — пояснил Олег. — Но дело не в том. У нас все же орудие не 152-мм, мы очень долго тот — левый — фасад разносить будем, а фрицы в правом отсидятся. Время потеряем. Дом все же изнутри брать нужно. А, товарищ лейтенант?

— Без нас — штурмовых — обойтись вообще трудно, — невзначай намекнул сапер. — Но у меня всего человек десять, и до дома еще проскочить необходимо. Нужно прикрытие. Был бы дым погуще…

— У вас же дымов должно быть навалом, — вспомнил общие тактические занятия Олег.

— Ветер в нашу сторону. Шашек накидаем — метров пятнадцать только и выиграем, а фрицы замысел поймут.

— Дашь шашек, мы из машины накидаем. На скорости должны проскочить, — озвучил уже, в общем-то, принятое решение Олег. — Штурмовики атакуют сразу за нами, как только надымим. Мы развернемся, с тылу огнем поможем. Но особо на наше орудие не надейтесь, мы будем не очень скорострельные. Налегке пойдем, вдвоем с мехводом. Рисковать всем экипажем незачем.

— Значит, решено. Только вам метатель химии нужен, — намекнула Мезина. — С изящными, но сильными руками.

— Товарищ старший лейтенант! Это вы куда⁈ — ужаснулся старшина. — Меня за вас точно под трибунал отдадут.

— Тимофей, ты самый прилипчивый мужчина из всех встречавшихся на моем непростом жизненном пути! — возмутилась контрразведчица. — Учитывая, что ты женат и малогабаритен, это даже очень как-то странно.

— Что рост-то опять? — сдержанно поинтересовался старшина.

— Рост не причем. Просто ситуация сложилась — сам видишь. Бойцов мало, атаковать силами водителей и связистов не вариант. Этак нам еще и товарища Варлам в штурмовой отряд ставить придется.

— Нет, Варлам не надо, — запротестовал старшина. — Я вообще не возражаю. Если вы осмысленно идете. Так ведь, а? Но раз я к вамприкреплен, так и мне место в танке найдется. Как раз благодаря малогабаритности. А с дымовыми шашками я на курсах очень даже работал.

— Место в машине есть. И запрещать я не могу — вроде бы мы в вашем подчинении, а не наоборот, — неуверенно сказал Олег. — Но это танк, а там фаустники. Это же дело не по вашей части, товарищ Мезина?

— Волшебные дымы — строго по моей. И вообще я любознательная. Есть и еще нюансы, чисто служебного характера. Так что не будем время терять. Да, сюда — на чердак — снайперов бы посадить. Особо много не постреляют, но пару фрицев свалить можно — немцы мелькают нагловато, не ждут огня с этой стороны.

— У вас в экипаже как раз снайпер числится, — немедля наябедничал старшина-всезнайка.

— Угу, внештатный, — признал Олег, дивясь самонадеянности контрразведчиков. Не понимают они, что ли? Ведь гарантированно под «фауст» сейчас выдвигаться.

Старший лейтенант Терсков добежал до машины:

— Слушать задачу! Грузим дымовые шашки, прорываемся по левой улице, ставим дым-завесу. Тищенко, сходи, глянь маршрут, готовься. Тебя сапер проводит. Остальным взять личные вещи и оружие, временно покинуть машину.

— Что я, мальчик, туда-сюда мельтешить… — немедля начал Митрич.

— Разговорчики! Ты с ними идешь, с винтовкой. Будешь сверху прикрывать своим знаменитым снайперским огнем. Живей, давайте!

Экипаж сердито завозился. Выходило нехорошо. Надо бы толком объяснить, обосновать. Но некогда, нужно еще с остающимся в прикрытии командиром танка, зенитчиками и штурмовыми саперами действия скоординировать…

Старший лейтенант Терсков вернулся к «ноль-второму», когда уже все было готово. Остатки спешенного экипажа висели в верхних люках, наперебой инструктировали «сменный экипаж», голоса бодрые, деловые. Не иначе присутствие Мезиной сказывается. Умеет она головы дурить. Вот как так получилось — раз-два, и она в танке? Глупо же. Но что уж теперь…

— Десантный люк открыли, старшина там устроился. Шашки при нем, он соображает, — доложил командиру Хамедов. — Танкошлем я свой отдал.

— А, э… товарищу Мезиной шлем дали? — уточнил Олег, проверяя собственное снаряжение.

— Так точно, осваиваю, — отозвалась из башни отличавшаяся недурным слухом внезапная пассажирка.

Хамедов многозначительно кивнул и перешел на шепот:

— Обещала не подвести. Между прочим, понимающий человек. Даже толком объяснила, к чему нас вдруг тасуют. Не то что некоторые. Времени у них, понимаешь, нет, спешат всё.

— Мне что, пополам порваться, что ли⁈ — рассердился Олег. — Не маленькие, сами бы подумали, сообразили.

— Между прочим, командир, баба на возу, то к… — влез суеверный Грац.

— Вы мне еще понавалите присказок-пословиц, как пятиклассники, честное слово, — зашипел старший лейтенант и в голос заорал: — Тищенко, заводи!

Сидел Олег на месте наводчика — не сказать что уж совсем непривычном, с орудием в новой машине работал часто, пусть и в основном тренировочно. Пассажиры вели себя пока прилично — старшина деловито готовил шашки. Фамилия его оказалась подходящей — Лавренко, получалось, что нижняя часть «ноль-второго» почти родственники-малороссы. Видимо, это к удаче.

— Готовы? — уточнил Олег, проверяя связь машины.

— Так точно! — отозвалась хором нижнее механико-химическое отделение.

— Готова, — ответила старший лейтенант, и искоса блеснула пронзительно зеленым глазом. — Моя задача в движении какая?

— Быть готовой покинуть машину в случае поражения. Нижний люк разглядели?

— Так точно, — заверила пассажирка. — Если машину покидаем, мы с Тимофеем действуем в соответствии со своей подготовкой. У нас есть некоторый опыт легкопехотных десантных операций.

— Это уж вам виднее. Тут у нас орудие, оно довольно громкое. Предупреждаю на всякий случай, — сказал Олег, на миг высунулся из люка, махнул штурмовым саперам, уже готовым поддержать атаку. — Тищенко, вперед!

«Ноль-второй» набрал ход по улице, гремя гусеницами, выскочил на угол, обдуманно срезая угол и прикрываясь, задел догорающую грузовую машину, вышиб ее — скрежещущую и роняющую лохмотья огня — на середину перекрестка. «Тридцатьчетверка» довернула, стремительно выходя на Эльхштрассе…. Момент был хреновый — немцы уже всё поняли, успели среагировать. Олег выстрелил в мелькнувшую стену дома-«угла», целиться было некогда, тут просто хоть как-нибудь психологически воздействовать, подавить…

… сверху вроде стреляли, что-то сыпалось… кирпич, штукатурка.… По плану атаки «ноль-четвертый» должен высунуться из-за угла, выпустить один снаряд по третьему этажу и сразу спрятаться…

… а что там старшина Тима с шашками? Вообще-то сопля он еще зеленая… хотя старшина все-таки, звание напрасно не дадут…

… поливая из башенного пулемета — в белый свет как в копеечку, но тут на шум только и надежда, «ноль-второй» устремился по Эльхштрассе. Подбитый бронетранспортер разведчиков уже миновали. Дом-«угол» оставался по левому борту, что-то стучало по броне, но танк шел почти впритирку к стене, гусеницей по тротуару, тут хоть в окна первого этажа запрыгивай, вот только накрепко заложены они кирпичом, одни бойницы и темнеют. Но из «фауста» в столь близкую цель особо и не выстрелишь, сверху тоже — практически мертвая зона… разве что гранаты, но… вот впереди будет опасно…

… недостроенная баррикада перегораживала Эльхштрассе. Пуста, опасности не представляет. Вот мостовая перед ней… ковырялся кто-то. Нужно было Тищенко спросить — видел ли вскрытый камень? Эх…

…хотя какая разница? Иного маршрута для «ноль-второго» всё равно нет…

…мехвод выкрикнул что-то… краткое, наверное, матерное, подработал рычагами. Олег почуял, что дело плохо, успел крикнуть «Внимание!»…

… бахнуло. Тряхнуло. Боевое отделение наполнилось дымом и звоном…

… «ноль-второй» прошел еще по инерции, начал разворачиваться, замер. Олег сквозь звон пытался понять — работает двигатель или заглох?

…— Правая гусеница! Перебило! — кричал сквозь звон Тищенко…

…В прибор видна близкая стена — серый подкопченный кирпич, проем заложенного окна, амбразура… нет, стреляли не отсюда. А откуда?

— Экипаж, покинуть машину, — закричал Олег, почти не слыша себя. — ТПУ дернуть не забудьте…

— Башню, башню доверни! — орала и тыкала-показывала рукой Мезина, стремительно сползая вниз…

… вот орет — прямо в мозг. Каску за собой тянет, танкошлем на кабеле повис, волосы дыбом, глаза горят, как лампы на щитке рации, щас заискрят— явно не то напряжение на них дали. Но самозарядку не забыла, вот же таскаются со своим длиннодульным…

… башню? Чего ей башню-то? Олег пытался понять, но в голове все звенело. Да ну, проще довернуть, чем понять…

…лязгнула, разворачиваясь, башня, теперь прицел полностью заслоняла кирпичная стена. Ладно, все равно стрелять не в кого. Сейчас сверху добьют, это…

…понятно. Но пулемет нужно снять…

… крепление доработали, это сейчас пригодилось. Секундное дело…

… с ДТ в руках свалился вниз, к пустеющему десантному люку. И люк мехвода распахнут, сиденье пусто. Успели удрать, это хорошо…

… выполз животом на броню в относительно просторный люк механика. Сам Тищенко никуда не делся, сидел под люком с автоматом в руках, задрав голову. Чего он высматривает? Гранату открытым ртом ловит?

— Отползай! Где пассажиры?

— Так…

Олег увидел пассажиров. Те возносились. В смысле, взбирались. Вот прямо по стволу орудия, идущему вдоль стены, почти упертому в дом, и шли. Как по буму, в училище такой на спортплощадке стоял, товарищ Терсков не особо на нем преуспел. Хотя, конечно, там был не такой высокий…

…Это они к окну второго этажа метят…

…Мезина почти скользила, легко ступая сапогами, словно каждый день по танковым орудиям гуляла. И длинная самозарядка ей не мешает, разве что вместо балансира в помощь. Ой, мама, вот дадут же в пассажиры циркачей…

…А старшина-то поумнее — затыльником ППС о стену упирается. Не совсем акробат, просто шустрый. И наверное, то же самое про циркачку думает…

…Вот дура! Щас полоснут из окна…

…дура коротким движением метнула в разбитое окно «лимонку». Привалилась к стене, опираясь комбинезонной спиной…

— Диск возьми, — машинально пробормотал Олег. Мехвод, так же не глядя, поймал толстый блин пулеметного диска…

… За окном тихонько грохнула граната — щедро выбросило дым, щепки. На подоконнике повисла не-до-вылетевшая ночная рубашка — бледно-розовая, с оборочками или кружавчиками — фиг их знает, как оно тут называется, у европейцев прусских…

…Мезина довольно брезгливо отодвинула стволом винтовки прусское белье и мгновенно исчезла в дымном нутре оконного проема. Тут же туда нырнул цепкий старшина, в неснятом шлеме прям танкист танкистом…

— Вот фокусники, — несколько растерянно пробормотал, вернее, прошевелил губами Тищенко.

Олег понял, что все еще слегка оглушен и соображает туго. Стрельба доносилась будто с километра, граната и та… словно некачественный пистон бахнул. И под носом опять мокро. Кровь.… Вот очень вовремя.

— Вытри, — показал Тищенко.

— У меня вата есть. Специально взял у нашей дурищи, — Олег полез в карман, некстати припоминая переругивания с придирчивойвоенфельдшерицей. — Что делать будем?

— Как что? — мехвод нервно оскалился. — Гусеницу будем натягивать. Самое время, а?

Это точно. Олег сейчас и саму растянувшуюся по мостовой гусеницу видел с трудом — все таяло в бело-желтом дыму щедро разбросанных по мостовой дымовых шашек. Весь запас их Тимка разбросал, что ли? Прямо пулеметной скорости руки у старшины, просто ужас.

— Немцы! — осознал Олег.

— Где⁈ — мехвод завертел головой.

Немцы очутились прямо на Эльхштрассе — выскакивали из-за угла дома, удирали вдоль стены по улице. Ага, тикают из «угла», гады.

Танкисты спешно закатились под уцелевшую гусеницу, открыли огонь…

…Стрелять из ДТ без сошек — ерунда, конечно. Но вдвоем с автоматом мехвода завалили по фашисту из замыкающих бегунов — та сторона Эльхштрассе еще вполне просматривалась.

— Вот, теперь точно гусеницей займемся, — с облегчением сказал мехвод. — Если дым когда-нибудь рассосется. Тут нынче и удушиться недолго.

«Ноль-второй», да и все вокруг, окутывал плотный дым. Прямо хоть противогаз надевай.

— Ничего, мы привычные, — напомнил, покашливая, Олег.

— Командир, ты левую сопелку все ж заткни, капает, — указал Тищенко. — А пулемет давай, я протру.

Олег, упихивая в ноздрю шелковистую вату, на миг лег на спину. На апрельском камне было прохладно, но минутку-то можно.

— Слушай, а чем нас подбило?

— Не понял. Может, «фаустом» сзади зацепили? Я когда сверху смотрел — думаю, мин у баррикады напихали. Потом ты на меня этак глянул, ага, думаю, точно мины. Сюда выскочили, начал объезжать, и тут достало. Но это точно не мина.

— Нет, не она, — согласился Олег, глядя на кривоватый, но надежный сварной шов корпуса «ноль-второго» над головой.

— Что ж вы так орете? «Мина — не мина», — сказали из дымной пелены. — Жуткое дело — ваши танки. Главное, вообще ничего из них не видно.

Рядом с танкистами присел на корточки мелкий старшина.

— Да ты мастер вслепую воевать — вон, весь этот хренов Кёнигсберг задымил, собственной руки не видно, — засмеялся Тищенко.

— Я специально, что ли? Дали шашки, значит, нужно их использовать — лично я так рассуждал, — пояснил исполнительный старшина.

— Нет, это правильно. Хорошо получилось, и мы почти проскочили, и саперы явно прошли, — сказал Олег. — В доме — всё?

— Еще бы… — Тимофей слегка замялся, потом похлопал по своему ППСу. — Магазин расстрелять успел, гранатку кинуть. Саперы с фронта нажали, зенитка по окнам так и сечет, а фриц уже не тот. Слабоват в коленках. Посдавались. Часть, конечно, успела драпануть.

— Не вся часть. Вон тоже лежат.

— Это вы молодцы, — признал старшина-контрразведчик. — А танк здорово подшибло?

— За час сделаем, — пообещал Олег, оценивая разбитую гусеницу.

* * *

7 апреля 1945 года Кенигсберг

16:07

Танком старшему лейтенанту Терскову заниматься не пришлось, да и понятно, уже не тот уровень — командир взвода все-таки. Оперативная группа и ее прикрытие немедля двинулись вперед, а битые танки и часть экипажей остались — по рации вызвали тех-«летучку», но та больше была нужна крепко поврежденному «ноль-седьмому». С гусеницей экипаж «ноль-второй» должен собственными силами управиться и догнать группу.

В свою очередь, оказавшийся неожиданным пассажиром Олег держал автомат на коленях, пытался окончательно изгнать звон из головы, и невольно слушал радио-переговоры контрразведчиков — рация на машине работала непрерывно. «Додж» шел впритирку за бронетранспортером, прикрываясь броней, водитель был хорош, на командирском месте сидел старшина Тима — видимо, считался здешним ответственным за марши, и доверяли ему в этом полностью. Сама старший лейтенант Мезина сидела в кузове с радистами и пассажирами, вела радио-переговоры с начальством. Частью было непонятно — сплошь цифры и позывные, но насчет «там с опережением графика», «здесь сейчас нагоним» было вполне доступно даже танковым взводным.

Работают люди. Сама Мезина зла и оживлена, явно имеет штабной опыт, да и колонны водила. Редкий опыт для молодой женщины с такой внешностью. Комбинезон уже обношен по полной программе — выше «усиленного» локтя ткань болтается разодранным клоком, каска и нагрудник в красной кирпичной пыли. Кстати, нагрудник иной, не саперной модели — больше на жилет похож, спину тоже полноценно прикрывает.

— Подъезжаем, — объявила ободравшаяся контрразведчица, отдавая наушники радисту. — Электростанцию наши уже взяли, сейчас опергруппа и саперы помещения проверяют. Имейте в виду: за рекой еще сидят фрицы, оттуда могут их снайпера достать. Ну и начальство нас точно достанет, все же опоздали мы.

Олег хотел сказать, что опоздание не такое уж большое — по часам выходило, что у дома-«угла» минут пятьдесят потеряли. Да и разве получится без таких остановок? Все же столица вражеской Пруссии, тут без сюрпризов обойтись никак не может. Но говорить такого не следовало. Все же напортачило прикрытие опергруппы.

Мезина сама глянула:

— Как голова, товарищ старшлейтенант?

— Нормально. В ушах звенит слегка.

— В нашу санчасть зайди. Там мозги «на раз» проветривают. Получше нашатырного спирта.

Радисты засмеялись.

— Что за юмор? — удивилась старший лейтенант. — Я тоже зайду. В танке пушка бабахает — жуткое дело. В шлеме была, а ухо до сих пор вибрирует. Но так-то танк — сила. Хотя громкая и жутковатая. Дело делает. Благодарю от лица легко-штабной пехоты.

— Да что там.… Две машины из строя вышли.

— Машины восстановят, подкрасят. Люди в основном целы, разведчиков из-под металлолома выручили. Но лично от меня спасибо за доворот башни. Думала, не поймешь в суете.

— Да я и не понял. Это вы там, конечно, лихо взлетели. Кто мог догадаться?

— Вот, товарищи! Главное на войне что? Взаимопонимание и интуиция! — пояснила контрразведчица с интересом слушавшим разговор связистам.

Старшина Лавренко на миг оглянулся, глянул на начальницу со странным выражением. Все еще побаивается ее, что ли?

Кёнигсберг апрель-45. Штурмовая группа и расчет орудия ЗиС-2.

* * *

7 апреля 1945 года. Кёнигсберг. Электростанция «Косе»

17:22

Комплекс построек электростанции производил серьезное впечатление. У ворот стояла разбитая немецкая самоходка, торчали остатки разнесенных прямой наводкой дзотов — здешнюю опергруппу прикрывали и ИСУ-122, у них особо не забалуешь. На территории лежали тела немцев, горело небольшое строение, но в целом был почти порядок — ничего особо не взорвано, повреждений немного, да и те в основном старые. Да и трупов немного, видимо, отошли немцы без упорного боя[2].

Бронетехника осталась у въезда, машины контрразведчиков прокатили мимо корпусов. Бойцы с удивлением смотрели на бетонные L-образные гребни, прикрываюшие здоровенные турбины.

— Немцы защиту от авианалетов напридумывали, — пояснила технически осведомленная Мезина. — Вроде помогало.

Остановились — впереди вдоль стены прятались машины со знакомой буквой «Л» на бортах, стояло начальство. Мезина и майор-начальник опергруппы пошли докладывать.

Тут рядовой состав попрятался, да и сам старший лейтенант Терсков, проявил малодушие. Сидели на подножке «доджа» со старшиной, скрытые от начальства корпусом машины.

Старшей лейтенанту Мезиной делали выговор, жесткий, наверное, и по партийной части взгреют. Прохаживался перед группой офицеров майор Васюк, выразительно разводил руками, стучал кулаком по стальной груди. Здоровенный подполковник — рядышком с невысоким Васюком они смотрелись несколько забавно — кулаком по себе не стучал, а демонстрировал кулачно-растирающие движения — это он не проштрафившейся Мезиной грозил, а показывал, что с ним сделает начальство, если… Понятно, «если что» — Мезину прислали как важного специалиста, в штабе удивительную лекцию-доклад она читала, а получается, что специалистка с винтовкой штурмовать здание полезла. Разве так можно? Сам Терсков о чем думал-то? Затмение какое-то нашло. Кто ей вообще самозарядку вручил?

— Не смотри…те, — дернул за рукав старшина Лавренко. — Они чуткие, потом и нам всыплют. За излишнее любопытство. Ой, извините, субординацию малость нарушаю.

— Да ладно. Всё равно прячемся. Но так-то, действительно вышло не дело. Мезина — специалист. Не должна была к немцам лезть. Какой дурак ей СВТ выдал?

— Я выдал, — печально признал старшина Тимка. — Только это ее винтовка, в смысле, за ней записана. Не мог же я не выдавать? Там все по описи, как принял, так и передал.

— Винтовку было давать не обязательно, — сказал укрывшийся за колесом водитель «доджа». — Сразу было понятно — если Катерине винтовку дать, так непременно она весь боекомплект и выстреляет. Привычка у нее такая, ты же про нее слыхал.

— Угу, посмотрел бы я на тебя, как ты Мезиной положенное оружие не выдаешь, — печально закивал Лавренко. — Ты же прямо железный, тебе-то что.

— Это конечно, тут ты ничего не мог, против такой особы не попрешь, — признал водитель. — А что там в немецком доме-то было? Настрелялись?

— Да не то чтобы… — Тимофей снял каску, почесал аккуратно стриженную, пусть не очень-то и «под-машинку», но все равно мальчишескую голову. — Лезу, значит, за ней. Думаю, «щас брякнусь, зубы вышибу, буду потом сиять, как ваш Митрич». В жизни не думал, что по стволу пушки придется бегать. Ну, а что делать? Я же, вроде, временный ординарец. Ничего, долезли. Гранату, то-сё… Коридор. Она налево — я направо. Немец высунулся, я срезал, закидываю в ту гостиную гранату… оглядываюсь. Ваша Катерина у лестничной площадки, и прямо на немцев напарывается — они сверху уже тикают, гурьбой этакой прут — там перил-то нету, снесло.… Всё, думаю — положат Мезину. Это же вплотную, рукопашный, я с места даже строчить не могу — там все силуэты в единое смешались. Не уследил Тимофей Лавренко, теперь…

Старшина горестно замолчал. Издали доносились невнятные звуки беседы комсостава, там повышенные тона не сбавлялись.

— Тима, не томи, — взмолился водитель. — Как оно вышло-то?

— Да как вышло… вы же видите — стоит Катерина, целая, даже не особо оправдывается. Вот как она это там сделала? — старшина Тимофей сердито нацепил на себя каску. — Нет, меня и самого учили. Ножом и прикладом, в тесноте, по горлу и прочее. Но я так мгновенно не умею. Даже как-то обидно. Все же девушка, женщина, пусть и тренированная. А я даже понять не успел. Фрицы, впрочем, тоже ничего не успели. Раз! — все лежат, двое в угол забились, на жопы сели, руки вверх тянут. Один на меня по коридору ошалело удирает. Ну, с ним понятно. Вот и всё. Внизу уже саперы гранатами грохочут.

— Она их постреляла? В упор? Из СВТ? — не поверил Олег.

— Может и стреляла, — не очень уверенно согласился старшина. — В упор, да. Там не особо слышно было. Потом била. Стволом и прикладом. Колола и резала. Это уже штык-ножом. Очень быстро. Вот как объяснить, если я и сам не разглядел? Говорю же: раз! — двое фрицев сидят-визжат, остальные лежат, она кинжал о спину немца вытирает и глазами блестит. Как кошка в темном подъезде. Только запах еще хуже. Тьфу, это я что-то не то говорю. Виноват.

Сидящие помолчали. Олег понял, что пересказывать такой странный случай никому не будет. Понятно, Тимка не все рассмотрел, но как-то излишне и чересчур получается. Не бывает такого.

— Ладно, кончилось благополучно, это главное, — сказал разумный водитель. — Тим, а сколько там немцев вообще было?

— Ну… один на меня выскочил, двое сдались, на ступеньках трое… четверо, ещё один, кажется, вниз к саперам упал. Восемь получается. Да что вы на меня смотрите? Может, показалось. У меня после вашего танка, товарищ старший лейтенант, некоторая контузия. А потом еще по стволу шел, страху натерпелся, — сумрачно пояснил старшина.

— Контузия это вполне может быть, — Олег показал на свой нос, наполовину еще заткнутый ватой. — В нашей специальности самое обычное дело. Меня уже в который раз стукает.

Водитель, благоразумно не вставая, нашарил в машине флягу:

— Вот, глотните лекарственного.

— Ты чего, мне сейчас тоже к начальству, запах же, — ужаснулся Олег.

— Это травяное, никакого спирту, — заверил Тимофей. — Мне теща с тестем лечебную бутыль с оказией передали.

Напиток оказался легким, ароматным. Голове полегчало, наверное, от воспоминания, что где-то есть цветущие травы, чистое небо, а дымом и солярой там вообще не воняет.

В корму «доджа» стукнули:

— Товарищ старший лейтенант, хорош отсиживаться. К начальству! Твоя очередь страдать, — объявила Мезина.

— Да кто тут отсиживается? Просто дух переводим, — оправдался храбрый водитель.

— Да ладно, там уже основных демонов гнева испустили, о танковой координации речь, — успокоила старшая лейтенант и подмигнула Олегу.

Что же все-таки за глаза у нее нестерпимые. Наверное, действительно в темном подъезде светятся. Тьфу, мысли-то дурные.

Особых выговоров старший лейтенант Терсков не получил — начальство уточнило состояние поврежденных машин и сроки возможного возврата в строй, потом прояснили текущие вопросы. Свободная оперативная группа выдвигалась к Южному вокзалу — там предстояло отработать, как только немцев отодвинут чуть дальше, сейчас боя шел на путях, ближе к Товарной, а само здание вокзала уже было нашим.

— Пока двигаешься вместе с Мезиной, заодно за ней присмотришь, — приказал Васюк.

— Товарищ майор, мой танк должен подойти, там командира машины нету, — с тревогой напомнил Олег.

— Опасаешься ответственности? Это верно, кто ж Мезиной не опасается, — несколько нервно признал майор. — Будем надеяться, что она такая удачливая, как про нее врут… в смысле, рассказывают. Так, товарищ подполковник?

— Тут от нас мало что зависит. Прикомандированные есть прикомандированные, с некоторой их наглостью ничего мы не поделаем, — кивнул великан-подполковник.

— Вот так, — Васюк многозначительно глянул. — Терпи, старший лейтенант, прикрывай специалистку, ты человек обстрелянный, переживешь как-нибудь. А танк придет, пересядешь, никто тебя не снимает.

— Есть пересесть, как придет, — с облегчением козырнул Олег.

* * *

7 апреля 1945 года. Кенигсберг.

18:41

Вокзал располагался не так далеко, но двинуться пришлось чуть вокруг, уходя от артналета немцев. Вообще ехать в открытой машине, когда недалеко бой, было не очень приятно — все же привык старший лейтенант Терсков к броне, у которой есть свои достоинства и недостатки. Зато обзор из «доджа» куда шире. Успели издали глянуть на двухъярусный мост[3] — интересная конструкция, нужно будет позже по возможности поглядеть. Пока через реку плотно перестреливались, наша пехота ловчилась наметить переправу[4].

Выбрались к вокзалу…. Площадь с искореженными трамвайными рельсами и траншеей, далее довольно широкое и просторное трехэтажное здание, с вдребезги разбитыми стеклами в центральной — малость похожей на церковную — дверной арке и повисшем на арматуре кругляшом часов. Стрелковый бой продолжался в отдалении, а здесь царил «переходный» беспорядок: самоходчики орали, беря на буксир подбитую САУ, панически удирала куда-то в развалины цепочка ошеломленных гражданских немцев, наши бойцы пинками конвоировали какого-то типа в прекрасном шерстяном пальто и костюме, дополненных не очень подходящими к гардеробу офицерскими сапогами.

— Бардак, — прокомментировала Мезина. — Вот самые неприятные условия для работы: все перемешано, беженцы, визг, начальства не видно, ценных указаний не дождешься, прям тоска тоскливая. А между тем, по сведениям разведки, на этом железнодорожном узле полно подвальных и полуподвальных помещений, по которым и идут искомые нами электро-коммуникации. Товарищ старший лейтенант, вы любите подвалы и винные погребки?

— Нет, мы там застреваем, — сказал Олег.

Катерина улыбнулась и скомандовала:

— Тимофей, паркуемся. Пока оборудование и спецов сгрузят, мы глянем архитектурное сооружение изнутри, определимся с условиями работы.

Прошли по битым ступеням, покрытым песком из разодранных взрывом мешков баррикады, клочками немецких плащ-палаток, гильзами и смятыми пулеметными лентами. Мезина посмотрела на оторванную руку со скрюченными пальцами, с откровенной печалью сказала:

— Работы еще сколько. Сначала всё добить, потом заново расчищать и восстанавливать. Прямо даже подумать страшно.

— Ну, не так уж страшно. Наверное, половину города мы взяли. Не так много осталось, — заметил Олег, поправляя ремень автомата на плече.

— Это как сказать. Это ты просто молодой, бодрый. А я усталая, опытная домохозяйка, мне все эти разгромы коммунального хозяйства, беспорядки и битые стекла настроение портят. Прямо аж голову начинает ломить, — проворчала Мезина и потерла висок.

Угу, беспорядки ей «портят». Выговор начальство сделало, наверняка за Кёнигсберг наградят умеренно, а то и вообще обойдут. У Катерины, кстати, с наградами и так не густо, что странно, учитывая ее несомненный опыт. Впрочем, если она из ведомства генерала Попутного, там по слухам, свои порядки…

Зал вокзала поражал[5]. Высоченный, просторный, с балконами-галереями, но центр загроможден пирамидой чемоданов и дорожных тюков, видимо, оставленных отбывающими беженцами. Титаническая выставка багажа заслоняла интерьер и особо аккуратной не выглядела. Особенно сейчас, когда на вершине сидел оседлавший большой чемодан боец и пытался скатиться вниз, словно на салазках по снежной горке.

Южный вокзал Кёнигсберга (вид изнутри) до войны.

— Эй, воин! — прикрикнул Олег. — Прекратил сейчас же! Дите, что ли?

Догадливый солдат пререкаться не стал, мигом исчез по ту сторону выставки достижений германского чемоданостроения, хотя два человека в танковых комбинезонах ничем особо офицерским издали не выделялись.

— Говорю же — бардак, — вздохнула Мезина.

Действительно, было как-то нехорошо. У подножья чемоданной горы кучкой сидели немцы, плакала бабка-фрау, прижимала к себе тоже плачущего киндера лет пяти, рядом сидел усатый дед, видимо, не годный даже и в фольксштурм, и раненый немец-ефрейтор. При приближении русских все подняли руки, хотя уж ребенок-то…

— Гитлер капут! — дребезжащим голосом сказал дед и добавил еще что-то.

— Да капут, капут, — согласилась Мезина, — сидите уж. — И ты тоже, вояка.

Немец, неловко державший вытянутой окровавленную и замотанную какой-то кофтой-блузкой ногу, глянул смутно — понятно, что кровью изрядно истек, сейчас вырубится.

Из-за горы чемоданов донесся визг-писк — совершенно неуместный, словно там болонке на лапу наступили. Мезина ускорила шаг…

…Довольно безобразно это выглядело. Валялись разбросанные носильные вещи на засыпанном штукатуркой полу, блестели яркие, наверное, с позолотой, осколки посуды. Боец — спина широченная, шинельная, с порыжевшими пятнами подпалин — подпихивал немку к узким приоткрытым дверям, украшенным длинной служебной надписью. Немка — широколицая, некрасивая, хотя холеная и пухлая — выкатывала глаза, вот вновь завизжала-запищала, заслоняясь ладонями в бежевых перчатках. Хуже всего были не эти двое, а молчащие бойцы, глядящие на процесс подгона фрау к загону. Кто-то брезгливо морщился, кто-то злорадно ухмылялся. Помогать широкоспинному не спешили, кто-то отвернулся и прочь пошел, но ведь почему-то молчали. Человек шесть — здесь, вблизи, и все молчат. Те, что дальше, может, и не поняли подлости. Олег открыл рот…

— Стояяяяять!

Рев рядом был неистов — куда там жалкому писку перекормленных немок-болонок, тут голос сотню таких заглушит, да еще танковый двигатель и пару «мессершмитов» в придачу перекроет.

Дрогнули и присели все — включая немку, Широкоспинного, да и самого старшего лейтенанта Терскова. Прямо как под свистом крупнокалиберного снаряда…

…но тут было куда хуже. Казалось, от командного рева Мезиной заново штукатурка посыпалась.

….— ты,… сука… позорник… в анал тя…!

Мат зеленоглазой старшей лейтенантши был страшен — Олег понимал слово через два, но и того хватало…

…— арестован,… в СМЕРШ пойдешь,… шмондюк тупой, твою…

Но все же бойца пехоты одним матом разве сшибешь? Широкоспинный урод уже чуть оправился от начального оглушения, нахально кривил рот. Выдал, многозначительно тряхнув короткой шеей и висящим на ней автоматом:

— Отойди, красивая. Или завидки берут? Так я запросто махнусь…

Казалось, только тряхнула плечом Мезина, и самозарядка в руки сама упала. И под дых спорщику прикладом тоже абсолютно сама врезала.

«Да как она это действительно делает? Не врал, видимо, Тимка» — ошеломленно подумал Олег.

Широкоспинный мгновенно скрутился, опускаясь на колени. Немка застыла с безумно выкаченными глазами.

— Чо вы, ей богу, шутил боец, — вякнул кто-то из бойцов, стоящих в отдалении.

— Шутил⁈ — зловеще переспросила Мезина, и от ее низкого голоса и тона мороз шел по спине. — А вы посмеивались? Строиться! Живо! Работает СМЕРШ-К! Все в строй, я сказала!

Морды у бойцов были бледные. Кто-то из задних попятился, но тут заговорила СВТ…

Веер пуль попортил потолок, слегка опустился, расклевывая стену. Наверное, кто-то из пехоты успел нырнуть за чемоданы, но большинство попавшихся бойцов присели там, где стояли.

Олег понял, что стоит согнувшись, с автоматом наготове. В кого собрался стрелять, не совсем ясно — те то бойцы ничего строго преступного не делали, разве что смотрели-бездействовали, не класть же своих.

Мезина закинула за спину опустевшую самозарядку, в руках был ТТ.

— Ты! Вот ты, сержант — построил всех!

Младший сержант — вздрагивая, начал строить попавшихся.

Широкоспинный наконец смог вздохнуть, пополз было в сторону, немедля получил сапогом по почкам и заново скорчился на коленях. Мезина крепко ткнула стволом пистолета в темя скотине:

— Кончила бы на месте. Но есть закон.

Сзади топали сапогами — на звук стрельбы прибывали штурмовые саперы «Линды». Подскочил Тимка с автоматом наперевес.

— Что тут такое? — тихо спросил у уха Олега знакомый голос — за спиной стоял Митрич, держал наготове винтовку.

— Прибыли?

— Ну, починились. А что за митинг?

Появился встревоженный майор Васюк. Мезина сказала ему два слова, Васюк приказал построиться и саперам.

Довольно странно это выглядело: кладбище чемоданов, две шеренги бойцов, между ними пыльная, красновато-черная Мезина с пистолетом, и стоящий на коленях, уже разоруженный боец — после удара выпрямиться еще не мог, но порывался хрипеть:

— За что⁈ То же немцы! Гады! Они что с нашими бабами делали⁈ Мы на фронте, а фашист наших баб всех подряд…

Мезина вновь крепко ткнула его в голову пистолетом, вдобавок замахнулась отобранной красноармейской книжкой:

— Заткнулся! Как уполномоченный представитель СМЕРШ буду кратка. Рядовой Горохив пытался силой склонить немку фрау Паулину Кляйцер к вступлению в половую связь. То есть изнасиловать. Оправдывает свое скотское желание мучением своих личных родственниц женского пола, натерпевшихся в период немецкой оккупации. Сам гражданин Горохив тоже, видимо, натерпелся, поскольку состоял при своих родственницах, с трудом пережил тот страшный период, хорошо что не залетел, только чуть схуднул мордой. Сука! Да у тебя харя шире плеч, урод! «Призван 14 декабря 1944-го», все видели? Собственно, это не важно. Закон для всех один. И дорога гражданину Горохиву одна, понятная: трибунал, десять лет, с заменой на три месяца штрафной роты, далее согласно приказа 275-го[6]. Дело не в малоумном рядовом, — Мезина обратила свирепый взгляд на шеренгу пехоты. — Вы дурные или слепые? Или сами в очередь за немецким сладким телом пристроились, а? Она вам сильно нужна, та Паулина Кляйцер с довеском-приговором, а то и «сифоном» да триппером? На мясистость купились? Голодные?

— Да кто на нее смотрел? — пробубнил телефонист с катушкой кабеля за плечами. — Я вообще, к примеру, связь тянул, и тут случайно.

— А надо было смотреть! Ваши товарищи бой ведут в двухстах метрах отсюда, а вы тут «не смотрите». А чем заняты? Попустительствуете⁈ Видите, солдат непоправимую глупость совершает — пусть поганый солдат, пусть откровенное говно, но все же сослуживец. Неужели нельзя удержать, по харе вмазать? Ладно, со скотиной Горохивым всё ясно. Испортил дурак себе жизнь и судьбу. А вы? Домой вернетесь, будете мамкам, сестрам, невестам и дочерям рассказывать: «был у нас случай, сильничали толстую немку, ох и посмеялись». Так, да? Вы же советские, русские люди, зачем вам такой гнойный чирей на душе? Стыдно за вас, вот прямо нестерпимо, — Мезина принялась прятать пистолет в кобуру, и по лицу — красивому и печальному — было видно, действительно стыдно ей. — Нас здесь почти взвод, а из-за одного подлого ублюдка пятно на всех ляжет — «это ж русские, известные насильники, всю Европу отодрали, ах, измывались как хотели, ужас-ужас». И это про нас будет, хрен кому что докажешь, хрен объяснишь, что в любой армии случаются преступники и гады.

Строй молчал. Старшему лейтенанту Терскову тоже было как-то не по себе, хотя, честное слово, никаких мыслей о немецких паулинах — толстых, худых, красивых и наоборот — у него даже отдаленно не возникало.

— Товарища контрразведчицу все услышали? — обратился майор Васюк к своим саперам. — Уверен, в нашей «Линде» ничего подобного даже близко быть не может. Иначе даже не знаю что сделаю.… У нас даже до исполнения 275-го приказа такой блудодей не дотянет.

— Товарищ майор, виноваты, как-то не осознали в запарке, — осмелел, пехотный сержантик, понявший, что всех подряд отправлять в штрафную не будут. — А что за приказ нумер 275-ть? До нас не доводили.

Майор глянул на Мезину:

— Как не доводили? — удивилась контрразведчица. — Может, не успели. Разберемся с вашим начальством, безобразие какое, понятно, что бои, но все равно. А приказ прост и понятен: «военнослужащие, пытавшиеся вступить в насильственную или иную половую связь с местным женским населением Германии и иных стран-противников, по отбытии приговора или снятию судимости обязаны сочетаться законным браком с объектом своих домогательств». Ну, там юридически расписано подробно, я вам самую суть передаю. Короче, полез — женись. Вот смоет вину кровью рядовой Горохив, этапируют его обратно в Кёнигсберг, зарегистрируют брак с этой самой распрекрасной Паулиной Кляйцер. Сейчас в комендатуре откроют специальный отдел, там без очереди такие браки регистрируют. Дальше уже, как говорится, жить-поживать, добра наживать, сполна реабилитировать себя и в семейной интернациональной жизни. Домой гербовое извещение уйдет, все как положено: дата, печать, обстоятельства брака…

Строй дружно ахнул. Горохив панически завыл — начало доходить, что будет даже хуже худшего.

Олег не особо поверил — указ выглядел уж очень внезапным и жестковатым. Хотя с другой стороны, указы и не такие случались, время-то суровое. Интересно, а если преступник и немка ранее уже в браке, как тогда? Впрочем, наверное, тоже как-то учитывается, там заочно разведут, тут зарегистрируют.

Строй распустили, пехотинцы поспешно устремились по своим делам, опергруппа собиралась начинать работу в технических вокзальных помещениях, дурака Горохива повезли под арест. Олег доложился начальству, и был отпущен к танковым делам.

Проверяли «ноль-второй», старший лейтенант Терсков снова чувствовал себя уверенно. Сходили глянули с лейтенантом-сапером проезды к железнодорожным путям — если выдвигаться для поддержки оперативников, так там еще попробуй проберись. Ну ничего, это дело знакомое, пробьемся.

Возвращались под звуки артогня — на привокзальной площади развернулся дивизион гаубиц, шквально крыл куда-то по кварталам за путями.

— Думаешь, этот 275-й приказ будет все время действовать? — спросил лейтенант-сапер. — Если Кёнигсберг за нами и после войны останется, хлопцы точно будут влипать.

— Черт его знает. Наверное, только на время войны, потом приказ отменят. А у тебя планы на немок какие-то?

— Ты что, с ума сошел⁈ Мне за бойцов тревожно.

Сумерки сверкнули — дивизион дал очередной залп, привокзальную площадь накрыло грохотом. В дымной полутьме стремительно промелькнули тени. Олег увидел взлетающую на бронетранспортер «Линды» контрразведчицу — лицо Мезиной было злое и сосредоточенное, не иначе, опять что-то стряслось…

За начальницей запрыгнул малогабаритный Тимка, бронетранспортер сверкнул гусеницами, сорвался с места…

Тут старший лейтенант Терсков осознал, что ему машут с «ноль-второго» — грохот орудий все звуки давил. Понятно, срочное выдвижение…

Олег запрыгнул в люк:

— Куда? И что случилось?

— К мосту приказано. Всем резервом. Говорят, эта самая машина сработала, ну, секретная немецкая аппаратура.

— Какая еще аппаратура? — изумился Олег. — Толком доложите.

— То, что у них «Портом» называется, — пояснил Митрич. — Ну или «Воротами». Нам же толком не объясняют. Вот она сработала только что, засекли. И где-то там наша разведка вляпалась. На выручку идем.

* * *

Ситуация в Кёнигсберге 7 апреля 1945 года (на 20:30)

Днем на некоторых направлениях немцы достаточно упорно контратаковали при поддержке бронетехники, в отдельных случаях контратаки заставили наши штурмовые группы остановиться и даже слегка попятиться.

После 13 часов в полную силу заработала наша авиация. Тяжелые бомбардировщики дальней авиациивышли к району боев ровно в 14:00. В течение 45 минут над городом прошло более полутысячи бомбардировщиков, сбросившие бомбовый груз весом в 550 тонн.

Поcле 16 часов наши войска подтянули силы и артиллерию, возобновили атаки. Была форсирована речушка Беек (Товарная), противника выбили из посёлка Шенбуш (Садовый), были окончательно зачищены Шенфлиз (пос. Комсомольское) и Понарт, заканчивалась зачистка сортировочной станции, начался штурм Товарной (район Фридрихсбургских ворот), немцы были выбиты из района городского порта. На некоторых участках наши войска вышли к реке Прегель.

Удачен был короткий бой за судостроительный завод «Унион-Шихау» (сейчас ПСЗ «Янтарь»). Завод был обильно заминирован, но немец-главный инженер не решился отдать команду на подрыв. Удалось избежать многих жертв — в бомбоубежищах и подвалах завода скрывалось много гражданских.

Штурмовые действия продолжались…

Гвардейцы на улицах Кёнигсберга. (редкий случай когда известны имена запечатлённых на фото бойцов: Н. Фадеев из Чапаевска и М. Колчин из Ставрополя)

[1] Точное местоположение улиц установить не удалось. Возможно, они и не существовали.

[2] Линия-К. Бои за Южный вокзал начались в этот день, но на несколько часов позже.

[3] Двухъярусный разводной мост постройки 1926 года. По верхнему ярусу проходила железная дорога, внизу автомобильная часть. Средняя часть мостовых ферм разворачивалась по оси, открывая проход кораблям. Во время штурма механизм был поврежден, не восстанавливался, заменен подъемным устройством.

[4] Здешняя хронология штурма города в целом соответствует исторической, но всё происходит чуть быстрее — определенно влияние линии «К».

[5] Описания Южного (Главного) Кёнигсбергского вокзала тех апрельских дней достаточно противоречивы. Здесь одна из версий.

[6] Тут некоторая путаница. Довольно ранний приказ № 275 — от 3 октября 1942 года — директива о нарушении формы одежды № 481/III едва ли имеет отношение к данным событиям.

Глава 15

ао

15. Отряд не заметил

Потери бойца

Наши автоматчики ведут бой на набережной.

7 апреля 1945 год. Кёнигсберг

21:55

— Огонь!

Орудие «ноль-второго» ахнуло, башня наполнилась дымом.

— До заду давай, отползаем! — скомандовал Грац.

— Так они не бьют уже, — прокричал, кашляя мехвод.

— Обережемся, — призвал осторожный Грац.

«Тридцатьчетверка» залязгала, отходя под прикрытие разбитого дома. Митрич на ходу выкинул воняющую гильзу из люка, снял рукавицы. Дыма ничуть не уменьшилось — снаружи в люки крепко забивало — это не пороховой, от горящего дома, но не особо лучше.

Ожила рация, прошуршала неодобрительно.

— Що? Повторите, не слыхать.

…— не то пшшш… окно. То левое, но не такое левое, посреднее, пшш…

— Добро, повторим сейчас. Митрич, заряжай фугасу…

Клацнул затвор, принимая снаряд.

— Готов!

«Ноль-второй» двинулся вперед…

Воевали без командира — Олежка ушел на здешнее «ка-пэ», и без особого обзора — кругом клубился дым, прочно смешавшийся с ночной тьмой. Приходилось улавливать временное просветление над водой, чтобы поточнее всадить снаряд в дом на той стороне реки. Хорошо, что саперы очистили от мин часть набережной, хоть малый «пятачок», но есть маневр. Вторая «тридцатьчетверка» отрабатывала по той — вражеской — стороне из-за развалин каких-то железных будок, огонь вели то попеременно, то вместе, но довольно плотно — командование торопило. У горящего дома бегали панцирные саперы, волокли бревна и надувные лодки. Немцы открывали пулеметный огонь, наши танки гасили те проявившиеся пулеметы — так уже минут десять длилось. Было понятно, что подготовку переправы саперы имитируют: там их и было-то человек семь с единственной лодкой — туда-сюда ее таскали. Но тоже задача… пулеметы по тебе кроют, а ты играй, как в павильоне перед кинокамерой… искусство!

— Давай до переду!

— Тю, Грац, ты нормально скомандовать можешь?

— Не отвлекай! Мне то окно угадать надо. Вот що такое «левое, но не то левое»⁈ — заорал Грац. — Двигай и не мешай работать!

Танк выполз на набережную…

Вообще не так уж рисковали. У немцев орудий здесь не было, поначалу пуляли из «фаустов», но гранаты не долетали: или в воду падали, или в облицовку набережной били, осыпая все вокруг бетонной крошкой. Больше неприятностей доставлял какой-то невидимый гаденыш с противотанковым ружьем — тяжелые пули не часто, но довольно метко клевали по броне. Тищенко, ругаясь, сразу захлопнул свой люк. Остальному экипажу тоже было не по себе — вдруг пробьет? Но потом фриц унялся, то ли зацепили снарядом ненароком, то ли пехота или саперы выследили. Вообще нашего народу тут было немного, куда больше шума наделали, чем того толку. Но, видимо, и задача стояла примерно такая…

— Огонь! — сам себе скомандовал Грац и бабахнул.

— Кажется, нету там уже левых окон, вообще уж никаких не осталось, — отметил Митрич, пытаясь в командирский наблюдательный прибор рассмотреть здание на другом берегу — едва различимое сквозь пелену дыма и отблески зарева.

— А що ты думал? У меня ж глаз орлиный! — заверил Грац. — Що стоим? Отходим!

— Не дай бог тебя в командиры заиметь, — хохотнул стрелок-радист, — будем вечно как зайцы метаться.

Снаружи по броне заколотили:

— Заднюю давай!

— А що я говорил! — обрадовался Грац. — Нельзя стоять, вот и командир подтверждает.

В люк соскользнул командир Олежка:

— Отходим дальше и разворачиваемся. Вон ту кирху обойдем, и еще метров триста. Живей, живей, времени нет.

— А що еще случилось? — с нехорошим подозрением уточнил Грац.

— С того берега разведчики будут выходить, саперы их примут, мы прикрываем. Без команды не стрелять! — несколько нервно предупредил командир.

— Как можно без команды? Давно отучены, — проворчал Митрич.

— Хорош бубнить, момент тонкий, серьезный, — строго призвал командир. — Хамедов, пулемет сними, снаружи прикроешь, там наших совсем мало, плотность огня нужно обеспечить. Митрич, ты тоже это… винтовку возьми, раз уж прославился снайпером. Тищенко, вот здесь поворачивай…

«Тридцатьчетверка» преодолела завал у кирхи, волоча за собой дребезжащую арматуру и провода, выползла в узкий, почти нетронутый бомбами и снарядами переулок. Впереди засигналили фонариком, «ноль-второй» остановился.

— Грац, ты у орудия, остальные высаживаются. Тищенко, ты проезд глянешь, остальные временно в пехоту причисляются.

Оберегая винтовку, Митрич выбрался из башни. Выяснилось, что рядом прячется бронетранспортер «Линды»:

— Прибыли? — уточнил из темноты знакомый голос старшины Тимки. — Товарищ старленант, я стрелков забираю?

— Вернешь в полной ценности, — мрачно предупредил Терсков. — А вы смотрите… это сугубо временное перемещение, вы мне в экипаже позарез нужны.

— Так точно, мы чуток стрельнем и назад, — заверил Митрич.

— Вот именно, чуток, — старший лейтенант перевесил автомат на шею и вместе с мехводом пошел к выезду на набережную — там всё стлался над парапетом густой дым, казалось, прусская ночь пытается утечь прочь, да никак не может — хвост тяжелыми гусеницами «тридцатьчетверок» прищемили.

Митрич подивился своему странному настроению — что-то на поэзию не вовремя потянуло. С другой стороны, головная боль ушла, настроение боевое, снаружи все ж чуть легче дышать.

Поднимались по лестнице — на площадке второго этажа раскинулся мертвый немец в солдатской форме, тянул руки к разбитому окну.

— Ишь, раскорячился, — пробормотал Хамедов, удобнее перехватывая пулемет. — Что там наверху, а, Тимофей?

— В соседний дом перейдем, в стене дыра пробита. А там, как говорит начальство, «штучный панорамный пентхаус с видом на реку». В смысле, на чердаке отличная позиция. Засядете с удобством.

— Это понятно, по общей обстановке что? — Митрич, нагруженный пулеметными дисками, с трудом протиснулся мимо выдвинутого на лестницу пианино — эвакуировать музыкальный инструмент немцы пытались, что ли? Или просто из вредности захламили площадку?

— Ситуация сложная, поясню наглядно, на месте, — Тимофей глянул на часы. — Еще шесть минут, вполне успеваем.

Чердак оказался не совсем чердаком, а вполне жилым обиталищем, с кроватью и шкафчиками, только окна на уровне пола. Здесь уже сидели радист и внезапная товарищ старший лейтенант Мезина — не снимая наушников, наблюдала в бинокль за набережной на той стороне:

— Прибыли? Пулемет к окну, матрац на подстилку можно со шконки взять. А, снайпер товарищ Иванов, прибыл? Пристраивайся. Днем много успел настрелять?

— Куда там, тащстарлейтенант. Два раза и успел пальнуть. Может разок и попал.

— Скромность украшает настоящего стрелка. Ничего, на танке вы явно побольше успели. Этакая канонада, словно батальон бабахает, — Мезина кивнула в сторону окна.

Действительно, оставшийся в одиночестве «ноль-четвертый» спуску немцам не давал и снарядов не жалел.

— Могу задачу танкистам пояснить? — уточнил вежливый Тимка.

— Давай, давай, — контрразведчица не отрывалась от наушников и оптики.

Устраиваясь с винтовкой в полутора метрах от разбитого окна, Митрич слушал про обстановку. Старшина излагал точно и толково — вот неглупый парнишка, ему бы в офицеры…

Снайперский прицел разом приблизил дома на той стороне — трехэтажное здание догорало, рядом стояли целые, признаков жизни не заметно, но немцы непременно должны быть. Собственно, об этом уже и сказали.

Ситуация складывалась сложная. На той стороне в подвале — где-то в трех-четырех домах от набережной — сидела наша разведгруппа. Форсировать реку разведчикам было сложно — при них имелись раненые и гражданские, сдвинуться в обход не получалось по тем же причинам. Вытащить разведку было необходимо, вот только людей и по эту сторону стянулось немного — опергруппы продолжали работу по основным заданиям, их оставались прикрывать саперы и техника. Так что тут вот: танк, три пулемета, если вместе с танковым и транспортерским считать, да десяток бойцов. Остальные отвлекают немцев в стороне, изображают ложную переправу. Должно подействовать.

…— Хорошо, что постоянная связь есть. Сейчас начнут прорываться, — закончил Тимофей, поглядывая на часы. — Товарищ Катерина Георгиевна?

— Спускайся к броне, я сигнала дождусь, и тоже, — пробормотала Мезина, морщась и вслушиваясь. — Как бы мы не накаркали со связью. Садятся у них батареи, в решительный момент боги запросто могут и подшутить.

— Дотянут, там батареи хорошие, и Ян там есть, подправит, если что, — заверил старшина. — Я пошел.

Вдумчивый Тимофей исчез.

— На первом этаже фрица вижу, — сказал, разгадывая смутную тень, Митрич. — На фаустника похож, очень подло горбится.

— Угу, туда траншея выходит, ближе к углу тоже каска мелькала, — процедила Мезина и заметно вздрогнула от подавшей признаки жизни рации: — Готовы бродяги, выходят! Даем подтверждение и готовимся. Танкисты — первыми не стрелять, не открываться!

Она беззвучно исчезла.

Танкисты переглянулись:

— Что за жизнь, — вздохнул Митрич. — Опять не стреляй, не шуми. А потом срочно стреляй, шуми. Высшая стратегия! Тут без академии не понять.

— Не шути. Там наши, надо непременно вытащить. Они из самого логова идут, — сказал радист. — А шумнем, когда нужно. Я и сам с автомата дам.

— Да? Тогда имеем все шансы на успех! — вдохновился Митрич, обозревая в прицел вражеские окна и прочее. Опять дым натягивает. Может и к лучшему.

— А на стрельбу будет отдельный приказ? Или по обстоятельствам? — поинтересовался Хамедов, чуть нервно ерзая у пулемета.

— Разберемся, — заверил, но не очень уверенно, радист, готовя свой ППС.

«Без приказа огня не открывать», знакомо-то как — Митрич потерся подбородком о приклад, добротно лакированный, но в общем-то не отличающийся от многочисленных былых, потертых и поцарапанных винтовочных прикладов.

* * *

Весна — лето 1943 года.

Май — июнь

До действующей армии в тот раз добирался красноармеец Иванов что-то уж очень долго. В запасном полку обнаружилось очень знакомое — тыловой паек с упором на чуть подогретую воду с легкими признаками дрейфующего продукта «крупа перлово-пшенная», многочасовые не особо нужные занятия по строевой и начально-огневой подготовке. Но фокус «нарваться, чтоб спровадили побыстрее» на этот раз не прошел. Нарваться-то удалось, но вместо маршевой роты сослали на хозяйственные работы. Видимо, прочитали насчет госпиталя, сочли наглое хамство за последствие контузии и издерганных нервов. Вот встречаются добрые люди. Когда не надо.

Больше месяца ремонтировал Иванов всякие нужные и разнообразные орудия ручного труда, типа шанцевого инструмента, насаживал новые рукояти и налаживал заточку, потом плюнул, на попутке добрался до лагеря и доложил, что надоело, душа горит, на фронт тянет. Отсидел три дня под арестом — кормили там так же, только строевой не изнуряли. Вызвали.

— Ты, Иванов, дурак или в штрафную роту хочешь?

— Можно и в штрафную. Слыхал, они все же поближе к фронту расквартированы.

— Дурак, значит…

Включили, наконец, в маршевую роту. Проехался с эшелоном, все как обычно, разве что одного деятеля бойцы на полном ходу ссадили — крысятничать вздумал, умник.

Вот дальше пошло как-то странно. Распределились, прибыли в полк небольшой командой пополнения. На передовой стояла тишина — Митрич даже как-то сразу и не поверил. Вокруг травы пронзительно зеленые, цветы неяркие, речушка в камыше прячется, солнце яркое, умилительно тепло. И тихо. Изредка прострочит дежурный пулемет, ответит ему немецкий, ну или наоборот. И опять синь спокойная небесная над головой, ветер траву колышет, невысокие деревья листвой шелестят. Да что, нахрен, за благодать такая⁈ Правда, изредка негромкие взрывы доносились — оказалось, наши и немцы в озерцах гранатами рыбу глушат, после недавнего половодья там уйма щук и лещей осталась.

Пехота и минометчики на марше. Лето 1943-го.

Батальон держал оборону на участке в четыре с гаком километра длиной. Единственная линия траншеи, далеко не сплошная, вдоль едва заметной возвышенности. Намечены отдельные стрелковые ячейки, неглубокие ровики — если глубже вкапываться, вода начинает заливать. Подальше к тылу обустроились получше: имелись блиндажи, определенная маскировка. Но немецкая авиация не беспокоила — только так, «рама» порой в небе на уровне солнца наметится, понудит, и всё. Артиллерия наша и немецкая где-то числилась, но предпочитала экономить снаряды.

Взводного не имелось, только «замок»-сержант, он на участке взвода и командовал. На рубеже — по левую руку поле в лиловых пятнышках головок медуницы, по правую — камыши и река-невидимка. Свое боевое охранение — рядышком, до немецких позиций непонятно сколько. «Топкость там, кто полезет-то».

Первого здешнего немца Митрич щелкнул, наверное, на четвертый день. А может и на пятый, требовалось приноровиться к непростым условиям камышей. Вообще не так сложно, среди камышовых зарослей тоже не все ровно, можно найти удачное место. Немец показался далековато — без каски, рыжеватый, волок чего-то угловатое, пилотка залихватски на затылке. Бах! Пилотка слетела, фриц исчез…

Камрады убитого малость помолчали — видимо, от изумления — потом принялись сечь камыши из пулемета, минами кидаться. Хлопало-плюхалось за спиной, словно опять рыбу глушили, благополучно уползал рядовой Иванов. Снизу было мокро и холодно, сверху солнце крепко припекало — странное ощущение.

…— Ты чо там делал⁈ — наседал замкомвзвода.

— На фрицев смотрел.

— А чо за пальба? Чего они взъерепенились?

— Да черт их знает. Обиделись, должно быть.

— Стрелял, что ли? — догадался сержант, схватился за Ивановскую «трехлинейку», нюхать ствол потянул.

— Табакерка, что ли? — удивился Митрич. — Почищу сейчас.

— Стрелял? Почему без приказа⁈

— А мне на немцев просто так смотреть, что ли?

Фрицы все еще швыряли мины, до позиций не добивали — может, тоже толком не знали, где русские сидят. Но бойцы начали ходить пригибаясь, посматривали на Иванова довольно сложно.

Прибыл встревоженный ротный. Глянул на подсыхающего рядового Иванова:

— А ну встать! Кто разрешал⁈ Почему самовольно отлучался в сторону противника? Дезертировать имеешь мысль?

— Прям с этой заветной мыслью и стрельнул, — согласился Иванов. — Товарищ младший лейтенант, если тут стрелять и воевать не требуется, вы меня откомандируйте куда надо. Поскольку я гадов убивал, и убивать буду. Привычка у меня такая.

— Ты еще понамекай мне. Герой какой, привычки у него, — ротный глянул на прислушивающихся бойцов. — А мы тут не воюем, а, Иванов? Мы выполняем поставленные задачи. И стрельба без приказа есть глупость и демаскировка позиции. Всем понятно? Запомнили? Иванову — за неуместную инициативу два наряда вне очереди…

Расширил и улучшил взводное отхожее место рядовой Иванов, потом сидел часовым-наблюдателем в боевом охранении, что было кстати — как раз время подумать, как подлавливать немцев. Хотя этой ночью стало чуть оживленнее: то там, то сям постукивали выстрелы, взорвалась одинокая и непонятная минометная мина. Вряд ли меткий вчерашний дневной выстрел был тому причиной, скорее, просто пришло время просыпаться здешнему камышно-луговому фронту. Но наверное, и Иванов посодействовал. Ну, на войне воевать нужно, а то так целый век и просидишь среди цветов и трав. Кому-то может и в удовольствие. Но имелись насчет методов ведения войны и иные стратегические мнения.

На следующий день уполз Иванов в камыши, изрядно вымок, но стрелять не пришлось — позиция подходящая не подбиралась, да и немцы поумнели. Только продрог напрасно. Во взводе заметили или нет — черт его знает, промолчали соседи. Но под утро пришли в ячейку двое вояк — уму-разуму учить Иванова.

— Ты что, сука, творишь? Медаль захотел? Или жить надоело?

— Угу, надоело. На немцев любоваться и надоело, и обрыдло….

…Уковыляли кое-как. Митрич ощупью смазал йодом ссадину на скуле, проверил приклад винтовки — не треснул ли, когда по мослам умникам двинул? Не, и винтовка была надежной, и йод в пузырьке, припасенном еще с госпиталя, вполне действенным — жегся на славу.

Не спалось: и днем подремал, и взвинченные нервы не давали. Сидел до раннего росистого рассвета, перебирал-выбирал патроны. Смешно, но ощупью взвешивал на ладони — счастливый или нет?

Помогло.

…Шуршал камыш, полз боец, увязал в воде коленями и локтями, «трехлинейку» нес не очень уставно — хотя «под ремень», но частью на спине — чтобы затвор не запачкать, не замочить. Осторожно продвигался, ужом болотным, верхушки стеблей качаться не должны — лягушек же распугают. Выбрался по направлению, еще вчера выбранному и обдуманному. Точно — бугорок-островок, даже куст когда-то рос, но еще до войны, должно быть, помер и засох, не иначе от дурных предчувствий кожа-кора облетела, ветки голыми растопырились.

Ждал Иванов, уложив ствол винтовки на лысую рогульку ветки, чувствуя, как под жарким солнцем подсыхают шаровары на заду, как течет струйка пота на шею из-под пилотки. Забавно: ботинки и обмотки мокрые и стынут, башка и плечи — мокрые и потеют. Пить хотелось, но за флягой не тянулся, имелось предчувствие…

…Немец-лягушка возник внезапно, словно вода и камыш им блеванули: в ста метрах вдруг поднялся, болтались расстегнутые ремешки каски, фриц опирался о черенок полноценной лопаты, смотрел куда-то себе под ноги. Мундир — серо-зеленый, плотный — между лопатками промок от пота. Ничо, щас охладишься…

… палец плавно потянул спуск…

…выстрел… неожиданно громкий в ровном шелесте камыша…

…дрогнула спина в серо-зеленом, отчетливо брызнуло алым на руку, сжимающую лопату, на черенок, добротно покрашенный серым…

…Иванов плавно, но быстро передернул затвор, опустевшая гильза счастливого патрона канула в жижу среди стеблей…

… чего гад стоит? Попал же точно, в потное пятно между лопаток…

… немец, наконец, стал валиться. Рядом мелькнула голова в каске — то ли от удивления вскинулась, то ли поддержать камрада…

… выстрел!

… мгновенно подловил то движение Иванов, словно ждал. Вот верно — счастливые патроны нащупал…

… отчетливый звон — пуля каску прошила. Исчезло там все серо-зеленое, опять один камыш под ветерком играет…

Уползал Иванов, а за спиной захлебывался скороговоркой пулемет, потом второй подключился — густо косили камыш, свистело поверху. Настоящий покос пошел, и миномет туда же.… Только не спешить, сдержаться, бульканья воды там не слышно, но по верхушкам стеблей могут угадать. Не-не, шалишь — не последние немцы, Иванов еще вернется, не зацепите.

А славно вышло — сразу двое жабов, как раз за Гришку и Сашку. И вернется еще стрелок, ждите, гады…

У ячейки тоже ждали.

— Дурак ты, Иванов, — сказал замкомвзвода. — Вот честно, дурак.

— Да слыхал уже. Может и дурак, — не стал отпираться самозваный снайпер.

Повели к комбату. Случился артналет, пришлось пережидать. Скорчились на дне оплывшей траншеи. Бойцы и «замок» на нарушителя дисциплины не смотрели, головы прятали. Отвыкли хлопцы. Оно и понятно. Иванов поднял лицо вверх — слепило, вздрагивало солнце, знакомо пахло взрывчатой химией из близкой воронки. А на душе было спокойно, казалось, прилети сейчас прямое — так и жалеть не о чем, сделал все что мог.

Орал комбат. Оно и понятно — все, что не по плану командования, не утвержденное и директивно не одобренное, должно признаться сугубо вредным, а то и вредительским. Но как-то без души капитан орал, вот если для настоящей фильмы снимать, то зритель заскучает. Обленились они все здесь, чувство войны утеряли. Крепко побьют в первом серьезном бою.

Зуммерил в блиндаже телефон…

— Вот, и комполка по твою душу. Сам прибудет…

Ждал Иванов под охраной. Замкомвзвода и ротного тоже не отпустили, те ждали, поглядывали.

— Ох, дурак ты, Иванов. Есть склонность к непременному геройству, просился бы в разведку, или в школу снайперов. А так.… Запросто в штрафную попадешь — сказал батальонный сержант-телефонист.

Митрич пожал плечами:

— В разведроту я возрастом не вышел, в снайперы — рылом. Только к вам, иль вон в штрафную и принимают. Да похрен.

Комполка здесь, наверное, давненько не видели. Геройский подполковник: два ордена, нашивки за три легких ранения, усы «щеточкой» цвета перца с солью, шаг порывистый-напористый, даром, что сам с тростью и ростом «метр с фуражкой».

С места погнал вовсю:

— Сволочи! Зажрались! Обленились! Анархию, комбат, допускаешь⁈ Кто позволял⁈

…Размахивал рукой и тростью комполка, блестел наградами. Только для ора неверное место выбрал — кто ж на виду, перед блиндажом, матом кроет и палкой грозит? Тут с полсотни человек видят. Нет, неверно взял.

…— А если он провокатор⁈ Если обдуманно вредит? Комбат, ты его, мерзавца, проверял?

Смотрел Митрич за взмахами трости — это что ж за материал такой интересный? Узловатый красивый узор древесины, полировка славная, кольца серебряные, нет, мастерски сделано.

…— Что ты глазами водишь, сученок долговязый⁈ На меня смотреть, говорю!

Бах!

Не из винтовки, конечно, но тоже неслабо прилетело. Митрич невольно схватился за плечо. Зарычал:

— Это еще за что, а, подполковник? За то, что я фрицев убивал? За уничтожение живой силы фашистов?

— Ах, свинья дурная, ты еще комполка учить будешь⁈

Встопорщилась щеточка под командирским носом, взлетела палка, невольно шарахнулись и уклонились придержавшие рядового Иванова штабные личности. Шагнул преступник вперед, на взмахе перехватил шикарную трость, вывернул из суровой подполковничьей длани…

Вот дурь, конечно. Прямо как в кино.

Не ждал комполка, отступил, чуть не споткнулся, назад качнулся…

Ага, а самшитовая трость-то — хороший материал, тут что прихрамывать, что лупить — на всё сгодиться.

Трость улетела за бруствер, а Иванов в полный голос сказал:

— Не старые времена. Небось, коммунист, а, подполковник? А ухватки старорежимные откуда взял? Хотите — стреляйте, хотите — судите. А лупить не дам, я вам не юнкерок какой интеллигентный.

— Ты, ты… — подполковник хватал кобуру. — Расстрел! Показательно! Под суд! Сейчас же! Трость мне!

…Тащили с травы трость, Иванову пытались крутить руки — не давался. Впрочем, подполковника и самого уже придерживали, не давали выхватить трофейный щегольской пистолетик.

Спешно уводили Иванова, а подполковник еще выкрикивал «под трибунал! К высшей мере! Предатель, мразь фашистская!». Звучало довольно жалко. Ну и кто тут контуженный, а?

Сидел рядовой Иванов в отдельном арестантском блиндаже, на удивление сухом. Спал и ждал. Водили на допросы. Собственно, допрос случился один, далее так — для проформы.

— Ну? — сходу спросил невзрачный старший лейтенант с затертыми пехотными эмблемками на петличках.

— Чего? — поинтересовался арестант, знающий, что терять ему особо нечего. — Если ждете, что признаюсь в немецком шпионстве и диверсионных планах, так фига с два. Не признаюсь. Так стреляйте. Если особо нужно.

— Прям сейчас. Устал, что ли? Нет, подождешь с отдыхом, еще повоюешь. Штрафная рота, не медом мазано, но тебе не привыкать. Впрочем, приговор суд определяет. Об обвинении в шпионаже речь не идет, это уж совсем глупо выйдет. Но нарушение приказа и боевой дисциплины — налицо. Вот и спрашиваю — зачем? Будет наступление, пошел бы боец Иванов вперед «штыком и гранатой», как велит боевой устав. С чего такое нетерпение, а, Дмитрий Дмитриевич?

Иванов подумал и рассказал. Понятно, в красноармейской книжке про Гришку и Сашку не сказано, там вообще много неупомянутого, оно и понятно — не того характера документ. Но что тут скрывать? По сути, обычная история.

Особист, ныне переименованный в устрашающее «смершевец», выслушал. Посидел молча и сказал:

— Так оно, конечно, понятнее. Но вообще-то, ты, Дмитрий Дмитриевич…

— Дурак? Уже говорено.

— Ну, дурак, это тоже отчасти верно. Но сейчас не о том. Не на своё место ты попал. Так оно случается. Попал бы верно — представили к награде. Но получилось точно наоборот. Месяц штрафной, это минимум.

— Да черт с ней. Повоюю напоследок.

— Но-но! Что за деморализующие настроения? Еще навоюешься, смоешь вину кровью или успешными действиями. Только учти — и тут люди воюют. Дивизия себе место на фронте и задачу не выбирала. Куда поставили, что приказали, то и делаем. И это нужно осознавать.

— Ну. А ежели кто заблуждается — того палкой-тростью по шее.

Про трость тогда особист промолчал. Наверное, ему тоже не особо нравились манеры комполка. Действительно, что за жуткие и оскорбительные манеры? При царе, что ли? С другой стороны, людям-человекам присущи недостатки. У одних это нервы и отсутствие дисциплины, у других — нервы и рукоприкладство. Плохо, конечно, но устают люди от войны, теряют чувство меры.

Но об этом Иванов подумал много позже, а тогда особо мыслей не имелось. Вышло все быстро и довольно смешно: как с глупого вырывания трости началось, примерно так и дальше пошло. Хорошо, что без задержки. Прибыли председатель дивизионного трибунала и секретарь, вызвали двух офицеров-заседателей из полка. В пять минут зачитали приговор: «учитывая смягчающие обстоятельства… 4 года ИТЛ[1]… с заменой на месяц штрафной роты». Заседателей в морды Иванов не знал, намерения возмущаться приговором не имел. Попросил уточнить, что такое «статья 193−8»? Оказалось «Самовольное оставление места службы без намерения вовсе уклониться от несения обязанностей, с отсутствие не более двух суток». Тут не удержался, хмыкнул.

Главный трибунальский подполковник рассердился:

— Мало? Добавить, а, Иванов? Дали минимум, учитывая ваши ранения и иные обстоятельства.

— Никак нет, не мало. В самый раз.

— Именно. Искупайте вину, снимайте судимость. И заимейте привычку носить награды и нашивки за ранение. Это, между прочим, тоже серьезное нарушение дисциплины. Всё, уводите осужденного.

* * *

7 апреля 1945 года, Кёнигсберг

22:49

— Выводят! Вон они! — сказал Хамедов, плотнее прижимая к плечу сдвижной приклад ДТ.

Митрич и сам видел, даже получше — оптический прицел приближал.

Бежала по проулку группка людей, довольно странных, сразу видно, что не немцы: рабочая форма, нашивки на груди, военнопленные, или вроде них. Человек девять одинаковых, несут кого-то, видимо, нескольких раненых. Один раненый точно в камуфляже, похоже, наш. Замыкающая группа — четверо, в форме, частью немецкой, и с оружием. Переодетые, что ли? Стоп!

Оптический прицел вообще не бинокль — все из него норовит мгновенно выпрыгнуть, но долговязая фигура показалась знакомой. Точно — Ян из «Линды»! Во — морда какая сосредоточенная, костистая — издали точно фриц.

— Они! Разведчики! — вслух подтвердил Митрич.

— Да кто еще? Не просто же так тут бегают… — проворчал Хамедов, но закончить не успел.

Немцы — те, что настоящие, засевшие в домах — прочухались и открыли огонь по бегущим. Сначала не особо уверенно, видимо, тоже сомневались. Разведчики и военнопленные успели попадать в траншею, пересекающую проулок. Упал раненный военнопленный, его затащили в укрытие, а по траншее уже крыл пулемет. Из дома бьют, где магазинчик, или что там такое.

— По лавке давай бей! — указал Митрич, ища себе точную цель.

— Даю! — ДТ открыл огонь по вспышкам пулемета.

…Прямо как замедлилось все. Митрич успел расстрелять магазин — двоих фрицев точно свалил — повысовывались в азарте, гады. Рядом строчил Хамедов, радист оставил рацию, залег напротив окна со своим коротеньким ППС — далековато для автомата, но сейчас каждая пуля «в строку». В траншее за рекой шел свой бой: немцы пытались достать с двух сторон, рвались гранаты, разведка отчаянно отстреливалась. Из окна прилетел «фауст», вроде в мостовую попал. Но фрицы словно ошалели, уже напрямую атаковали, и по проулку бежали, и с левой стороны…

… тут в дело вмешался «ноль-второй». Громыхнуло орудие, выкатил на набережную танк, с ходу чуть не свалился в реку, снеся красивый чугунный парапет, сдал назад. Башенный пулемет строчил не переставая, снова ухнуло орудие — это по дому дальше от траншеи, уж очень дистанция короткая для орудия — и своих в траншее задеть можно. Танк пошел вдоль набережной, башня развернута, поливает из пулемета дома на той стороне. Ох, не жалеет патронов Олежка, оно и верно, секунды те самые, решающие…

…За «тридцатьчетверкой» выкатил к реке и бронетранспортер с литерой «Л» на броне, захлебывался очередями пулемет за маленьким бронещитом, еще что-то там пыхало.… Во тьме казалось, что вся набережная забита бронетехникой и ведет густой огонь…

…Митрич ловил в прицел смутные фигуры в проулке, клал на мостовую. Что-то сдурели немцы, прямо как в последнюю атаку лезут. И ты, здоровяк, туда же? Ну, на… Хорошо работала «трехлинейка», довоенное штучное качество, и обоймы ждут наготове своего мгновения. Умеем, когда умеем…

…У пролома в ограждении набережной появились саперы. Непонятно откуда, наверное, из-за бронетранспортера — но вот они уже здесь, да еще с лодкой. Полетела на воду пузатая-надутая темная резиновая тень. Бесстрашно сигали прямо в нее умелые бойцы майора Васюка. Ударила по ним граната «фауста» из дома с узкими окнами, чуток недолетела, булькнула в воду…

…немедля начал новый диск по дому с фаустниками Хамедов. И пулеметчик с бронетранспортера туда ударил…

…А в проулке было уже довольно чисто, ну, если не считать лежащих фрицев. Имелось там легкое шевеление, но снова там мелькнула вспышка разрыва. Граната? Нет, наверное, из легкого миномета кто-то кроет. Интересно, откуда?

… Митрич ловит в прицел узкое окно, шевеление за ним… вспышка выстрела. Ага, ну получай и ты. Приклад понимающе отдает в плечо, затвор вышвыривает пустую гильзу, сам собой — пальцы только чуть помогают — вводит новый патрон…

… гребут саперы через реку, а неширокий Прегель кажется бескрайним, булькают вокруг лодки фонтанчики. Откуда бьют-то?

…Факел выстрела из орудийного ствола — мгновенный разрыв в стене дома, гул бьет в уши, рушатся на набережную обломки кирпича. Царь и бог в этом отдельном и частном бою «ноль-второй», не достать его немцам. А если и достанут, так это ничего не меняет, судьба у танкистов — прикрывать и бить, бить до последней возможности…

…новую обойму заглатывает горячая «трехлинейка»… ух, пылает, наша магазинная девушка. Успел подработать, кронштейн прицела двинуть-подправить, теперь и на обоймы аппетит есть, а говорили «что возишься, винтарь попортишь»…

…а вон другая красавица… Екатерина Батьковна, тоже при деле, как без нее… Крадется-перебегает за перилами набережной, темная на темном, только каска чуть отблескивает, да самозарядка частыми вспышками слепит. Но ведь ни мгновения не стоит на одном месте контрразведчица, прямо танец за ограждением, глянуть приятно, в жизни не угадаешь, куда фигура сдвинется. И на каких балах таким танцам учат?

… а ведь при деле Мезина — не столько бьет, как за саперной лодкой следит. Под скосом каменной облицовки вражеского берега уже лодка, доковыляли саперы. Кричит контрразведчица — все же что у нее за командный рык, как тогда на вокзале — на полгорода слышно, пальбу почти перешибает…

…ракета взлетает из бронетранспортера — зеленая, дугой пересекла реку, повисла над проулком… должны увидеть…

…Метнулись из траншеи наши, несут раненых, по ним бьют затаившиеся было фрицы. Но вот парапет, перебираются…. А вот сейчас хреново будет. Многовато их, а лодка-то того… вообще не паром…

— Я вниз! — кричит Митрич. — Подсоблю.

— Давай! — разрешает Хамедов, неслышный за стуком пулемета.

…Лестница узкая, заваленная. Еще и ноги здесь поломаешь. Снаружи вновь бьет танк, от выстрела содрогаются стены, сыпется за шиворот штукатурка, откуда-то снизу доносится вой и женские крики про «майн гот!». Господи, еще и гражданские в подвале…

… Двери на набережную выбиты, косо висят на нижних петлях. А снаружи всё рычит, лязгает, воет, колотит пулями. Вспышка рядом… «фауст» — но это в ту сторону кто-то из саперов бахнул, вряд ли долетит, больше психическое…

…Мезина сидит за надежной чугунной тумбой, перезаряжает винтовку.

— Ну? — Митрич падает рядом.

Уточнять вопрос нет нужды. Все знает контрразведчица, опыт в каждом движении виден. Интересно, была ли она в Сталинграде? Нет, точно слыхал бы тогда о такой.

— Плывут. Но тонут, — исчерпывающе объясняет Мезина.

… оживает дом на той стороне. Строчит автомат — длинно, истерично, словно магазин в одну очередь уложить спешит. Иванов и Мезина одновременно высовываются из-за чушки-тумбы — по окну разом в два ствола… туда же бьет пулемет с бронетранспортера — несутся светляки трассеров…

… по чугуну звякает ответная пуля, одиночная, откуда, хрен знает. Но лодку Митрич успевает рассмотреть — почти осели до уровня воды борта резинового перегруженного блина, рядом шарики-головы, плывут разведчики, что не битые.

— Помочь бы нужно, — комментирует Мезина и орет в сторону. — Эй, герои тола и лопат, веревка есть?

— Как не быть, — кричит сапер из-за бронетранспортера. — Готова, только того… Егор подраненный, а я плаваю х.… Но щас спробую…

Видно, как сапер пытается освободиться от массивного нагрудника, товарищ, припрыгивающий на одной ноге, помогает.

— Не ковыряйтесь! Веревку давай, — орет контрразведчица, расстегивая на себе ремень с подсумками, кобурой и кинжалом.

— Да вы что, Екатерина Батьковна⁈ — удивляется Митрич, сбрасывая танкошлем. — Есть же надежные мужчины, неплохо знающие дело.

— Да ладно? Спортсмен-разрядник?

— Детство на берегах вольной Москвы-реки. Помнится, как сиганешь с Бабьей плотины…

— Да ладно⁈ Земляк? А ты куда? — это уже внезапно очутившемуся рядом с парапетом старшине Тимке. — К миномету, живо!

— Блок нужен, — Тимофей бахает на парапет деревянный короб с пристроенным сверху стальным блоком-роликом. — Перетрете же. А у меня всего три мины осталось.

— Зашвыривай, нашел время заначки беречь.

Тимофей ворчит что-то довольно обиженно, несется обратно к бронетранспортеру.

— Неравнодушен к вам паренек, — качает головой Митрич.

— Ясное дело, я же ему в мамки гожусь, — смеется, сверкая из-под каски белизной зубов и малахитом отсвечивающих глаз, Катерина Батьковна.

Сапер уже рядом, вместе защелкивают карабин веревки на ремне товарища Иванова. Болтаются расстегнутые пустые подсумки — когда Мезина успела их от обойм освободить, даже и не понятно. Ох, ловка товарищ.

— Главное, это не зацепиться, — напутствует сапер.

— Накаркаешь, — рычит Митрич, перекидываясь через парапет. Мелькает накинутая на блок веревка — устройство самодельное, первобытного вида, но полезное. Медлить нечего — только хуже будет. Толкнуться, и съехать…

… вроде и готов был, а дух перехватывает. Вот Европа вроде, а вода ледяная, словно в московский ледоход бухнулся-окунулся. Ничего, перетерпим…

… сердце у горла, щас выпрыгнет. Но руки-ноги работают, плывется вольно. Давненько так налегке не переправлялся, из всего снаряжения и вооружения только заветный ножичек в кармане. Еще мах, еще… половина Прегеля за спиной, до лодки считанные десятки метров, достанем…

… сглазил, хлебнул воды — веревка назад рванула. Нет, не назад, просто не пускает. Застряла, тварь, в воде много чего накидано…

…Митрич оборачивается, дергает веревку — хрена, намертво. А набережную почти не видно, только движется тень «ноль-второго», вот отсалютовала орудием, окончательно ослепила, дрогнула вода Прегеля…

… ну и что теперь делать? Вернуться и отцепить? Самому отцепиться? До лодки недалеко, доплыть, помочь?

Лодка почти не движется, кто-то там машет коротким веслом, но почти в воде сидят, тонет чудо резиновое, пробито явно. Что-то кричат оттуда, но плеск и стрельба заглушают, а товарищ Иванов беспомощно болтается, словно тот ерш на кукане…

… плеснуло у своего берега. Митрич обернулся, попытался рассмотреть — сплошная тьмища и вспышки наверху. По наитию дернул веревку, поддалась, зараза! Живем, плещемся, купаемся!

… взмах, еще взмах, ближе лодка. Физиономии в ней видны. О, фильма такая была — «Атлантик»[2], самому смотреть не довелось, но примерно такие же типажи. И навстречу кто-то плывет в немецкой каске. Ага, очки, наверное, утопил, притворщик…

— Буксир есть? — отфыркивается переводчик Земляков.

— Не, послали узнать «а не нужно ли чего?». Есть, карабин за пояс зацеплен.

— Шутник. О, да я тебя знаю! Особенно зубы. Давай-давай, цепляем, потонем сейчас — нервничает переводчик…

… рядом лодка, воды в ней почти как в самом Прегеле. Пассажиры поддерживают раненых, кричат хором. Тянется навстречу молчащий сапер, лицо окровавленное, капает из-под каски…

… Карабин отцепляется от пояса с готовностью. Хорошее снаряжение. Закрепили, сапер слабо машет рукой, Земляков с воды тоже пытается сигнализировать. Видят с берега, натянулась веревка.

— Э, пошли! — одобряет кто-то с акцентом по другую сторону лодки.

— Товарищ эстонец, ты цел или как? — смеется Митрич.

— Цел. Э, а это кто приплыл? — удивляется невидимый Ян.

— Танкисты прибыли, — поясняет, отплевываясь, переводчик. — Очень вовремя, надо сказать. Не отвлекайтесь, толкайте…

… Митрич подталкивает податливый резиновый борт, лодка кренится и оседает на глазах. Несомненно, с берега могут тянуть быстрее, но тогда рискуют опрокинуть умирающее плавсредство, ему много-то не надо. В лодке кто-то бормочет-молится, кажется, по-французски. Видимо, Земляков интернационализм проявил, решил и французских подневольных рабочих до кучи спасти.

— Поднажми! — кричат с воды знакомым звонким голосом. — До прибытия минуты две.

На воде Мезина глазами не сверкает, видимо, экономит энергию женской красоты, тоже упирается в резиновый борт, толкает.

— Что, и «Динамо» плывет? — удивляется Земляков.

— Физкультпривет! Все плывут, ночь такая, — заверяет пловчиха в каске.

Контрразведчики ржут и отплевываются. Натуральные психи. Митрич и сам улыбается, хоть что веселого — ноги от холода вот-вот сведет…

…Стена берега — скользкая, отвесная, неприступная. Но спасительная. У пролома ограждения поднимают из лодки пассажиров, раненных и ошалевших. Там все наличные силы: кричит «спешившийся» командир Терсков, тянут людей наверх саперы, подбитые и уцелевшие, свешивается старшина Тимка.… Стонет раненый в изодранном камуфляже, свешивается нога в почерневшей повязке, подсаживают его иностранцы-рабочие…

Пловцы выбираются наверх в стороне — там развешаны веревочные лестницы, аж три штуки — поработал подраненный сапер Егор и его плохоплавающий, но мозговитый товарищ.

— Лезь-лезь, хорош уже плескаться, — Митрич подталкивает тяжелого и длинного эстонца — тот без куртки, в одной майке, но с автоматом на спине.

— Спасибо, ненавижу ночные купания, — кряхтит Янис, взбираясь по узкой, но надежной лестнице. Водопадом льет с бойца прегельская вода…

Нет, хорошая лестница, ступеньки с толком сделаны, не соскальзывает мокрая нога…

…Перевалиться за парапет, укрыться за чугуном. Посвистывает над головой — не успокаиваются немцы. Бьет из орудия отошедший в сторону, отвлекающий на себя внимание «ноль-второй». Вошел в раж товарищ Грац, небось уже заговорил-заболтал мехвода за делом до полусмерти…

— Отходим на тотальную сушку! — командует сидящая за тумбой и выливающая воду из сапог Мезина. — Иванов, винтовка твоя рядом с моей, сохранили в целости.

* * *

8 апреля 1945 года. Кенигсберг

00:42

Печка странноватая, чисто немецкая, но греет неплохо. Вездесущий и мгновенный старшина Тимка уже раздобыл угля, от развешанных комбинезонов и гимнастерок идет малоприятный пар и запах речной воды. Завернутая в одеяло Мезина придирчиво подвигала у печи подсушивающиеся сапоги — как бы не пересохли — и столь же придирчиво спросила:

— Евгений, вот поясни мне — отчего ты в каске плаваешь? Оно же если стукнет, все равно оглушит, ко дну пойдешь. А вес увеличивает, плавучесть снижает.

— Спорно. Я человек штабной, во мне мозг — самое главное. Берегу. Кстати, ты и сама в каске в воду сиганула.

— У меня прическа, и вообще я к железу привычная, — проворчала контрразведчица. — Тимофей, там во фляге еще осталось? Есть подозрение, что вода Прегеля в эту пору года просто кишит заразой. Надо бы провести санобработку.

— Ром или коньяк? — уточнил из соседней комнаты старшина.

— Для разнообразия коньяк. Не возражаешь, Иванов? — уточнила Мезина.

— Я-то что… лишь бы грело, — Митричу несколько не по себе. Понятно, порядки в опергруппах особые, но ведь уже не набережная, о субординации пора вспомнить. Хотя вот Ян-Янис сидит с товарищами офицерами, не особо стесняется.

— Именно. Ну и ночка… — контрразведчица, видимо, на правах старшей по званию, разливает по кружкам коньяк. — Ну, за Победу и отсутствие простуд! И первым делом вынесем благодарность товарищу Тимофею за прекрасное обеспечение и виртуозную стрельбу из миномета. Клал через реку мины, как монетки в личный заветный кошелек.

— А я, между прочим, намекал — полезная же вещь, — напомнил не без законной гордости старшина. — Все сомневались: «пукалка, пукалка».

— Всегда готова признать свои ошибки, — заверила контрразведчица. — Я вообще технически отсталая. Минометик оказался как нельзя к месту, да и вообще мы не сплоховали. Товарищ толмач, рассказывай…

Рассказывал переводчик — о чем-то вскользь, понятными только офицерам намеками, о другом подробно, сам удивляясь странным совпадениям и необъяснимым встречам.

Дважды опергруппа пыталась проскочить в уже отбитую нашими войсками часть города, но не получалось, потом попали под крепкую бомбежку, вернулись в подземные коммуникации. Там чуть не постреляли беглых рабочих — те чего-то строили-строили немцам, почуяли, что расстреляют из-за большой секретности, и перед советским штурмом дали деру в канализационный колодец.

…— Голодные, вонючие, ну, почти как мы, француз у них за старшего, — повествовал Земляков. — Не поверите, вроде как кюре, в смысле — профессиональный священнослужитель. Я так и не понял, за что его немцы в концлагерь сунули. Но так ничего дядька, оптимист. Предлагает: «отсидитесь с нами, ад неглубокий, но вместительный, тесно не будет». А сам зубило в кармане держит, на крайний адский случай. Они нас за немцев-дезертиров приняли, примерялись, как бы разоружить. Но тут на нас фрицы-саперы вышли, случилось небольшое боестолкновение. Наши беглые «зэки» убедились, что мы очень решительно настроенные немцы, так что даже уже и не немцы…

— От товарища обер-лейтенанта так перегаром перло, да еще ругался он не на том языке, тут иностранцы и начали нам доверять, — с некоторым ехидством пояснил Янис.

— Не отрицаю, — Земляков с отвращением глянул на кружку с нетронутым ароматным содержимым. — Накануне пришлось здорово набраться в компании одного любопытного фрица-летчика. Сугубо в интересах выполнения задания. Правда, это не особо помогло. По итогу у нас вышло краткое военно-морское сражение, героически завершенное сим ядовитым товарищем эстонцем. Теперь еще нырять за этим подводным корытом.

Переводчик зябко передернул плечами, укутанными плащ-палаткой.

— Ты все-таки выпил бы, — контрразведчица указала на кружку.

— Нет, после вчерашнего воротит страшно. Прямо жуть какая-то. Ладно, возвращаясь к нашим подземным приключениям. Кюре радуется «о, русский шпионы! Тут еще ваши друзья есть!». Думаю, «быть не может, что это за прусские подземелья, где наших и сочувствующих больше чем фрицев?». Пошли. Чуть на растяжку не напоролись, потом на автомат. Точно, наши. Остатки разведгруппы. Им рабочие дней пять назад помогли с едой, знали, где примерно скрываются. Вот такое совпадение.

— Случается, — кивнула повидавшая виды контрразведчица.

— Нет, ты не понимаешь. Я их знаю, разведчиков. Провожал на аэродроме. Разведгруппа «Долина». Двое уцелели, прошли сто с лишним километров, гоняли их немцы нещадно, связи уже давно не было, оба радиста погибли. И получилось, что забились в самое логово, вроде как ориентируясь на мои сведенья. Это же вообще невозможно. А тут еще я.

— «Долина»? — контрразведчица машинально глотнула из кружки переводчика. — Генерал курировал? Да, всё гуще и гуще идет. Слушай, а ты сегодня ничего такого особенного не чувствовал? Экстраординарного?

— Это в канализации? С жуткого бодуна? Когда о растяжку зацепился? Нет, обычный трудовой день штабного клерка. Разве что башка особо жутко болела. Даже не знаю… пили вроде довольно качественное.

— Именно что голова, — многозначительно глянула Мезина. — И в сочетании с иными характерными ощущениями.

— Да? — Земляков смотрел озадаченно. — Что-то этакое… ну, может быть, хотя… Ян, а у тебя как с головой сегодня?

— Плохо, — неохотно признался эстонец. — Я в «Пуме» лбом приложился. И локтем. Там броня и сиденья непривычные.

— Нет-нет, броня это тоже, но мы про другие ощущения. В общем, броня не показатель, — пробормотала Мезина, поправляя на себе одеяльную тогу.

Митрич невольно покосился на мелькнувшую татуировку на предплечье контрразведчицы. Во как! Прямо совсем блатная, на Васильевском могла бы к самому месту быть в те давние лихие годы. Но вовсе не Фира, даже близко нет. Сидеть с ней рядом спокойно, хотя почти раздетая. Тут совсем другое. Именно что спокойствие, вполне приятственное. Сколько же ей лет?

Видимо, слишком отвлекся мыслями, поскольку ляпнул неуместное:

— Извиняюсь, наверное, не к делу, но у меня сегодня тоже голова болела. Прямо как после запоя. Может, в погоде дело? Или дым такой, дурной?

— И у тебя? — Мезина смотрела в упор. — Это несколько подрывает мою научную версию. А как болела, когда, насколько сильно?

— Ну, ближе к полудню началось. А закончилось, когда мы у вокзала вас охраняли, почти перед выдвижением. Как болела… ну, вот точно как после запойной пьянки. Хотя я и капли не глотнул.

— Странно. Очень схоже. Слушай, Дмитрий, а ты по жизни как… случались у тебя странности биографии?

Смотрела в упор, отблески огня из печи играли на красивом спокойном лице. Чего ее Тимка-чудак шугается? Молодой еще, наверное, многого не понимает. Тут бы влюбиться без памяти в глаза изумрудные, да только слишком много уже за плечами, с ноготь жизни-то осталось у товарища Иванова. Хотя что за дурь, все равно бы не влюбился, не о том речь.

— В биографии-то? — медленно сказал Митрич. — Да вроде только одна странность. Что жив всё еще пока.

Смотрела в глаза. С пониманием, наверное. Нет, не хотелось разгадывать, как смотрит. Огонь, тепло, умная женщина, вкус коньяка. Ведь в последний раз, наверное, а, Иванов? На кой черт тебе большее понимание, а?

За забитым досками окном грохотало — ближе, дальше — не утихнет город Кёнигсберг в эту ночь. Плевать войне на зеленые глаза, у нее свои очи, тоже выразительные — тьма провалов костистых в лысом черепе.

— Стоп! — сказал Земляков. — Вот, до меня дошло!

Екатерина Георгиевна моргнула:

— Что именно, Евгений? Что отказываться от коньяка после вод Прегеля весьма глупо?

— Коньяк больше вообще не потребляю. Но сейчас про иное. Вот я говорил, что Митрич кого-то напоминает, помните?

— Это да, смотрели вы на меня, товарищ старший лейтенант, с большим подозрением, — кивнул Иванов.

— Мне тоже говорил, — признала Мезина. — И каков плод многодневных мысленных усилий?

— Так он тебя и напоминает! — с торжеством сказанул переводчик. — И даже очень. Прямо одно лицо.

Все изумились, в тишине треска печурки было слышно, как явственно хмыкнул Тимофей, вскрывающий банки с тушенкой в проходной комнате.

— Женя, ты тоже «головой о броню», или все же пил очень странное? — сдержанно поинтересовалась контрразведчица. — Дмитрий у нас мужчина выразительный, того не отнять, рост приличный. Но уж масть и черты лица…

— Да не в прямом же смысле. Причем тут нос и остальное⁈ — возмутился переводчик. — Более глубинное, подкожное, родственное. Очевидно же!

Иванов и Екатерина Георгиевна вновь в упор посмотрели друг на друга. Да где же здесь сходство? Митрич не выдержал и засмеялся, сверкая сталью зубов. Контрразведчица тоже улыбнулась.

— Э, а товарищ обер-лейтенант прав, — внезапно молвил Янис. — Есть определенное сходство. При всей детальной несхожести.

— И ты туда же, ушибленный бронетехникой? — изумилась Мезина. — Сговорились, что ли?

— Нет, необходимо прояснить… — начал переводчик, но тут с лестницы заорали: — Товарищи разведка, Иванов у вас? Отпустите, а? Бэ-ка подвезли, нам загружать нужно.

— Мехвод наш, — пояснил Митрич, вставая. — Помочь нужно, пойду.

— Не досохло еще, — Мезина пощупала штанину комбинезона. — Но экипаж — это святое, понимаем.

Иванов заорал лестнице, что сейчас будет, принялся одеваться. Контрразведка тактично отвернулась.

В сыром было неуютно, но в целом Митрич согрелся, и даже вроде как порядком отдохнул. Подхватил винтовку:

— Давай в компенсацию не-до-сушки, — Мезина подала кружку.

— Спасибо, хлопцы запаху позавидуют.

Сглотнулось, ушло в горло ароматное, двинулся рядовой Иванов в разруху и темень коридора.

— Стой! — сурово скомандовал Тимка. — Бутерброд хоть возьми.

Вгрызаясь в зажатое между двумя хлебными ломтями щедрое месиво свинины, Митрич споро спускался по лестнице. Вот странная под конец война пошла, сытая, отчасти даже веселая. Просто удивительно, вернуться бы в Москву, рассказывать, вспоминая. Нет, такого, конечно, не будет, но…

Тут осенило. Вовсе не на рядового Иванова похожа красивая по всем статям и жутко образованная старший лейтенант Мезина.

Она на Райку похожа, в смысле, на Раису Дмитриевну Иванову, тоже очень образованную и счастливую москвичку, родную сестру непутевого Дмитрия Дмитриевича. Точно! Нет, разницы-то много — и цвет глаз-волос, и прочее, пусть Катерина и чуть поярче, покрасивее. Но в целом — очень похожи! Ха, вот она, отгадка-то.

Кёнигсберг, апрель 45-го. Наша ИСУ-122 (с особо ухватистым и испытанным бревном на борту) выдвигается к месту боя.

7 апреля 1945 года. Кёнигсберг.

Общая ситуация:

К концу дня ситуация для кенигсбергского гарнизона резко ухудшилось. Немецкие оборонительные рубежи на юге и на северо-западе были глубоко прорваны нашими войсками. К вечеру второго дня штурма немцы уже ввели в бой большую часть своих резервов, практически все части понесли значительные потери.

В ночь на 8-е апреля комендант Кенигсберга запросил разрешения на прорыв в сторону Земландского полуострова, понимая, что только это позволит избежать полного уничтожения войск гарнизона. Разрешение на прорыв получено не было — командующий 4-й немецкой армией генерал Ф. Мюллер подтвердил приказ — «до последнего немецкого солдата удерживать город-крепость».

Ночью части нашей 11-й гвардейской армии начали форсирование реки Прегель, одновременно уничтожая группировку врага, окруженную в районе Адель Нейендорф — Зелигенфельд — Йерузалем…

[1] Исправительно-трудовые лагеря.

[2] «Атлантический» художественный фильм 1929 года, первый звуковой фильм о катастрофе «Титаника», весьма прогрессивно снятый для своего времени. Откуда тов. Иванов мог слышать об этом кинофильме не совсем понятно, но увлекался человек кинематографом, что уж тут.

Глава 16

16. По кружащим следам

Немцы-беженцы пытаются покинуть город.

8 апреля 1945 года Кёнигсберг

Хагенштрассе[1]

6:30

Проснуться-то проснулся, а вставать сил не было. Старший лейтенант Земляков приоткрыл один глаз и без восторга осмотрел стоящие в углу лесенки-стремянки. Вот он — немецкий Ordnung — стоят строго по размеру, и даже с номерками. Определенно войну переживут и пригодятся в будущей мирной жизни.

Насчет себя такой твердой уверенности Евгений не испытывал. Хрен с ней, с остаточной головной болью и саднящими ладонями — вчера на реке здорово ободрался. Хуже, что горло определенно першило — купание не прошло даром. Вот же, такая, в сущности, ерунда, а как боевой настрой сбивает. Собственно, и общее самочувствие поганенькое.

Земляков, кряхтя, выпутался из спального мешка и сел. В подвальной кладовке было достаточно тихо, слабо доносились чьи-то голоса и отзвуки дальних разрывов, чуть вибрировало стекло в маленькой оконной раме. Вот за окошком протопали сапоги — кирзовые, глубоко отечественного образца. Бодрствует прикрытие, оттого и спалось спокойно, в режиме «отключился — включился». К счастью, ничего не снилось. Но увы, при «включении» почувствовал себя весьма бракованным.

— Работать надо, — пробормотал Земляков и остался сидеть, только слегка поскребся под гимнастеркой.

Последняя пара дней изрядно обогатила обмундирование старшего лейтенанта мелкими и вредными жильцами, но не прибавила четкого понимания оперативной обстановки. Итак, на сегодня, на утро 8 апреля — что мы имеем?

Сегодня наши войска, наступающие с юга и с северо-запада, наконец-то встретятся в районе кинотеатра «Аполло» (в послевоенном будущем справедливо переименованном в «Победа»), оборонительные рубежи города-крепости будут окончательно разрезаны-разрублены, судьба Кёнигсберга решится. Это однозначно хорошее, пусть и ожидаемое событие.

Конкретно по операции «Берег».

Электростанция «Косе» — результат отрицательный. Энергетики опергруппы отработали по схемам последних внеплановых подключений — пусто, допрос захваченных немцев-специалистов тоже ничего не дал.

По «железнодорожной» версии опергруппа еще работает — там всё сложно и растянуто в пространстве, на некоторых объектах наша пехота не закончила зачистку. Но маловероятно, места неудобные для расположения стартовой площадки «Кукушки», собственно, это было сразу очевидно.

Объекты «Погреб», «Гном», «Рама» — отработаны, результат отрицательный. Инженер Каульбах убит во время авианалета, остальных ценных и «потенциально осведомленных» немцев найти в данный момент не представляется возможным.

Успехи опергруппы «Север» и лично товарища Землякова… ну, результат можно считать положительным, хотя, если честно — то с исключительно математической, условной точки зрения — успех, выражаемый в 0,08 единицах, в сущности, успехом и не является. Убедились в существовании Портала, можно сказать, глянули в глаза техникам «Кукушки», утопили субмарину — последнее достижение войдет в историю Отдела «К», вроде бы отдельские опергруппы собственными силами подлодки пока не топили, тут товарищ Земляков первый. Но субмарина крошечная, игрушечная, да и топил ее товарищ переводчик отнюдь не лично. В общем, ерунда это. А вот что были так близки к Порталу и не смогли дотянуться — это, считай, провал. Особенно учитывая вчерашнее событие.

Портал «Кукушки» отработал очередной старт, и видимо, успешно. Отправка произошла в период с 19:55 до 20:16 — засекли командированные специалисты, включенные в немногочисленные группы РЭБ 3-го Белорусского фронта. К сожалению, имеющаяся аппаратура и отсутствие опыта подобных полевых наблюдений не позволили получить даже приблизительные координаты, но сам прорыв пространства был мощен и ощутим. Вот же гады — словно издеваются, практически под носом провели крупную отправку, и не факт, что последнюю.

Евгений задумчиво почесал под другой подмышкой. Сейчас казалось, что действительно лично ощущал готовящийся старт «Кукушки». Крепко наложилось на похмелье, (а что делать, издержки оперативной работы). Ощущение нарастающего пространственного напряжения, прямо таки немыслимого с точки зрения «прыгуна», привыкшего к иной технике перемещения. «Словно на тебя слон норовит сесть, а ты предчувствуешь, только бежать некуда» — формулирует Катерина откровенно ненаучно, но доходчиво. Впрочем, она вообще к иным, «экологически чистым» Прыжкам привыкла, отсюда, видимо, и милые зоологические параллели. Ну, товарищ Земляков и сам примерно так чувствовал — жопа надвигается, причем гигантская. Черт знает, как это работает. И опять же, полной уверенности нет. Катерина много чего может чувствовать, у нее нестандартный опыт и экзотические навыки. А у самого Евгения имеет место быть очевидная накладка на похмельную перегрузку. И свидетельства прочего личного состава сбивают целостность картины — к примеру, Ян ничего особого не чувствовал, хотя и имеет опыт Прыжков, а зубастый Иванов чувствовал, хотя насквозь местный. Всё страньше и страньше, как говаривала иная, тоже весьма опытная прыгунья.

Старший лейтенант вновь закряхтел, натягивая сапоги — обувь высохла, даже чересчур. Нужно будет почистить, смазать. Это, конечно, первым делом. Нет, первым делом от горла что-нибудь выпить. Осипший или жалко хрипящий переводчик — нонсенс. Подлечимся. Потом уж к текущим мелочам — что делать и как дальше ловить «Кукушку». Конечно, командование и старшие товарищи над этим вопросом уже размышляют, направят и целеуказующего пинка дадут. Но уже понятно — с вероятностью 95 % оборудован Портал не в Кёнигсберге. Остается Пиллау, что ранее считалось менее вероятным вариантом. Теоретически возможен район Циммербуде — Пайзе — Неплекен — это прямо рядом с электростанцией, что удобно с точки зрения запитывания старта. Но крайне неудобно с иных точек зрения — голо там, всё на виду, местные обыватели чужих сразу видят. В Пиллау насчет этого, конечно, удобнее — порт, трафик большой, но и глаз посторонних тоже много, непременно должны были быть утечки. А их не было и нет…

В дверь стукнули, сунулась Мезина — по домашнему, в нарядной кубанке и явно уже умытая:

— Пробудились, милорд? Размышляешь? Живо в санчасть, там и позавтракаем, и подумаем.

— Туда и собирался.

— Так. Судя по голосу, простуда. Даже не стану удивляться и возмущаться.

— Спасибо. А ты-то чего к медицине собралась?

— На запланированную санобработку и прожарку, — Катерина похлопала по свертку под мышкой. — Не поверишь, мне свежее белье выдали. Мой размер! Тимка вручал и очень мило смущался. Тебе сменное бельишко прямо туда принесет. Золото, а не мальчик. Я, пожалуй, его от вас насовсем сманю.

— Не пойдет. Он женатый.

— Наслышана. Можно было бы и вместе с женой. Шучу. Вы без таких старшин окончательно опуститесь и одичаете. Всё, молчи и иди. Сейчас какую-нибудь микстуру у Варлам выбьем.

Санчасть располагалась в том же подвале, только подальше, а с фельдшером ругаться не пришлось: та была занята — выносила мозг водителю походной бани за закачку в баки «непроверенной помывочной воды».

Антипростудные средства выдал санитар, и в проверенных медикаментах вполне разбирающийся, и с растворимым аспирином уже знакомый:

— Как рукой снимет, товарищ переводчик. Шипит, и с газом сразу всасывается, прямиком по болезнетворной цели лупит. Шагает вперед наша медицина, прямо очень шагает. И в баню — пять минут — будете как новый. Борька с котлами мастер, кочегарить умеет. С водой конечно, маху дал, тут наша ведьма права. Ну так обстоятельства, не налажено еще с водозабором в городе, только вошли. Раздевайтесь, сдавайте форму…

— А как вообще с ведьмой-то? Свыклись? — прохрипел Евгений, снимая ремень с кобурой.

— Отчего нет? Характер, конечно, не дай бог. Но ведь и специалистка вполне знающая. Просто подход нужен, главное — на мозоль не наступать: «мужское-женское» и «любовь» не упоминать, и тадысь все нормально.

— Да, ты тоже вроде сапера, по самой кромке идешь, — посочувствовал Евгений.

А в банной машине оказалось хорошо. Тесновато, воды в обрез, но жар так и пронизывал. Мастер этот Борис-мойко-прожарщик, и машина хороша[2]. За перегородкой плескалась, фыркала и декламировала стихи товарищ Мезина. Прислушавшись, Евгений поинтересовался:

— Что за поэма, столь фривольного характера?

— А нечего подслушивать. Это наша старшая невестка сочиняет. В свободное от педагогической деятельности время.

Земляков закатил глаза — вот и верь ей, начальнице, вечно отшучивается. Лучше вообще не спрашивать.

Накинув новенькие ватники, оперативники выскочили из машины. Временно унявшаяся Варлам узрела контрразведчицу в спортивных трусах, распаренного Землякова, и немедля окончательно онемела от возмущения.

— Да хорош уже негодовать. Мы с Женей вообще родственники, — миролюбиво объяснила Катерина.

— Да как вам… — Варлам опомнилась. — Я в ваши личные глубоко контрразведывательные отношения даже не думаю вмешиваться. Но вы, Земляков, почему не доложили о недомогании лично мне? Возможно, вам необходимо…

— Это он скромничает, молчит. Чтобы не замерзнуть, — Катерина пихнула переводчика, дабы не стоял на холоде.

У печки было тепло, из двери вообще не дуло. Тимофей — уже успевший помыться и даже прожарить собственную форму, принес котелки с кашей — свинины там оказалось больше, чем пшенки.

— Кормят от души, а мы, видимо, не очень заслуживаем, — справедливо отметила Катерина. — Была на связи, наши столичные коллеги не дремлют, там есть чем похвастать.

Новости имелись, причем важные. В Вене удалось взять гадского Найока — чуть подраненным захватили, но сейчас уже в Москве сволочуга, и начал «петь». Дело там прошло непросто — работала группа из ОКР штаба фронта 3-го Украинского. Все — и погибшие, и уцелевшие оперативники, и экипаж бронекатера в полном составе — представлен к государственным наградам.

Вовсю «пел» и переправленный в Москву крайсляйтер Вагнер. Но тут имелись и нюансы:

…— Как я понимаю, темнит твой «крестник», — сказала Катерина, дуя на чай в кружке. — Вот не умеешь ты, Женя, сходу напугать клиента, чтоб обосрался раз и навсегда.

— Да он ничего так пугнулся. А чуть больше — пришлось бы отмывать, — прохрипел Земляков. — Отправлять в Москву откровенно обосравшихся клиентов как-то странно, там не все поймут.

— Ничего, отдали бы обделавшегося на пару минут в лапы Варлам. Это по ее части. И блестел бы задницей, и пел как соловей. Заодно бы и химическую кастрацию ему устроила. Как бонус.

— Да, тут мы упустили возможность. Давай еще раз — в чем подозрения по части крайсляйтера?

Обсудили присланные вопросы москвичей, сочинили ответную шифровку. Мезина свое умение формулировки сложных служебных тем не утеряла, даже скорее отточила. Тимофей с шифровкой убыл к радистам, а оперативники продолжили мозговой штурм.

— Ты с медом пей, должен быть в полной боевой форме, — намекнула Катерина, вновь наливая чай.

— Это неправильный мед, от неправильных немецко-химических пчел, — прохрипел Евгений, разглядывая карту. — Тебе не кажется, что мы чего-то не видим? Вполне очевидного.

— Кажется. У нас проблема в системном подходе. Решаем, идя от логики контрразведки и стандартной армейской операции. Это срабатывает на уровне деятелей типа штурмбанфюрера Найока — вот и взяли его, как заблудившегося кота. Но рулят у «Кукушки» не такие как он, пусть хитроумные, но отчасти понятные нам люди. Там принципиально иная логика.

— Кто? Понятно, имена ты разглашать не будешь. Но принцип, в какую сторону думать-то, можешь подсказать?

— Имена вообще ничего нам не дают. В принципе, командный триумвират известен, имена могу сказать. Толку-то… И здесь, и у нас персоналии «пробивались» на самом высшем уровне, рыли по полной программе. Результат околонулевой, — пояснила Катерина. — И нет ясности — те же это люди, что были известны здесь, или анкетные данные и имена позаимствованы в момент Перехода, а былые носители имен-паспортов сгинули. Так-то не очень примечательными личностями считались, здесь ничем не отметились.

— Понимаю. Ну, примерно. Но в каком направлении сосредоточить мозговые усилия?

— Да боги его знают. Полагаю, в логике медицины. Ветеринарной. Это без шуток — один из руководителей по образованию врач, профессор-ветеринар. Знаешь, как в кино безумных ученых изображают? Вот добавь такому человечку на порядок хитрости, убавь до нуля забавность. Реальный был монстр. К сожалению, действительно очень умный.

— «Был»? Я правильно понимаю?

— Какие сомнения? Конечно, мы его достали. Но это будет… как бы показать на координатах… в отдаленном диагональном будущем, с трудно просчитываемым вектором отклонения. Нет там ничего секретного, но я рассказывать пока не буду, иначе мы еще больше запутаемся.

— Так-то стало много понятнее, да. Нет, рассказывать не надо. У нас апрель 45-го, здесь и сейчас нужно их останавливать, — Евгений отпил чая и подумал, что у него черт знает что такое, а не служба.

— Да, здесь и сейчас, — подтвердила Катерина. — Имеем парадокс: мы знаем начало и финал цепи операций по зачистке «Кукушки», но не знаем важную середину. Это как проход через большой замок — анфилада гулких мрачных залов, известно, что в последнем корпусе расположен тупик и враг там будет уничтожен, но что он натворит транзитом, какие потери нам нанесет — неизвестно.

— Вот сейчас намного архитектурнее и нагляднее, — одобрил Земляков. — Отвлеченный вопрос можно? У вас там точно тупик? Ты выглядишь весьма довольной жизнью.

Катерина засмеялась:

— У нас для врагов тупик. Так-то даже не подумаю жаловаться. Слушай, Женя, ты рано или поздно в гости наведаешься. Несомненно, вместе с Ириной.

— Это вряд ли. Кто нас отпустит-то.

— Понятно, не сейчас. Но будет время, вот обязательно.

— Ладно, будем надеяться. Сейчас…

В дверь решительно застучали, и немедля распахнули:

— Знаю, что здесь нежелательна. Но фейсы можно не кривить, я строго по делу, — сходу объявила Варлам.

— Это кто тут кривится? — удивилась Катерина, на текущие банальные мелочи, вроде вредных фельдшеров, принципиально не реагирующая. — Всегда рады видеть нашу передовую медицину. Что стряслось?

Оказалось, дело в гражданских немцах, скрывающихся в соседнем подвале. Собственно, это совсем рядом — междомовые стены подвалов пробиты ходами сообщений, в соседнем подвале отсиживаются немецкие женщины и дети, есть и раненые. Наши медики оказали первую помощь, но двоих фрау категорически необходимо срочно отправить в санбат — ранения достаточно серьезные, нужны операции. Но немки отказываются и воют: кажется, боятся, что из них кровь выкачают для переливания раненым «руссише козакен».

— Тут они не боятся, там они боятся, а вот тут они еще не определились, — проворчала Катерина, беря ремень с оружием. — Сейчас разберемся.

— Товарищ Мезина, вы хоть оденьтесь! — ужаснулась временами щепетильная Варлам.

— Для неформального общения в самый раз, — заявила контрразведчица, одергивая телогрейку. — Лишний раз убедятся, что казаков бояться нечего, далеко не все они кривоногие и жутко бородатые.

— А переводчик? Там же перевести нужно.

— Переводчик кашляющий, пусть сидит. Так поймут, им пора к русскому языку привыкать.

Катерина ушла, сияя длинными немерзнущими ногами, яркой алостью кубанки и чистейшей синевой выглядывающих из-под ватника спортивных «динамовских» трусов.

— Финиш какой, — застонала Варлам. — Она что, еще и казачка?

— В военно-кавалерийском смысле уж несомненно, — заверил Евгений.

— Вот дурдом. Ладно. Вы как сами, товарищ старший лейтенант? Температуру померяем? Понимаю, что не очень приятна, вам чужд мой стиль общения, но я обязана…

— Ой, да перестаньте уже, товарищ военфельдшер. Специалист вы надежный, в остальном я женат и порядком замордован текущими служебными задачами.

— Это хорошо, — чрезвычайно тактично одобрила Варлам. — Градусник ртутный, будьте осторожны.

Евгений сидел с градусником, военфельдшер нервно прислушивалась к происходящему в дальнем подвальном помещении — на полную мощь свой командный голос Катерина не включала, но и так доносилось вполне убедительно.

Мезина вернулась буквально через пару минут:

— О, контрольное измерение уровня здоровья? Это правильно. А там устаканилось — сейчас раненых отправим. И трех сопровождающих фрау. Я выбрала бабцов потолковее и спокойнее.

— Их-то зачем? В санбате…

— В санбате им дело найдут. Постирают что нужно, помоют, помогут нашему персоналу. Немцы работать умеют. Если их правильно ориентировать. Сопроводительную записку сейчас напишу, — Катерина открыла полевую сумку. — Кстати, Варлам, какого черта ты к фрицам в одиночку таскаешься? Там полно всяких фанатичных, нацистски настроенных дур, стрельнут украдкой и в канализацию тело запихают. Отвечай за тебя потом. Ты пистолет из кобуры доставала?

— Когда⁈ Можно подумать, мне заняться нечем? — возмутилась военфельдшер.

— Вот прямо сейчас и доставай, — сказала Катерина, расписываясь на краткой записке и ляпая служебный штамп. — Евгений тебя проинструктирует и проверит, он хоть и тоже жутко занятый толмач, но личное оружие освоил в совершенстве. Кроме того, он счастливо женат, морально стоек, и вряд ли…

— Я в курсе, поняла, — заверила, явственно краснея, военфельдшер.

— Отлично, развлекайтесь. Я пока недобитых фрау спроважу.

Выяснилось, что температура у старшего лейтенанта Землякова — 37,4 — что нехорошо, но допустимо, а военфельдшер свое личное оружие знает примерно так же — нехорошо, но на «зачет» при желании натянуть можно.

Евгений кончиком ножа разрабатывал петлю кобуры, военфельдшер следила и бубнила:

— Все равно я в человека стрелять не способна. Я медик, и вообще женщина…

— Вот удивительно умеешь утомлять, — вздохнул Земляков. — Стреляют не в людей, стреляют во врагов. Поскольку иначе они нас убьют. Вот надежно подстреленный враг переходит в иную категорию, там уж проявляем милосердие, оказываем помощь, поим-кормим. Поскольку мы не фашисты и не бандеровцы. Всё довольно просто.

— Умеете вы — мужчины — все упрощать и вульгаризировать, — Варлам придирчиво осмотрела горловину пистолетного магазина, поразмыслила, и продула.

Все же не окончательно безнадежна девушка.

Тут умную оружейную беседу прервали — влетела Мезина, с ней старшина Тимка, нагруженный прожаренной формой и бронежилетами.

— Хорош флиртовать над оружием. Подъем! На боевой выход, — скомандовала Катерина. — Шифровка из далекого, но всегда близкого центра. «Срочно и немедленно!»

— Товарищ Земляков не совсем здоров… — заикнулась Варлам.

— Не вульгаризируй, — пробормотал Евгений, одновременно натягивая галифе и знакомясь с содержанием шифровки.

Выехали через десять минут. Никакого «срочно-немедленно» шифровка не содержала — это подразумевалось по умолчанию. Связались с «Линдой» насчет сопровождения и охраны — майор Васюк напомнил, что у него не полноценная дивизия, дать может только двух саперов, ну и так и быть, выделит Яниса для надежности, ну и конвойный БТР с водителем и пулеметчиком имеется.

— Заскочим к танкистам, возьмем надежного снайпера, — заявила Катерина. — Их майору сейчас позвоню, пусть команду даст.

— Зачем нам снайпер Иванов? — удивился Евгений. — Нет, мужик он надежный, но мы по тыловому району пойдем, пулемета на «бэтэре» и штурмовых саперов с автоматами нам за глаза хватит.

— Вот сглазишь сейчас, Женя. А Иванова я хочу взять, поскольку он интересный в, увы, сугубо служебном смысле этого слова. Времени у нас в обрез, возможно, в дороге удастся побеседовать.

* * *

8 апреля 1945 года. Пригород Кенигсберга

9:47

Катила короткая колонна: бронетранспортер, за ним «додж» с оперативниками. Радистов предусмотрительная Мезина пересадила в броню, в оперативной машине остались только водитель, старшина Тимофей, да офицеры под охраной немногословного снайпера Иванова. Сначала двигались в тыл, потом без лишнего риска — вокруг все еще вовсю гремящего и дымящего города. Собственно, уже знакомая дорога — повторяться начал служебный путь старшего лейтенанта Землякова.

Окраина Кёнигсберга. Брошенное 88-мм зенитное орудие FlaK 36/37.

Полулежал Евгений, кутаясь в шинель и плащ-палатку, глядя в дымное небо, на отходящие от города, разгрузившиеся и полегчавшие, звенья «ИЛов»-штурмовиков. Простуда вроде бы пригрелась, не особо проявляла себя, только ноги чуть ломило. Ну и мысли были вялыми, совершено не оперативными, тянуло в дрему. «Чего едем, куда едем? Сами не знаем, куда едем» — как говаривали классики и Катерина в былые времена. Действительно, что такого внезапного заподозрили в Москве, допрашивая крайсляйтера? Причем тут поместье Гросс-Фридрихберг, почему интересовались непосредственными техническими обстоятельствами захвата крайсляйтера? Вагнер, между прочим, вовсе не дурак, должен понимать, что разумнее искренне сотрудничать с русскими. О чем он может упорно умалчивать, в чем смысл и что именно нужно искать в этом «Гэ»-Фридрихберге? С «Кукушкой» это едва ли может быть связано — на момент последнего мощного Прыжка территория поместья уже находилась под контролем наших войск, что-то мелкое прятать и прятаться там еще можно, но продолжать организованную эвакуацию оттуда категорически не получится. Странно. Может, дадут дополнительную наводку? Москва остается на связи, без сомнения, продолжают допрос прямо сейчас, там им дремать некогда.

Закрывались глаза товарища переводчика под ровный гул двигателя, под негромкий, почти неслышный разговор в кузове «доджа». Вовсе не «раскручивает» и не «колет» Катерина зубастого бойца. В ином тоне говорят. Безусловно, товарищ Мезина при желании кому угодно «башку снесет», зачарует и охмурит. Но тут тоже не тот случай. Просто беседуют с взаимной спокойной симпатией.

Прислушиваться необходимости и желания не было, задремал товарищ Земляков, хорошо так, уютно задремал.

* * *

8 апреля 1945 года. Пригородная дорога у Кенигсберга.

14:17

— Не замерзли, товарщстарлнат? Вы перекусите, подъедем скоро, — предложил Тимка.

Евгений взял бутерброд, стаканчик от термоса, с трудом сдержал болезненный зевок:

— Ух, почти выспался. Чего стоим?

— Броню заправляют, — пояснил прогуливающийся у борта с бутербродом водитель «Доджа». — Хорошая техника, но горючки жрет — не дай бог! Кстати, наш зверюга тоже проглот ужасный.

— Нет в мире полного и гармоничного совершенства, — согласился Евгений, надкусывая хлеб с пластом консервированной заокеанской колбасы и косясь на бывшую начальницу.

Мезина с термосом, Иванов с винтовкой, стояли метрах в десяти от машины, пили чай и смотрели на прусский пруд, чью аккуратность портил загнанный в воду немецкий грузовик — одна кузовная задница с тентом торчала. Портят фрицы ценное имущество, вот до последнего дня тотально гадить будут.

Продолжается, значит, доверительная беседа. А спинами эти двое тоже очень похожи. При всей разнице в телосложении, моторике и стиле поведения, и вдруг такое сходство? Евгений покосился на старшину. Тимка чуть заметно пожал плечами — сам недоумевает. Вот понимающий человек — ни единого лишнего слова, а все видит. Хорошая группа подобралась, чего уж там.

— Новостей нет?

— На связь выходили. Оттуда опять уточнения запрашивали. Снова по моменту взятия этого самого край-сляй-тера. Товарищ Мезина вас решила не будить, у Яна уточнили.

— Так даже полезнее, — согласился Евгений. — Он с другой стороны процесс видел, я-то на нервах был, мог что-то упустить.

— Ответственный момент, все же не каждый день край-сляй-теров берем, — намекнул юный, но опытный старшина Тима. — И вытащили целым. Успех же, товарищ старлтенант, так? Подлодку опять же пристукнули. А чтоб прямо сразу всё и везде получилось, так такого вообще не бывает.

— Да ладно, не утешай. Мы этого крайсляйтера и лодку для нашей главной цели пристукивали, а на выходе результат не очень-то, — Евгений сунул в рот остаток бутерброда.

Ладно, аппетит мы сохранили, не все потеряно, может, еще наверстаем по делу.

— Готово, можем двигаться! — закричали с бронетранспортера.

* * *

Поместье Гросс-Фридрихберг

15:33

Об обстановке уточнили на посту — у въезда, на знакомой еще по поездкам на «Пуме» позиции фольксштурма, теперь стояли наши пехотинцы. Сержант-усач с двумя орденами «Славы» на груди авторитетно объяснил: «официальных боевых фрицев нет, смылись, но кто-то из гражданских там шмыгает, может и переодетые, поручиться нельзя. Тщательным прочесыванием сейчас заниматься некому, основные наши силы вперед ушли, ночью на КПП слышали подозрительное, но с поста не отлучались. Так что пусть товарищи контрразведчики будут настороже».

Машины проехали по аллее, свернули к центральному усадебному зданию — на плане именовалось эффектно — «Паласт». На всякий случай обогнули дом со стороны Малого озера, осмотрели, остановились.

— Бдительности не терять, — скомандовала Мезина, возясь с ремешком каски. — Осматриваемся быстро, зорко, избегая сюрпризов. Разбиваемся на группы, прикрываем саперов. Радисты и пулеметчик в бэтэре — резервной группой. Обращаем внимание на всякие странности, типа не спрятанных грузов, аппаратуры связи, сомнительных трупов. И главное — живых немцев-аборигенов. Желательно не пугать, попробовать поговорить.

…Рука на автоматной рукояти, ствол наготове, но чувствовал Евгений, что в комнатах пусто. Легкий беспорядок, но чувствовалось, что убегали отсюда заранее, часть мебели вывезена, угадываются места от висевших, но снятых картин. Хозяин имел неимоверную тягу к коллекционированию награбленного, много натащил, но самое ценное перепрятал. Ушлый был тип, здешний гауляйтер, того не отнять.

Сапер осторожно приоткрыл очередную дверь — окна комнаты закрыты ставнями, полутьма с узкими лучами неяркого дневного света. Тимофей включил фонарик — держал в далеко отставленной руке. Опять столы, стулья, предметы малоценного интерьера…

— Во, опять гитлерюга забытый, — пробормотал сапер, глядя на страшноватый бюст фюрера — башка крупная, усики агрессивно торчат, черный мрамор уже покрылся пылью, словно годы тут забытый стоял.

— Они тут бандой ховаются, — буркнул Тимка, на миг высвечивая стоящие у стены картины — опять фюреры: один академический, в белой парадной форме, выписанный маслом, другой полегче исполнением, на фоне гор, пастельный, отдыхающий где-то на Бергхофе[3].

— Гитлеров как говна, изрядно вместе с взрывчаткой напихали, да не взорвали почему-то, — сказал сапер. — Дык все уже, товстаршнант — вон она — последняя зала.

Сквозило из распахнутой двери балкона, мерз закрытый чехлом рояль, валялись обрезанные телефонные провода. В принципе, хороший дом, приятно, что уцелел, что-то полезное можно обустроить типа дома отдыха. Почему не взорвали, непонятно. Заряды в подвале серьезные.

Оперативники вышли на балкон — внизу уже стояли Мезина и бойцы, смотрели в сторону отдаленных построек, даже в бинокль и оптический прицел приценивались.

— Нет ничего любопытного? — поинтересовалась Катерина, задирая стальную голову. — У нас тоже пустышка. Провода на всякий случай перерезали, тут минировано — словно крейсер подрывать думали. Сейчас думаем центральный бункер глянуть, а вы тогда…

— Постойте, товарищи, — старшина Тимка приподнялся на цыпочки, ловя мелким носом ветер. — Дымом пахнет. Вернее, подрывом. На тротил очень похоже. Вон оттуда несет.

— Что-то все-таки рванули напоследок? Племенной коровник-ослятник? — удивилась Мезина. — Может, случайным снарядом накрыло? Ладно, заедем, вместе глянем, что там по нюху, потом разойдемся. Вообще тут долго искать можно, территория просторная.

Старшинский нюх, понятно, не подвел. У небольшого строения, довольно невзрачного на вид, оказалась подорвана одна из стен, вернее, спуск в подвал или полуподвал.

— Скромно бабахнуло, — удивилась Катерина. — Не сработало что-то?

— Снаружи подрывали, наспех, — пояснил сапер. — На снаряд действительно похоже, на случайный, но нет, точно подрыв. Нах… извиняюсь, нахрена сам вход рвали, непонятно.

— Вот это мы и ищем — непонятности! — Катерина осмотрелась. — Хотя так-то все понятно. Объект стратегического хозяйственного назначения, хотя и второй очереди.

— Это же мастерская какая-то? — удивился Евгений.

Бывшая начальница и остальные знающие бойцы посмотрели с некоторым сочувствием, как на слегка умственно-отсталого.

— Кузня. Лошадей подковывали, — пояснил Иванов, держа винтовку наготове. — Но…

— Именно. Странно. Про стратегическую ценность второго порядка я вполне справедливо сказала, а тут еще и подрыв весьма специфический, — пробормотала Катерина. — Что в действительности за объект может быть? Бойцы, осматриваемся. Об осторожности не забывать!

Лично старший лейтенант Земляков ничего подозрительного не нашел. Правда, запахи в забитый нос потихоньку начали пробиваться: навоз, уголь, сам бы догадался, что кузня коневодческая, если бы обоняние не подвело. Ну, городской человек, отчего же непременно знать с полувзгляда все должен.

Странное нашел Янис — машину за углом под навесом. Вполне исправный, пусть и не очень парадный, бежевый «Опель-Кадет». Оживившийся Ян выбрался из кабины:

— Заправлен, похоже, на ходу. И вот!

В руках опытного водителя была бутылка коньяка.

— Вдвойне подозрительно. Коньяк хороший, французский, не суррогат, — Евгений постарался, чтобы передернуло не особо очевидно. — Такой просто так не бросят.

— Верим специалисту, — почти без ехидства заверила Мезина. — Так, осматриваемся еще внимательнее. Тимофей, будь любезен, подгони сюда броню. Пусть нам спину прикрывает. Что-то нервно становится.

Саперы осматривали завал, Янис продолжал проверять стоянку, а старший лейтенант, как человек болеющий и вообще не очень годный к помещечье-конюшенным следственным мероприятиям, был сослан на чердак — присматривать за округой.

Сидел товарищ Евгений, застегнув ватник под горло и положив ствол автомата на раму, присматривал за живописными и ухоженными окрестностями. Странное впечатление производила усадьба: вроде и красиво, но как-то натужно, без изящества. И сыро. Домой бы, отдохнуть. Но дома тоже не самое спокойное время, какой уж там отдых.

Внизу оперативники почему-то склонились над подсыхающей лужей. Нашли что-то. Вот что в луже можно найти? Следы подков племенных скакунов-першеронов? Нет, что-то иное — вон, даже на прилязгавший бронетранспортер не оглянулись.

Бронетранспортер замер, повертел столом пулемета — тоже не особо нравится поместье экипажу.

Катерина оторвалась от лицезрения грязи у лужи, подняла голову:

— Жень, тут вроде ваша «Пума» стояла. И, кажется, известный «Адлер-дипломат». Янис его покрышки не очень запомнил. Но «Пума» — точно.

— Гм, и что это должно доказывать? — сверху уточнил Евгений. — Про некоторую связь событий мы и так догадывались.

— Верно, но… — Катерина мгновенно развернулась, вскидывая винтовку.

Прочь от завала шарахнулись саперы, тоже схватились за автоматы. Мигом все скрылись, пулемет бэтэра вновь развернулся.

Старший лейтенант Земляков ничего не понял, но на всякий случай тоже упер металлический приклад «Судаева» в плечо.

— Спускайся, тут нам из ада стучат, — сообщила, выглядывая из-за бронетранспортера, Катерина. — Поосторожней, преисподняя прямо под тобой.

Евгений на всякий случай вышел через другую дверь, обошел кузню. Действительно, слышались звуки удара металла о металл — явно из-под земли шел стук, из-под завала.

— Видимо, учуяли, как наша броня подъехала, и давай сигнализировать, — сказала Мезина. — Но это не азбука Морзе, просто так колотят. Хаотично.

— Можно понять — под землей завалиться, это же как тонуть, — вздохнул Янис.

— Очень справедливое замечание. Придется нам разворачивать саперно-спасательные работы, — сделала единственно возможный вывод Катерина. — Но с осторожностью. Знаю я эти подвалы и подземелья — никогда не поймешь, что оттуда вдруг попрет.

В саперных работах Евгений не участвовал — вновь был отряжен на охрану. Но сходил на задворки мастерской, принес дополнительный лом — случайно приметил при осмотре.

— Реабилитирован по сельско-коневодческой части, — объявила разогревшаяся Катерина — у нее имелись перчатки, и работала она вместе с остальными бойцами, оттаскивала кирпичи. — Война закончится, приедешь к нам на практику. У нас конюшни — лучшие в округе, прямо куда там королевским, с их-то отсталостью.

Бойцы засмеялись. Но дисциплинированный Тимка призвал к бдительности.

Снизу стучали периодически, сейчас было гораздослышнее.

— Там дверь. Типа как в бомбоубежище, но получше отлита и проклепана, — определил сапер. — Привалило, но так-то дверь целехонька. Ее и прямым попаданием не проймешь.

— Так, работы завершают специалисты, лишние отходим, — приказала Мезина.

Бойцы отошли, саперы возились на узких ступеньках, вынимая последние камни завала.

— Хорош, отходите. Ваша очередь, милорд толмач, — указала начальница. — Только не подставляйся.

— Даже не собираюсь, — заверил Евгений.

Присел над спуском, держась в мертвой зоне. Внизу стояла тишина. Вот будет нехорошо, если напоследок там задохнулись. Хотя это вряд ли — наверняка есть продуманная система вентиляции, строилось надежно.

— Господа, путь расчищен, — громко по-немецки сообщил старший лейтенант Земляков. — Выходим по одному. Руки за голову, оружие выбросить впереди себя.

Несколько секунд стояла тишина, потом металлически заскрипело — довольно мягко, видимо, механизм двери оставался в полной исправности.

Саму дверь Евгений видел так себе — только верхний край. Ну, раз открывается, живы, конечно.

— По одному! Соблюдая должный порядок, — напомнил переводчик.

— Мы безоружны. Тут только гражданские, укрывались от обстрела, — ответил женский голос.

Мезина предупреждающе качнула стволом самозарядки. Да понятно, не расслабляемся, дамы на любую каверзу способны. Военный феминизм — вообще нонсенс, тут женщины не права качают и квот требуют, а просто стреляют и режут, с античных времен вполне обычное дело, еще хорошо, что не широко-распространенное.

— Мы выходим, не стреляйте.

Дверь приоткрылась пошире, протиснулась женщина. Сверху-сбоку вполне ничего себе: светловолосая, в маленькой шапочке и теплом жакете. Судя по манере речи, местная прусская уроженка.

— Руки! — кратко напомнил Евгений.

Заложила руки на затылок, весьма неловко. Врет — и в жесте, преувеличенно неуклюжем, и насчет оружия. Но интересно будет побеседовать, на обслугу поместья фройляйн совершенно непохожа, даже со стороны уха. Может, действительно к «Кукушке» имеет отношение? На месте организаторов эвакуации этаких элитных, э… кобылок на новые земли в первую очередь вывозить нужно.

Тьфу, что за окончательное ассоциирование себя с объектом розыска? Вот действительно профессорско-ветеринарский подход…

Дамочка поднялась по ступенькам — действительно стройная, но с крепкими бедрами, фигуристая даже в теплой одежде. Затопталась, глядя на бронетранспортер с буквой «Л» и размашистыми звездами на броне.

— Второй — пошел! — приказал Евгений.

В дверь протиснулся рослый фриц — судя по телосложению, истинный потомок Зигфрида. По загривку видно, что кадровый вояка, даром, что в штатском, в костюме вроде охотничьего. Ага, приехал в поместье куропаток пострелять, слегка подзадержался. Вовсе не сезон.

«Зигфрид» решительно зашагал по ступеням вверх.

— Руки! — гаркнул Евгений.

Немец небрежно закинул руки на затылок. Да, страху в нем ни грамма. Откровенный гад.

— Внимание! — по-русски крикнул старший лейтенант Земляков.

Немцы выхватили оружие, едва «Зигфрид» поднялся по ступенькам. Довольно стремительно — блондинка ловко швырнула гранату в бронетранспортер, и тут же принялась палить из пистолета. Здоровяк сразу начал садить из Р-38. Одновременно бросились в разные стороны — явно было договорено.

— Стоять! — закричал, пряча голову, Земляков.

— Стой! — эхом скомандовал немецкоязычный Янис.

— По конечностям! — уже по-русски рявкнула Мезина.

Куда там, не для того деру давали, чтобы сразу тормозить. Рванула попавшая в борт «бэтэра» граната, взвизгнули по броне осколки, посыпалась кирпичная крошка со стены кузни.

Евгений вскинулся с автоматом — до немки было ближе, но та почему-то замедлила ход, шла с опущенным пистолетом, словно нарочно подставляясь под пули. Но старший лейтенант малодушно взял на прицел драпающего «Зигфрида» Все же стрелять по бабам, даже вооруженным, такое себе…

Застрекотали выстрелы — почти добежавший до угла немец с проклятием рухнул, кажется, сразу в обе ноги попали — бил и Земляков, и саперы с Янисом. Чуть позже стукнул одинокий винтовочный выстрел… это уже по немке — пистолет выбило из руки. Беглянка сделала еще шаг, с простреленной ладони капнула кровь, немка вяло опустилась на колени, согнулась, легла лицом в булыжник мостовой.

— Держи его! Не давай! — орала Катерина.

Это про немца — тот, раненый, приподнялся на локте, ковырялся. На немца мелким стремительным орлом-беркутом упал старшина Тимка, начал выкручивать руки, рядом уже был Ян и сама Мезина…. Поздно. Немец вздрогнул, выпустил из зубов воротник куртки. На губах появилась пена, голова безвольно упала.

— Тьфу, чтоб… — некорректно, но точно по ситуации высказалась главная контрразведчица. — А там что?

Евгений и Иванов, поглядывая на подвальную дверь, скрывающую непонятно ещё какие и какого уровня прыткости сюрпризы, подошли к неподвижной немке.

— Что-то крови многовато. Я точно в руку целился, — пробормотал зубастый боец.

— Да я видел. Хороший зачетный выстрел. А это ее осколками побило. Видишь — в затылок и шею. Собственная граната и угрохала. Ирония судьбы.

Иванов посмотрел на окровавленный воротник женской жакетки. Похоже, особой жалости к немецкой пистолетчице он не испытывал, но и мстительного победного восторга тем более не демонстрировал.

Евгений печально махнул остальным, державшим на прицеле вход в проклятое подземелье — и тут результат отрицательный.

— Ну а как иначе, — прокомментировала Мезина. — Ладно, давай дальше выводи, старлей. Может, найдется кто поспокойнее и поживучее.

Земляков вернулся к двери и воззвал к голосу разума:

— Господа! Ваши друзья были излишне резки и самонадеянны. Боюсь, их больше нет с нами. Если среди вас имеются желающие продолжить свое существование, даю две минуты. Фанатично настроенные нацисты могут не беспокоиться и оставаться на месте. У нас есть огнемет, он быстро всё устроит.

Речь неожиданно подействовала. А может, предыдущая краткая стрельба и крики, которые в подвале, несомненно, слышали. Изнутри в дверь начали выбрасывать оружие: брякнулся банальный МР-40, два пистолета, нарядный миниатюрный револьверчик, охотничья двустволка, почему-то в разобранном виде, кортик в черных ножнах. Когда следом выкинули чехол ружья и патронташ с патронами, Евгений счел, что процесс разоружения можно завершать.

— Выходим! Без спешки, руки за голову.

— Да-да, мы выходим. Не стреляйте!

Внизу завозились, кто-то полез, переступая через набросанное оружие, заранее закидывая руки на затылок.

— Волшебное заклинание «Flammenwerfer» чудеса творит, — прошептала пристроившаяся по другую сторону двери Катерина.

Принимали подземных жителей старшина с Янисом — быстрый Тимка обхлопывал немцев на предмет оружия, эстонец безжалостно портил одежду пленникам, срезая воротники с возможно зашитыми ампулами с ядом.

К счастью, подвал скрывал не так много сидельцев — пятеро немцев, все в гражданском, среди них миловидная бабенка лет двадцати пяти. С ней Тимофей несколько замешкался.

— Щупай-щупай, ты же с самыми честными намерениями, — ободрила Мезина, не опуская ствола самозарядки.

— Да я с честными. Но тут специфика, — слегка жалобно пояснил старшина. — Нас такому не учили.

— Ничего, ты сначала на общих основаниях проверь, я потом перещупаю, — пообещала ядовитая Катерина.

Перепуганную и лишившуюся воротника красавицу отправили к остальным пленным, уже сидящим на корточках в неудобной позе — в таком положении ноги и все остальное живо затекает, желание внезапно бегать и делать иные гадости сильно слабеет.

Замыкающим выбрался невысокий плотный, мятый, уже немолодой немчик.

— Всё? — уточнил Евгений.

— Там больше никого нет, господин обер-лейтенант. Из живых никого, — слегка дергающимся голосом заверил немец.

Этот вообще не в адеквате, впрочем, можно понять, гражданские, да еще сельские-бюргерские, в такие переделки нечасто попадают.

Евгений кивнул саперам и Тимке — специалисты первыми спустились в подвал, офицеры и Янис прикрывали…

Подвал как подвал. Скользили вокруг лучи фонариков: солидная толщина бетонных стен, кабели, протянутые под потолком, лавки-нары, заваленные одеялами, груда чемоданов и добротных саквояжей. Погасший керосиновый фонарь на столе, разбросанные электрические батареи — видимо, иссякли-сели. Чувствуется вентиляция, но ощутимо пахнет сыростью, сигаретным дымом и дерьмом. Лежит тело в углу, накрытое пальто.

— Тима, посвети.

В оперативной работе существует уйма всякого неприятного, вот и осмотр трупов в этом числе.

— Несвежий, сутки точно лежит, — прокомментировал, подсвечивая, Тимофей.

Оно так и выглядело — серое породистое лицо (в ориентировках вроде не значится), лет далеко за пятьдесят, в гражданском, хороший дорожный костюм. Признаков насильственной смерти не заметно, разве что на губах какой-то налет. Может, тоже отравился?

Евгений машинально обтер пальцы о галифе — прикосновения к мертвой плоти были, мягко говоря, неприятны, а если еще яд…

— Руки немедля помой, — приказала от двери Катерина. — Лучше спиртом, у Тимы наверняка найдется. Чего ты мертвяка вообще трогал? Патентованный патологоанатом, что ли?

— Лицо плохо было видно. Но он окоченелый. И видимо, не наш клиент.

— Товарищи, тут еще ход, но там стоит вода, — доложил сапер. — Может, они лишние тела утопили? Ну, чтоб не выдали?

Ход был узок, кабели уходили прямо в воду — стояла уровнем в полметра ниже основного помещения.

— Затоплено, — сказал Янис. — Мы там проезжали, бассейн какой-то странный, вентиля, трубы. Я еще подумал, что непонятно, для чего конструкция.

— Про бассейны свидетельства у нас имеются, видимо, к нашей основной теме те технические сооружения отношения не имеют, — вздохнул Земляков. — Но у нас есть теперь свидетели, наверняка что-то по местным делам расскажут.

— Нужно на месте допросить, пока нервные. Может, и по нашим делам что-то знают, — намекнула Катерина.

— Сейчас займемся с Яном. Только они немного того… — поморщился Евгений.

— Да, э-э, не очень солидные с виду чины, — согласился опытный эстонец.

— Этого бы допросить, — кивнул Евгений на покойника. — Чувствуется, что непрост был усопший герр. Ничего, обслуга тоже многое может знать, главное, вопросы правильно сформулировать.

Оперативники выбрались из неприятного подвала.

— Поднимаем задержанных! — скомандовал Земляков и перешел на немецкий: — Встаем шеренгой, представляемся. Кратко о себе: фамилии, должности.

Все оказались якобы прислугой, рыжая красотка назвалась дежурной телефонисткой. Самый молодой фриц признался, что служащий вермахта — но только простой гефрайтор[4], шофер, был откомандирован для хозяйственных работ в поместье. В подвале все укрывались во время обстрела, потом завалило.

Ну да, чисто случайно. Даже можно поверить, если бы не обстоятельства. Тут бы развести поодиночке двуличных лгунов, побеседовать без спешки. Но время поджимает.

— Господа, вы знакомы с крайсляйтером Эрнстом Вагнером?

Сочная телефонистка заметно вздрогнула, остальные тоже как-то отреагировали. Ну, разве что тот рыжеватый плотный коротышка туповато смотрел на допрашивающего обер-лейтенанта. Глаза чуть навыкате, во взгляде лишь легкий рыбий страх. Этот совсем дурак, видимо.

— Да, конечно, мы знаем крайсляйтера, он довольно часто приезжал к хозяину, — ответил за всех сухощавый немец, назвавшийся каким-то непонятным садовым техником-мастером.

— Когда вы видели крайсляйтера Вагнера в последний раз?

Мнутся, стараются не переглядываться. Явный сговор.

— Сложно сказать, господин обер-лейтенант. Последние дни были просто ужасными: обстрелы, бои, — пробубнил хитроумный «садовый техник».

Можно разговорить, но нужно время. Или в Москву отправить. Там специалисты высокого уровня, у них быстрее получится. Но не факт, что эти унылые физиономии имеют отношение к главной «теме», да и нельзя всех подряд в Москву спроваживать. Все же действительно не-резиновая. Нужно здесь «колоть», разводить по одному и нажимать. В Кёнигсберг их отконвоировать, что ли?

Евгений покосился на бывшую начальницу. Иногда мнение старших опытных товарищей очень даже к месту. Но Катерина молчала, смотрела сквозь ресницы на задержанных, с довольно отстраненным выражением лица. О своем задумалась, что ли?

Нет-нет, мастерства не пропьешь (у, гадостный коньяк!). Ожила товарищ Мезина, сняла каску, неспешно поправила волосы — все ж непростая у нее стрижка, даже после фронтовых дней остатки элегантности наличествуют.

— И что мы, товарищ, имеем? — вопросила Катерина. — Мы имеем кучу потерянного времени, кучку немцев, не проявляющих желания сотрудничать, и пару отморозков — лежащих вон там, и сэкономивших нам ценные минуты служебного времени. Гут! Те молодцы. А эти….

Мезина передала каску верному оруженосцу и телохранителю товарищу Лавренко, и неспешно прошлась перед строем задержанных. Движения плавные, мягкие, даже красивые, как и сама начальница. Но…

Что-то будет. Вот прямо сейчас…

Немцы тоже что-то учуяли, заново побледнели, съежились. Рыжая телефонистка всё оправляла карманы пальто, пальцы дрожали.

Жутковата была Екатерина Георгиевна — понятно, нет жалости в этих изумрудных глазах, прямо смерть светловолосая рядом и прогуливается, даром, что самозарядка за плечом, а пистолет в кобуре. Она и так убьет. Взглядом.

— В допросах что главное? Главное — порядок! Орднунг! Искренность. Ферштейн? Можете не отвечать, знаю, что понимаете, — почти ласково напевала Катерина. — Итак, наводим правильный орднунг.

Палец Мезиной, плотно обтянутый уже потертой кожаной перчаткой, ткнул в грудь «садового техника»:

— Эники-беники ели вареники…

Считалка звучала до жути убийственно, и когда на «ба!» кожаный палец ткнул в пальто телефонистку, та зарыдала, видимо, уверенная, что жребий пал на нее, и «ба!» это полный конец-капут. Но Мезина шагнула дальше:

— Финтер — квинтер — жаба!

Вовсе не палец ткнул рыжеватого дорожника-недоростка. Кулак двинул поддых — ожидавший чего-то страшного, но все-таки не столь неуловимого удара, задержанный согнулся. Катерина рывком за шиворот выпрямила, тряхнула как пятиклассника, и страшно процедила:

— Так, а? Думал, неузнаваем? Усишки сбрил⁈ И верная челядь покрывает надежно? Так, вша рыжая⁈

Евгений откровенно ничего не понял. С чего Катька вдруг с самого тупого и ненужного начала? Действительно пристрелит для острастки? Не наш же метод. Но смотрится чертовски убедительно.

…Сотрясаемый карлик попытался вырвать шиворот, Катерина его не удерживала. Взъерошенный немец отшатнулся, процедил:

— Вы не смеете!

На миг на простецком туповатом лице мелькнуло что-то совсем иное, тут же исчезло.

— Что⁈ — зарычала Катерина, замахиваясь.

Немец попытался закрыться руками, но замах был ложным, товарищ Мезина двинула его левой, весьма точно угадав по почке. Дорожник закономерно полу-обмер, едва держась на подгибающихся ногах.

— Вот всегда хотелось кого-то из этих мразей лично приложить, — прошипела Катерина.

— Э-э, я не совсем понимаю, — честно протянул Янис.

— Тут, товарищи, особое чутье нужно, — нехорошо улыбаясь, объявила Мезина. — Тимофей, карандаш сюда! Чернильный давай!

— Я понял. Неужто он⁈ — старшина выхватил карандаш, словно держал наготове.

Старший лейтенант Мезина с чувством послюнила карандаш, ухватила пленника за подбородок и принялась рисовать усы. Выходило не очень гламурно и ровно, хотя изображался фасон волосяных насаждений самого прямого, куцего и отвратительного покроя — гитлеровский.

Да нет, быть не может. Как говорится, форма черепа совершенно иная, и вообще невозможно представить…

Тут туповатого товарища Землякова осенило. Да, никакой это не Гитлер: рост не тот, сложение пухлое, морда лица другая. Но в сочетании с этими характерными небольшими глазками, фюрерскими усиками, рыжеватой мастью волос, местом действия и опять же ростом….

— Кох! — в восторге провозгласил Тимка. — Эрих Кох! Этот самый… Гау-ляйтер!

— Он! — подтвердила Катерина. — Учитесь у старшины — глаз-алмаз!

Побитый гаулейтер едва стоял на ногах, и, видимо, смутно понимал, что происходит — удар по почкам, он такой, оглупляющий. Остальные задержанные с ужасом смотрели на жертву контрразведческой работы — с экстравагантными синевато-чернильными усами они своего хозяина явно не видели.

«Телефонистка» зарыдала с новой силой, внезапно к ней присоединился слабоватый шофер-гефрайтер:

— Он нам грозил. Мы боялись… Госпожа обер-лейтенант, я всегда был против наци…

Центральный дом усадьбы Гросс-Фридрихсберг

* * *

Загрузились стремительно. Добыча оказалась вовсе не «профильная», но тоже ценная, оставаться в поместье было рискованно. Слегка пришедший в себя Евгений счел, что нужно взять с собой багаж задержанных — нужно будет тщательно проанализировать содержимое. Куда все грузить, было не очень понятно, даже с учетом трофейного «Опель-кадета» выходил изрядный перегруз.

— Двигай на «Додже» с задержанными, — посоветовала Катерина. — Мы с частью чемоданов и «самим» на «Опеле» прокатимся, — сейчас самая непримечательная машина. Только Тимофея я у вас заберу — он конвойный отличный.

— Хорошо. Что-то я туплю сегодня до невозможности, — печально признал Евгений. — До последнего момента не мог сообразить, чего ты трясешь паршивенького человечка, будто он.… Вот вообще я упыря не распознал.

— Ты утром совершенно не в форме был, зато сейчас почти не сипишь. Сосредоточься на здоровье, оно сейчас нужнее, — великодушно посоветовала Мезина.

— Но как, Кать, как⁈ Он же абсолютно непохож, экий туповатый, стопроцентно банальный. Особенно без усиков.

— Элементарно, старлей. У меня же опыт. Я, между прочим, с самим Холмсом чаи гоняла.

— Хорош заливать.

— Если серьезно, то два случайных фактора. Безусловно, я эти хари неважно знаю, я же совершенно в ином сейчас специализируюсь. Но ты помнишь, на ком именно мы с нашим начальником навыки стрельбы проверяли? В отдельском тире?

— Точно! Там же начальник Ляша и Коха на мишени вешал!

— Вот — интуитивно одаренный командир — половина общего успеха. Правда, мы опять совершенно не ту рыбу подсекли, но все же. И еще. Ты в бункере что интересного наблюдал?

— Ну… покойника и дурные запахи.

— Это конечно. Но там бритва валялась. Хорошая. Бойцы на нее косились, приватизировать при нас не решались. Но подумалось — кому и нахрена в бункере вдруг срочно бриться понадобилось? Потом на свету сложилось — губа-то посветлее и с порезом у нашего упыря-скромняги.

— Не усекаю я подобные мелочи, — признался Евгений. — Бритву-то бойцы забрали?

— Нет, теперь брезгуют. Все же гад известный, противно.

— Ладно, я там кортик Иванову отдал. Он все же не оперативник, будет презент на память. Да и вещь в солдатском хозяйстве полезная.

— Это верно. Неплохой клинок, старинный-антикварный. Дмитрий показал.

Двинулись увеличившейся колонной. Неприметный замызганный «Кадет» с важным грузом катил замыкающим — сам груз с мешком на голове (в хозяйстве старшины, разумеется, имелась упаковка и на такой случай) лежал под ногами главной оперативницы. Остальную часть заднего сидения забаррикадировали чемоданами — от пуль и взглядов слегка прикроют. Тимофей с автоматом сидел на «командирском» месте, Янис за рулем — за «Кадет» можно было быть спокойным.

Самому товарищу Землякову подремать на обратном пути не пришлось — в кузове «Доджа» на багаже сидели трое задержанных, первичный допрос велся на ходу. Эти трое — считая и «телефонистку — решили сразу сотрудничать. Вот со странным немцем-'садовником» дело обстояло сложнее — того везли в бронетранспортере, беседа предстояла отдельная.

Собственно, случившееся в Гросс-Фридрихберге в общих чертах было понятно. Хозяин поместья вернулся совершенно внезапно, хотя бои уже шли рядом. Гауляйтер собирался забрать некий особо ценный груз и доверенную часть прислуги, возможно, встретиться с крайсляйтером и отдать ценные указания. Краткая встреча состоялась, никто из «разговорившихся» свидетелей при ней не присутствовал. Крайсляйтер Вагнер вроде бы немедля уехал в город. Далее случилось непредвиденное — когда гауляйтер отпустил ненужных служащих, а сам с группой приближенных перешел подземным ходом из центрального бункера к кузне, где должны были ждать два уже загрузившихся грузовика, все услышали взрыв, и обнаружили выход заваленным. Одновременно начало затапливать подземный ход — группа Коха оказалась в ловушке.

Чуть не погибшая прислуга полагала, что произошедшее не было случайностью. Весьма справедливое подозрение.

Куда собирался направиться гауляйтер, что за груз он намеревался забрать, почему эвакуация была отложена на самый последний момент, и отчего прислуге не разрешили заранее уехать в относительно безопасный Пиллау, допрашиваемые не знали. Ну, насчет этого как раз у переводчика Землякова имелись версии. Нужно «колоть» Коха, но маячила догадка, что этим займутся более опытные люди. Справедливо — у них получится лучше, но все равно немного обидно. Вот так берешь осведомленных гадов одного за другим, а они дадут инфы по чайной ложке и отбывают «наверх».

В этом и суть — на допросе, при должном подходе, задержанный начинает говорить правду. Но далеко не всю правду, и вот выпотрошить его до дна — сложная профессиональная задача. Не полностью овладел этим искусством товарищ Земляков, да и вряд ли постигнет все тонкости — тут иной склад характера нужно иметь, да и другую профессию.

Собственно, уже вовсю работала радиосвязь, уже встречал колонну срочно поднятый резерв разведотдела армии и офицеры ОКР, встали машины у очередного немецкого пруда, передали задержанных. Был слегка опечален старшина Тима — гауляйтер отбывал с ценным штучным «на-головным» мешком, вот как пить дать уже не вернут.

Отбыли пленники под конвоем бравых разведчиков, наверное, уже вылетел за ними спецсамолет. К утру будут, счастливчики, в Москве. Там им, конечно, медом не покажется, придется поднапрячь память.

А остающейся опергруппе можно было расслабиться. Правда, только чуть-чуть, но и то хорошо. Раньше Евгений как-то не подозревал, что конвоирование реально важных — на высшем политическом уровне — пленников столь изнурительный процесс. Вот так не дай бог, попадется какой-нибудь Геббельс, а то и сам Адольф, вообще поседеешь и гастрит наживешь.

Возвращались в город налегке. Чай в термосах уже кончился, печенье с водой в горло не лезло — опять там першило. Евгений дремал, вполуха слушал, как главная контрразведчица рассказывает радистам и Иванову про деяния отъявленного гада-гауляйтера. И откуда она столько подробностей помнит, вроде бы отошла от дел?

Ровно работал двигатель «Доджа», спереди доносился лязг бронетранспортера, а еще дальше гудело и взрывалось, мерцало над силуэтами окраинных крыш дымное зарево — продолжался штурм.

Следовало думать о деле. Опергруппа вновь что-то нашарила, и опять не совсем то — к главному, к стартовой базе «Кукушки» — возможно и приблизились, но по какой-то крайне мудреной спирали или иной замысловатой геометрической фигуре. Имелось стойкое подозрение, что и сам Кох не знал точку отправки, иначе зачем ему такие сложные маневры совершать, и в поместье непонятно чего ждать. Нет, ждал-то он, скорее всего, проводников, но дождался иного. С одной стороны, логично — верхушка нацистов еще та банка с пауками, подгорает у них и вскипает на фронтах, но за власть борются до последнего. Собственно, там — в Новой Германии, или как там они собираются свою колонию назвать — лишние главари и авторитеты не нужны, там и так их в избытке окажется.

Видимо, малоприятные мысли товарища Землякова все же усыпили. Очнулся — двигатель машины заглушен, радисты исчезли. Катерина стояла у борта, негромко разговаривала с Ивановым.

…— я вообще не замполит и не психолог. Внушать веру в светлое будущее и непременное грядущее счастье не умею. Ты уж извини.

— Да что там… поговорили, чуть полегчало, — пробубнил Иванов.

— Это да. Только вот что, Дмитрий… Дело тонкое, может я и ошибаюсь. Но может, тогда твоя девушка совсем иное пророчила, а? Все же момент был такой… близкий, тесный, насколько я поняла, можно сказать, не только душевный. И мыслям девушек в такие мгновения свойственно на ином сосредотачиваться. Может, ты не совсем ее понял?

Кажется, Иванов порядком смутился.

У машины помолчали, потом Катерина сказала:

— Извини, не в свое дело влезла. Просто я и сама в честные пророчества очень даже верю. Но там проблема — их трудно истолковать. Ладно, бывай здоров. Опять помог, поддержал в деле. Забрала бы тебя в опергруппу, но ты ведь не пойдешь.

— Нет, не пойду. Но спасибо. Будь здорова, Катя.

— Буду. Мне очень надо. Поскольку ждут. Держи на память, подарок.

Иванов рассмеялся:

— Мне? Да куда корявому рядовому солдату такую красу? Я же не казак в кубанке щеголять.

— Да я вот тоже. Вещь удобная, но чувствую себя в сём головном уборе персонажем «Свадьбы в Малиновке»… вырезанным по цензурным соображениям.

— Малиновку знаю. Это же украинский городок? Книга есть про тамошнюю свадьбу?

— Фильм снимают. Доживи, посмотришь, понравится. Там с юмором.

— С юмором, это хорошо. Но кубанка мне как той корове седло.

— Да уж, «корова». Вовсе не тот ты зверь. Бери, на день Победы наденешь. Или подаришь хорошему человеку.

— Вот. Командиру подарю. Не обидишься? Он молодой, ему как раз.

— Можно подумать, ты сильно старый. Дари, мальчишка у вас хороший. Привет экипажу. Скажи, наградные листы ушли, я лично проследила. Дальше, конечно, не от нас зависит, может и завернут.

— Понятное дело. Порадую хлопцев, спасибо.

Ушел Иванов в сторону непрекращающейся и в темноте пальбы. Катерина еще постояла и спросила, не глядя в кузов:

— Проснулся? Пошли, на пару часов нормально вырубимся. Надо передохнуть, завтра продолжим.

— Угу. Слушай, а что у Митрича там на жизненном пути было? Он же точно не «прыгун»? Определенно здешний.

— Разное у него было, — неохотно сказала Катерина. — Плохое и хорошее. Но поворачивалось всё не той стороной. Хотя, тут как сказать. Может, и той. Но определенно не «Свадьба в Малиновке», иной жанр. Слушай, Жень, наверное, это тот случай, когда это вообще не наше оперативное дело.

— Я насчет того, что, может, помочь человеку нужно.

— Ну да. Только чем тут поможешь. Митрич — человек-одиночка, из тех, что сами судьбу выбирают. А иначе хоть СВГК[5], хоть весь ЦК привлекай… толку то. Нет, сам он, сам должен.

— Ладно, тут тебе виднее. Пошли спать.

— Это непременно. Но сначала бальзама выпьешь. Отлично от горла помогает, волшебный рецепт. Сейчас Тимка ингредиенты сыщет….

Фигасе волшебство. Пахло вроде неплохо, медом и непонятной ботаникой, а как глотнул… показалось, что горло уже вообще не понадобится — до позвонков прожгло. Истинно — Flammenwerfer.

Так и заснул товарищ Земляков, спаленный бальзамом и изумлением, опять как отключило.

8 апреля 1945 года. Кенигсберг

Итоги дня:

Утром капитулировал прикрывавший дорогу на Пиллау форт № 5 «Король Фридрих Вильгельм III». Чуть позже захвачен двухъярусный мост — при отходе немцами подорвана только верхняя ферма. Днем взят вагоностроительный завод «Штрайнфурт». После полудня советские группировки соединились в районе поселка Растхов, взяв одноименную станцию (в наших документах именовалась станцией Прегель), и в районе Амалиенау. К 18 часам наши дивизии прорвались в юго-восточную часть города, застроенную 5–6 этажными домами, вести штурмовые действия в подобной застройке было особенно непросто.

За день удалось полностью овладеть кварталами севернее Зюдпарка. Здесь немцы сдавались в плен или хаотично отходили на северный берег Прегеля.

К вечеру наши войска вели бой в зоопарке, танки 1-го танкового корпуса достаточно медленно, но неуклонно продвигались по Замиттер-аллее[6] к северному вокзалу. Был очищен район стадиона.

Атакующая центр города 1-я гвардейская стрелковая дивизия полностью выполнить задачу дня не смогла — сопротивление противника на этом направлении оказалось крайне упорным. Помогла 11-я гвардейская, нанесшая фланговый удар вдоль берега реки. К 20 часам удалось взять здание Товарной биржи.

Наша авиация совершила около 6 тысяч самолетовылетов.

К вечеру советскими войсками очищена вся южная часть города. Немцы еще удерживали центр и восточную часть Кёнигсберга…

[1] Влияние вектора «К». Этот район был взят только днем 8 апреля.

[2] Опергруппе очень повезло со столь редкой банной машиной. Возможно, это вообще очень-очень линия «К», поскольку о таких фронтовых машинах почти ничего не известно.

[3] Бергхоф — «горный двор» резиденция Гитлера в Альпах, в долине Берхтесгаден.

[4] По сути, это «младший ефрейтор», самое массовое звание вермахта.

[5] Ставка верховного главнокомандования.

[6] Улица Горького.

Глава 17

17. И лошадь устала

Степями скакать

Разрушенные дома на набережной р. Прегель (остров Ломзе)

9 апреля 1945 года. Кёнигсберг

4:32

Конь был невелик: светленький, наверное, суконный, но может и плюшевый. Вовсе не простенькая качалка, а по-немецки технически оснащенный — на колесиковой базе. Наверное, киндер-хозяин по комнате катался. Хотя нет, маловат скакун, чтоб на нем гарцевать, просто за веревочку возили. Сейчас коник висел в окне, зацепившись задними колесами за разбитую раму. То ли взрывной волной зашвырнуло, то ли сам в ужасе скакнул.

Митрич оторвался от оптического прицела. Светлое пятно в окне как-то беспокоило, хоть и явно же неживое. Но в предрассветной темноте светлое и непонятное порядком отвлекало на себя. Ладно бы нервничал, а то непонятно с чего…

Под танком заворочались и невнятно выругались. Опять Грац весь брезент на себя накрутил, с товарищей стянув. Вот же хитроумный инстинкт у человека…

В часовые Митрич сам вызвался. День вышел беспокойный, с дальними поездками, близкой стрельбой и внезапными рисованиями усов, но имелись догадки, что заснуть не удастся. На душе как-то странно теперь было, непривычно.

Да, нужно было с кем-то поговорить. Иной раз человек — даже неглупый — в какой-то умственный само-тупик упирается. Вроде всё ясно, и выбора у тебя нет, но и полной уверенности тоже нет. Сейчас-то есть — воюем, это понятно. А дальше? Если всё же не убьют? Начинают мысли буксовать, слетают с них гусеницы трезвомыслия, тогда и нужно с кем-то понимающим неспешно поговорить. Не ради совета — в подобных ситуациях советы разве что дурак дает — просто самому понятнее становится, когда вслух выговариваешься. Прошлый раз в госпитале получилось — Лев Михалыч, краснодеревщик по профессии, тоже в возрасте. Умнейший человек. Левую руку выше локтя отрезали, но такой не пропадет, не сопьется. Да, толковый мужик.

В целом жаловаться было грех — толковых людей вокруг товарища Иванова хватало, но все или слишком молодые, или чересчур суетливые. Хрен его знает… Странно, что умный разговор именно с Катериной-свет-Георгиевной случился, кто бы раньше сказал, только бы посмеялся Иванов.

Странно вышло. Чего скрывать, особистка Катька и свой интерес имела. Но как-то разговор не туда свернул. Где это видано, чтобы контрразведчики и про себя слегка рассказывали? Ладно, поговорили и поговорили. И все же, зараза зеленоглазая, подцепила на крючок напоследок. Теперь и насчет предсказания не осталось полной уверенности. Может, действительно не так понял? Господи, давно-то как было.

А помнилось как вчера. Глаза Фиры, губы, и как от горячей подушки духами, вином и папиросным дымом пахло. Заслоняли глаза и прочее слова сказанные, путали. Как же там дословно было?

Митрич осторожно прошелся вокруг танка. Рядом стояли машины ОМГП и «Линды», прохаживался у дальней стены дома другой часовой-автоматчик. Спит усталый, растрепанный и поредевший личный состав, рассвет близок, и новый боевой день грядет. Громыхает за Прегелем — эх, как бахнуло, наверное, рванули наши что-то оборонительное. Или наоборот — немцы, отходя, ценный объект подорвали. Вот что тут давние девичьи слова вспоминать, если завтра тебя самого рванут на мосту вместе с «тридцатьчетверкой» или подловит случайная пуля?

Отчего-то вспомнилось иное утро. Жаркое, летнее…

6 июля 1943 года. Центральный фронт.

3:12

Боевая задача штрафной роты проста и известна — на самый опасный участок, разведка боем, штурм высоты, захват плацдарма — пойти, выполнить приказ, смыть кровью или боевым успехом свою вину. Понятно, смывать успехом выйдет подольше — бывали случаи, когда штрафник все три месяца срока в «штрафной» отвоюет, и ни царапины. Бывало, что и раньше срока за героизм и безупречно выполненную задачу судимость снимали. Но то случаи редкие, куда чаще ранение или «убит, пал смертью храбрых». Последнее тоже немаловажные слова — дома не узнают, что опозорился, под суд попал.

Штрафнику Иванову позориться было не перед кем, да и вины он за собой не чувствовал. Так что, считай, просто новая рота — та же пехота, разве что многочисленная, до штата почти пополненная. То, что автоматов почти нет, на что хлопцы ворчат, так тоже без разницы — винтовка привычнее. Да и чего тут особо ворчать — ладно, автоматами не снабдили, так «дегтяревых» во взводе хватает, оно даже и лучше.

Но штрафная война пошла и вовсе не по плану: атаковать высоты не пришлось, поскольку стояли наши войска в обороне, да и особо выдающихся высот у сельца Кутки[1] не было — пологие просторные перепады, среди которых железнодорожная насыпь считалась главной «складкой местности». Еще выделялись сами невеликие Кутки, да сады вокруг них.

И в роту попал Иванов в самое время — 3 июля приконвоировали. А 5 июля немцы начали наступление.

Никаких особо опасных направлений и позиций штрафникам армейской Отдельной штрафной роты[2] выделить не успели — рота спешно усилила первую линию обороны, соседями слева и справа оказались обычные стрелковые батальоны, а из «ближней» артиллерии стояли на огневых позициях полковые противотанковые «сорокапятки».

Бойцы в ивановском взводе были грешниками армейского поведения, но по большей части опытными, повидавшими.

…— Видать, скоро и здесь начнется, — пропыхтел Лёня-Жлоб, спешно работая лопаткой. — Как думаешь, Митрич?

— Так по всему видно, — сказал Иванов, углубляя ячейку. — И хари у начальства напряженные, да и сами же чуем.

— Вот и я чую. Эх, да кто же это ковырял⁈ Разве это окоп? Небось, еще и честными считаются!

Траншеи и ячейки действительно были так себе — неглубокие и наскоро отрытые. Но загодя готовили рубеж, планировали, что вселяло некоторую уверенность. Все ж есть подготовка, мозговало командование, позади, по слухам, порядком линий обороны, с минными полями, запасными позициями, резервами танковыми и противотанковыми.

Громыхнуло — тяжело и разом — но в стороне. Била уйма орудий, снарядов не жалели. Кто, почему и куда долбит, штрафникам знать не положено. Переглядывались, завершали полнопрофильные окопы, подрезали ниши для гранат. Стих гром орудий, уже совсем рассвело, ожила ближняя гадская артиллерия — положила первый снаряд у насыпи, за ним второй и третий.

— Пристреливаются, — вздохнул Алим, занимавший ячейку слева. — Значит, про нас не забудут. Митрич, ты про их танки-«Тигры» слыхал? Говорят, жуткая машина. Размером со здешнюю хату.

— Слыхал, а как же. Вот про «не-жуткие» танки слышать не приходилось. Нам один черт, что приползет. Пусть хоть «Тигры», поглядим. Кошачьи танки все одно уж точно не в ботинки нам ссать приползут. Или ты особо на кошечек рассчитываешь? За ушком там почесать, брюшко пощекотать?

Народ сзади — в траншее — заржал. Алим под трибунал загремел по известному поводу — неудержимый был ходок по бабам, его чуть ли не на цепь в батальоне связи сажали, так все равно исчезал наглейшим образом, даром, что нагулявшись, возвращался.

Кошечки кошечками, а дальше пошло как по расписанию. Авианалет — крепкий, серьезный, потом артналет, и поперли немцы. Густо шли — пятнышки танков, пехоты издали не видно, но несомненно, дисциплинированно плетется. Наша артиллерия не спала — гаубицы крыли с дальних позиций довольно точно. Но глядя на дымки разрывов, было понятно — фрица так не остановишь.

— Держимся! Спокойно, уверенно. Команды на отход не будет. Но противотанкисты здесь, помогут, — крикнул, проходя по траншее, старший лейтенант, командир взвода.

— Помогут, как же… — прокомментировал Леня-Жлоб.

— Отставить разговоры! — рявкнул чуткий старший лейтенант. — Тут не одна рота, войск хватает. Справимся. А малодушные любители жиров у меня в минуту доболтаются.

Комвзвода ушел, а Лёня-Жлоб горько сказал:

— Добьет меня то масло. Вот все непременно норовят мордой ткнуть. А я знаю, с чего так вышло, а? Затмение на меня нашло, вот. Может, у меня головное расстройство. Я говорил — мне нельзя в снабжение идти, я дурею.

Головное расстройство у Лёни было своеобразным — продал двести литров подсолнечного масла. На что надеялся чудак, вообще непонятно. Через день после блистательной коммерческой операции уже под трибуналом оказался.

И шло дело под Кутками неуклонно, неотвратимо. Дымил вдали подбитый танк, остальные приближались, пехота между ними вполне наметилась. Выжидали наши противотанкисты, а немцы-танкисты ничего не ждали, уже постреливали. Были ли там загадочные «Тигры», Митрич не знал — издали всё одинаковое. И считать танки тоже желания не имелось — понятно, что до хрена, да и с какой стати иначе должно быть? Не курорт.

Сидел штрафник Иванов на дне ячейки, смотрел на гранаты в нише, на прикрытый пилоткой затвор винтовки, ни о чем особом не думая. Вздрагивала травинка, уцелевшая на краю бруствера. Начало июля, а здесь трава совсем желтая. Видать, догадывается, что дожить до осени будет трудновато. Над травинкой и бруствером нехорошо посвистывало, а в небе опять противно гудело.

— Взвод, по пехоте противника, дистанция… — донеслось непонятно откуда.

Ну вот, дождались. Митрич отряхнул макушку — вот с этим в «штрафной» полный порядок — стригут машинкой живо, только попроси, хорошее дело. Надел пилотку, выпрямился.

Ага, вот они, красавцы. Шагают, даже издали видно, что потные, притомившиеся. Щас полегчает…

…Лупили пулеметы, штрафник Иванов стрелял, заряжал, снова стрелял, ощущая лишь отдачу винтовки — все остальные звуки терялись в грохоте нашей и немецкой стрельбы. И рассыпался день на краткие мгновения в этом грохоте…

…Открыли огонь наши «сорокапятки» — кого-то успели подбить, и сами были расстреляны. Ползли на траншеи немецкие — кажущиеся в ярком солнечном сиянии почти черными — танки. А пехота немецкая — тут шалишь — залегла…

… штрафники немецкую пехоту так и не пустили, слева наши стрелки тоже устояли. Только справа не вышло — фрицы ворвались в траншею, попытались очистить во фланги, но застряли. А танки прошли дальше, в ближний тыл наших позиций, ко второй линии траншей…

…считал Митрич сбитые силуэты немцев — ну, приблизительно, конечно, но все равно успокаивало. Мельком глянул на проходящий немецкий танк — хер его знает, «Тигр» или «Медведь» какой, но действительно здоровенный. Из бронированной жопы толчками дым выхлопа пердит, пулеметы непрерывно строчат. Слегка развернулся на ячейке — та осыпалась, закопал. Всех бы, небось, мог передавить — но приказ у фрицев «вперед». Туда и пополз. Вслед полетела противотанковая граната, но не особо попала. Ладно, и сзади есть, кому с танками воевать. А мы тут…

…свалил Митрич того перебегавшего фрица. Привычное дело, привычная винтовка, тут даже выстораживать цели не надо — сами лезут.

…На фланге выскочили упряжки ИПТАБа — прямо как из-под земли явились. Мгновенно развернулась батарея, отцепились, упал на колени расчет, открыли огонь низенькие, но все равно такие заметные на ровном месте пушечки. Десяток выстрелов и… смело ответным огнем бесстрашные «сорокапятки» — разлетались стволы, станины и куски щитов, высоко подлетело колесо.… Даже не все упряжки успели скрыться, разорвало лошадей и передки. Но и немецкие танки частью встали, а кто и горел — борта прошило с такого-то кинжального расстояния.

— Боже-ж ты мой, а мы еще почему-то в штрафниках числимся — крикнул Лёня. — Вон они, парнишки, вмиг полегли.

— Ты не отвлекайся, — предупредил Митрич, заправляя патроны в пластинку обоймы — пластинок как всегда не хватало, вот хоть сто лет воюй, а каких-то мелочей тебе непременно недодадут. Видимо, такой непреложный военный закон.

— Мить, я чего говорю — вон гансы ползут, давай поближе подпустим, потом положим. Куда они денутся, а нам трофеи. Может и шнапс есть. Эй, Алим, ты как по глотку для настроения?

— Не ори. Кажется, зацепило нашего гуляку, — проворчал Митрич. — Значит, те особо ползучие? Ну, пусть…

…Немцев расстреляли, когда те уже гранаты приготовили. Одна там и хлопнула — уже убитому немцу руку оторвала. Стрелять с такого расстояния, да в готовую открытую мишень было странно. Совсем немцы ошалели — прямо на смерть ползут. Наверное, Иванов и сам слегка ошалел от грохота и палящего солнца. Мысли шевелились странные — вот рвануло у немца, небось, заляпало всё и фляжку попортило, вытечет шнапс. Да какой шнапс⁈ Тут бы воды, своя фляга, считай, пустая. Это всё Лёнькины глупые мысли, жлобство, оно жутко заразное…

…Вышел перерывчик. Немцы закрепились в траншее на участке справа, но на флангах наши уперлись, расширить прорыв не дали. Штрафники оттаскивали своих раненых, вдоль насыпи еще можно было просочиться в тыл и санбат. В самих Кутках шел крепкий бой, немецкие танки прорвали вторую линию обороны, теперь с ними дрались где-то дальше.

Митрич отволок к траншее Лёньку — тот пытался что-то сказать, но только всхрипывал и моргал. Два пулевых, очевидно, тяжелых, но тут уже как повезет. Пропотевшие насквозь, шатающиеся санитары приняли раненого, переложили на черную от крови плащ-палатку.

— Иванов, ты как с ручником? — поинтересовался взводный — голова у него была забинтована, не налезавшую фуражку прицепил к полевой сумке.

— Могу, — признался Митрич.

— Оно и видно. Бил ловко. Бери пулемет, вон второй номер живой. Боец крепкий, только по-русски плохо понимает, и стрелок вообще никакой.

— Ясно. Воды нету?

— Откуда? Двигай в свою ячейку. И за флангом приглядывай.

…Второго номера звали Мамуд. А может, Мамед. На оба имени парень исправно отзывался. Вообще с русским языком у него было странно — все вроде бы понимает, но сам не говорит. Обычно-то с его земляками бывает наоборот.

…Бил короткими, прижимал немцев. Это поначалу казалось, что ровное все вокруг, нет, есть чуть заметные впадины, фрицы не дураки, тоже опыт имеют. Пытаются с фланга проползти, пулемет их не достает, но и подняться для броска не дает. Можно сказать, ничья.… Но ничья в обороне — это определенно в нашу пользу.

— Мамед, ты не суетись, — не отрывая от пулемета, цедил Митрич. — Если что, гранаты есть, притормозим ворога.

Второй номер что-то отвечал, только не понять ни слова. Сидел на дне расширенной ячейки, снаряжал диски. Довольно шустро, если учесть, что нет никакого опыта, но вот показали — и работает человек. И копает ловко. Где же он так навострился? Дома арыки рыл, наверное. Толковый парень, и за что его к грешникам пихнули? Явно же недопонял чего и объяснить не смог.

…Экономная очередь, так, этого фрица мы с тобой, товарищ Дэ-Пэ, малость достали, орет, камрады рядом завозились. А «дегтярев» пышет жаром, и с неба невыносимо жжет — солнце нынче беспощадно. Но беспощаднее и жарче всего сейчас у железнодорожной насыпи — немцы вдоль нее уже в который раз атакуют, но держатся наши, еще держатся. Немецкие танки опять с фронта маячат, но эти не особо прут, издали обстрел ведут, атаку пехоты поддерживают. Танки вроде поменьше, плоскинькие какие-то, может, самоходки или как там их… И это еще хуже, наверное… бьют точно, суки…

…Ивановский пулемет тоже без внимания не оставили — а чего же оставлять, заслужил, досаждал на совесть.

…Митрич сидел на дне окопа, прикрывал грудью пулемет, считал разрывы. Седьмой… близко, земля ходуном ходит, за шиворот уже ведро накидало сухой и колючей земли. Вовсе засыплет. Вот же суки, ячейку-«жилплощадь» хоть и расширили, но все равно тесно. Глаза Мамеда расширенные, здоровенные, прямо пятаки, только черные.

— Ничего, в Сталинграде бывало и похуже, — в паузе между грохотом и сотрясением говорит Митрич, сам себя не особо слыша.

Вот — про Сталинград наш Мамуд-Мамед вполне знает, кивает, пилотка на манер тюбетейки сидит поперек головы, уши в земле, но нормальный же парень.

…Нет, не попал снаряд в ячейку, ставшую пулеметным гнездом. Оглушило малость, но не побило. Вот что значит правильно и вовремя примененный арычно-копательный опыт, очень своевременно углубились и заглубились.

…Из незнаменитой впадинки немцы отошли, не сдюжили. Перестрелка шла справа, где враг участок траншеи себе таки выгрыз. Кажется, и там не особо фрицы продвинулись, и у насыпи наши удержались. Перерыв. На полдник с компотом.

Митрич утер морду пилоткой, поморщился. Морда ничего, а на спине под гимнастеркой пот порядком размочил насыпавшуюся за шиворот землю, липнет отвратительно. Ладонь почему-то до крови сбита. Вообще не вспомнить… когда диск заклинило, что ли? Экое варварство по оружию так лупить, товарищ Иванов. Механизм в чем виноват-то? Нервишки сдают. В остальном ничего, только патроны на исходе.

Молчит траншея, поле за спиной словно вымерло. Дымы от горящих танков, воронки, остатки разбитых орудий, свежих воронок просто тьма. Когда-то товарищ Иванов вместе с женой в планетарий ходил, там Луну «приближенно и модельно» показывали — тоже вся изрыта кратерами — смотреть страшно. Тут тоже страшно, даже еще страшнее — солнце прямо над макушкой нависло, кажется, сейчас навалится и до конца непутевую планету сожжет.

— Эй, есть кто живой?

Высунулись из траншеи разом три башки. Живы штрафные славяне и мамеды. Уж точно полегло много, но живы.

— Патроны есть?

— Так есть, подкинули нам. К тебе старлей посылал, но не высунуться было.

— А компот? Или вода какая сельтерская?

— Сдурел? Какой компот? Может, пива тебе еще?

Понятное дело. Сперва держи патроны, воюй, а водичку потом как-нибудь.

За патронами сползал Мамед, приволок россыпью и в пачках — снабдили щедро. Пытался что-то объяснить: «тарища лейтенанта, тарища лейтенанта». Нет, видимо, со званиями сложная тема, это в будущем освоит. Насчет комвзвода понятно — убит, наверное. А может, отошел на ротный КП, что тоже можно понять. Чем тут командовать? И людей мало, и знают всё сами.

— И все же без воды нам, друг Мамед, и «не туды и не сюды», — пробормотал Митрич, пытаясь облизнуть ссохшиеся губы. — Смотрел такое кино? Нет? Что ж ты так, нужно все же от арыков порой отвлекаться, культурно отдыхать.

Улыбался второй номер — зубы на диво ровные, белые. Молодой еще совсем.

— Ладно, придется предпринять разведывательную вылазку со снабженческими целями. Что рискованно, но без водички мы до вечера к войне всякий интерес потеряем…

…Полз Митрич налегке — только лопатку взял, да одну гранату на всякий случай. Видимо, явное нарушение устава, но хрен с ним…

Вроде и недалеко, а ползешь-ползешь — солнце шею и спину прижигает, прямо испанский инквизитор какой-то, а не привычное небесное светило. Тут главное пилотку не потерять — а то будешь голым потным теменем на версту сверкать.

…Стрелять начали, когда Митрич до дохлых немцев уже дополз. Лежали те, конечно, неудобно — вот же фашистская порода, нет бы спиной и флягой повернуться, подставить. Пришлось ворочать. От фрицев пахло пропотевшей тканью, густой кровью, и чем-то… мазь какая? От вшей, что ли? Или одеколон такой мерзкий? Над головой свистнуло… потом мертвец вдруг дрогнул, качнулся навстречу. Митрич даже слегка вздрогнул — оживать фриц вздумал, что ли? Нет, пуля в плечо трупа стукнула. Из винтовки пуляют, но довольно метко. Нужно как-то осторожнее.

Бормоча нехорошее, Иванов выцарапал из кармана заветный ножичек, срезал на немце ремни амуниции. Есть что-то во фляге, булькает. Не поднимая головы, Митрич дополз до соседнего тела — снова свистнуло поверх башки. Упорный фриц, выслеживает, определенно не отстанет. Хорошо еще пулемет не подключился, тогда совсем весело было бы. Лежа носом в чуть побуревшую траву — немецкая кровь уже впиталась — потянулся к поясу. Этот фриц лежал поудачнее, крупом кверху, флягу удалось отстегнуть сразу.

Звяк!

Это по немецкой каске. Опять почти точно. Нет, вряд ли снайпер, просто какой-то гад меткий и идейный.

Ругая себя, Митрич двинулся к третьему мертвецу. Как говаривали в том давнем шебутном Петрограде — «жадность фраера сгубила»…

…Полз, волоча немецкий ремень с нанизанными флягами и прихваченный «шмайсер». Немец пулял и пулял — размеренно, словно ему больше делать нечего. Пули проходили то выше, то в землю попадали. Главное, и пережидать бессмысленно — на виду Иванов, просто далековато для стрелка. Вот — опять… Прямо даже чувствуешь, как фриц затвором щелкает, вот даже не очень суетливо…

Предчувствовал Митрич неминуемую боль, тут оставалось только догадаться: в спину, ногу, затылок, или вовсе в жопу? Но обошлось. Внезапно ожил «дегтярев» — выдал чересчур длинную очередь и уж явно — высадил в белый свет как в копеечку. Но отвлек немецкого стрелка на мгновенье, потерял тот настроение и ритм…

Курская дуга. Бой в захваченных немецких окопах

(это позже — 10 июня, подразделение 285-го стрелкового полка)

…Свалился в ячейку Митрич, отдуваясь, пояснил напарнику:

— Не делай так, Мамед. Не ползай за барахлом. Глупое дело. Лучше перетерпи.

В траншее тех умных слов наблюдатели слышать не могли, но подтвердили, крикнув:

— Вот дурак ты, Митрич. Понапрасну бы лег сейчас. Он нужен тебе, тот автомат? Совсем мозги отшибло?

— Да разве спорю? Но потянуло проветриться, прогуляться. Денек-то жаркий, — отозвался Иванов.

В ответ крикнули что-то некультурное, но Митрич не слушал, исследовал добычу. В одной фляге оказалось нечто дерьмоватое, вроде холодного кофе. В другой была теплая, пахнущая металлом вода. Вот третья удивила — винцо кисленькое, белое, разбавленное-разбавленное, но почему-то очень приятое, даже кажущееся прохладным.

— Нельзя тебе? Понимаю, не настаиваю, — сказал Митрич принюхивающемуся к фляге напарнику. — Вон — кофе пей, европейский напиток, в Германию ворвемся, там только такой и есть. Придется привыкнуть.

Пили неспешно, беседовали не особо внятно, но душевно. Потом налетели фашистские бомбардировщики, бомбы клали больше по насыпи, но всем досталось. Потом и наземные немцы зашевелились…

…Отбивали атаки остатки роты, било одинокое, чудом ожившее противотанковое орудие. Оттаскивали в тыл к насыпи раненых штрафников — держался там проход в тыл, к медицине и формулировке «искупил кровью». Немцы лезли не особо напористо — тоже были на последнем издыхании. Но совсем мало оставалось в роте штрафников, да и вообще все перепуталось — батальонные бронебойщики, выбитые со своей позиции, теперь в траншее сидели, и телефонист приблудный — на всех одна судьба, не то чтобы особо штрафная, а просто фронтовая.

….В сумерках случился у фрицев очередной перерыв, Митрич решил лично сходить в тыл за патронами, жратвой и новостями. Может, отход или перенос позиции планируется, Мамед может не уловить тонкости стратегических настроений.

Траншея жила — наконец привезли воду, и поскольку приперли на весь штатный утренний личный состав, то всем хватило. Иванов зашел к командованию.

— Гнездо у вас удачное оказалось, счастливое. Пулемет низинку полностью перекрывает, — облизывая губы, сказал старший лейтенант. — Держитесь.

— А мы чего, будем держаться, — пожал плечами Митрич. — Есть понимание, не мальчики.

— «Не мальчики». А утром чего по немцам ползал? Пулю ловил? Не ожидал от тебя, Иванов. Серьезный же мужик, взрослый.

То «утро», которое и утром-то не было, минуло уже давным-давно, но все равно было немного обидно.

— Да какую пулю⁈ За водой ползал, фляги брал. Без воды никакого душевного и физического настроения.

— Это верно. С водой нехорошо получилось. Иванов, вы держитесь. На всех рапорт напишем, на весь личный состав, всем судимость снимут, — старший лейтенант вновь облизнул спекшиеся губы.

— Вам воды внутрь нельзя, а губы обтереть можно — сказал Митрич. — Я точно знаю, в госпитале насмотрелся. И в санбат вам надо. Обойдемся как-нибудь, вы все ж не единственное начальство.

Началась стрельба, Иванов, нагруженный водой, патронами и котелком с кашей, побежал в свое «счастливое» пулеметное гнездо. Мамуд-Мамед с «дегтяревым» почти освоился, но в темноте, да в непонятности ситуации ему опыта явно не хватит.

Что с командиром взвода стало, Иванов так и не узнал. Наверное, умер, не дотащили до санбата. Командовать с «пулевым-проникающим в брюшную полость» такое себе дело, довольно бессмысленное. Но что смысл… в роте оставалось всего два офицера, да и вообще те дни были полны смыслов каких-то отдаленных, верхних, которые только много позже поймешь. Еще ничего особого не говорило словосочетание «Курская дуга», и про красивое «коренной перелом» Иванов только в госпитале прочитал.

…А тогда малость постреляли во тьму, отогнали немцев. Ночь уже кончалась, короткая, душная, полная дыма от паленой травы и запаха не желающего остывать ДП-27. Подступал рассвет, росистый и нерадостный, ели в счастливом пулеметном гнезде кашу — Мамед, чудак человек, обходил ложкой немногочисленные куски мяса, Митрич уверял, что свинины и в помине здесь нет, одна говядина, да и та такая «беговая», что можно за конину считать. Напарник многословно и горячо пояснял насчет того, что нарочно смешивают на кухне, для жиров, чтобы было «многа-многа». Удивительные предрассудки у людей случаются, экие басни себе придумывают.

…Накрыло счастливое пулеметное гнездо уже под ярким солнцем. Вроде уже оставили мысль об атаке немцы, вели вялый обстрел. Но прилетело.

…Ковыряясь как жук, выполз из полузасыпанной ячейки Митрич, увидел отлетевший шагов на десять «дегтярев», напарника, лицом в бруствер ткнувшегося — затылок осколком срезало. Тут своя боль всецело до сознания дошла, и взвыв, отключилось то милосердное сознание…

…Помнилось, что очнулся, когда под ивами несли. Подивился — ивы-ветлы где-то еще есть, растут, наверное, рядом речка или хотя бы болотце. Тряхнуло, боль нахлынула, опять потемнело в глазах…

* * *

9 апреля 1945 года. Кёнигсберг

4:46

Митрич вернулся к спящему танку, поежился — под утро сырость одолевала. Пруссия, она такая, климат своеобразный. Тогда, в 43-м, все иначе было.

А как было-то? Уже и не особо вспомнишь. Понятно, что было лето, вторую часть которого ранбольной штрафник Иванов так особо и не увидел, поскольку лежал пластом на излечении. Говорят, к боли можно привыкнуть, но это врут. Нет, частично-то, конечно, можно, но…

Про госпиталь и боль вспоминать не хотелось. Митрич развернулся и прогулялся вдоль машин. В кузове «линдовского» грузовика сонно препирались:

— Ты куда опять мою полу стянул? Я чую, аж задубел бок.

— Я нарочно, что ли? Короткая шинелька. И какие претензии? Кто свою шинелю проматросил?

— Кто проматросил⁈ Сгорела. В боевой обстановке. А ты вот подушку брал, мог бы и одеяло прихватить.

— Я примерялся. Там было, но того… пуховое, розовое и шибко большое. Демаскирующее.

— Не, розовое не надо. Живо под приказ попадешь. Доказывай потом, что в одеяле немки не было.

— Не смеши. За одеяло мародерство могут впаять. Но жениться на нем уж точно не заставят. И вообще врут всё про 275-й приказ. Я у радистов интересовался. Говорят, не проходил такой приказ, всё враки.

— Ага, «враки». Антоха рассказывал — сам видел, как бойца вели, и немка такая при них вихляется, мордасы в слезах, а сама глазками так и стреляет.

— Надо же.… Вообще продыху никакого нет. Прям хоть не отходи от машины, вот так нарвешься, и амба…

Митрич ухмыльнулся, прошел дальше. За рекой все стрекотало, равномерно и неспешно било орудие — наверное, самоходка особо упорный дом разносила. Отчетливо легла серия мин.… Работают хлопцы.

Хрустя по битому стеклу, во двор въехал грузовик-фургон — немецкий, но с щедро нарисованными во всю кузовную будку «Л» и пятиконечной звездой. Высунулась голова в каске:

— О, Иванов, ты? Хотя по зубам сразу узнаешься. Нашлись! Наше начальство где?

Митрич показал, старшина убежал докладываться.

От грузовика одуряюще пахло свежим хлебом. Вот вроде и жрать не хотелось, а слюнки так и потекли.

— Митрич, а Митрич, — из кабины свесился водитель. — Вопрос есть, а? Чисто по-дружески, а?

— Я часовой, мне болтать не положено, — напомнил Митрич.

— Да чего ж тут болтать⁈ Я просто про слухи. Ты там с контрразведчиками все время прикомандированный. Говорят, они как бы это… ну, из встречного времени. Не, то большой секрет, я понимаю. Но правда, что там все… весь женский пол будет как ваша старшая лейтенантша? Ну, внешностью, статью и на лицо?

— Ты, земляк, свою-то физиономию давно в зеркале видел? Или вот на мою рожу и пасть глянь. Нам не все ли равно, что там с женской красотой станется?

— Тьфу! Ты, Иванов, умный-умный, а дурак. Я же совсем не в том смысле. У меня двое малых растут, так-то смышленые, но жуть какие конопатые. Вот я про внучку думаю, или про правнучку.

— А, про это.… Насчет этого обещается очень нормальное будущее. Болтать лишнего не буду, но очень нормальное. Справится наука с лишней конопатостью и иными мелкими дамскими недостатками.

— Вот спасибо! Обнадежил. А то, понимаешь, все же нормально, умные, но конопушки… — радостный водитель повозился, достал слегка мятую бракованную буханку. — Вот, лично танкистам от нас приварок.

От упихнутого за пазуху телогрейки хлеба пахло просто дивно, да еще и пригревало. Можно так воевать, отчего нет-то? И до Победы недалеко. Личные дела и настроения, конечно…

Нес свои обязанности часовой Иванов, наблюдал краем глаза, как начинает шевелиться народ, размышлял о своем. Вернее, о бесподобной старшем лейтенанте Катерине Георгиевне и давешнем разговоре. Нет, о сути разговора думать еще не следовало — рановато, не созрел к тому мыслями, нужно отложить. Но если так, вообще и в целом…

А ведь не будущие времена олицетворяет товарищ Мезина. В смысле, несомненно, и грядущее будущее тоже, но в большей степени прошлое, довольно отдаленное, — и нынешнее сугубо фронтовое настоящее. Как это у нее выходит? Спрашивать Митрич не собирался, не имел такой привычки, да и бессмысленно о столь тонких вещах спрашивать. И сам-то очень не любил, когда допытываются. Вот Катерина и не допытывалась. Хитра, тут молодец. Вообще действительно очень на Раису похожа. Но тут имеется столь глубокий омут опыта, что не дай бог Райке в такие глубины заныривать. Собственно, такого никому не пожелаешь. Странноватое будущие угадывается. Гм, пусть уж слегка конопатыми девчонки ходят, оно, кстати, частенько и симпатично.

Товарищ Иванов совершенно некстати вспомнил об одной медсестричке из того самого, образца осени 43-го, госпиталя. Манечкой ее звали, да…

* * *

…— Выдвигаемся сюда, осуществляем прикрытие, — командир указывал по карте маршрут кончиком карандаша.

— И що оно там, вроде площадь или сквер, если отсюда? — прочертил толстым ногтем Тищенко.

— Карту не порть! — рассердился Олежка. — И так затрепалась, а ее еще сдавать. Площадь не площадь, а так… расширенность проезжей части. Памятник стоял, может, еще и остался. Остальное на месте рассмотрим.

Залязгали, двинулись. Командир сидел в люке, обозревал и контролировал. Грац тоже высунулся, навесив на шею автомат. Митрич в башне пытался ловчее устроиться на неудобном кресле, дать отдых ногам. Кости, хоть и недурно сросшиеся, побаливают от здешней погоды. И от воспоминаний, ну да, многовато там шрамов.

Выписался из госпиталя в октябре, двор в желтых листьях, дождик моросящий, шинель такого «третьего срока носки», что аж полчетвертого, на протертой спине сукно чуть толще марли, да крупная заплатка на левом боку. Комиссовали, опять вчистую. Судимость списана и забыта, выдали желтую нашивку за ранение, проездной ордер и блестящую медаль «За оборону Сталинграда» — догнала таки. Хромал товарищ Иванов в сторону вокзала, размышлял. Ехать в Москву не имелось никакого желания.

Вольный человек всегда решение найдет.

…— Взять-то недолго, вижу, насчет столярства не врешь, — сказал кадровик, постукивая по документам култышками пальцев. — Фронтовик — это тоже рекомендация. Но чего домой в Москву не едешь? Жилья нет или иные причины?

— Жилье есть. В 41-м семья в эвакуацию поехала, да не доехала, — кратко сказал Иванов. — Не к кому возвращаться, тяжко мне в Москве будет.

— Ладно, работай. С циркуляркой осторожнее, отвык небось, — кадровик помахал искалеченной ладонью. — Мне-то миной под Воронежем резануло, а пилой вдвойне обиднее будет. Держи ордер на общежитие, это заводское, но на нас горком две комнаты выделил. Иди к коменданту, устраивайся, завтра на работу выходи.

* * *

— Стоп! Туда давай, развернемся, бока прикроем, — скомандовал командир и глянул вниз. — Митрич, не спи. Беспокойно здесь.

— Да готовы мы, — заверил за себя и снаряды товарищ Иванов.

За домами то и дело вспыхивала яростная, но короткая автоматная пальба. Не бой, а так… хулиганство какое-то.

Бронегруппа ждала под прикрытием домов — один был начисто выгоревшим, другой почти целым, его уже осваивало саперно-штурмовое прикрытие, заволакивали пулемет. По радио шли активные переговоры, танкисты слушали с интересом, но из-за кодов не очень понимали.

— Ищут опять шо-то. Не сидится нашей контрразведке, — отметил проницательный Грац.

— Чего же не искать, раз пока не нашли, — сказал мехвод. — Но раз теперь «в низах» ищут, значит, мы только в прикрытии. Так, Митрич?

— Что тут загадывать? — вздохнул Иванов. — Вернется командир, пояснит на пальцах.

По башне щелкнуло пулей. Крикнул кто-то из саперов, прикрытие ответило: сначала из автоматов, потом щедрой очередью трофейного МГ.

— Куда они? Вообще не вижу, — ворчал наводчик, поворачивая башню.

Митрич тоже ничего особого не видел. Оптика, и сама по себе не идеальная, сейчас туманилась дымом горящих домов. Площадь и то, что назвали «сквером», оказались местом довольно тесным, старинной застройки. Упомянутый памятник имелся — торчал постамент, темный статуйный мужик на нем заметно покосился, и рука оттопырилась неестественно — задело взрывом, оно и понятно. За памятником стояло немецкое орудие, выглядело чуть поцелее статуи, расчет успел дать деру, но не весь — валялся одинокий немецкий вояка, каска с головы слетела и откатилась под постамент. На посеченных ветвях деревьев и кустов, на мостовой трепетали и норовили заново взлететь светло-серые прямоугольники листовок — наши летчики ночью щедро набросали. Смутный рисунок, текст на немецком — предложение о капитуляции.

— Дня два-три и закончим, — сказал Тищенко, возясь на своем месте. — Мне зампотех сказал: наши ночью заново реку форсировали, еще раз немцев окружили. Поупираются фрицы, да и «хенде хох» сделают. Вроде за город прорываться пытались, но куда там. Крепко бьем гада. Точно, скоро закончим.

— Хорошо бы, — отозвался стрелок-радист. — Пусть сдаются, чего тут мудрить. Митрич, чего молчишь? Закончим, а?

— Определенно. Но не сразу, — пробормотал Иванов. — Чуток подзатянется с окончанием. Нужно же еще долги раздать. Но недолго осталось, это верно.

Не хотелось хлопцам настроение портить. Про «закончим» вчера упоминали — Катерина мельком намекнула. Получалось, что месяц войны, никак не меньше. И хрена с два фрицы сдадутся — группировка, отошедшая к морю и Пиллау, сильна, упорно будут огрызаться. И танки немецкие туда ушли. Странным образом именно здесь — в самом Кёнигсберге у фашиста сил оказалось пожиже. Видимо, обманули их наши генералы.

Грац всё разглядывал памятник и гадал, кому же поставили — на короля вообще не похож, худосочный такой, хотя и с шабелюкой. Остальной экипаж посмеивался, выдвигал версии. Митрич болтовню не слушал, тянуло в сон. Стрельба отдалилась — в центральных кварталах среди крепких пяти-шестиэтажных домов дрались вовсю, но это подальше.

Странно оно все складывается. Вот контрразведчики, да та же Катерина — знают много, осведомленные, куда там. А толку? Жизнь все равно полна гадского беспорядка и внезапности. Вон Земляков, пока ехали, кратко рассказал — видел, как из города немецкие танки уходили. Ценное тяжелое вооружение — прут колонной по забитому шоссе — расступись все живое. Гражданские не успели шарахнуться — головной танк подмял тележку с раненой или больной — так никто даже не крикнул. Стояли на обочине, смотрели, как тяжелые машины проходят. «Королевские тигры» — последняя надежда рейха, в количестве считанных четырех штук[3].

На старшего лейтенанта Землякова эпизод произвел впечатление. Толковый парень, хотя и интеллигент, фронтовой опыт имеет. Но проняло. Больше всего то, что немка-бабка в тележке тоже кричать даже не подумала, только собачку к себе плотнее прижала. Господи, что война делает. И ведь не кончается. Вообще не кончается. Чуть слабее, подальше, почти гаснет, потом опять разгорается. Катерина и Земляков это знают, но все равно служат. Земляков в своей контрразведке, у него вроде и жена-девчонка там служит, Катерина где-то у себя, в ином отделе.

Митрич сидел, закрыв глаза, и думал, что он всегда это и раньше знал. Война всегда останется. Будут победы, вернутся домой столяры, слесари, учителя и колхозники, а кадровые останутся. Будут вести малые войны, ловить чужих шпионов и засылать своих разведчиков, и готовиться к большой войне. Зная, что все равно пойдет поначалу коряво, не всё по плану, придется вытаскивать из запасов старые винтовки и спешно конструировать новые танки. Ну, или что там у них в будущем напридумают.

Вот же говняный мир. Нужно было спросить, что там по поводу кино в будущем предвидится? Должно же хоть что-то обнадеживающее иметься? Хотя, может лучше вообще ничего не спрашивать. Нормальные люди все же останутся и тогда, это очевидно, уже хорошо.

Между прочим, хороший человек Земляков сболтнул, что на башне ночного немецкого танка, давившего бабок с собачками, значился тактический номер 217. Знакомый, а? Неужели цел до сих пор, гадюка? Или совпадение?

— Подъем! Готовимся! — в люк соскользнули командирские сапоги, за ними остальные части тела старлея Терскова. — Получили техническую и боевую задачу…

— На связь, «шестой» требует, — перебил Хамедов…

* * *

9 апреля 1945 года. Кёнигсберг.

14:05

Работали практически под огнем. Нет, внизу-то было тихо и даже вполне безопасно, но на подходах то и дело под обстрел попадали. Переждать бы, пока немцев подальше выбьют-выколотят, но видимо, не терпели промедления контрразведывательные задачи.

Танки охраняли, разок пришлось даже открывать огонь по шалой немецкой группе, пытавшейся непонятно куда и с какой целью проскочить вдоль корпуса складов. Митрич в стрельбе не участвовал по уважительной причине — был переброшен на особо тонкую профессиональную работу — платформу под опору блока лебедки сколачивал. Тросы уходили прямиком в пролом мостовой — саперы расширили взрывами. Внизу виднелась искрошенная кирпичная кладка, еще ниже угадывалась вода. Туда-то и уходили тросы.

Странное дело: оборудования и техники хватало, приполз даже мощный гусеничный трактор-тягач, изрядно битый и залатанный. А людей было мало: десяток саперов «Линды», несколько артиллеристов из батареи ОМГП, четверо моряков-инженеров, да контрразведчики из малознакомой Митричу опергруппы подполковника Коваленко. Видимо, стянули всех кого могли. Кто-то и внизу имелся, но туда, видимо, иным путем проникли, не через провал.

…— Ложись!

Попадали, пережидая свист мины. Бабахнуло у стен развалин. Опытный народ вскакивать не спешил — случайная мина или немцы накрыть пытаются?

— Дрянь топор-то, — сказал Митрич лежащему рядом саперу.

— Вот не чепляйся. Нормальный плотничий, фронтового образца, тута тебе не тама, грубо и быстро работаем, — справедливо указал сапер.

Начали спускать оборудование в надводную дыру: внизу уже были лодки — саперная-надувная и найденная на месте немецкая плоскодонка.

— Давай хоть какой причал сколотите, скользко тут! — орали снизу.

— Пойдешь, танкист?

— Отчего же не пойти. Любопытно, — сказал Митрич.

Оно и правда было интересно, прямо как в детстве, когда байки о замоскворецких подземельях слушал.

Спустили со связкой досок. Показалось, что сейчас купаться придется, нет, подхватила лодка.

Ничего себе, думалось, что канал какой узкий, вроде канализационного, а тут прямо действительно канал, хоть на прогулочных катерках катайся, хотя свод низкий и очень неуютно. Лодка двинулась к стене, там на узкой площадке работали люди.

— О, Митрич, ты ли это? — удивились сверху.

— Давно не виделись, товсталнант. Как здоровье?

— О, мне на сон грядущий такую целебную клизму через рот вкатили, прям как рукой сняло, — сказал старший лейтенант Земляков почти нормальным голосом.

— Митрич, вот тут закрепиться нужно, лодку придерживать, — призвал к делу озабоченный Янис.

Живо сколотили узкий ступенчатый причальчик — главное было гвозди не рассыпать и утопить.

Обе лодки теперь работали на середине канала.

— Э, видал костюмы? — спросил Янис, привязывая веревку-поручень.

— Да уж…

Таких водолазных костюмов товарищу Иванову даже на картинках не приходилось видеть, не то что вживую. Ныряльщики всплывали и погружались, в контролирующей лодке сидели моряки и сам подполковник, под воду спускали веревки, потом потянули тяжелый трос…

— Если не очень секретно, что там на дне-то? — отдуваясь, осторожно спросил Митрич.

Дисциплинированный Янис покосился на начальство.

— Да какая секретность? Все равно же поднимем, не иголка, все увидят, — сказал Земляков, развязывая «сидор». — Мини-подлодка там. Вот Янис лично и утопил. Недрогнувшей технически-точной рукой.

— Э, мы сообща топили, — запротестовал эстонец.

— Ты был главным противолодочником, — старший лейтенант достал сверток из светлого немецкого пергамента. — Перекус. Товарищ Тимофей не забыл снабдить, даром, что сам был в большой запарке.

Бутерброды оказались с немецкой колбасой. Отдыхающая группа сидела на кирпичном приступке, обсуждала, зачем фрицы столько тмина и кориандра в колбасу пихают, и наблюдала за сложными водолазными работами. Трос уже закрепили под водой, теперь перепроверяли.

— Куда же субмарину буксировать будут? — поинтересовался, дожевывая, Митрич.

— Главное, ее поднять и внутрь заглянуть, — объяснил старший лейтенант. — Отбуксируют попозже, после войны. Думаю, в музей поставят. Тут экспозицию планируют открыть — так и будет называться — «Музей Океана». Поставят рядом со знаменитым научным «Витязем». Табличка будет: «Лодка потоплена бойцом отряда спецназначения „Линда“ старшиной Я. Выру».

— Опять шутите? — заворчал Янис. — Тогда уж всю группу поименно указывать. Без рации Саши Рихтера мы бы немного навоевали.

— Верное замечание. В рапорте непременно отмечу, — Земляков заерзал. — Черт, сырость-то какая. Этак недолго и опять к простуде вернуться. Пусть уж поднимают трофей, что ли.

Специалисты медлить не собирались. Лодки уже шли к импровизированному причалу, буксируя неуклюжих водолазов. Иванов помогал выбираться на кирпичную площадку храбрецам в резиновых костюмах. Вот служба, не дай нам бог. Хотя, конечно, оснащение интересное.

Наступил напряженный момент. Всё было готово, осталось попытаться вытащить улов. Конструкция для подъема получилась несколько примитивной, главный подполковник так и высказался краткой военно-морской формулировкой. Но всем было понятно, что из-за срочности ставить настоящий кран и все остальное не получится. Одна из лодок рискованно болталась под проломом, оттуда сигнализировали наверх, поскольку радиостанция под землей нормально работать отказывалась.

Спешно отошла в безопасное место лодка, начал натягиваться трос, напрягся стальной струной, донесся с дневной поверхности рев напрягшегося тягача. Посыпались в воду обломки кирпича с краев пролома. Нет, не пошло.

Снова подошла лодка с подполковником. Переговоры и уточнения шли в полный ор, поэтому техническим секретом не являлись.

…— Да почему⁈ — переживал старший лейтенант Земляков. — Неужели «Зеехунд» тяжелее танка какого-то? Тягач же мощный.

— Э, под неудобным углом тащим, — пояснил хладнокровный Янис. — И потом, дно нехорошее.

Делящие остатки бутербродов водолазы подтвердили — дно полное говно, сдернуть «Зеехунда-тюленя» будет трудно. Тут главное, чтобы трос выдержал, зацепили-то надежно.

Наверху подпрягли танк. Лодка с техниками вновь дала деру. Заскрипел, натягиваясь, трос. Теперь-то наверху взревело всерьез. Градом полетели кирпичи со свода, сейчас как провалится вся техника…

Советская техника превозмогла — вспучилась вода, пробкой выскочил на поверхность корпус лодки — действительно невеликий, на тюлень-селедку похожий.

— Стой! Стой! — хором заорали из лодок и с кирпичной «трибуны», как будто наверху слышать могли. Но на тягачах и так сообразили, остановились.

Подлодка с опознавательным «U-6258»[4] на крошечной рубке норовила заново уйти носом в воду, на верхней части корпуса зияла неслабая дырища-пробоина. Вокруг добычи суетились лодки, тянули наверх вспомогательные тросы, осторожно подтаскивали утопленницу под пятно дневного света.

— Так, сделано! — зычно объявил подполковник. — Здесь остается водолазная группа и главный толмач, остальные наверх. Там еще дел хватает. Всем поучаствовавшим — благодарность и знак «Отличный подводник-водолаз». Остальное приложится позже.

Митрич поднимался в первой группе, догадываясь, что экипаж «ноль-второго» заждался, наверняка уже приказано куда дальше двигаться. Поскрипывала подсобная лебедка, уходила вниз темная вода, лодка-резинка, хвост металлического «тюленя». На подлодку уже взобрался старший лейтенант Земляков, и было слышно, как он совершенно неинтеллигентно ругается — действительно, было непонятно, как забираться внутрь, изымать документы и иные трофеи. На лодке и стоять-то было трудно, а внутри сплошь вода. Впрочем, сверху уже спускали шланг помпы. Налажена работа у контрразведки, этого не отнять.

Иванов с попутчиками наконец поднялся к дымному солнцу. Начали помогать перелазить на твердь, правда, больше мешали. Помощников около лебедок столпилось изрядно, не столько подсобляли, как вниз заглядывали — взглянуть на подлодку было всем интересно. Орал, отгонял бездельников, техник-лейтенант.

— Мы уж думали, ты вовсе в подземно-подводный флот перешел, — намекнул старший лейтенант Терсков, тоже норовящий заглянуть вниз.

— У меня возраст, а там сыровато. Этак и до хронического ревматизма недалеко, — пояснил Митрич.

— Э, вот это верно, — поддержал Янис. — Флот и подземелья — это для специалистов.

Действительно, наверху, несмотря на близкий бой, было как-то приятнее.

К танкистам и Янису подошла товарищ Варлам с пухлой санитарной сумкой:

— Раненые внизу есть? Пострадавшие в работах?

— Нету, — заверил Митрич. — Трупы там немецкие. Сейчас поднимут, вскрытие надобно.

— Опять я⁈ — возмутилась неукротимая военфельдшер. — Я что, и за патологоанатома должна тут…

Тут до Варлам дошло, что шутят, гневно сверкнула очками:

— Наглый ты, Иванов. Вот даже по зубам видно, что наглый и бл… бабник!

— Да что «бабник»-то? Я ж только про вскрытие, — оправдался Митрич.

— Еще и хам!

— Э, да что вы, товарищ военфельдшер, на усталые солдатские шутки такое внимание обращаете? — сказал Янис. — Внизу уныло и зябко, понятно, зубоскалит человек. Вы лучше гляньте на подлодку, пока нас не выгнали. Давайте подержу.

Варлам милостиво позволила взять себя за ремень с наганом, заглянула в пролом:

— Надо же, какая миниатюрная штучка. А холодом так и прет, как вы там ныряли… Ладно, Иванов, прощаю. Только не шути так. Я анатомию и вскрытия с института не люблю — абсолютно не мой профиль.

— Вот тут, товарищ военфельдшер, я вас очень понимаю, — вздохнул Митрич.

Наверх вытянули начальство. Здоровяк-подполковник немедля скомандовал:

— Так, театр окончен. Терсков, уводи технику, невзначай накроют артой.

— Мы готовы, но имею приказ вас не оставлять, — доложил Терсков.

— Едем уже, — проворчал подполковник. — Товарищ Варлам, тебе дело сейчас найти?

— Меня машина ждет! — военфельдшер устремилась прочь довольно спорой рысью.

— Какая спортивная стала, — удивился подполковник. — Что, опять чувствительную девушку охмурять пытались?

— Э, как можно? — улыбнулся Янис. — Это ей вскрытие немцев-подводников посулили.

— Еще и цинично троллите нервную особу, — осудил подполковник. — Вот как начнет она строчить рапорта, мало не покажется. А вскрытием всего особо ценного у нас товарищ Земляков занимается, он ловко приноровился. Всё, поехали, поехали.

Здание Кёнигсберга (после ФАБ-250)

* * *

В ночь на 9-е апреля немцы пытались прорваться из города в районе кладбища[5]. Сосредоточившись несколькими сводными группами у бастиона «Штернварте», атаковали вдоль железной дороги. Отбив атаку, наши части успешно контратаковали и вышли к Симонплатц[6] и Северному вокзалу.

Утром наши начали общий штурм города со всех направлений. Войска 50-й армии продвигались к центру — сопротивление противника ослабло. К 9 часам утра штурмом был взят форт № 3 «Король Фридрих III», после символического сопротивления сдались форты № 1 «Штайн», № 2 «Бронзарт», № 2а «Барнеков».

В середине дня 8-й гвардейский стрелковый корпус взял кварталы на восточной окраине города. Наш 6-й гвардейский корпус прорвал внутреннюю линию немецкой обороны и овладел Северным вокзалом. Соединения 50-й армии продвинулись на юг и вели бои на линии: восточный берег пруда Обер-Тайх — Кальтхоф — Закхаймер Аусбау.

В 13 часов 1-я гвардейская дивизия завязала бои за Королевский замок…

[1] Село Кутки на карте обнаружить сложно, возможно, оно вообще стоит не совсем в том месте.

[2] Здесь определенная путаница и несоответствие — достаточно близко от указанного района воевал знаменитый 8-й отдельный офицерский штарфбат, о его действиях есть четкие упоминания. Вот о штрафных ротах армий Центрального, Воронежского и Степного фронта известно гораздо меньше.

[3] Точное количество удравших из Кёнигсберга тяжелых танков 505-го батальона неизвестно. Возможно, их на тот момент оставалось лишь два, но имелись и САУ «Хетцер», и прочая бронированная дрянь.

[4] Проявляет себя линия «К» — известно, что достроенные немцами «мини-тюлени» заканчивались номером U-6252.

[5] Ныне район Центрального парка.

[6] Стадион «Балтика».

Глава 18

18. Вокруг и около короля

9 апреля 1945 года Кёнигсберг,

район площади Гезекусплац.

16:51

Брошенная расчетом немецкая гаубица 105-мм.

Хотелось спать. Последние дни штурма и бесконечных передвижений группы прикрытия Олег вроде и отдыхал, но как-то вполглаза. По сути, оказался командиром основной ударной силы группы, все время то с боеприпасами напряжение, то с заправкой. Тылы ОМГП старались «догнать и обеспечить», но сложновато это в городе, где и ориентироваться почти невозможно. Это контрразведчики неплохо Кёнигсберг знают, вон, главный переводчик даже во время войны тут работал-разведывал. Но на машинах обеспечения контрразведчиков нет, добираются водители почти наугад, а как зампотеха ранило, так и вообще… Им бы кого особо ловкого, вроде старшины Тимы. Впрочем, все равно доберутся, найдут, пусть чуть позже.

Старшего лейтенанта Терскова волновало состояние «ноль-четвертого», что-то там с трансмиссией нехорошо, ещё встанет танк в самый нужный момент. Нет, дело даже не в ответственности — ответим, чего уж, просто обидно, если машина в решающий момент выходит из строя.

Приближался решающий момент, по всему чувствовалось — близко. Громыхнуло орудие невидимой «тридцатьчетверки», залязгали траки — «ноль-четвертый» отходил под прикрытие здания. По второму этажу простучали снаряды немецкой пушки-автомата, цела, зараза, вот никак ее не разглядишь. Броню фрицевская скорострелка не пробьет, но гусеницу повредить может. И главное, пехоте досаждает.

Королевский замок высился рядом, штурмовали его уже не первый час, нашей пехоты было не так густо, и главное, имелся приказ — «бить замок точечно, не рушить[1]». А как к нему подойдешь, если навстречу лупят, патронов не жалея?

Вообще-то действия замкового гарнизона не производили особого впечатления. Фрицы там упорные, и стрелкового оружия у них хватает, «фаусты» имеются, но пользуются этим арсеналом немцы так себе. Говорят, есть там специальный нацистский офицерский отряд, только, видимо, этот отряд на иное дело натренирован, Еще фольксштурм, но те тоже не особо… Вот артиллеристы натренированные, того не отнять. Где же эта гадина двадцатимиллиметровая спрятана?

— Да что ж вы, «коробочки»⁈ — закричал со второго этажа пехотный капитан. — Опять мажете, как…

Заключительные слова заглушили пулеметные очереди, но и так понятно.

— А ты пушку видишь? — сердито заорал Олег.

— Да как ее отсюда увидишь? — возмутился капитан. — Вы же напрямую выезжаете.

— Так мы тоже не видим. Садись со мной, покажешь эту сволочь, сразу и раздолбим.

Нет, садиться в танк капитан не спешил. Вернулся к своим автоматчикам, было слышно, как в голос ругается.

Да понятно, у пехоты в батальоне человек пятьдесят, до замка с этой стороны уже разок дошли, но закрепиться не смогли, пришлось отскочить. Эх, сюда бы батарею «зверобоев», раскатали бы замковую стену за десять минут, потом хоть на танке во двор этому прусскому Королю въезжай. Но тяжелые САУ заняты в ином месте, да и приказ…

«Историческая ценность, музей будет». Только немецких музеев нам и не хватало. С другой стороны, если всю культуру порушить, мирная жизнь скучнее пойдет.

Из люка «ноль-второго» выглядывал Грац, физиономия полна нетерпения — охота немецкую скорострелку изничтожить и напрямую в замок рвануть.

Олег отмахнулся — спешить не будем, не мальчики.

«Ноль-четвертый», сдававший задним ходом, остановился, окутался выхлопом. Откинулся люк, выглянул командир машины, отрицательно помотал башкой в танкошлеме. Да уж понятно, не нащупали заразу. Олег жестом показал чуть правее, может там, ближе к углу?

С «ноль-четвертого» ответили неопределенным жестом, поводили ладонью перед глазами — «обзор некудышний». Тоже понятно.

Возможно, проще было подойти и поговорить. Но пулеметы трещали непрерывно, хрен их переорешь. Можно по рации, но там наглядности мало, не хватает. Олег показал — «думайте-соображайте, зря снаряды тратить не будем». С «ноль-четвертого» согласно закивали, указали куда-то в тыл. Олег оглянулся — о, контрразведка на бронетранспортере прикатила, вообще ничего в этой пальбе не слышно.

С бронетранспортера спрыгнул старший лейтенант Земляков — даже издали видно, что злой. Видимо, не совсем то, что искали, в подлодке нашли.

— Держатся, суки? — сходу поинтересовался переводчик.

— Не то чтоб особо держатся, скорее, у нас силенок маловато, — самокритично признал Олег. — Вот нас пехоте временно придали, а то тут совсем некому…

— Да понятное дело. Людей везде не хватает, — Земляков вздохнул. — Вы не особо напирайте, поддавливайте, но с осторожностью. И сдаются уже фрицы потихоньку, и приказ на капитуляцию им скоро будет. Это если рассуждать логически.

— Угу. У нас тоже приказ есть. Взять штурмом.

— Приказ не отменяется, это да. Позывные у вас те же? — уточнил штабной старлей. — Может, новости по замку будут, радируем. Мы тут, понимаешь, планируем перехватить персоны, оттуда драпающие. Вдруг разговорятся.

Земляков спросил, как к Лебенихтской кирхе проехать попроще, дабы не напороться. Терсков об этой кирхе впервые слышал, но глянули на карту, оказалось, знакомое место, проходили, просто не знал, как она называется.

— Хрен его знает что выйдет, но попробуем, — несколько нервно сказал Земляков, застегивая планшет. — Экспромт, конечно, но что делать.

— Ты, главное, херни не наделай, — осторожно посоветовал Олег. — Может, с товарищем Мезиной посоветоваться? Она вообще где?

— К начальству вызвали. С начальством и посоветуемся, только нужно обстановку прощупать, — пояснил переводчик.

— Вот-вот, прощупай и доложи. А там-то что, с потопленным «тюленем»? Ну, если не секрет?

— Да почти ничего там. Ты вот мертвецов любишь допрашивать? — сердито поинтересовался Земляков.

— Не пробовал, но вряд ли люблю.

— Вот именно. А из мертвецов утопленники так вообще не самые лучшие собеседники, — пояснил расстроенный Земляков и уехал.

Размышляя о том, что война дело очень сложное, и чем тут только не приходится заниматься, Олег пошел в дом. Имело смысл еще раз переговорить с пехотным капитаном и осмотреть подходы к замку. Ну не невидимка же немецкая скорострелка? Должны углядеть.

На лестнице неосторожно прошел мимо дверного проема — пулю не услышал, только присел с опозданием. Глянул на стену — на штукатурке свежая отметина, еще кирпичная пыль облачком «дымится». Снайпер стукнул и совсем чуть промахнулся. Нет, нужно осторожнее. Этак и до конца штурма не доживешь, не то что до Победы. А хотелось бы после войны сюда заново приехать. Может, даже с невестой или женой. Вот — в музей сходить, раз он будет, в Королевский замок. Неужели правда культурное образовательное место сделают?

Глянул осторожно — возвышались закопченные, исклеванные осколками и пулями стены, торчала крепко подбитая, жутко шаткая даже на взгляд, башня-колокольня. Да нет, какой из «Короля» музей? Одна полуразваленная рыцарская мрачность. Хотя архитектура, тут же нужно тонко разбираться.

Старший лейтенант Терсков в архитектуре разбирался плохо. Даже хуже, чем в девушках. С девушками — так хоть Олю в тот раз случайно провез. Обессиленную, больную, но в общем-то симпатичную. Вспоминалась почему-то. Как она там, в Орше? Отъелась хоть чуть-чуть? Все таки тыл, почти мирная жизнь. А вот если взять и заехать после войны? Хотя глупо. Что скажешь-то? «Здрасте, вот я вспомнил случайно».

Олег напомнил себе, что до «после войны» еще дожить нужно, и заорал:

— Товарищ капитан, ты где? Давай думать будем…

* * *

9 апреля 1945 года. Кёнигсберг.

Лебенихтская кирха.

17:43

Горькой гарью воняло густо, словно в ад заглянули — весьма остывший, сырой и опустевший, но определенно адский. Хрен его знает, как тут засаду делать.

— Товарсталнант, да тут завалено всё. Кончило попов на месте, видать, сами нагрешили много, — поддержал религиозное направление мыслей сержант Сконкин.

— Нормальная атмосфера, бомбануло, так это Кёнигсберг, а не что-то там, — напомнил очевидное Евгений. — Осматриваемся осторожно, но тщательно.

Бойцы сдержали вздохи, разошлись.

В высокие выбитые окна и провал в перекрытии проникало достаточно света, но казалось что темновато, будто и снаружи уже сумерки. Игра воображения и минорного настроения.

Земляков обошел заваленные обломками камней обгоревшие скамьи, оглядел колоннаду у алтаря в стиле рококо — левая часть обвалилась, справа стройные закопченные колонны чудом устояли. Белела выцарапанная по саже надпись на немецком — «О, Барбара, ты…» далее неприлично. Богохульствуют бывшие прихожане, потеряли веру в Святую Барбару, да и в иные германские идеалы.

Угольную черноту спаленной кирхи накрыл мощный рев — над прорехами крыши промелькнули силуэты штурмовиков. Низко прошло звено, окончательно увял уже зенитный огонь кенигсбергского гарнизона, спокойно дорабатывают «ИЛы» по заказным целям.

Самолеты исчезли, а кирха еще слегка вибрировала, где-то упало стекло, жалко звякнуло.

Конец кирхе святой-Барбары-на-горе в Лёбенихте[2], в XVIII веке выгорала, отстроили кёнигсбергцы, вот опять… на нас, конечно, позже всё свалят, все века и пожары.

Евгения потянуло сплюнуть на головешки, но сдержался — все же религиозное, пусть и насквозь чужое место.

— Товстарлейнант, там вот почти цело! И обзор хороший.

Левее кафедры действительно было почти нетронуто, хотя и закопчено. Устроились ближе к углу, ненавязчиво, но на возвышении, бойцы принесли спинку скамьи, хоть сесть можно.

— Там дохлый фриц лежит. В форме. Кажется, сам себя кончил, — сказал сапер.

— Пусть лежит, это вряд ли наш клиент, — пробормотал старший лейтенант Земляков, расстегивая планшет.

План кирхи имелся, ну как план… общий-архитектурный, естественно, без указания подвалов и тайных ходов-выходов. Саму кирху — ее остатки — снесут в 70-х, исследованиями не особо станут заниматься. Выводил ли именно сюда легендарный подземный ход из Королевского замка, или это откровенный миф — непонятно. Насчет ходов из замка имелись три основные версии: западный ход, выводивший к горе Ролльберг, северный — к подвалам Альштадской кирхи, и здешний — Лебенихтско-Барбарский. Точных сведений нет и не будет, выбора тоже нет — смутное представление о реальных возможностях перехвата беглецов только на здешнем направлении имеем. Практически без шансов.

А откуда шансы? Все иссякло: оперативные версии, время, силы личного состава, да и сам личный состав. Вроде полноценны и боеготовы были — и «Линда», и ОМГП, а несколько дней боевой работы и всё растворилось, рассосалось — и прикрытие опергрупп, и техника, и сами оперативники. Нет, погибших не так много — все же не в передовых штурмовых группах шли, просто растрепалась система, всему отдых нужен и ремонт. У самого товарища Землякова наличных сил — четыре бойца и «бэтэр», да и те, можно сказать, случайно достались. Дорабатывают в городе опергруппы, но переформированная «Север» уже двинулась в направлении Пиллау, остальные дочистят здесь, подтянутся следом. Хотя еще есть шансы разыскать и взять знающих немцев здесь, в Кёнигсберге — но невелики, откровенно говоря, те шансы. Сейчас даже сами горожане город и себя не узнают, да и бои еще продолжаются. Эх, тоньше нужно было работать, точнее…

Все же возлагались определенные надежды на перехват проводников, вот он, выход на «Кукушку» — практически в руках был. Был, да сплыл. В смысле, не совсем уплыл, выловлен и поднят, но толку…

Евгения слегка передернуло. Изыскания в «зеехунде» произвели крайне неприятное впечатление. Выковыривать трупы подводников пришлось лично — просто больше никто и поместиться в тесную подлодку не смог. Наделают миниатюрной дряни, мать их сумрачную, германскую… Ладно, не будем о следственном процессе.

Из весомых достижений имелся лишь шифро-блокнот подводников. Отправлен специалистам, расшифровка — дело небыстрое, да и результаты сомнительны. Едва ли там могут найтись точные координаты Портала, ранее в личном общении с проводниками и утопленниками стало понятно, что «Кукушка» предусмотрительна до омерзения — никто там не знает картину целиком и полностью, нити легко рвутся.

Ладно, данные требуют осмысления и тщательного анализа. В полевых условиях это затруднительно. Может, из Москвы что-то подскажут. Катерина уже там, доложит, обсудят. Товарища Мезину, кстати, за не очень-то успешную операцию не так сильно взгреют — все же на особом положении она, удачно к начальству откомандировали.

… Стрельба недалеко от кирхи опять разгорелась. Дважды бабахнуло орудие… кажется, из самоходки наши убеждают. Группа немцев прорывается или еще что-то?

Вообще-то сидеть в Святой Барбаре было бессмысленно. Кирха достаточно большая, даже если сюда из замка проскакивать начнут, не факт, что на глаза попадутся, выходов может быть несколько, где-то рядом. Вот к примеру, старый Новый рынок по соседству, там вполне удобно выход устроить. Правда, здание рынка тоже порядком разнесли, завалы… В общем, импровизированная засада единственное реальное, что сейчас можно предпринять. Начальство одобрило без особого воодушевления, обещало прислать подкрепление, как только опергруппа «Юг» перебазируется. Не верят в успех, что вполне справедливо. Но у Ролльберга и Альштадской кирхи ловить вообще нечего — там только общий район известен. Тут вроде бы при деле сидишь, отдыхаешь…

— Товарищ старший лейтенант, мы надолго тут? — прошептал второй радист. — Я к тому, что поужинать бы. Ночь натощак сидеть тяжко.

— Ладно, иди к машине. Перекусите по-быстрому, потом смените Сконкина и младшего сержанта. И что там на связи, доложите. Только тихо, не греми.

Радист ушел, довольно неслышно. Опытные люди, хорошие специалисты. Но не совсем тот профиль. Радист, он на рации сидеть должен, а не в засаде. Сконкин — он пулеметчик с бронетранспортера, младший сержант — отличный минер. Собственно, и сам товарищ переводчик… Та еще группа захвата. Нет, не выйдет ничего хорошего. В лучшем случае впустую просидим, над жизненными неудачами размышляя.

Спина начала стыть, ноги затекать, одновременно в сон тянуло — вот такой разносторонне одаренный у нас товарищ Земляков. Надо бы размяться.

Евгений осторожно прошелся у кафедры. Хоть с этим порядок — двигаться умеем скромно, малослышно, все же тоже опыт какой-никакой.

Опытный толмач-оперативник дошел до упомянутого покойника. Немец лежал лицом вниз, камуфляжная куртка, расстегнутый ремень с амуницией валяется рядом. В руке «парабеллум». Бахнул себе в висок и кончились проблемы. Может, это он на колонне и выцарапал крик души? Местный уроженец, наверное, что-то личное у него с Барбарами. Так хороший покойник — даже по затылку видно, свежий. А то пролежат в воде…

Земляков замотал головой, отгоняя крайне неприятные и навязчивые воспоминания, прошелся обратно. Бойцы сидели в полной тишине, тускло поблескивал кожух потертого МГ. Да уж, пулемет есть, гранаты наготове, в самый раз тактично гостей встречать. Которые приходить и не собираются.

А было бы неплохо и еще кого-то важного взять. Пойманные Вагнер и Кох — некоторое оправдание неудачной работы опергрупп. Но в эти дни немало нацистских чинов в городе бесследно исчезло — есть мнение, что заранее готовились, дали деру, и не обязательно через «Кукушку». Гады тут заправляли-руководили отъявленные, в хитрости и уме не откажешь. Есть списочек, пусть внеплановый, к основной задаче опергруппы эти наци едва ли имеют отношение, но вдруг…

Евгений осторожно сел на обломок скамьи — пулеметчик в двух шагах, сапер чуть дальше. Так, конечно, засады не выставляют. Подойдут еще наши люди, можно будет толком выходы из кирхи перекрыть. А так… ну, лучше хоть какая-то засада, чем никакой.

Звук! Земляков сначала машинально повел стволом ППС, потом сообразил — наверное, бойцы от «бэтэра» возвращаются. Со стороны выхода и стукнул камень. Шумновато, товарищи…

… нет, явно кирпичи снова постукивают, возится там кто-то.

Евгений взглянул на пулеметчика — ствол уже нацелен. Как бы не опередил события. Прошептал:

— Только по команде! Или прикрывая. Я обойду, туда, ближе…

Сконкин кивнул, не отрываясь от пулемета.

Старший лейтенант Земляков успел проскочить в обход остатков кафедры, но дальше пришлось замереть — смутные фигуры появились из-за завала, донеслось приглушенное немецкое ругательство. Пришельцы торопливо и нелепо затоптались у стены. Сначала Евгений вообще не понял, что они делают, но когда забелели бледные ноги (вновь неприятно напомнившие об утопленниках), сообразил — переодеваются. Вот, определенно то светло-серое и жамканное — плащ гражданского образца. Что ж, прекрасный момент для вступления в переговоры. Земляков приподнялся, махнул своим невидимым бойцам. Поймет Сконкин или нет?

Пулеметчик прекрасно понял — МГ выдал внушительную очередь. Кирха, даже поврежденная, сохранила прекрасную акустику — прогрохотало так, что уши заложило. Прижатые прошедшей над головами очередью немцы мгновенно попадали в головешки.

— Камрады, стыдитесь! — крикнул по-немецки Евгений. — В этот тяжелый для фатерлянда час вы дезертируете, по-крысиному, без приказа покидаете позиции и военную форму. Позор! Борьба еще не окончена! Но мы победим без вас. Встать, и к стене! Умрите мужчинами!

— Вы спятили… — перепуганно отозвался вжавшийся в угли немец, но его прервал спутник:

— Спокойно! Мы действуем по заданию командования. Нам нужно выйти в тыл русским…

— И для этого маневра вы меняете кальсоны? — сухо поинтересовался Земляков. — К стене, живо!

— Я уполномочен лично генералом Ляшем… — нервно отозвался «особо-диверсионный» фриц. — Могу предъявить приказ.

Совсем немцы ошалели — на секретные задания с приказом командующего ходят. Никакой склонности к импровизации, тупят жутко. Впрочем, кому сейчас легко.

— Генерал Ляш начал преступные переговоры о капитуляции, он будет смещен и казнен в самые ближайшие часы, — решил до конца проявить истинно арийский характер камрад Земляков.

— Переговоры — военная хитрость, нам необходимо протянуть время, — гнул свое немец. — Есть секретный приказ из Берлина…

Нет, просто смешно — чего им не скажи, на все приказ есть. А сами лежат полураздетые.

Приказы и полуголые ноги задержанных Евгения абсолютно не волновали. Вот третий фриц… этот и молчал, и вроде переодеваться не собирался — лежит, почти невидимый в своем фельдграу… и руки нехорошо держит.

— Встать! Без оружия, руки над головой. Я проверю приказ, и если вы лжете… — пригрозил суровый Земляков, беря на прицел безмолвного немца.

Задержанные завозились, приподнимаясь. Один пытался поднять руки, одновременно придерживая локтем незастегнутые брюки, что получалось плохо. «Форменный» задержался, характерно повернулся на левый бок… автомат у него!

День выдался и так тяжелым, шансов взять в кирхе клиента, причастного к «Кукушке», откровенно говоря, не имелось, да и вообще старший лейтенант Земляков был в скверном расположении духа. Так что дал очередь, не раздумывая.

Короткая строчка ППС слилась с грохотом пулемета — пули одновременно прошили лежащего немца, развернули тело на спину. Трусливые партнеры покойника попытались присесть — чисто инстинктивно.

— Встать! Руки выше! — рявкнул Земляков, не опуская автомата.

Встали, куда им деваться.

Евгений приблизился, стараясь не перекрывать сектор обстрела пулемету. Немцы смотрели с явным недоумением — начиная от каски и кончая грязными кирзовыми сапогами Земляков выглядел стопроцентно русским солдатом.

— Вот так выглядят и воюют истинные «вервольфы», — грозно сообщил, задавая новый поворот мыслям задержанных, Земляков. — Никакой пощады предателям! Какие факты для своего оправдания вы собирались представить?

— Не уверен, что обязан… — начал высокий немец, с сомнением вглядываясь в закопченное лицо противоречивого автоматчика.

«Нужно было очки надеть — в них всегда убедительнее» — с опозданием догадался Евгений. Ладно, иными методами убедим.

Бить коротким ППС было не очень удобно, но камрад Земляков был зол — врезал по зубам от души. Слишком подозрительный немец заткнулся и схватился за подбородок.

— Тоже хотите что-то сказать? — поинтересовался Евгений у второго немца, что был пониже ростом.

— Нет! Но готов ответить на любые вопросы, господин…

— Я обер-лейтенант и не собираюсь отказываться от этого невысокого, но честного звания, — не без пафоса сообщил Евгений. — Ваше имя? Звание? Кто ваши соучастники? Цель дезертирства?

— Клянусь — я не дезертир! — поспешно заявил коротышка. — Мне приказали идти проводником, и я повиновался приказу. Я обербаурат… оберст-лейтенант Feuerschutzpoizer[3] Шульц…

— Вот как? Можете застегнуть брюки. Рассказывайте…

Достойный пожарный чиновник поспешно приводил себя в порядок и попутно докладывал обстановку. Немного трусоват, что в данной непростой ситуации отчасти обоснованно, но формулирует внятно — очевиден изрядный опыт в написании докладных и пожарных инструкций.

— А это точно прикомандированный полковник, причем берлинец? — уточнил Земляков, кивая на сидящего на черной балке высокого «говоруна» — тот по-прежнему держался за подбородок, между пальцев капала кровь.

— Он! — с жаром заверил Шульц. — Отправляясь на вылазку, мы спрятали документы и оружие в галерее. В смысле, мы спрятали, а господин майор…

Господин майор остывал на полу, толку с него не было никакого. Но Евгений уточнил:

— Майор? Выглядит более серьезным чином.

— Определенно он, господин обер-лейтенант. Мы хорошо знакомы по славным довоенным временам, он служил в управлении полиции, в Кёнигсберге его многие знают, — пояснил Шульц.

— Печально. Какая бесславная смерть, а мог бы подбить русский танк и пасть настоящим героем, — сухо сказал Земляков. — Я обязан проверить ваши показания. Идем за документами.

— Обратно? В галерею? — несколько оторопел достойный пожарный оберст-лейтенант.

— Если бы вы носили документы с собой, не пришлось бы ходить. А в чем дело? Вы не можете вернуться в галерею? Ее что, снаружи не открыть?

— Нет, я могу. В конце концов, это моя служебная обязанность. Я служил в пожарной охране Королевского замка с 1928 года — с некоторой гордостью сообщил Шульц. — Но там заминировано.

— Давайте сразу уточним, оберст-лейтенант: там есть мины или там нет документов, подтверждающих вашу личность? — с угрозой вопросил Евгений. — Учтите, я имею право расстреливать дезертиров любого звания на месте.

— Я всего лишь выполнял приказ! — нервно напомнил Шульц. — Пойдемте, документы спрятаны. Если нужно, я возьму свой служебный пистолет и пойду в открытый бой с русскими. Но мы же шли с важным заданием.

— Мы разберемся с вашим заданием, — пообещал Евгений. — Отойдите вон туда, ждите. Отдам приказание своим людям, и немедля займемся вашей проверкой.

Евгений пошел к кафедре — сапер уже сдвинулся навстречу. Старший лейтенант кратко обрисовал ситуацию.

— Да куда же вы один⁈ — ужаснулся боец. — Туда ротой нужно идти, не меньше.

— Роты у нас нет, и ждать ее некогда. Немец может опомниться, потом его долго трясти придется. Схожу, гляну, пока проводник есть готовый. Гранатами поделись, дай еще пару. Нашим передашь — осторожнее, там мины. Да, второго пленного прими. Это важный чин, берлинский полковник, запомнишь? Слегка битый, но дерзкий. И вход под землю глянь, его, наверное, потом не найдешь. Кстати, мне бы тоже слегка имидж подправить.…

…Самоубийца окоченел, от куртки-парки высвобождаться не хотел. Евгений подумал, что с покойниками ему сегодня категорически не везет, но тут неподатливое тело отпустило куртку. Встряхивая камуфляж, Земляков двинулся к немцам. Боец, идя сзади, прошептал:

— Товстарленат, вы же подумайте — ну куда там на авось лезть?

— Продуманно мы уже лезли, результаты не блестящи, — пробурчал Евгений. — Да, ты теперь из власовского РОА, харю сделай соответствующую.

Шульц при виде бойца сильно побледнел — щетинистый сапер в стальном нагруднике, обвешанный обтрепанным снаряжением, был русским и советским стопроцентно убедительно.

— Вот, господин оберст-лейтенант, берите пример — солдат армии Власова намерен бороться с большевизмом и нашим общим врагом до последней капли крови! — грозно сообщил Земляков.

— Хайль Гитлер! — отозвался догадливый сапер и глухо щелкнул стоптанными каблуками.

Талант, однако. Нужно будет отметить в наградных. Если, конечно, вернемся.

Пожарник явно не совсем поверил, пребывал в откровенном смятении, но автоматный ствол, подтолкнувший в спину, сомнения заметно приглушил. Двинулись к тайному месту…

Да, найти вход было бы сложно. Казалось, какая-то укромная ниша должна быть, а тут наоборот: практически на виду, разве что по кирпичным, слегка раздвинутым под стеной обломкам слегка заметно.

— Лезьте, оберст-лейтенант, я сразу за вами, — пообещал Евгений.

Шульца пришлось слегка подсадить, пожарный, подбирая полы плаща, вполз в квадратный узкий проход. Евгений многозначительно глянул на сапера — заблокируй лаз! — двинулся следом.

Оказалось, выпрямиться можно почти сразу. Галерея была чрезвычайно узкой — рукава парки, накинутой поверх телогрейки, обметали черный старинный кирпич стен, но голова рослого старшего лейтенанта свод не цепляла — насчет этого строители оказались молодцами.

— Осторожнее, посветите ниже — здесь заряд, — предупредил Шольц.

Луч фонарика выхватил темную проволоку, натянутую на уровне колен.

— Разумно — одобрил Земляков. — Надеюсь, заряд достойный?

— Я не специалист, но обещали, что галерею надежно завалит — успокоил пожарный. — Но нам углубляться не придется, здесь рядом.

Действительно, ниша оказалась шагах в двадцати: стоял автомат, валялись магазины и фонари. Документы, с немецкой педантичностью упакованные в специальный резиновый пакет, нашлись припрятанными в расщелине между кирпичей и припорошенные пылью. Шульц поковырялся, попросил у «вервольфа» нож, с трудом извлек.

— Отлично! — сказал Евгений, бегло скользнув по удостоверениям лучом фонарика. — Вы оправданы, оберст-лейтенант. Хотя и частично. У меня остаются некоторые сомнения. Идем дальше.

— Куда? — шепотом спросил Шульц.

— В замок, естественно. Я обязан поговорить с пославшим вас комендантом, уточнить детали. Я ответственный офицер.

— Вы сошли с ума, обер-лейтенант? Русские ворвутся и нас убьют. Или расстреляют эсэсовцы Хельвига. Вы знаете, кто это такой?

— Камрад Отто Хельвиг[4] тоже здесь⁈ — восхитился Евгений. — Хоть какие-то радостные неожиданности в этот нелегкий день. Идемте же быстрее!

Шульц довольно отчетливо сглотнул:

— Господин обер-лейтенант… или кто вы на самом деле. Вас раскроют. И убьют. А я не собираюсь кончать самоубийством. Это грех!

— О самоубийстве даже речи нет, — заверил Земляков, с намеком обтирая испачканный клинок ножа о лацкан плаща пожарного. — Даже не беспокойтесь. Берите фонарь, идите вперед.

— Вы не понимаете. Вас раскусят с первого же слова. И меня как соучастника, как предателя…

— Так вы предатель, дезертир, или просто идиот? Определитесь, идите вперед и не взрывайте мне мозг.

— Хорошо, пусть я идиот. Но давайте хотя бы вход в галерею закроем, — взмолился Шульц. — Сквозняк нас выдаст.

— Сквозняк нас окончательно простудит. Лишний повод двигаться энергично и не особо тормозить. Вперед, оберст-лейтенант, смелее!

Временами становилось узко до жути, стены сдавливали, даже автомат не развернешь. Впрочем, в оружии пока необходимости не возникало — проводник шел не оглядываясь. В полной тишине шуршание одежды и звук шагов казались нестерпимо громкими, давили на нервы. Когда донеслось журчание воды, стало даже как-то легче. Миновали вертикальный колодец: неширокий, но постоянный поток падал почти отвесно. Шольц предупредил жестом — ага, еще одна мина…

…Опять кирпичная узость, тень спины в грязном плаще, шум воды угас где-то далеко позади. Уже, наверное, час шагали или полтора, может, наверху уже всё кончилось, сдался замок, и вообще немцы капитулировали? Вполне может такое быть, пока тут туповатые старшие лейтенанты в тупик упорно прутся и насчет времени тупят. Евгений глянул на часы — да, совсем недолго шли, это атмосфера такая. Нужно о чем-то отвлеченном поразмыслить. Вот к примеру, Янтарную комнату, коллекцию майсенского и русского фарфора, мебель графини Кайзерлинг определенно не этим путем перепрятывали, тут-то и налегке застрянешь. Что, кстати, за знаменитая графская мебель? Вот не поинтересовался, тупеешь, Евгений, никакого культурного развития…

Кирпичная толща давила. И сквозняк далеко остался, плохо без него. И вот зачем ты, старший лейтенант, в этот темный ад полез? Даже и не найдут. А у тебя жена молодая, срочных отчетов куча, и книгу на пенсии писать обещался, ничего же и не начал, жить бы и жить…

Шульц притормозил:

— Впереди лестница. Выход в нижний ярус «Блютгерихт». Господин обер-лейтенант, я бы хотел попросить…

— Мины есть?

— Да, стоит заряд. У самого входа. Вы знаете «Блютгерихт»?

— Еще бы. Сколько раз сидел с друзьями. Вкус здешнего красного вина — это незабываемо!

— Да, вы правы. Послушайте, оставьте меня здесь. Я очень прошу. Можете связать.

— Шульц, да вы в своем уме? А если я не вернусь?

— Вы непременно вернетесь! — взволновался пожарный оптимист. — Если вдруг задержитесь, ничего страшного. Я потихоньку освобожусь, подожду, пока все окончится. В конце концов, это мое место службы, я тут все знаю.

— В подвал выведете, потом посмотрим.

— Господин обер-лейтенант, прошу, нет, требую, расстрелять меня прямо здесь! Вы не имеете права отдавать меня эсэс. Вы же приличный военный человек, а там… Нет, я не пойду.

* * *

Королевский замок. 19:22

Открыв узкую дверь, Евгений чуть не задохнулся. Нет, Шульц предупреждал, что наверху был пожар, ликвидированный героическими усилиями пожарной команды и под личной командой достойного оберст-лейтенанта, но благоухало просто убийственно. От пожара в верхнем ярусе тысячи бутылок, хранившихся ниже, лопнули, вино вытекло и, э-э… выпарилось — насчет точного названия процесса товарищ Земляков не был уверен, с химией у него было так себе. Но в голову шибануло прямо сразу, тут запросто упадешь и задохнешься.

Евгений пытался дышать осторожнее, прикрытая дверь в тайный ход осталась позади, луч фонарика прыгал по штабелям ящиков и черному месиву под ногами — густой жижи было выше щиколотки, под сапогами хрустело стекло бутылок. Старший лейтенант побыстрее устремился к лестнице. Тут стало чуть легче — дверь наверху распахнута, тянуло спасительным сквознячком. Мотая головой и пошатываясь, одуревший разведчик поспешно поднялся. Голова кружилась всё ощутимее, ступеньки плыли под ногами. Опять проклятый алкоголь, нужно было все-таки плотно пообедать. Но кто знал?

Дурящая винная тьма осталась позади, старший лейтенант Земляков остановился, отер лицо. Сверху доносилась стрельба — стрелковка, но вот слегка тряхнуло — взрыв. Воюют. Ладно. Евгений оправил камуфляжную парку, снял советскую каску, повесил на стенной крюк — на обратном пути заберем. Остальное придется оставить на себе, хотя вид неуставной, тут с какой угодно стороны фронта посмотреть — все равно неуставной. Под курткой бронежилет, кобура ТТ и остальное советское, ну, этого не видно. Сапоги… сапоги после винной жижи вообще того… на выброс. Русский автомат сомнителен, ну, допустим трофей, это случается. Вот галифе… советские, они как трофей маловероятны, да еще на левом колене, как назло, прорвались, клок ткани эксцентрично болтается. Это уже в подземелье зацепился, сгубил форму одежды. Зашить бы хоть наскоро.

Нет, портняжить Евгений категорически не мог — голова все еще кружилась. Ограничился извлечением из полевой сумки футляра с очками. Живы окуляры, золото на носу — признак принадлежности к высокопоставленному штабному обществу, заведомо симпатии не вызывает, но принуждает соблюдать осторожность в общении, поскольку…

…Мысли продолжали заметно путаться. Черт, да что же за операция такая — алкогольно-изнуряющая⁈

Евгений потер лоб, понял, что только размазал сажу, и решительно толкнул тяжелую дверь…

Следующее помещение подвала оказалось начисто выгоревшим, пришлось перебираться через завалы. Земляков, бормоча грубые немецкие ругательства, преодолевал препятствия. Сверху сквозь пробоину в перекрытии дуло, стреляли, казалось, прямо над головой. Зато в мозгах стало чуть яснее — отравленный подвал уже не действовал.

Евгений погасил фонарик, поднялся по остаткам ступеней очередной лестницы, и немедля поцарапал руку. Дверь впереди была распахнута, долетали обрывки разговора. План контакта у старшего лейтенанта имелся — проверенные документы офицера связи при себе, в конверте приказ о капитуляции за подписью генерала Ляша — вполне настоящий приказ, даже лучше настоящего, поскольку точно такой же, но на несколько часов опережающий свое время. Вполне может проскочить импровизация.

Перед дверью Земляков поправил очки, больше ничего дельного не предпримешь — каков есть офицер связи, таков и есть.

Двое немцев сидело за ресторанным столом, снаряжали лентами пулеметные барабаны-«кексы». Ближайший обернулся на шорох, изумился явлению из замковых глубин.

— Мне нужен старший офицер, — сходу заявил Земляков.

Немец разинул рот, дернул щетинистым подбородком. Выглядел солдат не особо адекватно (все они тут паров вина надышались, что ли?). Взгляд блуждающий — с очков пришельца перешел на куртку и ремень благоразумно сдвинутого за спину автомата, ниже, потом опять на очки, опять на ноги — на проклятую дырку на колене.

— Ты пьян? — поморщился Евгений. — Где старш…

— Русские! — заорал солдат и нелепо упал с массивной лавки, кинувшись к стоящему у соседнего стола карабину.

Его товарищ наконец поднял взгляд от снаряжаемой ленты, мельком глянул на Евгения, с удивлением оглянулся на камрада, продолжающего на четвереньках рывок к оружию.

— Михель, что…

— Это русский! — прохрипел панически настроенный камрад, хватаясь за карабин.

«Психи кругом» — подумал Земляков, перекидывая автомат из-за спины.

Нервный (но на удивление догадливый) Михель уже дергал затвор «маузера». Пришлось срезать короткой очередью.

— О господи! — заорал немец за столом, отшвыривая пулеметный «кекс» и пытаясь нырнуть под массивную крышку стола.

Пули «Судаева» разнесли солдату череп.

… «нехорошо пошла импровизация» — успел подумать Евгений, но тут в его собственную голову прилетело…

… попали бутылкой, хорошо, что только на треть полной, хотя все равно крепко двинуло. Швырнул третий солдат — видимо, он до этого лежал на лавке за соседним столом и нагло дрых. Сейчас тянулся за карабином на столе…

… подвешенная над столом лампа раскачивалась, а контуженного Землякова и так качало, причем вместе с «Cудаевым» — стрелял, сначала попал немцу в поясницу — тот страшно закричал, вторая очередь пересекла спину…

— Что случилось⁈ — в подвал бежали сверху.

— Русские просочились! — в ответ проорал Евгений, не очень осознанно падая на пол. Успел схватить немецкий карабин…

— Где они⁈ — в дверь ввалились плечом к плечу здоровенный фельдфебель и худощавый тип в камуфляжной куртке с «Штурмгевером» наготове.

— Там, ниже! — ответил Евгений, вскинул карабин, пальнул в неповинный дверной проем, уводящий в винные недра.

Камуфляжный автоматчик тут же поддержал огонь щедрой очередью, фельдфебель выдернул из-за ремня «колотушку», но тут фельдфебельский взгляд неприятно задержался на лице Евгения:

— Ты кто?

— Там русская разведка! — несколько не в такт и весьма нервно ответил Евгений, передергивая затвор — тот, весьма некстати, шел туго. Совершенно они тут за оружием не следят, что ли⁈

Фельдфебель потянулся к кобуре, но ему мешала граната. Товарищ Земляков успел первым — упрямый карабин все же пальнул, всадив пулю в грудь немца. Немец завалился, его камуфляжный камрад уже поворачивал автомат в сторону Землякова…

— Предатель!

…«Вообще не угадал» — подумал Евгений, укатываясь под стол, поближе к своему «ППС».

…Наверное, мечущийся свет лампы виноват. Или ядовитые пары нижнего подвала. Старшему лейтенанту Землякову еще никогда не орали «предатель» столь выразительно. «Глаза вспыхнули ненавистью» — вот вроде очень книжная фраза, а верная, прямо ярче лампы полыхнул взглядом упоротый фриц…

…пули «Штурмгевера» колотили крышку стола. Евгений Земляков был лучше воспитан, мебель и чужой труд привык беречь, поэтому нашел стволом автомата ноги немца — прошил сразу обе голени…

… камуфляжный фриц рухнул, попытался приподняться на локте, развернуть автомат, но Евгению те полыхающие взгляды уже надоели, добил врага расчетливой строчкой…

… наверху кричали, кто-то хрустел ножищами по головешкам и кирпичам на ступеньках…

… оставаться внизу не дело — живо гранатами закидают. До двери в тайный ход тоже уже не успеть…

…Евгений рванулся к ступеням — наверх, там свобода маневра есть. Предательские очки долой с мордасов — что-то они тут вообще не срабатывают, только имидж портят…

Поздно.

— Русские в подвале! — орали наверху. По ступеням навстречу Землякову закувыркалась «колотушка»…

…Ситуация сложилась прямо сказать — дерьмо. Нет, гранатами Евгения не доставало — успевал залечь между столами или за колонной. Разок двинуло по ребрам, но там был бронежилет, если и задело, то вскользь. Но фрицы словно ошалели, лезли упорно, будто целая штурмовая группа в подвал ворвалась, вот прямо жжет, как нужно контратаковать и выбить. Дело осложнялось невеликим выбором средств обороны подвала. Сложенные под стеной минометные 80-миллиметровые мины применить было сложно, а вот нервировала их возможная детонация изрядно. Патроны имелись в бешеном количестве — ящиков на батальон хватит. Тут бы пулемет, второго номера, и пару заряжающих. Хрена с два — ничего нет, только винтовки, весьма нескорострельные. Евгений заряжал и пулял, в основном в простенок выхода наружу — чисто чтобы сунуться остерегались. В запасе имелся полноценный, по последний «рожок» родного автомата. Эх, больше магазинов нужно было брать, кто же замки с неполной сотней патронов штурмует?..

… достанут. Евгений знал, что это лишь вопрос времени. Осознают, что невелика численность прорвавшегося противника, и достанут. Фрицам пока суета мешает и собственные гранаты — швыряют хаотично, и в этот зал, и в соседний закидывают сквозь верхний провал. Громыхает, визжит, осколки лупят, стекло бесконечно лопается. Если кто считает, что выдерживать осаду в кабаке — верх удачи, так нифига — сплошные осколки посуды и бутылок, никакого удобства, только цирковому йогу и понравится.

… последнюю лампу таки сшибли. Упала, загорелось у стола, Евгений бросил на пламя немецкую шинель, но погасить вряд ли удастся. Патроны набивались в магазин винтовки крайне неловко — пальцы чувствительность потеряли. И каска на голове болталась — успел снять с камуфляжного покойника. Хорошая каска, в чехле, но что это за размер ненормальный⁈ Но мозг нужно беречь, все шутил, что у штабного работника между ушей самое ценное, вот и дошутился. Обидно, между прочим, погибать, когда до победного окончания штурма всего несколько часов останется. Тут, в замке, даже раньше сдадутся… это если теоретически

…Очередная граната запрыгала по ступенькам. Евгений уже привычно зажал ладонями уши — пальцы липкие, все в вине и говне, но по ушам взрыв бьет очень больно. Вроде и оглох уже, но не окончательно. Нужно уходить, попытаться проскочить до подземного хода, тут точно добьют. Евгений нашарил ППС, и пытаясь расслышать — не катится ли следующая «колотушка»? — перебежал к двери в выгоревший зал…

… Обошли таки — тени лезли навстречу. Эх, слух подвел — вроде и слушал, не спускаются ли через пробитый потолок, да не расслышал. Евгений вскинул автомат…

… не то. Движения характерные — так бойцы в кирасах двигаются, к тяжести стального нагрудника сколько не привыкай, сказывается… Вот тень вскинула оружие — дала очередь вверх, в пробоину потолка. Характерный разносторонний факел — из ППШ бьет.

— В меня не стрелять! Свои! — поспешно закричал Евгений, и сам себя не особо услышал.

…— Охренел, Земляков⁈ Ты куда полез⁈ Мы на подходе были. Это что — лично начальник Отдела за тобой бегать должен, разыскивать⁈ — громыхал Коваленко. — Подожди, ты у меня получишь по полной программе и даже с доливом в дополнительные баки.

— Почти не слышу, товарищ подполковник, — кротко признался Евгений. — Крепко оглушило.

— Ты мне дурака не включай! Я тебе четко сказал!

У лестницы с шипением блеснуло — ушел наверх заряд «фауста», зал наполнился удушливым дымом выхлопа, но знающие саперы и оперативники заранее попрятались. Стрелять с такой позиции было опасно, хотя в «Линде» имелись истинные виртуозы.

Атаковала штурмовая группа одновременно и мгновенно, без лишних слов и команд — знали свой маневр бойцы. В соседнем зале успели обустроить подъем к пролому, сначала полетели дымовые шашки, потом взметнулись саперы — немногочисленные, зато профессиональные до изумления. Мгновенно сбили замешкавшихся немцев, захватили часть стены и остатки сгоревшей Рыцарской галереи…

Старший лейтенант Земляков в атаку не ходил, лежал рядом с пулеметчиком Сконкиным. Строчили прямо из дверей ресторана — ответный огонь был слаб, запаниковал замковый гарнизон — извне их тоже атаковали, ревели за стеной танковые двигатели, сквозь лязг доносились обрывки азартного мата пехоты…

— Вот вы, товарищ старший лейтенант, нас оставили, а заявился ваш подполковник, так чуть душу из нас не вытряс, — намекнул Сконкин, не отрываясь от прицела.

— Это да. Меня тоже чуть не удавил. А что я сделаю? Шел спокойно, присматривался. Осторожная, почти культурная разведывательная экскурсия. Потом раз — фрицы зажали, и обратно уже не получилось.

— Так оно и бывает. Мы тоже — щемимся по этой кирпичной кишке, щемимся… Обратно уже и не развернешься. Жуткое подземелье в этом замке, я вот на всю жизнь запомню, — пулеметчик выпустил несколько коротких очередей по окнам в углу двора — там еще кто-то сопротивлялся.

— Да, замки — это для специалистов, не каждому понравится, — согласился Евгений. — Экскурсовод мой, в смысле этот, Шульц, которого мы переодетым взяли — жив?

— Что ему сделается? Нашли в подвале, сразу начал показывать, где мины, куда вы ушли, и что он предупреждал. Очень доходчивый фриц. Его сейчас ваша докторша в подвале пытает.

— Господи, и Варлам здесь?

— Прибыла с подполковником. Орет «я иду, я право имею, у вас медиков нет». По-моему, она к вам, товарищ старший лейтенант, неровно дышит.

— Не дай бог! Пусть лучше меня подполковник сразу придушит.

Стухли немцы — прекратился огонь, сразу и в окнах, и в пробоинах, и даже на едва держащейся, треснувшей сверху донизу замковой часовой башне появились белые флаги — не иначе, заранее заготовили. Вот же германская дисциплина — есть команда, стреляем, кончилась команда, сдаемся. Ордунг, мать его.

* * *

9 апреля 1943 года Кёнигсберг

20:54

— Кажется всё, осознали фрицы, что капут, — сказал капитан-пехотинец.

— Может, время тянут? — предположил Терсков.

— Куда уж дальше? Тут по связи проходило — их Ляш парламентеров выслал.

Да, как-то разом начало стихать. Наблюдатели закричали, что видят на стене белый флаг — немцы в двух местах выставили. Внутри замка еще дрались — но так, малыми очагами вспыхивало. Даже непонятно, с какой стороны наши внутрь просочились, с этой стороны — от площади — так особо и не пошло. Выбивали танкисты и пехота потихоньку немецкие огневые точки, но дело, казалось, затянется. Вредную 20-миллиметровую скорострелку так и не нащупали, хитрая зараза оживала лишь изредка. Может, и снаряды у нее заканчивались.

Из верхнего люка «ноль-второго» высунулся Иванов:

— «Особая» передает — «прекратить огонь, наблюдать, принимать пленных, соблюдать осторожность, возможны провокации».

— Вот, подтверждают ваши, — обрадованно сказал капитан. — Хорошая связь. А у нас опять провод какая-то гадюка перерезала. Связисты немца-сопляка поймали, глазами так и сверкает. Провокации, когда же без них.

Совсем стихло в округе, пехотинцы орали ободряющее и призывное немцам — оттуда отвечали на жутко ломаном русском. Фрицы, что посмелее, выбирались из развалин, задирали руки, пытаясь не ронять шинели и котелки — в плену очень пригодятся.

— Нужно бы сходить, посмотреть, где все ж скорострелка пряталась, — пробормотал Олег.

— Сходи, командир. Чего не сходить, раз любопытно, — усмехнулся Иванов. — И пушку, и вообще замок. Все же рыцарский, прямо как в кино. Только раздолбили его здорово, вряд ли теперь музей получится.

— Это его еще до нас попортили, авиация. А ты свое зубное вооружение скаль не скаль, пойдешь со мной, для связи и оценки орудийного укрытия. Потом остальной экипаж глянет. Это пока нас не сдернули.

С позицией скорострелки оказалось хитро — прямо настоящий капонир, с возможностью откатывания орудия за угол какого-то старинного цоколя. Оттого и не доставали — воронки рядом, довольно точно, а орудие не разбили.

Иванов пнул сапогом едва возвышающийся над землей ствол:

— И калибр ничтожный, а сколько возни.

— Кого-то мы все ж достали, — отметил Олег, глядя на лежащие на дне траншеи тела — убитых явно оттаскивали с основной огневой.

— Скромно, — дед похлопал по прикладу висящей на плече винтовки — один снайпер мог побольше положить, была бы позиция ловкая.

— Что-то я не слыхал, чтоб фрицы перед снайпером белый флаг поднимали, — проворчал Олег. — У нас броневое давление, мы убедительные.

— Это конечно, тут не поспоришь, — признал Иванов.

Вместе с шустрыми пехотинцами пролезли в пролом, прошли через ободранный, загроможденный частично до головешек обгоревшей мебелью зал, выбрались во двор. Гаркал по-немецки жестяной рупор — деловитый майор политотдела призывал немцев к понятному — «выходить и не дурить». Довольно просторный двор замка был густо изрыт воронками, захламлен обломками, сгоревшими остовами машин и прицепов, тут еще дымилось. Немцы собирались в дальнем углу, молчаливо сворачивали шинели, опять же цепляли котелки, строились в очередь на личный обыск и оформление. Всё как будто не в первый раз, уже наработано.

— Все же дисциплина, — одобрил Иванов. — А что же здесь в замке у фрицев в мирное время имелось? Учреждения или тоже музей?

— Да хрен его знает. Рассказывали, да я не очень помню, — признался Олег.

Немцы выволакивали из здания раненых, укладывали у сгоревших грузовиков. Доносился пронзительный голос — знакомая очкастая военфельдшер распределяла-готовила раненых к отправке. Наших раненых уже грузили. Мощный «само-бронированный» листами металла тягач с буквой «Л» на кабине успел распихать баррикаду и металлолом в проезде, дал дорогу санитарному грузовику.

— Работают все, одни мы бессмысленно любопытствуем, — сказал Олег. — Пошли к танку.

— Да пошли, чего тут… Стой! Глянь, нашего переводчика опергруппы покарябало.

Переводчик Земляков сидел на ящике, выглядел крайне сумрачным — обе его кисти пронзительно белели свежими бинтами.

— Пальцы-то все целы? — с сочувствием осведомился дед.

— А… привет танковым, — пробурчал Земляков. — Пальцы на месте, можно было перевязочный материал и не изводить. А то перевели на инвалидность.

Переводчик нехорошо глянул в спину занятой военфельдшерице. Сложные у них отношения, наверное, что-то личное.

— Да брось ты, раз царапина, так под бинтом и обработанное вдвое быстрее подживет, — утешил Олег.

— «Подживет»… а писать мне как? У меня же отчетность, чтоб ей… Слушайте, дайте закурить.

— Ты же не куришь вроде? — удивился Олег, доставая из нагрудного кармана под комбинезоном портсигар.

— Да бросил. Давно уже. Но сейчас что-то потянуло. Облажался, да еще руки… Ого, красота какая! — восхитился Земляков портсигаром. — Только у тебя там последняя сигарета, себе оставь.

— Товарищ командир для особых случаев курево держит, мы потом ему еще папиросок хороших найдем, — пояснил Митрич, доставая спички. — А чего с руками-то? Ожог?

— Не так обидно было бы. Порезал стеклом. Главное, и не заметил, — Земляков вздохнул и неловко затянулся ароматным дымом. — Ух ты, не иначе колумбийский табак, отборный? Эх, угораздило меня полезть не туда. Прижмет меня начальство по полной, и заслуженно. У нас же служба — сущая канцелярщина. А я теперь того… безрукий, непонятно, как с галифе при нужде справляться.

— Справишься, — заверил Митрич. — По госпиталю знаю: раз большие пальцы остались в оттопырку, значит, боеспособен.

— Ну, утешил… — переводчик хотел еще что-то сказать, но тут от санитарной машины истошно завопили:

— Старший лейтенант Земляков! Вам отдельное приглашение⁈ Немедля в машину, в санроту на обработку. Воспалятся пальцы, ампутируют, будете знать!

Переводчик прошептал нехорошее, и немедля встал — курить под вопли военфельдшера Варлам мало у кого мужества хватит.

Машина с ранеными двинулась к воротам, сидящий на борту Земляков махнул белой лапой.

— Живо оправится, — заметил дед. — Пустяки. Перестраховывается злопамятная медицина, некоторые там слишком мстительные, вот непременно клистиром лечить возьмутся.

— А тебе смешно?

— Чего нет-то? Дело молодое, у военфельдшеров свои знаки внимания, характерные. Докуривать памятную будешь?

Больше ничего ядовитого Митрич не добавил, не подшучивал. С чувством докурили на двоих заморскую сигарету, продолжая разглядывать замковый двор. Здесь уже и начальство появилось. Что-то показывал здоровяк-контрразведчик, старшие офицеры задирали головы, оценивали подбитую башню-колокольню. Медицинский офицер, добродушный начальник Варлам, забрался на кабину тягача, азартно клацал фотоаппаратом, снимая белые флаги и появившийся на стене победный красный.

— Заканчивается здесь война, — сказал Олег. — Но продолжается наша служба. Пошли, дед, нужно экипаж пустить глянуть.

— Так идем. Только война не очень-то кончается, — невесело усмехнулся Митрич. — Мне тут намекали. Вовсе не всё мы сделали. Еще эта самая — Земландская группировка, к морю нужно выходить.

Таяло в серых сумерках прусское небо, доносился оттуда зуд самолета — кружились листовки с немецким текстом приказа Ляша[5]. Приказ о капитуляции еще далеко не до всех немецких войск дошел, огрызался местами Кёнигсберг. Но уже почти стихла артиллерия.

* * *

Около 19 часов к нашим бойцам вышли под белым флагом два немецких офицера: полковник Хефке и подполковник Кервин, имевшие полномочия для начала переговоров о прекращении боевых действий.

Чуть позже подполковник Кервин провел в штаб немецкого гарнизона начштаба дивизии подполковника Яновского, капитанов Федоренко и Шпитальника — они передали официальный ультиматум.

В 22:45 генерал Ляш отдал приказ о немедленном прекращении сопротивления.

Ночью на некоторых участках сопротивление продолжалось — не до всех немцев дошел приказ, и не все ему поверили. Последними — уже 10 апреля — сдались гарнизоны башен «Врангель», «Дона», форта № 7 «Герцог фон Гольштейн», бастионов «Грольман» и «Штенварте».

Т-34–85 (и примкнувший к ним броне-велосипед) в центре Кёнигсберга

В Кёнигсберге все было кончено. Но война продолжалась.

В течении 9-го апреля авиация Краснознаменного Балтийского флота наносила очередные бомбово-штурмовые удары по кораблям противника на подходах к Пиллау, в самом порту, и в иных районах боевых действий. В этот день в результате атак авиации были потоплены и повреждены шесть транспортов, эскадренный миноносец, танкер и три вспомогательных судна.

[1] Определенно линия «К». В те дни подобного приказа не было, и быть не могло.

[2] Один из старинных исторических районов Кёнигсберга. Назван по протекавшему ручью Лёбе — Липовый.

[3] Сие длинное и красивое название означает «пожарную полицию», сформированную в 1938 году. Как всегда у немцев, была сложной, запутанной, постоянно реформируемой структурой. Данный персонаж имел звание, приблизительно равное пожарному подполковнику.

[4] Отто Хельвиг — группенфюрер СС, возглавлял штаб оберабштабнита в Кенигсберге.

[5] Линия «К» — события идут с опережением на несколько часов. Переговоры о капитуляции комендант Ляш начал лишь около 19 часов, советские представители прибыли в его бункер позже, официальное время отдачи приказа о капитуляции гарнизона — 22:45.

Глава 19

19. Парадоксы и прочая рутина

16 апреля 1945 года Кёнигсберг

11:20

Работал старший лейтенант Земляков. Всё снаружи двигалось, концентрировалось, меняло направление, продолжало марши к фронту или проверки-зачистки и разминирование города, а товарищ Земляков, блин, усидчиво работал.

— Фамилия, место рождения, звание, последняя должность?

— Обер-шютце Гюнтер Ульбрихт…

Задница уже от немцев болит, в смысле, не от самих немцев, а от допросов. Большую часть дня вот это самое «фамилия-звание?». Довольно безнадежное дело. Нет, результаты имелись, но мелковатенькие, незначительные, так сказать, «археологического порядка» — в общем, катастрофически отстающие от актуальных требований оперативной работы. По большей части обрывки слухов собирал товарищ Земляков. Из практических результатов опергруппа «Город» смогла предъявить начальству довольно интересное сооружение в порту — с подводом мощной электросиловой линии, что-то там пытались немцы подключить, но строительство завершить не успели. Работы велись до дня штурма, можно сказать, раствор еще не схватился. К объекту старший лейтенант Земляков выезжал лично, глубокомысленно оценил дизайн проводов в распределительных шкафах, полюбовался на затопленные корабли, и отбыл в офис опергруппы. Еще в активе группы числилось разоблачение шести эсэсовских упырей, пытавшихся залечь в лагере военнопленных под видом рядовых вермахтовцев.

Приказом сверху опергруппа «Город» утверждалась в составе семи человек — два офицера и пять бойцов рядового состава, два автомобиля. Вышло как обычно: офицер имелся, троих солдат дали, машины «будут на днях». Ну, автосредство Евгений закрепил явочным порядком — памятный «Опель-кадет» за опергруппой пока оставил, благо, сие волевое решение никто не оспаривал.

Вообще вышло хреново. Тыловая ссылка с понижением. Формально — старший офицер опергруппы, полномочия, должность и подчиненные — всё есть. В реальности — отстранение от серьезной работы. Это за героический штурм Королевского замка. Ну, заслужил, да.

После итогового совещания по штурму и результатам работы тов. Землякова вызвали на прямую связь с Москвой. Разговор был коротким, Евгений дважды ответил «так точно!», один раз «виноват!». Рецепт бывшей начальницы был верен — в подобных ситуациях самые верные формулировки. Возможно, помогло, могло быть еще хуже. Что ж, трудимся, в городе тоже кому-то нужно отрабатывать.

…— Ульбрихт, опишите характер вашей службы и получаемых технических заданий в период штурма города.

— Я не делал ничего ужасного, господин обер-лейтенант. Всего лишь обеспечивал работу электропитания бункера. Мы — вермахт, мы исполняли приказы…

Угу, вермахт он. С 37-го года вермахт, если и не выслужился, то повидал вдоволь самого разного…

Опергруппа «Город» квартировала рядом с комендатурой — по сути, одно здание, только подъезд отдельный, отсечен выгоревшей частью. Охрана комендатуры прикрывает — у самого «Города» из боевых мощностей имелся лишь сапер Звягин — боец опытный, но не всесильный. В штабной группе сержант-радист Горнявый и «свежая оперативная кровь» — рядовой Тяпоков, по прозвищу Тяпка. Чудесный военнослужащий, что и говорить: худой как глист, в очках — не эффектных-стильных, как у тов. Землякова — а обычных, с круглыми лупоглазыми стеклами в полноценные «— 4». Призван в марте, в общем, успел на войну. Прямо без слез на бойца не взглянешь. Но! Именно что чудесный солдат — тут без всяких иронических кавычек. Выручает серьезно. Тому, кто в строевом отделе прислал человека по запросу-заявке, нужно будет бутылку «Блютгерихт» (чтоб этому вину…) при случае в благодарность выслать. Запрашивали «грамотного, усидчивого, дисциплинированного, с хорошим почерком» — получите и распишитесь. Всего девять классов, это с учетом характерности военных образовательных лет, но пишет быстро и без ошибок, головой соображает, и главное — удивительная сознательность. И на фронт сам рвался, и важность бумажной работы осознает, и главное — из настолько интеллигентной семьи, что даже основами стенографии владеет. Ну не клад ли⁈

В остальном ничего приятного тов. Землякову в текущей ситуации не виделось и не предвиделось. «Кукушку» прищучат — в любом случае это случится, пусть и с непростительным опозданием — но это случится где-то у Пиллау, где разгораются жестокие бои. И прищучат уже без непосредственного участия группы «Город». Видимо, уже явочным порядком это случится, если следовать известной аналогии про зачищаемые замковые залы и комнаты — в самом последнем чулане и обнаружится кукушечий портал. Ну, так тоже бывает, когда заранее вычислить не получается.

Отрицательный результат — тоже результат. За него не награждают, да и гордиться нечем, но…. Да какое «но», откровенно говоря, крайне неприятно, а если нет шансов реабилитироваться, так неприятно вдвойне.

…— Встречались ли вы в последние недели и месяцы со служащими 87-й отдельной роты связи Люфтваффе[1]?

— Нет, господин обер-лейтенант, даже не слышал о таком подразделении. Полагаю, в городе такой роты не было.

Не врет обер-шютце. Интуитивное чутье появилось по части вранья и уклончивости показаний у тов. Землякова. Нестыковочки и шероховатости вычленяются сами, без особой работы мозга. Такая себе психология, не очень осознанная. Но помогает. Понятно, не стопроцентная оценка, но все же…

«Стопроцентный результат и безоговорочную победу демонстрируют только хреновые современные кинофильмы — там режиссеры патентованные идиоты с официальными справками из наркодиспансера» — сказала Катерина в телефонном разговоре. Застряла товарищ Мезина в Москве, всё там что-то уточняли и корректировали, собственно, и звонила для уточнения. Себя и перепроверяла — ростом «зигфрида», упокоенного прилюдно в Гросс-Фридрихсберге, интересовалась. Евгений сообщил свою версию, потом съездили в поместье, провели эксгумацию, замеряли документально, матерчатой рулеткой. Черт, ну что за служба стала, а? Впрочем, тогда еще Тимка был в опергруппе, с ним всё как-то легче сложности следствия обходились.

Эх, ушли лучшие оперативные силы. И было без них как-то немного тоскливо. Привычка, да. «Линда», ОМГП — знакомые, пусть поредевшие, но ставшие вдвойне надежными кадры.

Провожал лично — на то строгих запретных указаний не имелось, значит, допускалось.

Прошли первые автомашины с уже поблекшей и покоцанной «Л» на кабинах и бортах. Бойцы выглядывали из-под драных тентов, неформально козыряли начальству и тут же восхищались статной девицей-регулировщицей, стоявшей перед временным понтонным мостом. Во всем чувствовалась некоторая, пусть и временная, расслабленность — все же серьезное дело завершили, вот он — поверженный Кёнигсберг, в любую сторону смотри, оценивай, запоминай. Гигантские руины, закопченные, битые, исклеванные железом стены, искореженная, спихнутая с проезда техника…

— Не огорчайся, Жень, рано или поздно догоните, — великодушно сказал майор Васюк.

— Да что ж, здесь тоже нужно доработать, — не скрывая печали, напомнил товарищ Земляков.

Подполковник Коваленко отчетливо фыркнул.

Сердито начальство, оно и понятно — в Москву подполковник доложил подробно, скрывать о странностях замковых штурмов, возглавляемых штабными переводчиками, не стал. Подполковнику же и «прилетело» в первую очередь.

— Ничего-ничего, переводчиков и в мирной жизни не забывают, получишь еще свой орден, Женя, не обойдут, — утешил майор Лютов.

— Да он не за орден переживает, а за собственную дурость, — пояснил Коваленко. — Вот и пусть хорошенько запомнит это гадкое, но уместное чувство.

— А я чего, я запомню, — печально согласился Евгений.

Искреннее раскаяние на начальство тоже действует. Понятно, не сразу, но имеет смысл продемонстрировать.

Мимо пролязгали бронетранспортеры отряда — по сторонам от моста, на набережной, уже скопилась очередь представителей иных частей. Хозяйственники, трофейщики, санитарная машина — с этой высунулись бойкие медички, махали руками, подгоняли. Небось, Варлам (не к ночи упомянутая) уже бы вовсю орала, заглушая двигатели. Но военфельдшера оставили в Кёнигсберге под предлогом «обеспечения скорейшего выздоровления личного состава сводного отряда». Это в том смысле, что и ранбольные побыстрее взбодрятся, а здоровые на фронте без фельдшера малость отдохнут.

— Ты тут без шуток — повнимательней, — сказал Коваленко остающемуся переводчику. — Задача остается той же, а то, что она оказалась нерешенной, лишь усугубляет. Ну, ты и сам понимаешь. Рой носом, ищи подсказки. Мы там ждем. Что-то мне складывающаяся ситуация совершенно не нравится. Я, товарищи, говорил, и еще раз повторю — не найдем мы в Пиллау кукушкиной базы, негде ей там пристроиться.

— Да мы поняли, ты, товарищ подполковник, местный и все там знаешь, — закивал Васюк. — Но фрицев из Пиллау все равно нужно выбивать, так что глянем на твою малую родину. Хотя звучит это и внезапно.

— Парадоксально звучит, — поправил начитанный майор Лютов и тут же в голос заорал: — А это еще что за?!.

Встала колонна. С головного танка спрыгивал танкист в посеревшем и промасленном почти до полной камуфляжности комбинезоне. Сделал несколько шагов, неуверенно приостановился. С той санитарной машины, ждущей у моста своей очереди, слетела девчонка: форма, даже издали видно, подогнана по росту, но распахнутая телогрейка выглядит почти ватным манто — не столь по размеру гигантскому, как а из-за миниатюрности хозяйки. Ватник-то особо ушиву не поддается, там пуговицы переставить да рукава подкатить, вот и все основные возможности индивидуальной подгонки. А хозяйка… даже издали видно, не особо гвардейского телосложения, больше сказочно-дюймовочного…

Встали двое друг перед другом…

— Вот Терсков учудил, — фыркнул Лютов. — Хороший же офицер, исполнительный и инициативный, и нате вам. Ладно бы еще красавица была…

— Вот это ты напрасно, — сказал Коваленко. — Симпатичная санитарочка.

А там — между танком и машиной — торопливо говорили что-то друг другу, наверное, и не слыша себя от рева близких моторов, девчонка сунула что-то бумажное — письмо, а может адрес. Обняться, лопухи, не решаются…

— Ох и всыплю! — зарычал Лютов. — Целуй да тикай к машине, дурак. Эх, Терсков, Терсков…

Кричала и грозно махала флажком регулировщица, кричали с санитарной машины, свистели шалые артиллеристы с помятого «студебеккера», рокот танков заглушал все. Сидели в люках танкисты, смотрели, блистал стальной улыбкой Иванов в сдвинутом с наголо стриженого лба танкошлеме…

Танкист на миг сжал руку подруги, качнулся назад, но полез за пазуху. Мелькнуло что-то непонятное, мягкое, с шелковым красивым взблеском.

— Нет, но каков наглец⁈ Еще и трофеи дарит! — возмутился Лютов.

Земляков засмеялся:

— Это, товарищи командиры, не трофей, а подарок. Давайте на меня взыскание Терскова бахнем? Я за юное зарождающееся чувство готов пострадать.

— Великодушный какой. Поэтичный, — заворчал Васюк. — Старлей начудил, колонну задержал, ему и отвечать. Но в меру отгребет, да, товарищ майор?

— В меру, в меру, я ему… — Лютов грозил кулаком танку.

Танкист уже запрыгнул на броню, «тридцатьчетверка» окуталась дымом выхлопа, стремительно двинулась через мост. Терсков уже из люка оглянулся на начальство, кивнул — «виноват, отвечу».

— Ох и будет тебе мера! — заорал строгий командир ОМГП, хотя услышать его на «ноль-втором» заведомо не могли.

Но Терсков уже игнорировал начальство, оглядывался на девчонку. Та как дите подскакивала на мостовой, махала рукой. Эх, много ли для счастья людям на войне нужно.

Уходили танки по шаткому, вздрагивающему временному мосту

— Безобразие! — поправляя фуражку, подвел итог инциденту Лютов. — И главное, какой пример рядовому составу⁈

— Ну, с какой стороны посмотреть, — заметил Коваленко. — Безобразие, конечно, но лучше пусть на наших девчат смотрят, чем на немок поглядывают. Отчасти простительно. Молодежь все же.

Офицеры посмотрели на Васюка, тот немедленно возмутился:

— И я «молодежь», что ли⁈ Причем тут личные анкетные данные⁈ У меня, между прочим, полный порядок.

— Так у тебя Анита — девушка с опытом координации масштаба всесоюзного центра связи, у нее всегда порядок. А тут полевые условия, пересеклись счастливым случаем — уже полный восторг, — сказал Земляков.

— Опять защищаешь⁈ Сам-то… Замки он с налету берет, герой неустрашимый. В башке-то что было?

Совершенно бессмысленно оправдываться, пояснять, что шел на разведку, остальное чисто случайно. Ну да ладно, все равно схлопотал по полной программе.

Утягивалась колонна, уже проскочили хлебовозка с водовозкой, пошли иные бесценные автомашины жизнеобеспечения. Товарищи командиры тоже двинулись к своим «Виллисам» и трофейным вездеходикам.

— Смотри тут, Женька.

Старший лейтенант Земляков пообещал бдить и в штурмы не лезть.

Ушла колонна, начала рассасываться «пробка» у моста, а Евгений чертыхался в «Опель-кадете». Это у Яниса все с полоборота заводилось, а тут проявляет машинка норов, да еще руки забинтованные плохо слушаются. Но длинное немецкое ругательство подействовало — двигатель завелся.

— Ну, пять-десять минут у нас определенно есть, — сказал Евгений «Опелю». — Полюбопытствуем, что ли?

«Опель» не возражал, догнали санитарную машину у площади Вильгельма I. Земляков махнул, чтоб «полуторка» остановилась, из кабины полуторки немедля заорала медицинская младшая лейтенантша — возрастная и страшно сердитая, пришлось помахать удостоверением.

Встали у перевернутого трамвая и разбитой баррикады. Группка немцев уже работала, разбирала камни и усердно подметала островки уцелевшей мостовой.

Земляков козырнул главной медичке (вздохнул про себя — с забинтованными лапами что ни делаешь, выглядит смехотворно):

— Надолго не задержу, товарищ медик. Необходимо маленькое уточнение.

Глянул в кузов — жизнерадостные девушки притихли. Ну да, когда СМЕРШ останавливает, радости мало.

— Без нервов, я по чисто бытовому вопросу. Имею отношение к знакомым вам танкистам, — Евгений махнул забинтованной лапой в сторону моста.

Вот сразу заулыбались, косясь на девчонку. Вблизи она оказалась чуть старше, хотя хрупкая до невозможности. Но прав зоркий Коваленко — симпатичная.

— Адрес-то полевой почты успели взять, товарищ военнослужащая? — поинтересовался Евгений.

— Н-нет. Там же стоять нельзя, — пробормотала девчонка. — Я свой адрес дала. У меня готовый был.

— Вот это правильно. Но все же запишите и наш, это на всякий случай…

Продиктовал номер полевой почты — записали сразу в три пары рук, с энтузиазмом слюнявя чернильные карандаши.

— Старший лейтенант, и даже танковый комроты, — томно вздохнула высокая шатенка с медалью, стреляя взглядом по особисту. — Ох, повезло тебе, Олька.

— Тут без шуток, «повезло — не повезло» — дело личное, время покажет. А офицер отличный, лично возглавлял танковое подразделение, штурмовавшее Королевский замок, представлен к награде. Учитываем, товарищи медики, — Королевских замков не так много, они всегда в историю попадают, — пояснил Евгений.

— И вы там были, товарищ старший лейтенант? — вопросила шатенка.

— Принимал участие, но, конечно, не столь очевидное и прямое, наград не заслужил, — признался Земляков. — Ладно, девушки, будьте здоровы, пишите письма.

— Может, вас перебинтовать, товстаршленат? Бинт уже не очень свежий, — предложила главная медичка.

— Не стоит переводить перевязочный материал, мне еще «баранку» крутить и крутить, запачкаю, — Евгений приветственно поднял бело-серую ладонь. — Счастливо! Да, Оля, забыл спросить — вы с Ивановым, ну, тем, что с зубами, тоже знакомы?

— С дядей Митричем? Конечно! Вы ему, пожалуйста, отдельный привет передайте! Я не успела… — закричала девушка Оля с уже отъезжающей машины.

Евгений сел в «Опель», положил огорчительные ладони на руль и задумался. А нет ли в этом чего-то странного и отчасти сверхъестественного? Почему все окружающие непременно знают Дмитрия Дмитриевича Иванова, отчего он всем подряд слегка знаком, но по существу, никому толком не известен? Есть в этом что-то мистическое, или просто кажется? Надо бы с Катериной поговорить, она, похоже, лучше эту странность понимает.

Но Катерины тогда не было, потом пошли иные дела, вроде всего несколько дней миновало, а как будто полноценные месяцы в Кенигсбергской комендатуре прослужил…

…— Фамилия, место рождения, звание, последняя должность?

— Отто Ренн, штабс-фельдфебель…

Старший лейтенант Земляков задавал дежурные вопросы, слушал, и постепенно переходил к вопросам не дежурным, Тяпоков стенографировал, в шкафу с дверцей, пробитой осколком, росла стопка уже оформленных протоколов. В соседней комнате под присмотром сурового и крайне многозначительного видом Горнявого томилось трое очередных немцев — кандидатов на «сказать что-то ценное». Пленных передавали с пунктов приема, сейчас везде работают люди, имеющие ориентировки по линии «Кукушки», сил задействовано много, толку мало. Что ж, рутина оперативной работы.

…— Мы располагались у Штайндаммских ворот, генераторы разбило, мне приказали идти с винтовкой на позиции, но я плохо стреляю, господин обер-лейтенант… — с тоской излагал штабс-фельдфебель.

— Ваша стрелковая подготовка меня не волнует. Расскажите о необычных электромонтажных работах в последние полгода.

— О необычных? Но…

Пустышка. Скорее всего, бригады, производившие действительно важные работы для обеспечения «Кукушки», были уничтожены сразу по окончании подключения портала. Лишняя сотня жизней для этой организации ничего не значит, лучших рабочих отобрали и эвакуировали на «ту сторону», остальных ликвидировали. Нет, не в том направлении нужно рыть. А куда рыть, если даже и по верхушкам не идет? Крайсляйтер и гауляйтер ничего детального толком не знают, а куда уж выше. Мы тут не Штирлицы, идти подряд по всем кабинетам не можем, Бормана и Шелленберга в курилке порасспрашивать не выйдет. А этих штабс-фельдфебелей с обер-шютцами — тьма тьмущая…

Из дельных разговоров за прошедшее время случился один, да и то не плод оперативных усилий, а скорее, случайная встреча.

Сделали паузу в допросах, требовалось чуть передохнуть и пообедать. Земляков оставил за старшего группы радиста, двинулся в столовую. Быт комендатуры только устанавливался, кормили товарищей офицеров довольно непредсказуемо, прямо даже не угадаешь: то поджаренные колбаски-боквурсты[2] с перловкой, то гороховый суп с «мясным хлебом[3]». Вообще было интересно, и хоть какое-то переключение работы мозга. Вместе с Дато Беридзе — помощником коменданта — шли через двор. Окликнул часовой:

— Товарищ капитан, тут немец приперся. Гражданский. Я его к дежурному направляю, а он не идет, чего-то иного хочет.

— Э, чего «иного»⁈ Порядок должен быть! — немедля возмутился темпераментный Дато и двинулся наводить этот самый порядок.

По-немецки капитан Беридзе неплохо понимал, но сам говорил с таким характерным кавказским акцентом, что немцы пугались. Посетитель — немолодой уже горожанин, под напором грузинско-немецкого словесного потока попятился, плотнее прижал к груди шляпу. Тут Евгений осознал, что лицо немца ему смутно знакомо. Вах! на фото он именно в шляпе был, правда, в летней. Сейчас бы надел хоть эту — темную, а то ошибиться можно, сильно похудел. Если это, конечно, вообще он…

…— Говорите, «порядок у вас был»? — возмущался Беридзе на плотно «счетверенном» немецком. — Какой при Гитлере порядок⁈ Разве это был порядок⁈ Порядок, он правильным должен быть…

— Постой, товарищ капитан. Господин немолод, сразу столько порядков ему не переварить, — предупредил Земляков, присматриваясь.

— Женя, разве я не верно говорю⁈ Разве не правильно⁈

— Нет, все верно, только тут же местный прусский акцент нужен.

Немец глянул на забинтованные руки подошедшего офицера, еще больше ссутулился. Залепетал:

— Благодарю, я понял, зайду завтра. Понимаю, порядок. Проблемы музеев и культуры сейчас далеко не первоочередные.

Старший лейтенант Земляков улыбнулся:

— Доктор Роде? Рад вас видеть. Вижу, то письмо в прошлом году до вас дошло, и вы его осмыслили. Не волнуйтесь, здесь все на своих местах, и о вас знают. Вас уже начали разыскивать, планируя просить помочь розыску и охране культурных ценностей. У нас действительно порядок, пусть и не совсем оформившийся. Обстоятельства, как понимаете.

Доктора отвели в столовую и накормили.

— Дато, ты еще орден хочешь? — прошептал Евгений, выпросив у подавальщицы еще одну тарелку с борщом.

— Так мне нэ надо! Заслуженно хочу!

— Именно! Тебя после войны в музеях очень хорошо вспоминать будут. Тут об уникальных ценностях речь идет. Этот немец-доктор большой специалист, только искать его еще не начали.

Дато был культурным офицером, о Янтарной комнате слышал, проникся серьезностью момента.

За борщом побеседовали с доктором о жутких днях штурма, ни о чем культурном товарищ Земляков не спрашивал — своих дел хватает, а насчет попыток вполне возможной эвакуации ценностей по маршруту «Кукушки» лучше позже вопросы задать, когда доктор поуспокоится. Но предупреждение в письме, весьма размытое, но становившееся вполне очевидным с развитием событий, свое дело сделало — тогда, в конце лета 44-го, доктор ничего не понял, много позже начал делать выводы. Неглупый человек, хотя своеобразных принципов. Или полного отсутствия принципов?

Доктора Роде передали Комиссии по розыску и охране ценностей — та уже вовсю работала, имелись в ее составе двое «командированных», надо думать, отыщут сокровищ побольше, и всяких трагических случайностей с доктором и его женой[4] не допустят.

Сейчас о докторах и искусствоведении старший лейтенант Земляков не думал. Пометил мелькнувшую в ответах пленного еще не фигурировавшую фамилию немецкого инженера-энергетика и завершил допрос. Теперь Отто Ренн отправится работать в бригаде военнопленных, надо думать, будет восстанавливать что-то разрушенное, а может, строить новое, добротное. В личном деле ставим пометку «склонен к сотрудничеству», так ли это — черт его знает. Может, все-таки врет и утаивает. Быстрая перепроверка требует привлечения многих сил и времени, коллеги в СМЕРШе это понимают, пока больше на интуицию и проницательность полагаемся. А этих достоинств лично нам не хватает.

Евгений посмотрел на собственные ладони: на левой повязки уже не было, краснели и чесались поджившие и затянувшиеся царапины и порезы. М-да, линия жизни у нас теперь потертая и испятнанная, как у мелкого рецидивиста. Правая ладонь пухлая и в бинтах, нужно на перевязку сегодня зайти, а то Варлам не упустит момента для буйного возмущения. Писать пока тов. Земляков не в состоянии, что с одной стороны недурно, а с другой накапливает бюрократические долги. Далеко не все можно рядовому Тяпокову надиктовывать, да он, бедняга, и так уже охренел от объемов. Хотя не жалуется, молодец, настоящий комсомолец и самоотверженный труженик оперативного фронта.

— Так, боец, перерыв десять минут, запланированное переключение с пальце-мозгового напряжения на общефизическое.

— Товстаршлнант, мне же перепечатать протокол нужно, — безнадежно намекнул Тяпка.

— Ничего-ничего, с посвежевшей головой даже лучше пойдет, уж поверь старшему опытному человеку. Автомат берем, не забываем личное оружие.

Вышли во двор — у выгоревшего незадействованного крыла здания силами дожидавшихся допроса немцев-электриков и часового-прораба Звягина был установлен гимнастический турник. Комендант глянул, сказал — «на виселицу слегка похоже», но запрещать не стал.

— К снаряду! — скомандовал Евгений.

Тяпка поудобнее закинул за спину автомат, подпрыгнул, повис. В строго вертикальном состоянии он уже окончательно напоминал близорукую глисту. Водитель припаркованного в комендатурском дворе случайного грузовика-«мана» немедленно заржал.

— Смешно? — поинтересовался Земляков. — А ну, вышел! Вышел, говорю!

— Да я чего…

— Да жопу ты там отсидел, даже снаружи заметно. Смехерочки, да писехаханьки ему… Упор лежа принять! И, раз…

Отсчитывая упражнения и великодушно давая передохнуть, Земляков попутно читал физкультурникам краткую лекцию о достоинствах и опасностях старинного города Кенигсберга. Личный состав, охваченный физкультурным процессом, пыхтел и слушал (Тяпка уверенно подтягивался уже два с половиной раза — явный прогресс), попрятавшиеся за машины остальные водители — уже наученные опытом — тоже слушали.

…— Таким образом, Великий магистр Тевтонского Ордена Альбрехт Бранденбург-Ансбахский, несмотря на свою реакционную дремучесть и откровенную идейную поганость, невольно свершал и отдельные полезные дела, — завершил лекцию Евгений. — Так, падай, Тяпоков, можно передохнуть. Ты, остроумец, тоже можешь вставать. Осознал?

— Так точно, — отдуваясь, заверил шофер. — Я же ничего такого, только глянул да хохотнул…

— Все мы с некоторой стороны порой бываем смешноваты, — напомнил тов. Земляков. — Это нормально. Главное, чтобы в своей специализации оставались орлами. Вот рядовой Тяпоков в своей сфере — специалист и даже отчасти виртуоз. Ты, судя по наградам, тоже геройский боец, хотя на морду бандит бандитский. Но что на мелочи-то внимания обращать? Не в них суть.

— Тоже верно. Я так, сдуру хохотнул, — признался взмокший водитель. — Старается парнишка, и в плечах наверняка заматереет. А что, товстарленат, этот самый Альбрехт с двойной фамилией, там дальше-то?

— Правил, сочинял церковные хоралы, дотянул почти до восьмидесяти годков, но все же почил и тут рядом похоронен. Но об этом в следующий раз будет продолжение, — ответили за спиной.

— Охтыбожешьмой, какие лекторы до нас прибыли! — ахнул, поворачиваясь, водитель.

— С возвращением, — сказал Земляков.

Несмотря на долгую дорогу, старший лейтенант Мезина еще сохраняла столичный лоск и отглаженную пилотку, выглядя ослепительно. Впрочем, она всегда так выглядела. Коротко обняла, поцеловала в щеку, немыслимо вознося в глазах наблюдателей личный контрразведывательный авторитет тов. Землякова.

— Добраться до вас без незаменимого Тимки было тем еще квестом, — сказала Катерина, оценивая надежное, но мало-элегантное спортивное оборудование.

— Да, все при деле. Одни мы, тыловые штрафники, употеваем в безнадеге. Кстати, вот — рядовой Тяпоков, боец кабинетного направления, но весьма толковый. Рекомендую.

Катерина одарила благосклонным взглядом пламенеющего от смущения очкарика и молвила:

— О штрафных делах мы еще вспомним. Мне рассказали, я вообще не поверила. Этому ли тебя учили, а, Земляков⁈ Ладно, разбор полетов подождет. Пошли, есть кое-какие новости, вернее, намеки на новости. Обсудим оперативную обстановку.

— У меня еще фриц допроса ждет.

— Завершай, порядок есть порядок, — Катерина внезапно (для всех, кроме знающего наставницу Землякова) повисла на перекладине, эффектно вышла силой в упор, окинула с высоты взглядом комендантский двор. Бойцы затаили дыхание, ожидая переворота и вскинутых в небо стройных огалифеченных ног, но спортсменка просто соскочила на земную твердь. Из-за машины донеслись отчетливые вздохи разочарования.

«Ну ты садистка» — закатил глаза старший лейтенант Земляков.

«Не без этого» — усмехнулась старший лейтенант Мезина.

О причинах хорошего настроения Катерины догадаться не получалось. В разговоре выяснилось, что в Москве, несмотря на все усилия, прорывов в следственно-оперативной работе сделать не смогли. Нет, дополнений имелось уйма: прояснились детали схемы отбора немцами кандидатур на эвакуацию, появился список «точно ушедших», просчитали нюансы технических характеристик непосредственно старта Прыжка, да и еще много чего… Но главное — координаты стартовой площадки — так и оставалось в неизвестности.

— Парадоксальная ситуация, — сказал Евгений. — Мы знаем почти всё, кроме единственной технической детали. Довольно громоздкой, даже без учета энерго-подключения. Вообще-то, так не бывает.

— Всякое бывает. Никто не знает координат Портала — на Этой стороне уже не знают, на Той — колониальной — так и не узнали. По элементарной, но уважительной причине — живых свидетелей не осталось.

— С той стороны должно быть серьезное сооружение, и переселенцы не могут его не видеть. И кто-то должен был остаться с нашей стороны. Не могли же они поголовно самоликвидироваться. Вряд ли это был один человек, а групповой суицид не очень-то присущ немецкому менталитету. Хотя, может, насчет последнего я и ошибаюсь, — признался Евгений.

— Не очень ошибаешься. Хотя немецкий менталитет тоже меняется. А сооружение на Той стоит, я его видела. Только это примитивная финишная площадка, обратного стартового оборудования установить не успели, да и с энергетическим подключением там слабовато. Отлично забетонированный круг диаметром в тридцать метров, с остатками станины лебедки и более поздней мемориальной хреновиной.

— Гм, значит, совсем глухо оттуда запечаталось? Безвозвратно? Надо же. Отсекло напрочь?

— Не совсем. Связь с колонией враг восстановил, но намного позже, иным путем и «малой мощности». Но это следующий вопрос, уже частично решенный, — намекнула Катерина.

— Так может и этот уже решенный? Как говорится: «лучшее средство от вражеских Прыжков, это наши танки на их стартовой площадке». Чего мы нервничаем? Что «упрыгнуло» то упрыгнуло, а площадку рано или поздно нащупаем. Все равно она уже не функционирует.

— Это сложный вопрос. Возможно, мы ошибаемся, и не все кончилось. Если немцы изловчатся и еще один старт проведут… о геофизических последствиях ты имеешь представление, а начальство нас совсем того. Нет, нужно напрячься и найти, иначе мы можем здорово пролететь.

— Понятно. Напряжемся, — Евгений откинулся на неудобную спинку стула и задумался. — Возвращаясь к свидетелям. Нет же никого. Мы, конечно, не гении, но рыли старательно. Полагаю, уничтожены все знающие суть немцы. С этой стороны тоже начисто отсекли.

— Ты о парадоксе упоминал, — напомнила Катерина. — Так парадокс именно в этом. Возможно, портал уничтожили мы, в смысле, наши оперативные группы. Просто мы еще об этом не знаем, а в будущем колонисты просто не знают — они уже отсеченные. А настоящее — неопределенно. Редкий подвисший момент исторического равновесия. И мы можем пролететь. Не вообще, а в данной неопределенной ситуации. Но даже единовременная неудача может привести к крайне неприятному результату. Непредсказуемому.

— Не совсем уловил. Мы здесь безоговорочно победим. Там ты… вы, тоже управились. Где проблема?

— Проблема в нелинейности, — пояснила Катерина. — Нельзя исходить из аксиомы: вот вход, а на том конце выход. Это тебе не под Королевским замком лазить. Здесь намного более сложная схема. Нам известно, что у «Кукушки» имелись разнонаправленные базы — на некоторых найденных немцами плацдармах существовать автономно было попросту невозможно, другие варианты не успели подготовить к приемке эвакуированных. Мы про них почти ничего не знаем, что крайне нехорошо. Шаги и телодвижения врага необходимо отслеживать тщательнее. Но главное иное: скорее всего, существовала последовательная цепь Порталов — грузы и эвакуируемые нацисты отправлялись через промежуточные площадки. Это сложность отнюдь не следствие повышенной конспирации, просто у фрицев так получилось по техническим причинам.

Евгений полез под стол и оттуда глухо сказал:

— Вот эта множественность миров меня несколько пугает. Нет, с мыслью, что ты где-то там уверенно обосновалась, я свыкся, не такой уж чужой мир, раз ты и твои близнецы там. Я же их знаю, они нормальные, не мутанты какие-то. Но если смотреть в целом, то откровенно стремно — что за ситуация? Вообще никаких концов и упорядоченности не найдешь.

— Под столом упорядоченность ищешь? Это вряд ли.

— Откуда такое недоверие? Мой стол, некую упорядоченность имеем. Пусть и относительную, — Евгений выбрался с бутылкой пива. — «Черный барон», у бойцов изъял, наивно просили прочесть, что за хрень. Между прочим, малоизвестная легенда Кенигсберга, на пробу приберег, наставницу угостить.

— Бессовестно пользуешься служебным положением. Но спасибо, интересно продегустировать. Стаканы-то есть?

Пиво Евгений попробовал из интереса и сразу понял, что отвращение к спиртному никуда не делось. Видимо, придется окончательно на минералку переходить. Интересно, что Иришка по этому поводу скажет?

Опытная начальница сочла пиво «оригинальным, интересным, но не верхом совершенства». Едва начатую бутылку оставили рядовому Тяпке и бойцам для ознакомления с уходящим навсегда реликтовым продуктом прусского пивоварения — пора было ехать на перевязку.

Катерина села за руль:

— Что там наша ненаглядная Варлам? Еще не придушили?

— Пока стороной обходят. Кстати, ты об Иванове запрос повторила?

— А как же… — Мезина замолчала, осторожно выруливая со двора. — Иванов, да… Тут тоже немалый парадокс. Я «пробивала» и по своим каналам, неофициальным. Митрич погиб шесть раз. Нужно признать, это абсолютный рекорд для всех моих знакомых.

— Это вообще в каком смысле? Шесть «калек» — и везде так печально закончилось?

— Несколько обобщаю. Четыре «погиб», два «без вести». То, что ты пробивал — седьмой вариант. Плюс неподтвержденные данные — времени для запросов имелось маловато, идет медленно, через «пятые руки», да и фамилия и инициалы широко распространенные. Это мягко говоря.

— Что-то уж совсем минорная статистика, — вздохнул Евгений.

— Не совсем. Это же Ивановы — их так просто не возьмешь. Есть рабочая версия, но она нуждается в проверке. Неофициальной. Есть мнение, что здесь частный момент, нет смысла выводить наверх. Да, есть такое чувство.

— Насчет этого тебе виднее. А вы точно не родственники?

— Нет, если насчет кровных, то маловероятно. Хотя, конечно… Тут сами боги не разберутся. Не отвлекай меня за рулем, я же вожу редко, — рассердилась бывшая начальница.

* * *

Ехать было недалеко — тыловой медпункт оперативного отряда пристроился рядом с санбатом. Евгений в санбате уже бывал — заезжали вместе с майором Васюком, поскольку в «Линде» своих бойцов ценили и надеялись, что подлечившиеся легкораненые догонят отряд в организованном порядке. Собственно, этим военфельдшер Варлам и должна была заняться, но исходя из знания ее натуры… В общем, старший лейтенант Земляков обещал посодействовать и проконтролировать.

Понятно, Варлам не была бы собой, если бы вместе с санбатом и квартировала. Как же — «отдельное подразделение, рядом, но самостоятельно».

— Тут сам санбат, нам чуть дальше и за разбитую контору, — показал Евгений.

Прокатили мимо куривших на солнышке ранбольных — санбат был пустоват, после штурма бойцов с серьезными ранениями эвакуировали в тыловые госпиталя, а здесь уже свежих поступлений не так много. Хотя, конечно, каждый день в городе кто-то подрывается на минах или еще на чем-то своевременно не взорвавшемся, а то и под пулю попадет. По ночам Кенигсберг еще не совсем советский: немцы-оборотни — затаившиеся подземные и под гражданских ряженые, оживают, диверсий хватает. Коллеги работают, вычисляют и зачищают, но задача-то масштабная.

«Опель-кадет» миновал низкое здание, в котором располагался санбат. Что тут находилось до того, даже Земляков, признанный знаток Кенигсберга, не очень-то знал. Видимо, склад соседней, давно разбомбленной фабрики. Как ни крути, а от старого живописного города не очень-то много уцелело.

— Здесь, что ли? — проворчала Катерина.

— Точно, за надолбами сворачивай. Там нашу машину увидишь.

Въехали в полуразрушенные ворота — в узком длинном дворе стоял трофейный грузовичок с размашистой «Л» на кабине, над дверьми конторского вида висел флаг с медицинским крестом. На крыле грузовичка сидел водитель, по совместительству часовой, придерживая коленом автомат, дымил самокруткой. Правда, при виде несолидного, но знакомого «Опеля», самокрутка мигом исчезла.

— Расслабляешься? — риторически поинтересовался Земляков, выбираясь из машины. — Война у нас кончилась, курим на посту, думаем о приятном?

— То чтоб не заснуть, — оправдался часовой, отдельно козыряя Мезиной. — Я ж круглые сутки сторожу, ночью частично Филипыч подменяет, так он все ж санитар, своих обязанностей по горло. Позабыли нас тут в тылах, изнемогаем малыми силами.

— Нас тоже позабыли, — сказал Евгений. — Ладно, как санитарно-эпидемиологическая обстановка?

— Ну это, ждем, инвен-нтаризируемся… — не особо весело пояснил боец.

— Сильно это самое… инвентаризирует? — поинтересовался Евгений, кивая на дверь с флагом.

Часовой покосился на Катерину и уклончиво сказал:

— Так служба. Вообще-то товарищ военфельдшер занята. Вчера нам лекцию прочла, а так то в санбат ходит к врачам, то гражданских немцев подлечивает. Взяла в помощь немку, вроде как медсестру. Приходят всякие страдальцы, кто с животом, кто с ранением или переломами. Между прочим, товарищи офицеры, для такой охранной службы нужно знание языка. Вот какая из меня регистратура? Я по-немецки только «кранке»[5] и «капут» знаю. Спрашиваю «стой, куда?» — пугаются. Щас эта немка Марта сопляка привела, у него с рукой что-то. Спрашиваю «ожог или осколок?» смотрят этак зверовато, молчат. А я же чисто для поддержания разговора, из вежливости и для порядка.

— Что эта Марта, ничего себе из себя? — улыбнулась Катерина.

— Вообще даже мыслей нет! — отрекся часовой. — Что я, не знаю? И приказ, и вообще. К слову сказать, иной раз эта Марта так глянет, думаю, а вдруг она сама на меня прыгнет? С неопределенными целями? Но это, я конечно, так просто рассуждаю. Нам бы, товарищи командиры, собраться, да побыстрее ехать к своим, к «Линде».

— Доделаем здесь, двинемся, — заверил Евгений. — А пока я на перевязку, по графику.

Пошли к дверям. Кирпичное здание с выгоревшим вторым этажом походило на недобитый форт, только мелковатый, тренировочно-учебного образца.

— До войны, наверное, с точки зрения архитектуры симпатично было, этакий тяжеловесный, но стиль, — заметила Катерина.

— Может, еще восстановят, тоже ничего будет.

— Да, но сейчас на прусскую крысиную щель похоже. Нарочно Варлам подбирает, для создания своего настроения?

Земляков хихикнул, толкнул плечом массивную дверь.

Сразу стало не до смеха. Дверь в конторский кабинет, ныне слегка переоборудованный в медицинскую процедурную, была почти закрыта, но из щели мощно, можно сказать, даже невыносимо, перло нашатырным спиртом. И было слишком тихо.

Выхватывая из кобуры пистолет, Катерина кратко и беззвучно выругалась. Понятно — ее винтовка-«СВеТка» убыла вместе с Тимофеем и старшинским «Доджем» к линии фронта.

Евгений толкнул стволом автомата дверь — заскрипела, зараза!

В кабинете никого не было — только упавший флакон на полу, лужа омерзительно благоухающей жидкости, прямо аж глаза режет. И нехорошая тишина… Но трупов нет. Наверное, вышли, тут через второй этаж и проломы ход, видимо, есть.

Катерина качнула стволом пистолета — да, звук из следующей комнаты. Едва слышный, но есть там жизнь…

Мезина неслышной тенью скользнула в обход нашатырной лужи, Евгений с автоматом наготове прокрался следом…

…Комната с санитарным имуществом, прислоненные к стене носилки, коробки и тюки. Койка, похрапывает человек, накрытый шинелью, торчит лысина… Санитар дрыхнет — Филипыч, добродушный мужик, его даже злобнейшая Варлам не особо способна из равновесия вывести. Хотя вздрагивает во сне, видимо, все же снится начальница…

…Евгению стало тяжко — осознал…

…Едва тронула Катерина шинель на спящем — запах крови стал яснее, пробился через вонь нашатыря. Ворот гимнастерки Филипыча черный, пропитался, пальцы стиснуты на горле, блестят багровым…

…Земляков сдернул с крючка полотенце. Катерина покачала головой, чуть слышно шепнула:

— Всё уже.

…Санитар перестал вздрагивать — плечи лежащего обмякли, пальцы, пытавшиеся зажать перерезанное горло, разжались.

— Только что здесь были, — безмолвно показала Катерина. — Я — наверх. Часовому сообщи, пусть тревогу поднимает.

Евгений кивнул, выдернул из кобуры свой «табельный» — Катерина поймала брошенный «Токарев», с двумя пистолетами наготове исчезла по направлению к заваленной кирпичами лестнице….

Выскочив во двор, старший лейтенант Земляков крикнул:

— Тревога! «Вервольфы» были! Мы за ними следом. Поднимай санбат!

Часовой подскочил, словно под ним «мина-лягушка» рванула:

— Тревога! Эй, за стеной! Тут фрицы, диверсы!

— Немцы⁈ — немедля отозвались за стеной.

— Ну! В ружье, славяне!

Протарахтела выпущенная в воздух тревожная автоматная очередь. В близком, но невидимом санбате разом заорали в несколько голосов…

… Земляков не слушал, влетел обратно в медпункт, запрыгал по ступенькам и кирпичам вверх…

— Меня не сшиби! — негромко, но внятно предупредила Катерина. Она сидела на корточках у провала, смотрела вниз.

— Что? — затормозил Евгений.

— Да вижу их. Сможешь из автомата прижать, задержать?

Земляков увидел немцев: тянулся двор, заваленный сгоревшим прямо в ящиках и уже рыжим от ржавчины оборудованием, далее завалившийся кирпичный забор, за ним склонившиеся фигуры. Худосочный немчик в слишком длинном пиджаке и с забинтованной рукой (коллега, блин!), еще какой-то мужчина в гражданском, довольно рослая баба с пистолетом в руке — определенно, та упомянутая Марта и есть. Все возятся над раскрытым канализационным люком. Ну да, запихнуть даже связанную Варлам не так просто, военфельдшер сучит и лупит ногами как бешенная…

— Прижму. Хотя далековато, и забор…

— Изловчись. Иначе я не успею… — Катерина сиганула прямо вниз.

Раскорячивая колени и локти для изготовки к стрельбе из положения «кирпично-полулежа», Евгений подумал, что начальница себе ноги переломает. Хотя это же Мезина. Вовсе не прямиком вниз она бухнулась, а на балку, тамвроде торчала какая-то…

…отрешиться от чудес. ППС у нас не слишком для точной стрельбы подходит, но в этом и искусство войны — работаем данным инструментом, а не идеальным…

…военфельдшера уже на две трети упихали, только ноги в хромовых сапогах о чугун люка лупят, их зажимают, но та еще кобыла. Кстати, колготки неуставные…

Евгений выдал очередь — не столь разящую, как пугающую… в принципе, удалось — у люка попадали под просвистевшими над головой пулями. Оборотниха — та, что Марта — обернулась, ну и злобная харя, и как такую брать на медпункт-то было? Варлам и сама, конечно… но тут-то откровенная фашистская физиономия…

…Еще четыре патрона, чтоб пули прямо о сдвинутую крышку взвизгнули, так доходчивее…

…рассмотреть, куда попал и дошло ли, Евгений не успел — по кирпичам рядом с левой рукой простучало, брызнула пыль и мелкие осколки, твою… прямо в глаз, хорошо, что левый…

…там автоматчик этих гадов прикрывает. Вон он — между забором и люком засел, почти не видно…

… пугнуть стрелка — половины магазина ППС как ни бывало — и опять к люку…

… обстановка изменилась — теперь без всяких сантиментов пытаются вбить захваченную пленную вниз — немец прямо ногами втаптывает, но лежа ему не особо удобно неукротимую феминистическую задницу и характер сокрушать. Варлам, кстати, воспользовалась замешательством, отыграла назад треть корпуса. И нахрена таким особам вполне приличной формы задница?

…Евгений перекатился к другому краю пролома — черт, отсюда забор почти заслонил люк, и что толку, что заодно автоматчику прицел сбиваем? И левый запорошенный глаз почти нифига не видит…

… очередь по стрелку, магазин автомата пуст. Вбивая в горловину полный «рожок», проклиная немцев, Варлам, глаз и кирпичи, старший лейтенант крутанулся назад. Вот жизнь, из хорошего в ней только то, что подсумок с магазинами на ремень нацепил по привычке, хотя смешно, штабная же служба, на перевязку ехал…

… сейчас немцы без затей военфельдшера «шлепнут» — тут уже без изысков, не до пленных особ — где-то рядом из автоматов шпарят, слышен доходчивый русский мат выздоравливающей команды и санбатского персонала. Немка-Марта пистолет поднимает, сейчас Варлам себе последнюю пилюлю между лопаток схлопочет…

… очередь ППСа все же отвлекает немку, развернувшись на локте, Марта (или-как-ее-там?) стреляет в сторону надоедливого автомата. Ну — это в белый свет как в копеечку, у нас даже кирпичи не пострадали…

Больше старший лейтенант Земляков ничего толкового сделать не успел. Поскольку там — вообще из ничего и ниоткуда — возникла старший лейтенант Мезина…

… понятно: если что и волновало Катерину — так это засевший в стороне и неочевидный для нее вервольфовский автоматчик. Посему и работали оба ТТ в ту сторону — частота выстрелов, прямо как очередью бьет…

… у люка смотрели на скользящую к ним фигуру — сразу в такое близкое появление врага не уверовали, да тут еще и явная руссиш-фройляйн. Ведьма-Марта медлительно разворачивала ствол «Вальтера» — иной раз кажется, что Р-38 громоздок как дивизионная гаубица. Лежащий на спине хлипкий немчик что-то нашаривал под своим пиджаком…

… автоматчика Катерина достала — подбитый оборотень вскинулся из-за камней, пытался перехватить «Штурмгевер», но тут уж товарищ Земляков явную цель не упустил — теперь в голову, уже не дернешься…

… последний патрон из Катерининского ТТ прошил медлительную руку Марты, заставил выронить пистолет. Полетели на землю и опустевшие «Токаревы», перезаряжаться тов. Мезиной было некогда. Так поубивает, весьма зла начальница…

… Евгений только подивился точности и манере ударов. Все же есть очевидная доля фантастического в жизненном бытие начальницы, у нас-то народ спокойный, нормальный, так оригинально не бьет. Это же не сапог, а кувалда, да еще трудноуловимая взгляду…

… устрашающе орали и давили на психику автоматными очередями выбегающие к забору ранбольные — по большей части распоясанные, но все с оружием, седоватая военврач, разумно голосящая за их спинами, и та с «наганом» наголо. Вот это ответственный медработник, не то, что некоторые.

… но громче всех орали у люка. Немцы извивались на земле, похоже, кроме простреленной ладони, Марта еще и перелом схлопотала, соратники обошлись без огнестрельных ран, но тоже мало не казалось — хором выли от боли. Варлам, со связанными руками и мешком на голове, подпрыгивала на коленях, пыталась встать и уж точно заорать правильно, превозмочь всех, но это фигушки — кляп надежный. Катерина, поглядывая одним глазом, перезаряжала пистолеты…

Немедленно организованные следственные мероприятия дали свои результаты еще до прибытия представителей комендатуры и СМЕРШа. Собственно, приготовленные под стеной канистры с бензином и две противотанковые мины немцы особо спрятать и не успели. Закладку даже одноглазый старший лейтенант Земляков вполне себе разглядел.

…Потом Евгения лечили обаятельная пухленькая фельдшерица и не менее приятная медсестричка, сообща промывали глаз, восхищались бдительностью контрразведки. Чего скрывать, было приятно. Особенно то, что с глазом ничего непоправимого не случилось.

— Я с тебя удивляюсь, Женя, — сказала бывшая начальница, заводя двигатель «Опель-кадета». — Невозможно на миг оставить — чуть уехала, обе лапы в бинтах, отвернулась — вообще одноглазый адмирал Нельсон.

— Говорят, мне идет, — сказал Евгений, трогая наискось забинтованную голову.

— Выглядишь идеально, — согласилась Катерина. — «Геройски пораненный на всех фронтах и во всех проекциях». Еще с тыла осталось замотать.

— С тыла у меня уже было, то банально.

— Верно. Ты уж экономь организм как-нибудь, а то Ирина нам не простит. Но вообще одноглазые мужчины лично мне симпатичны — они надежные. Из автомата строчил исправно, молодец, отвлек надежно.

— Ну да. Санитара жалко. Хороший был мужик Филипыч, на своем нужном месте служил. И так… погиб, можно сказать, уже и не на фронте.

— Судьба. Помянем человека, вот завершим, и всех помянем, — пробормотала Катерина, объезжая кучу щебня, увенчанную искореженным станком от МГ.

— С этой… шваброй нашей, что? Жива?

— Помяли ее оборотни крепко: ребра вроде треснули, пара пальцев сломаны, филейная часть — сплошной синяк. Но насколько я понимаю, жить будет. Домой отправят, как героически выполнившую свой интернационально-межвременной долг. Медальку получит.

— Хрен с ней, с медалькой. Хоть так швабру уберем, — пробурчал Евгений. — Хотя и поздновато.

— Определенные неудачи с комплектованием личного состава неизбежны. Да ты это хорошо знаешь. Хрен с ней, с этой шмондовой Варлам, не актуальная проблема. Вервольфов забрал городской отдел контрразведки, но я договорилась, допросишь взятых индивидов. Маловероятно, но вдруг ирония судьбы, кукушкин след. Я столько раз сталкивалась с нелепыми совпадениями, думаю, может, это уже и не совпадения?

Интуиция, или просто чувствовала что-то этакое опытная Екатерина Георгиевна Мезина. Занявшись доделыванием текучки, доехать до городского отдела контрразведки Земляков не успел — вечером оттуда сами позвонили…

…— Что, так и сказал? — удивился Евгений. — «Убежит и уедет с дядей туда, где сраных русских нет и никогда не будет»? Дословно?

— Да такой визг стоял, что мы с переводчиком из дальней комнаты слышали. Бился в истерике немчик, — пояснили на том конце провода. — Он конвоира укусил, а тот слегка ответил, в ухо дал. Не кулаком, человек сознательный, так, «леща» отвесил. Но боец из шахтеров, там ладонь как совковая лопата. Немца и контузило слегка. Так-то цел, только зуб шатается. Но ошалел порядком, мигом в слезы, сопли, визги….

— Спасибо, ценно. Непременно заедем, заберем. Кстати, а кто у него дядя? Сказал?

— В том-то и дело. По словам этого шкета, дядя простой судовой механик. Портовый буксир или что-то в этом роде. Но механик. Вполне может оказаться вспомогательным техническим персоналом.

Евгений еще раз поблагодарил, дал отбой. Физиономия взятого на люке и Варлам немчика помнилась так себе. Лет пятнадцать, фанатичен, тщедушен. На таких гитлерюгенд держится, пальнут в спину любому даже не задумываясь. Но доверять такому прыщу секреты… С другой стороны, может, дядя такой же типчик, близки духом, кровью, мировоззрением…

Размышляя и удивляясь, старший лейтенант Земляков пошел к себе в кабинет.

Катерина сидела и что-то стремительно писала, безупречно точно макая перо в чернильницу. Ну да, опыт чистописания. Сам Евгений предпочитал карандаш, а еще лучше диктовку герою-машинисту Тяпке.

— Ты была права. У нас след. По линии группы «вервольфов». Они, конечно, туповаты, раз на Варлам посягнули, но чем черт не шутит…

— След — это хорошо. Но у нас ЧП. Сейчас был сеанс связи. Немцы пошли на прорыв вдоль побережья.

— Куда? И зачем? — в некотором ошеломлении уточнил Евгений.

— Да хрен их… Прут в лоб, практически прямо на наше прикрытие. «Линда» и техника вроде бы в стороне обосновались, но вот… В любом случае, это явное и вопиющие отклонение от линии «ноля». Так что все оттянутые опергруппы поднимают «в ружье». Да и вообще всех причастных.

Нюанс Евгений осознавал. До этого часа все развивалось единственно возможным путем: 13 апреля наши развернувшиеся войска прорвали оборону Земландской группировки немцев, начали наступление по направлению к Пиллау. Бои шли жесткие и упорные, потери серьезные. За первые три дня наши продвинулись на двадцать пять километров, уже взяты Нойкурен, Раушен, Гросс Курен… Вышли к Пайзе — там у немцев база снабжения, рембаза 5-й танковой дивизии. Но с управлением у фрицев уже так себе, ожесточенно упираясь, отходят к Пиллау. Ну какой же тут контрудар⁈ Куда? Отбивать Кёнигсберг? Откровенное самоубийство с такими-то силами.

— Возможно, это что-то отвлекающее, — сказала Катерина, промакивая написанное. — Отправляю шифровку в Москву и Коваленко, изложу свои смутные соображения. А тебе — амнистия. В смысле, приказано немедленно выдвигаться ближе к месту событий. Вдруг там замки какие штурмовать нужно или еще что интересное. Автомат-то почистил?

— Обижаешь. Вполне готов. Только мы на «Опеле» не особо…

— Начальство проявило отеческую заботу, транспорт выделят. Можно сказать, скоростной. Ну, ты в принципе с этим делом знаком…

* * *

Общая обстановка:

16 апреля у Пиллау была потоплена немецкая подводная лодка «U-78», на рейде Хеда наши торпедные катера торпедировали эсминец «Z-34».

Наши сухопутные силы готовились к штурму Пиллау — планировался на 18 апреля.

В ночь на 17 апреля части наших 39-й и 43-й армий взяли Фишхаузен[6]. Немцы отошли на трехкилометровую линию обороны у основания полуострова. Отсеченные от основных сил танкисты немецкой 5 тд и 505-го отдельного тяжелого танкового батальона, подорвав неисправную технику, попытались пробиться к Пиллау. Но сейчас они почему-то изменили направление удара[7].

[1] Сведений об этом подразделении не сохранилось. В Кёнигсберге базировался 87-й зенитный полк 18-й дивизии Люфтваффе, возможна отдельная рота имела некое отношение к этому полку.

[2] В принципе — «боквурст» — это копчено-вареная сарделька, разогреваемая в горячей воде. Но особенности военно-полевой кухни переходного периода и использования запасов трофейных продуктов накладывают свой отпечаток.

[3] Колбасное изделие в форме буханки хлеба. По вкусу напоминает вареную колбасу с ярким привкусом печеной корочки.

[4] Доктор Роде и его жена внезапно скончались во второй половине 1945 года. Точная дата и обстоятельства их смерти неизвестны. Вполне возможно, им помогли умереть. Многие тайны (не только о Янтарной комнате) Альфред Роде так и не успел раскрыть.

[5] Несколько искаженное немецкое «Kranke» — «больной», «пациент».

[6] Ныне город Приморск.

[7] Линия «К». В реальности немецкие танкисты пробиться к Пиллау не смогли, в обороне города принимал участие единственный уцелевший «Королевский Тигр» этой группировки.

Глава 20

20. Путь «ноль-второго»

Наша колонна, Германия, апрель 1945-го

16 апреля 1945 года, деревня Пойз[1]

23:51

Ночь пришла смутная, не очень темная, но с этаким клочковатым, непонятно откуда взявшимся, всё путающим туманом. Вроде все видно, а Олег чуть дворовую постройку с танком не перепутал — а что, стоит, задетая снарядом, осела, высотой почти с «тридцатьчетверку», да еще кровля на манер башни слегка съехала. Даже механическим чем-то воняет, правда, не солярным. Только это и насторожило, а то вообще дурак дураком выглядел бы старший лейтенант Терсков.

Нет, не особо дурак, просто день — вернее, дни — выдались нервные, башка уже плохо работает. Да еще упорные слухи о том, что скоро войне конец, смущают и мешают. Оно, конечно, к тому и идет, но чтоб так скоро…

Про конец войне даже серьезные люди говорили. Вот днем военврач прямо так и сказал: — «держимся, народ, всего двадцать дней осталось».

Олег тогда посмотрел на капитана — образованный же человек, московский, прикомандированный, врач отличный, уже немолод — тридцать лет, и вдруг такое точное загадывание?

— Ты серьезно, что ли? Нельзя же наперед обнадеживаться, плохо такое кончается.

— Да ладно тебе, Олег. Я и сам суеверный, — военврач вытирал только что отмытые от крови руки. — Но здесь не гадание, а, гм…обоснованный прогноз. К девятому мая завершится война, это уже не очень-то большой секрет.

— Да с чего вдруг именно к девятому? Немцы хоть и пятятся, но сдаваться не думают. Засядут в Пиллау, попробуй их еще выковыряй.

— Пиллау мы, пожалуй, как раз возьмем, пусть и не сходу, — сказал военврач, аккуратно складывая полотенце. — Фрицы на косу отойдут, оттуда долго огрызаться будут. До самой капитуляции их придется в той узости давить. Но уж когда их генералы в центральной Германии объявят о безоговорочной капитуляции, тогда и здешние наконец оружие сложат. Вот таков весьма вероятный ход событий.

— Странно как-то. Это кто же у гадов на капитуляцию приказ даст? Гитлер? Да он же напрочь бесноватый, никогда не пойдет на такое.

— Насчет этого ты, конечно, прав. Но фюреру последние деньки приходят. Сам кончится. То ли отравится, то ли застрелится.

— Неужели живьем не возьмем? — огорчился Олег.

— Ну, наверное, работают над этим моментом. Но он же — Гитлер — скользкая жаба. Думаю, на тот свет улизнет, не перехватим.

Разговор вышел коротким, поскольку танкисты и санитары в комнату ввалились. Да и настроение тогда было этакое… Сумрачное. Немцы виноваты, хотя тут винить-то как-то странно…

Олег прислонился плечом к углу кирпичного строения, смотрел на клочья дрейфующего тумана, слушал звуки отдаленного боя. Надо бы поспать. Следующий день едва ли будет легче…

Уже который день шел за передовыми частями сводный отряд, отделялись от отряда оперативные группы с прикрытием, проверяли объекты, ездили забирать «нужных» пленных, взятых пехотой, самоходчиками и артиллеристами. Даже рядовым бойцам «Линды» и ОМГП было понятно, что это так — для подстраховки, главная работа оперативников впереди. Олег по своей должности и званию знал чуть побольше — скоро разделится отряд: одна опергруппа с охраной пойдет к Пайзе — городок вот-вот должны взять наши, там крупная электростанция, работы оперативникам будет много. А основные силы двинутся к Фишхаузену[2] и Пиллау, там главные цели, там секретная база и секретный персонал этой самой проклятой «Кукушки». Но немцы будут сопротивляться жестоко, это пока их еще выбьют.

«Ноль-второй» двигался в голове колонны — впереди разведчики и саперный бронетранспортер. Дорога была узкой, разбитых немецких машин много, свежие воронки, сосны со сшибленными осколками ветвями. Брошенные позиции. Трупов мало — откатились здесь немцы, не стали на отшибе помирать. Ну и правильно, у Пиллау все поляжете.

На марше только раз пришлось открывать стрельбу — случайные немцы обнаружились, но сразу дали деру в рощу. Больше приходилось опасаться мин, хоть и прошли здесь наши передовые саперы, но вряд ли все сюрпризы вычистили. Впрочем, никто не гнал — начальство приказало следовать графику, обе колонны должны добраться без происшествий.

Сидел на башне Олег, следил за обстановкой, ровно урчали двигатели, летел из-под гусениц и колес машин песок. Вот говорят «взморье, взморье, курортные места», а на самом деле ничего такого, особо душевного и красивого… прифронтовая полоса. Нет, может, если на самом берегу прогуливаться, на залив любоваться, то иначе…. Хотя чего там на заливе хорошего? Старший лейтенант Терсков только издали берег видел, да и то урывками, но понятно — холодный песок, на него волнами выносит обломки кораблей, доски, тряпье, да разбухших утопленников. Может, и кусочки янтаря, но кому он в таком сомнительном наборе нужен? Может потом, после войны? Гулять с девушкой, разговаривать, подбирать на песке красивые кусочки камня…

Нет-нет, про девушку Олю сейчас думать было никак нельзя — отвлекает.

— Стоп!

«Тридцатьчетверка» качнулась, встала.

— Опять фугас, — предположили сидящие на броне десантники.

Впереди встали разведчики, саперы с щупами и миноискателями озабоченно разошлись к кюветам.

Олег глянул на часы — время еще имелось, двигались по графику, красная стрелка на крупном четком циферблате подтверждала — пока порядок.

Часы вручал на последнем кенигсбергском совещании лично майор Васюк:

— Так, товарищи офицеры, у кого часы позорная штамповка, убрали немедля. Золотые, с финтифлюшками — тоже долой! Отбирать и реквизировать не собираюсь, но явной буржуазности в строю не потерплю! Товарищи оперативники нам передали целую коробку отличных «котлов», говорят — спецзаказ, почти водолазные, для избранных своих оберстов заботливые немцы приготовили. Ну, оберстам уже без необходимости, а нам пойдут для четкости восприятия времени и выполнения поставленных задач. Вручаю на память о славном городе Кёнигсберге, поверженном при нашем непосредственном участии. Терсков, что ты мнешься? У тебя это разве часы? Это недоразумение, а не прибор четкого хронометража. Замок штурмовал, мог бы куранты там какие на память сохранить…

Часы оказались действительно отличными, что днем, что в темноте — стрелки и цифры отлично различимы. С иными наградами, конечно, после «залета» у моста выйдет уже не очень. Но о том жалеть смешно…

…Сняты фугасы, двинулась колонна дальше. Ожила рация — проверка, «Товарищ „Терек“, веди без спешки, но не задерживая».

Вот он, Пойз — короткая улица у едва заметной высоты, обозначенной «14,7». С десяток добротных домов, ну два, наверное, считались добротными — уже догорели, остовы едва дымятся. На улице смятая гусеницами немецкая машина, второй грузовик уткнулся радиатором в стену, кузов разнесен, дальше перевернутые повозки, убитые лошади — наверное, наши штурмовики вчера прошлись по отходящим фрицам, «причесали».

«Тридцатьчетверки» и бронетранспортер с зенитным автоматом проходят улочку, занимают позицию впереди. Разведка и саперы привычно проверяют дворы и дома. Колонна — ценные связные и штабные машины, оперативный состав и прочее, ждет на дороге — еще не хватало вляпаться ненароком, столкнуться с группой очумевших фрицев.

— Нет тут некого, — сказал Митрич, озирая в оптический прицел винтовки близлежащее пустынное поле и маленькую рощу.

— Теперь-то откуда им быть, с вида твоего винтаря и мыши поховались, — заверил высунувшийся из люка Грац.

— Ну и хорошо, что нету, успеется и с мышами, и с фрицами, — сказал Олег, обозревая в бинокль поле, дорогу с аккуратными столбиками ограждения, тоже аккуратную и явно никем не занятую свежую траншею у развилки. Накопали немцы, а оборонять уже силенок нет.

Из ближайшего дома выскочили саперы — довольно суетливо, что-то разнервничались «линдовцы».

— Товстарлентат, тут это…

— Опять фугас, что ли? — удивился Митрич. — Во фрицы напихали, щедровато.

— Да не, тут хуже. Политическое дело. Товстарлентат, вы сами гляньте.

Политических дел Олег опасался. Собственно, кто их не опасается — вон, башка Граца мигом исчезла, десантники молчат, саперы, даром, что в стальных нагрудниках и порядком повидавшие, бледновато топчутся у двери. Одному Митричу похер, он по опыту и возрасту к любым проблемам равнодушный.

— Дед, давай со мной, а?

Автомат Олег брать не стал — судя по виду саперов, оружием тут не отобьешься. Митрич, кряхтя, спрыгнул следом, все же понадежнее будет.

— Прямо тута, — прошептал сапер, без нужды трогая висящий на груди ППШ. — Мы глянули и сразу назад.

Старший лейтенант Терсков решительно вошел в дверь, шагнул дальше, и почувствовал, что решительности резко убавилось.

…В комнате было тепло, еще тлели поленья в камине, шторы наглухо задернуты, пахло чем-то мясным, тминным… и страшным.

Стол сервированный: с тарелками и закусками, овальным блюдом с ровными ломтиками мяса, на скатерти витая хлебная корзинка, у стола пустые стулья… На диване люди, молчат…

Сидела немка в нарядном платье, кружева у горла, две девчонки к матери привалились — лет десять и двенадцать. С бантами, похожие, аккуратненькие, как те столбики у дороги. Это если в лица не смотреть. И на руки, бессильно откинутые, залитые кровью у запястий. Мальчишка на полу у дивана скорчился. Совсем клоп, года три, наверное, лямка штанишек с плеча сползла, рубашка выбилась, лужица рядом. Хозяин тоже на полу — здоровенный был немец, костистый, уже немолодой, растянулся во весь рост, пол забрызгал — здесь не столько кровь, как мозги разлетелись. Карабин рядом лежит.

— Это не мы, честное слово, — пробормотал сапер.

Олег кратко выругался.

— Дмитрук, ты ошалел, что ли? — цыкнул зубом Митрич. — А то мы тебя не знаем? Вот прям немедля и заподозрили. Сами они, фрицы-то. Зарезал семейство хозяин, да себе череп разнес. Вон — в рот выстрелил.

— Да как детей-то своих… — прошептал второй сапер, совсем молодой.

— Фашисты, они… — Олег кашлянул, почувствовав, как к горлу подкатывает горькое, желудочное — смотреть на диван второй раз не надо было. — Они… он им бритвой вены полоснул.

Бритва лежала у хлебной вазы, протянулась по крахмальной скатерти ровная дорожка кровавых капель, сбоку салфетка смятая. Обтер бритву, значит, хозяин.

— Совсем со страху ума лишились… — все еще не веря, пробубнил сапер, но тут Митрич ткнул его прикладом винтовки:

— Цыц!

Донесся чуть слышный, мышиный звук. Ой, вот кто тянул Граца за язык, чего он мышей вдруг поминал⁈

— Малый-то еще, похоже, не отошел, — пробормотал Митрич.

Олег едва успел подхватить брошенную дедом винтовку — Митрич упал на колено, крутанул маленькое тело на полу.

— Бинт! Жгут давай! Живо!

Ругаясь, торопливо перетягивали мальчишке руки выше рассеченных запястий.

— До врача я, живо донесу, — известил Митрич, подхватывая кукольное тельце.

— Давай, — старший лейтенант Терсков успел себя пересилить — потрогал шеи у сидящих на диване. Нет, нету пульса, да и так сразу видно — мертвы. Как же малый еще дышит? Там у него и крови-то… вены с ниточку. Может, потому и промахнулся бритвой папаша?

Пришло начальство, осмотрелось, помолчало. Потом Коваленко сказал:

— Да, нацисты. У нас тоже такие водятся. Ни своих, ни чужих детей не жалеют.

— Фанатизм, — кивнул майор Лютов.

Майор Васюк высказался еще короче, грубо, но точно.

Размещался отряд в Пойз по сараям, конюшням и прочим строениям, в натопленный нехороший дом никто не заходил — слух среди бойцов и командиров мигом прошел, еще до того, как саперы тела хоронить вынесли.

Проверил позиции танков и прочего старший лейтенант Терсков, только потом, проходя мимо «ноль-второго», рискнул спросить у деда:

— Как там? У врачей-то?

— Так чего, жить будет, — сказал Митрич и невесело усмехнулся. — Нынче и медицина — ого, и доктор — дока. Зашивают и переливание делают прямо вмиг. Вот кстати, удивительное дело — немчик, а группа крови моя. Прямо даже странно.

— С тебя сцедили?

— Да что там цедить? И на поллитру не выкачали. Мелкий немчик, вообще не емкий.

— Ты все же сиди, отдохни. Переливание — это тебе не шутки.

— Сижу. Когда я работал-то? — засмеялся Митрич.

Все же хорошо, когда нервы железные. Молодец Иванов. Иначе нельзя, тут хоть двадцать дней осталось, хоть двадцать лет — зажать себе характер нужно и добить заразу.

Все плыли с невидимого моря клочья тумана, холодил плечо даже через рукав немецкий кирпич, и мысли такие же плыли — неопределенные, местами подмороженные, разом и плохие, и хорошие. О плохом Олегу думать категорически не хотелось, уже хватило на сегодня, о хорошем… Старший лейтенант Терсков потрогал карман, в котором лежал портсигар, почти пустой, если не считать бумажки с фамилией и номером полевой почты — очень старательно выведенным округлым ученическим почерком. Получается, ждала, надеялась встретить. Интересно, сколько Оля классов закончила? Впрочем, что классы? Закончится война, доучимся.

Ничего там у моста не успел спросить Олег, да и вообще разговор вышел глупым и смешным. Да мог ли он быть иным на глазах стольких подшучивающих и возмущающихся людей?

… — Оля, а как же Орша?

— Подождет. Уже в вагон подсадили, а я думаю — ну куда мне в тыл? Подлечили, так в госпитале и останусь, поработаю. Добить же немца нужно.

— Понятно. Но ты это… осторожней немца добивай. Под бомбу не угоди. Пожалуйста.

— Ага. Олег, напиши… — те мне. Я спасибо очень хотела сказать.

— Да мне за что? Это всё дед, Митрич… Пойду, колонну вести нужно.

Вот случай. За остановку колонны[3] влетело позже, майор неистовствовал, слов не выбирал. Правда, немедленных строгих кар за вопиющее нарушение не последовало, видимо, некогда было, отложило начальство. Ладно, переживем. Не встал бы у моста, себе бы не простил. Правильно Митрич смеялся: «это же судьба, командир. От нее отворачиваться негоже».

Олег покачал головой, оторвался от стылого кирпича. Этак застудишь, чирьи пойдут, а зачем офицеру к Победе и иным возможным событиям такие неприятные украшения? Судьба или не судьба — это дело относительное, советские люди по маршрутам своей судьбы сами выруливают, рычагами и сцеплением событиями управляют. Не всегда получается, но… но с девушкой Олей встретиться очень бы хотелось. Умытая и выздоровевшая она очень даже… да в том ли дело⁈ Просто хороший человек.

С мыслями о хорошем человеке старший лейтенант Терсков обошел амбар и чуть не наскочил на часового.

— Дед, ты чего опять сторожишь? Вечный часовой, что ли? Я вот Тищенко скажу, совсем наш экипаж совесть потерял.

— Не шуми. Я сам вызвался. Возраст, всё одно не спится.

— «Возраст». Хорош отбрехиваться.

— Да успею я отоспаться, — Митрич поправил на плече ремень винтовки. — Вот тебя, командир, носит где-то, а тут, между прочим, заезжали, посылку передали.

— Мне? — изумился Олег. — Это еще откуда?

— Ну кто может гостинцы герою-танкисту слать? Понятно, что девушка. Нет, не та, что Оля, а иная, с чисто дружескими пожеланиями. Старшина Тимка тут проскакивал, передал. Говорит, чуть ли не прямиком из Москвы прилетела. Мы с хлопцами повертели, принюхались — судя по всему, курево. И хорошее. Ох и памятлива та зеленоглазая контрразведка!

Олег вспомнил про последнюю портсигарную сигарету, случайный разговор.

— Да ладно, чего она вспомнила? Мы же, в общем, и не курим.

— Это же Катерина. Там память — ого! — без усмешки сказал Митрич. — Разверни, интересно же.

Посылка оказалась невелика, но плотный такой пакет, увесистый, надежно упакованный. Митрич вынул свой незаменимый ножичек, поддели бечевку.

— Вот, я говорил, курево! Прямо генштабовского уровня, — восхитился Митрич, оценивая две нарядные коробки папирос. — А это что?

Завернутой в тонкую пергаментную бумагу оказалась плоская красивая фляжечка коньяка и открытка.

— Смотри, как наливают, прямо под пробку, чтоб не булькала, не выдавала. Могут ведь делать, научились! — растрогался Митрич.

Олег подсветил фонариком открытку: красовалась вихрем летящая «тридцатьчетверка» — еще старая, с 76-миллиметровым орудием, сидели на броне мужественные двухцветные бойцы в развевающихся плащ-палатках. На обороте значилось четким уверенным почерком: «Славному экипажу „ноль-второго“ с приветом из столицы! Будьте живы и скорой Победы! Р. S. Чрезмерное употребление табака и алкоголя вредит воинскому здоровью. Так что исключительно для аромата.»

— Вот — мораль не забыла. Всё помнит, — ухмыльнулся Митрич. — Любят тебя девушки, Олежка, прям все подряд любят — от молодых до самых умных.

— Болтун. Прячь подарки, после Пиллау попробуем — тут ровно по глотку и будет, — сказал Олег.

— Приберегу, — заверил дед. — Ты иди, спи. Завтра опять задергают.

Олег подошел к храпящему под брезентом экипажу, там заерзали, ворча «ходишь, командир, ходишь, потом выстужаешь».

— Э, герои, через час Митрича сменить не забудьте.

— Угм.

— А у меня часов нэма, — напомнил хитрый Грац и немедля засопел.

* * *

17 апреля 1945 года, деревня Пойз

3:03

Взлетела за леском внезапная ракета, осветила верхушки сосен, «затикал» отдаленный пулемет, быстро унялся. А на северо-западе все грохотало, гремело артиллерией и прочим, сверкали над горизонтом зарницы. Митрич дошел до бронетранспортера — часовой сапер сидел неподвижной тенью, почти слившись с пулеметной турелью.

— Не успокаиваются, а?

— Не, Митрич. Не сдадутся. И деваться им некуда, и самые отъявленные там засели.

— Вот то ж.

Иванов прошелся обратно к танку — слаженно похрапывал-посапывал укрывшийся чуть ли не с головою экипаж. «Ноль-второй» тоже отдыхал, пах остывшим выхлопом и ночным весенним холодом. И что за погоды здесь, давно битые ноги опять ломит. А могли бы какую уютную Италию штурмовать, к примеру, как там ее… Сицилию. Наверняка там уже совсем тепло и сухо. Хотя, вроде остров, значит, опять берега морские?

Как-то нехорошо на душе было. Это из-за памяти? Или вообще?

Хорошую, конечно, посылку из Москвы прислали. Но это и конкретное напоминание товарищу Иванову. О том, что память нужно иметь, без памяти человеку не нормально. Все же страшный человек Катька, невзирая на все взаимные симпатии — страшный и безжалостный. Всё пробьет, но до правды дороется.

Эх, нехорошо выглядит. Будто скрывает что-то товарищ Иванов. А от контрразведки скрывать такое себе дело… рискованное. Только как же это объяснить… Нет, отбрехаться можно — контузии, ранения, голова дырявая, — вон, хоть по документам смотрите, хоть по телу определяйте, железом почерканному. Но…

Себе бы объяснить.

Всё куда-то незаметно девалось, истаивало из памяти. И становилось страшно. Этак не заметишь, как окончательно умом тронешься. Мало ли сумасшедших в жизни встречалось? Очень даже легко: сегодня почти нормальный, ну, с малой чудинкой, а завтра вообще не в себе человек. На войне так с этим даже много проще. И куда ты без памяти, а, товарищ Иванов? Без памяти даже героически погибнуть вряд ли выйдет. Очень нужное чувство — память.

Нет, что-то очень помнилось. Лица Гришки и Сашки, даже тот день, когда их на поезд сажал, прямо хоть по минутам… Жена не очень помнилась, но это и понятно — сильно оно надо, как же.

Вот Фира, та конечно — хоть сейчас линию четких скул рисуй, черту волос у шеи, срез той прически удивительной, самодельной. Это до конца в памяти останется, вот сколько раз мысли чуть в вольность уйдут, на стекло или зеркало дыхнешь, палец сам те линии выводит. Эх, резкая девушка была, до последней линии отчертить можно.

Память… Хлопцы из кавэскадрона, кобылка Файка — как лежала раненая, смотрела. Эх, это бы и забыть, да не выходит.

Райка — и малая, и взрослая… хорошие воспоминания, их бы вот оставить до конца.

А дальше… Вот что товарищ Иванов после ранения в «штрафной» делал-то? Понятно, был в госпитале. Но тот ли госпиталь вспоминается или предыдущий, сталинградский? Ранения же разные были, отметины на теле можно пощупать, а госпиталь… не могли же они — госпиталя — быть совершенно одинаковыми? Разные, определенно разные. И соседи по палате разные, и работы в выздоровлении разные. Шахматы вот делал, и добрая девушка Маня-Манечка, веснушки же… Но где это было? В каком году и месяце, каком городе? Вроде вполне помнится, имена, детали, но… не слилось ли воедино в голове последнее с предыдущим?

Ерунда. Не может быть никакой путаницы. Справки же есть, бюрократия на то и существует, чтобы человек мог в бумажку глянуть, память проверить, убедиться — все верно, вот печать, подпись, «шинель выдана 1 (одна) шт., портянки — пара». Напрасно бюрократов ругают, от них явная польза.

Но что было в последнем госпитале и после? Подлечили, выписали, работал, циркулярку отладили, Петр Никодимыч был в напарниках, вот кто дымил махоркой так дымил, хорошо работали, имели поощрения и чувство законного трудового удовлетворения, стране очевидная польза была. Или то раньше было?

Вот черт, не вспомнить. И как и где Новый 1944-й встречал, вот прямо выпало из головы, и все тут. Нет, что-то брезжит… после смены отметили, погода слякотная, вино домашнее, Надя… или Нина? ничего себе так была. Или не была?

Провал в памяти, в драмах синематографа такое с героями очень часто случается. Но тут, как говорят образованные контрразведчики, «есть нюанс». Товарищ Иванов не то чтобы забыл, просто не совсем помнит, что и где было. К примеру, была Надя, и Нина тоже. Что за город и когда?

Нехорошо. Хрен с ней, с памятью — из жизни можно довольно много хреновых воспоминаний вычеркнуть, не особо много потеряешь. Но как объяснить, когда воспоминаний слишком много и они не очень-то стыкуются деталями?

Иванов посмотрел в туманное небо и беззвучно выругался. Нужно было тогда с Катериной напрямую поговорить. Не догадался. Вернее, еще не понял, что с головой настолько плохо. А Катька что-то такое заподозрила. Наверное, это даже не по контрразведывательной работе — вряд ли СМЕРШ этакими странными делами занимается, там более насущные дела распутывают, просто Катерина с чем-то похожим встречалась, учуяла. Нужно было поговорить начистоту.

Но как объяснить загвоздку-то? Это вообще когда началось?

Митрич обошел вокруг танка и строений, еще раз мысленно перепроверил «порядок сбора деталей». И опять получалось, что началось в Батуме. Определенно там. Когда пить безбожно начал. Ну, запой дело нередкое, гражданин Иванов не первый, кто до откровенно свинского душевного состояния рухнул. Но что-то там случилось. Провал, определенный провал в разуме и линии событий. А потом еще и еще раз подобное случалось, хотя и без вина и водки. Вот, например, когда в Сталинграде на берегу умирал, переправы ждал…

Захотелось поежиться, шинель у горла на крючок застегнуть. Слегка знобит. То ли от путаницы в голове, то ли от воспоминаний болезненных, то ли в целом день нехороший предстоит.

Катерина тогда спросила: «ты вот много воевал, а позже сослуживцев, однополчан встречал? Ну, в госпитале, в запасном полку или на формировке?». Митрич засмеялся: «Ну да, фронт же куцый, одна большая деревня. Кидало-то меня как».

Потом начал думать. А действительно, как это вышло? Неужели всех давешних знакомых поубивало? Нет, не могло того быть. Маловероятно. Обязательно хотя бы былых сослуживцев должен был встретить, в мире всё вечно и неизбежно пересекается. Или встречал, да позабылось? Господи, ну чего было с Катериной не поговорить, не спросить? Майся теперь.

Митрич в сердцах сплюнул на влажную прусскую землю, пошел к танку. Там ворочались, встал Хамедов, судорожно зевнул, поежился:

— Сменю. Лягай, поспи. Автомат-то наш где?

— У Граца под окороком. Шинель мою возьми, зябко нынче.

Заполз Митрич в нагретое, думал, мысли продолжали изводить, но в сон мигом потянуло. Про немчика мелкого успел подумать. Белобрысый, а так-то похож. Вот же война-сука, как малых мучит и изводит, что Гришек, что Гансиков. Кстати, что за имя противное… Хотя жил же сказочник, тоже Ганс, да еще вдобавок Христиан, талант, хотя тоже с головой у него было не очень.

* * *

17 апреля 1945 года, деревня Пойз

5:46

…— Буди срочно!

— Так шо тама случившись?

— Майор кличет. Немцы прорвались.

Вырываясь из чугунных пут сна, Олег хотел сказать, что уже не спит, но наверное, что-то иное спросонку пробормоталось.

— О, ругается, проснулся уже, — отметил догадливый экипаж.

Олег с трудом сел. Похоже, только рассвело, от «тридцатьчетверки» так и несло холодом, за амбаром кто-то торопливо пробежал, матерясь и бренча котелком.

— Что стряслось? — уточнил старший лейтенант Терсков, силясь окончательно пробудиться.

— Так тревогу сейчас объявлять будут, — сказал Хамедов. — Немцы, говорят, прорвались. Тебя к начальству вызывают.

— Какие еще немцы? Откуда?

— Какие немцы, это не особо понятно. Но наши чуткие тылы уже тикают. Вон на дороге.

Спешно приводя себя в порядок, Олег пытался разглядеть дорогу — глаза упорно слипались, прямо не продрать. Да, по дороге через поле спешно рысили двуколки, возницы подхлестывали лошадей, пронеслась, хлопая незапертым задним бортом, полуторка… Но близкой стрельбы слышно не было, только дальше — в районе Фишгаузена все так же смутно и упорно громыхало.

На ходу застегиваясь, Олег побежал к занятому под штаб дому.

…— Ситуация неопределенная, — майор Лютов ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону наспех приколотой к стене карты. — Из штаба корпуса вышли на связь, просят и требуют немедля прояснить обстановку. А что им сказать? Мы пока и сами ничего не знаем. Слухи панические и суета на дороге. Тикающие тыловики утверждают, что немцы идут механизированной колонной, танков «десятки, а может и полк». Разведку товарищ майор выслал.

Майор Васюк кашлянул:

— Да, радиосвязь с разведгруппой поддерживаем, доложат, как только прояснят. Насчет «танкового полка» явно преувеличивают — нет тут у немцев танковых полков, да и танков в большом количестве уже не наскрести… Но колонна фрицев вполне может возникнуть, сгрудились всякие ошметки, сбил какой-то ушлый оберст или генерал в сводный отряд, вот они и поперлись.

— Так куда они поперлись-то? — не понял комбат артиллерийской батареи ОМГП. — Они же к Пиллау должны пробиваться, а мы в другой стороне. Заблудились, что ли?

— Предлагаешь выехать навстречу и вручить немцам компас? — ядовито уточнил Лютов. — Замысел противника не определен, мы это уже поняли. У нас-то что? По следственно-оперативной части?

— Там все нормально, — доложил начальник радиовзвода. — Оперативная группа уже на месте, в Пайзе спокойно, электростанция практически не пострадала. Кто-то из немецкого персонала даже на рабочем месте. При въезде в городок случилась перестрелка, но так, ерундовая. Как разведка и докладывала — немцы без боя деру дали.

— Ладно, с этим порядок. Прикрытие у оперативников есть, пусть и небольшое, да их самих две группы, определенная сила. Я уж подумал, не погорячились ли мы, их налегке отправив, все же саперы и бронетранспортеры это не так уж убедительно, — майор Лютов повернулся к карте. — Так, товарищи офицеры, разгадываем — куда немцы нацелились? Если они на нас движутся, то могут продвинуться в стороне от шоссе в направлении на Кёнигсберг — что выглядит чистым сумасшествием — или опять же свернуть на Пайзе. Который накануне оставили без боя. Тоже непонятно.

— Может, к берегу пробиваются? — предположил саперный ротный. — На суда и баржи рассчитывают — те подойдут, подберут? В Пайзе все же пристань какая-то, рабочие пирсы и прочее.

— Маловероятно, — немедленно заявил до сих пор молчавший подполковник Коваленко. — Немцы собрали мехгруппу на ремонтной базе, больше бронетехнике в товарных количествах просто неоткуда взяться. А ремонтная база и располагалась на побережье, там условия погрузки на суда и корабли намного лучше. Нет, бессмысленно им вдоль берега туда-сюда бегать. Серьезная эвакуация продолжается из Пиллау, это любому рядовому немцу понятно.

— Так в чем цель? Рейд по нашим тылам? — предположил Васюк.

— Тут из тылов только мы, горсть корпусных обозников и малозначащая дорога на Пайзе, — показал на карту майор Лютов. — Странно это. А странное и необъяснимое как раз по нашей части, так, товарищ подполковник?

— Верно, по нашей, — согласился подполковник Коваленко. — Имелось предположение, что немцы за Пайзе и электростанцию будут до последнего цепляться. Поскольку серьезный источник энергоснабжения, по сути, последний. Но пошло строго наоборот — оставили без боя. А теперь спохватились? Нелогично.

Ожила рация, радист в голос закричал:

— Слышу вас, «Волна». Что с обстановкой?

К танкам Олег бежал во весь дух. Вот тебе и ночные размышления, вот тебе и тыл…

Обстановка складывалась нехорошо. Разведчики Васюка наткнулись на немцев без всяких поисков — колонна перла прямиком навстречу. «До батальона пехоты, очень много автомашин, танки и самоходки — десять-двенадцать „коробок“, уточнить сложно, они в середине колонны…»

Силы ОМГП и саперы «Линды» спешно занимали оборону. По сути, времени и особого выбора рубежа не имелось: опереться можно о каменные дома единственной улочки Пойз, отрытую немцами позицию у дороги на Пайзе, о высоту «14,7» и крошечную рощицу. Не очень удобное расположение, но немцы определенно не обойдут: дорогу отряд перекрывает, если фрицы решат свернуть и полями выйти к шоссе на Пиллау, то это уже придется делать под огнем Особой Механизированной группы. Только это вряд ли — имея такой замысел, фрицы напрямую бы к шоссе двинули. Но имелось и иное предположение — целью контрудара является собственно ОМГП и «Линда». Довольно шаткое предположение, но фриц нынче пошел неуравновешенный, черт его знает.

Танки старшего лейтенанта Терскова было решено оставить в резерве — маневровой группой. Уточнили расположение — в общем-то четыре машины маловато, но 85-миллиметровые орудия в борьбе с немецкими танками серьезная сила, по сути, единственно действенная. Не очень-то рассчитывало начальство на отражение танковых атак, создавая ОМГП, ставились иные задачи.

На улице майор Васюк негромким, но крайне зловещим голосом интересовался у кого-то из подчиненных:

— Как так «два десятка „тэ-эмок“»? И где, позвольте спросить, вы остальные противотанковые мины оставили? Коля, ты, друг, у меня этот разговор еще попомнишь. Рожай решенье мне немедля!

Да, как часто бывает на войне, в нужный момент тактические возможности и тактические необходимости категорически не совпали.

Лихорадочно закапывались в землю артиллеристы, летела из-под лопат земля — по счастью влажная, песчаная — на огневых «дивизионных 76-миллиметровых» помогали пушкарям опытные «кроты-строители» саперно-строительного взвода «Линды». Уже заняли штурмовые бойцы куцые немецкие траншеи и пулеметные гнезда на поле, работали на дороге минеры. Во дворах наперебой стучали ломы — пробивали стены под амбразуры, рыли ячейки. Рычал и напирал на стену, не жалея кормы и заваливая камни, бронетранспортер, готовили сектор обстрела зенитчики-бронеходчики.

Там — за неочевидной возвышенностью, уже вовсю стрекотало и грохало — выгадывая минуты, задерживая колонну, вела бой отчаянная разведка «Линды». Но что их там — два бронетранспортера да три мотоцикла. На три минуты и хватит…

…— В случае атаки сразу разворачиваемся, маневрируем, — ставил задачу Олег командирам своих машин. — Всё время движение! Огонь только по танкам, и с хода. Не попадем, так отвлечем. Немцы борта пушкарям-батарейцам подставят, те помогут…

Танкисты кивали, смотрели на поле за околицей нехорошей Пойз. Было понятно, что пушкарей к моменту контратаки «тридцатьчетверок» едва ли останется много — они-то первыми в бой вступят. И четыре «тридцатьчетверки» в такой ситуации… ну, это то, что есть. Впрочем, напрямую расстояние до дороги — километр, чуть больше, это чуть подравнивает шансы — в ближнем бою Т-34 быстрее и маневреннее. Правда, что у немцев там припасено, какие танки — пока неизвестно.

Было понятно одно — бой будет тяжелым.

Олег пошел к своему «ноль-второму». Танк прятался за домом, экипаж нервничал, сидя на броне, слушал комментарии Иванова, не упустившего случая забраться выше всех — дед сидел на черепичной крыше за трубой, разглядывал пейзаж в прицел «снайперки».

…— а кювет там изрядный. Тищенко, ты это учти. Иной раз так машину брякаешь, у меня разом два снаряда в казенник заряжаются.

— Не бухти. Лучше пусть трясет, чем нам броню прошибет, — сказал мехвод.

Экипаж обернулся к командиру.

— А шо, товстаршлетнант, там и «тигры» лезут? — вопросил Грац.

— Там, видимо, каждой твари по паре, — пренебрежительно махнул рукой Олег. — Сборная команда. Наверное, и что-то серьезное имеется. Но и мы не одни. Вон — «линдовцы» уже бой ведут. Из корпуса помощь подойдет, авиация штурмовики направит.

— Да что нас утешать? Не младенцы. Но неожиданно как-то, — зябко передернул плечами Тищенко.

— Когда оно ожиданно-то было? — хмыкнул сверху Митрич. — Нормальное дело: они оттудова, а мы уже здесь.

— Ты «оттудова» сам смотри, не брякнись, — намекнул Олег. — Не пацан, по крышам лазить.

— Недооцениваешь ты дедов, товарищ командир. Как мне сказали в нашей контрразведке: «есть у тя еще порох в пороховницах, ягоды в ягодицах», — отозвался Митрич.

Экипаж хохотнул, Олег тоже улыбнулся — присказка была глуповатая, но игра слов забавна. Но тревожное чувство нарастало.

— Во, разведка наша отходит, — крикнул Митрич. — Оторвались таки, цел кто-то….

По дороге на всех парах летел полугусеничный бронетранспортер. Видимо, единственный уцелевший — шел неровно, крепко досталось машине. Кто-то из саперов выскочил на дорогу, замахал — разведчики догадались о минах, свернули — бронетранспортер скатился на поле, дергаясь и воя двигателем, погнал к домам.

— Я к ним — насчет танков расспрошу! — крикнул Олег, устремляясь за забор.

Из бронетранспортера вытаскивали раненных и убитых — лежали в тесноте вперемешку. Хрипы, стоны, оторванная, висящая на лоскутах масккостюма, рука…

— Цел-то кто есть? Говорить может? — спросил Олег.

— Вон, водила…

Усатый боец сидел на земле, ему бинтовали плечо.

— Что там с танками? Какие? — спросил Олег, присаживаясь на корточки.

Усач поднял глаза — лицо его было в крупных пятнах пота, а белки глаз сплошь красные, в полопавшихся сосудах.

— Танки… а… самоходки видел. Низенькие такие. Броневики. И грузовиков до х… Но мы с Васькой в тылу ждали, в кустах. Не попало в нас. Мало чего видел. Потом наших подбирал, но оно же тоже… где подробно углядишь.

— Понятно, — Олег, скрывая досаду, встал.

— Танкист, эй, танкист, — слабо позвал кто-то из лежащих разведчиков, вроде совсем мертвых.

У лежащего на боку бойца половины лица не было — месиво, только один глаз жил и язык шевелился, даже странно, что шепот отчетливый.

— Там «Тигр», бьет как в тире. Нашу «броню» со второго снаряда поймал. Остальное — самоходы-«Хетце»[4] и легкое. Но прут как пьяные. Головная машина на мину налетела, сдвинули бампером, раненых брать не стали. И самоходы и танк они берегут. В середине они. Впереди машины идут. С барахлом. Смех один. Ну куда им ящики и прочее? Конец уже, а они… Танкист, вы «Тигр» сожгите. Такая гадина.

— Подловим, не уйдет, — заверил Олег, глядя в изуродованное лицо.

Пихнули в плечо:

— Дай бойца уколю, — врач присел со шприцем.

Олег помог задрать неподатливую телогрейку, под погнутой, забрызганной кровью кирасой. Военврач уверенно кольнул легким шприцем, заверил:

— Сейчас полегчает, браток.

Раненый согласно моргнул, видно было, как силы уходят — сплошь в крови, все разодрано. Эх…

Олег добежал до «ноль-второго». Дед продолжал «загорать» на крыше — вот и правда почти загорал, смутное прусское солнце сегодня крышу озаряло.

— Эй, не запарился? Чего там?

— Пока не видно. Пауза, как в театре. Они ж местность знают, чуют, что деревушка не пустая, их встретят. Вот и собирают арийскую решительность в полную жменю.

Олег по рации вызвал штаб, доложил о бронетанковых силах противника. Там в «общем-целом» уже знали, разведчики по рации успели подробно доложить, хотя и без типов бронетехники. Силы немцев — усиленный сводный батальон, легких броневиков много, но по большей части не очень боевые — связь и командирские, видимо, что на рембазе успели восстановить, на ход поставить, то и перло по дороге.

— Раций у нас в отряде — в 42-м во всей нашей дивизии меньше было, — вздохнул слышавший разговор Хамедов. — Удобство большое. А «Тигр» и самоходы, значит, по нашу душу?

— Сожжем, на общий счет отряда запишем. Разведка, вон, тоже их выслеживала, — пробормотал Олег и выбрался на броню.

За домом с жутким ревом пронеслась какая-то шалая машина.

— Митрич, а шо там такэ⁈ — забеспокоился Грац. — Оно-ш демаскируется.

— То наши, не трепи попусту. Это Тимка откуда-то прилетел, аж на взлет пошел, — сообщил дед.

Звук рева изменился, Олег вздрогнул, прислушался.

— Ложись! Мины! — заорали разом и за домом и у «ноль-второго».

Омерзительный звук нарастал — немцы начали обстрел, заработали их шестиствольные минометы. Старший лейтенант Терсков упал на землю и закатился между гусениц родной «тридцатьчетверки»…

Отработал «ишак»[5] крайне быстро — два залпа и всё. Видимо, у немцев так себе было с боекомплектом. Атаковали практически сходу…

… вообще это оказалась не атака, а черт знает что такое. Немцы так и двинули колонной по дороге, высадив лишь часть пехоты — та развернулась в цепь, открыла огонь по деревне и полевым траншеям. «Линдовцы» ответили, перестрелка нарастала, а колонна — разномастная и пестрая — продолжила упорное движение в направлении Пайзе…

По дороге — метрах в пятистах от головных немцев — несся, то резкопритормаживая, то набирая ход, «Додж» старшины Лавренко — прямо на ходу сбрасывали саперы с машины блины противотанковых мин. Изловчились же, достали «ТМ-ки» где-то в последний момент. Вели пулеметный огонь по наглому грузовичку немцы, машина виляла, казалось, вот-вот завалится в кювет. Но разгрузилась, дала газу, тиканула…

— Ушел таки старшинка, вот молодец пацаненок, — закричал с крыши Митрич. — А густо прут-то. Будет нам дело.

— Ты чего там расселся, дед, и любуешься⁈ — не выдержал и заорал Олег. — Сшибут понапрасну, а нам заряжающий нужен.

— Ничего-ничего, хоть гляну. Вы меня в башню упихиваете, там в основном на ваши затылки и любуюсь. Тут хоть стрельну разок, — дед принялся пристраиваться к винтовке.

— Ты що творишь, Иванов⁈ — завопил встревоженный Грац. — Демаскируешь позицию тяжелой ударной техники.

Дед все же пальнул куда-то в сторону дороги, но тут же съехал по черепице вниз, довольно ловко повис на руках, и нашарил сапогом ступеньку лестницы:

— Не, далековато. Я не настолько снайпер.

… горели на дороге немецкие машины. Подорвался на мине очередной громадный грузовик, из дыма, охватившего кузов, еще строчил бешеный пулемет. А следующие машины обходили разбитые, сшибая аккуратные столбики ограждения, переваливались через кювет, застревая и буксуя, снова выбирались на дорогу. С застрявших грузовиков спрыгивали немцы, пытались тащить-перегружать какие-то ящики, мелькали и падали фигуры в сером и камуфляжном, кто-то вел огонь из-за колес вставших машин. А редеющая, но кажущаяся бесконечной колонна пыталась идти дальше…

«Да куда они прут?» — с тревогой подумал Олег. «Самоубийство же. Совсем спятили, что ли?»

По крыше дома щелкнуло, полетели осколки черепицы, посыпались вдоль стены целые плитки кровли. Обстреливали с дороги, издали, опять что-то скорострельно-пушечное, автоматическое тарахтело, хорошо, что невеликого калибра.

— Командир, связь! — закричал из танка Хамедов.

Майор Лютов приказал быть наготове — часть немцев пошла в обход, самоходки и бронетранспортеры, видимо, попытаются ударить с фланга. Идут за рощицей, там сидят наши, связь имеется, но останавливать броню бойцам нечем, да там их и мало. Олег ответил, что «понял», и связался с машинами. В общем, маневр немцев был понятен: с той стороны тоже поле, из-за рощи покажутся, все равно на виду будут.

… дорога горела чуть ли не сплошь — десятки машин, дымило что-то угловатое, бронированное, с антеннами и непонятным тактическим знаком, пылали какие-то прицепы и фургоны. Пехота немцев подошла довольно близко к траншеям наших саперов, пулемет косил, но перли упорно, дошло до гранат. Из деревни вышли два наших бронетранспортера, поддержали штурмовых саперов пулеметным огнем — немцы легли, но тут вспыхнул один из наших полугусеничных — подбила самоходка…

…Теперь Олег видел самоходки — низкие, плохо заметные машины обходили колонну прямо по полю. Прикрываясь дымом, открыли беглый огонь по траншеям и деревне — четыре САУ — плоские небольшие «Хетце», никаких «Фердинандов», но и без них…

Почти сразу по самоходкам ударила батарея Особой группы. Едва ли не первым снарядом подбили «Хетце», потом дело пошло хуже — дым и машины на дороге одинаково мешал нашим и немцам, пока все «мазали», дуэль шла безрезультатно. Хотя большая часть единственной улочки Пойз уже была разбита и горела.

«А немцы-то по дороге пройдут» — с тревогой понял Олег. «Треть, но точно пробьется. Уж очень много, и упорно прут».

— Прощемятся фрицы, — сказал лежащий рядом и не отрывающийся от оптического прицела Митрич. — Отчаянно лезут.

… Обратно на дорогу выползал полугусеничный тягач немцев, волокущий за собой грузовик, за грузовиком прицеп, следом еще хвост из двух одноосных прицепиков. Надрывался мощный двигатель, но исправно волок нелепый автопоезд. Снес столбик ограждения, задрал нос, бухнулся на вымощенную твердь дороги всем немалым весом, дернул груз… И вспыхнул. Летели искры и ошметки металла от кабины буксируемого грузовика. Ага, у нас тоже спаренная скорострелка есть…

Стрекотала с борта спрятанного во дворе и замаскированного бронетранспортера зенитная установка «Линды», секла выходившие в голову пылающей колонны машины. Пауза перезарядки и уходят новые кассеты спаренного «Эрликона»[6]… рвут на дороге металл и дерево, тела водителей и ящики груза. Вроде далеко, но достает точно…

— Связь! — кричат хором Хамедов и Тищенко.

«Вижу САУ — три штуки — и два танка, разворачиваются для атаки слева», — сообщает рация. Это «ноль-одиннадцать», ему с краю виднее.

«Уверенно огонь вести можешь?»

«Далеко они».

«Жди до уверенного. Мы сейчас подойдем. Там конюшня или что. Вот мы к ней, остальные машины ближе к домам».

«Жду, наблюдаю».

— Тищенко, заводи!

«Ноль-второй» задним ходом выбирается на улицу. Запрыгивает на броню руководивший «сдаванием назад» дед, танк идет по улице, Тищенко ведет сквозь дым, стараясь спрятать машину, следом проскакивают «ноль-восьмой» и «ноль-десятый».

— А крышка деревне Пойз, — замечает выглядывающий из люка дед. — Последний дом остался непаленый.

— Да он и был негодящий, твой Пойз, — орет, на редкость справедливо, Грац.

— Я про медиков — вон, разнесло их — поясняет Митрич.

Действительно, санитары саперов волокут раненого куда-то в иную сторону, а от надежного строения, где вчера обосновался тот толковый командированный врач, уцелело только две стены. А дед-то про мелкого немчика вспомнил. Эх, действительно не жалеют фрицы под конец ни своих, ни чужих….

Конюшня (или что оно там?) прикрывает со стороны поля — далее сплошная плоскость да редкие полоски кустов. Олег спрыгивает с брони, придерживая бинокль, бежит к углу строения. Главное, без спешки, главное — до конца внезапность использовать. Кричат из машины — даже вслушиваться не нужно, рация требует открытия немедленного огня, неистовствует майор Лютов. «Открыть огонь! Вперед! Остановить!». Прав во всем майор, но отсюда виднее. Потом за промедление ответим.

…отсюда отлично видно, и бинокль уже не нужен. Первыми самоходы — низкие, похожие на утюги без ручки. Танки следом. Дистанция позволяет бить, но обнаружат после первого снаряда…

Олег пинает створку ворот крепкого сарая. Твою… не конюшня, свинарник. Аромат отчетливый. Но просторно жили хряки прусские, пройдем и мы габаритом. Старший лейтенант Терсков оборачивается, машет и орет:

— Дед! Кувалду!

Слышать не могут — ревет двигатель. Но понимают, поскольку един экипаж, наработан.

Слетает с брони Митрич с кувалдой наперевес — ух, прямо молод душой и инструментом. Разминулись без слов — Олег в машину к рации.

«Ноль-одинадцать», видишь уверенно?'

«Да! Да, прямо на меня идут!»

«Бей! Два снаряда и отходи.»

«Понял.»

Олег пихает Граца — «пусти!», а тяжелое тело «ноль-второго» вздрагивает — разворачивается танк, примеряется. Говорить с остальными машинами неловко, Олег, пересаживаясь на место наводчика, кричит:

«Бить только наверняка! И сразу менять позицию. Засекут мигом.»

«Вас понял.»

«Поняли. Цель вижу.»

…Орудие и нос «ноль-второго» вползают в пахучую свинячью тьму, выхлоп дизеля нагоняет машину.

— Антенну не сорви! — кричит Олег.

— Стою уже! — отвечает мехвод.

— Чуть правее вышибай! — рычит Олег доворачивая башню — это молотобойцам.

Дед и Хамедов поочередно и бешено машут кувалдами, выбивая кирпичи из тыльной стены. Собственно, пока наводчик в прицел только темный кирпич и видит. Эх, не успеть, опоздали…

Грац из верхнего люка командует вышибанием, требует «швыдче!». Машут две кувалды, расширяется свиная «амбразура». И откуда в «ноль-втором» вторая кувалда? Эх, командир, не в курсе ты, отвлекся на роту, упускаешь.

…Опоздали, точно опоздали…

Олег слышит сквозь рев собственного двигателя стук выстрела недалекого танкового орудия. И еще один… это «Хетцер» ответил, черт, мгновенно как…

Вот… поле между кирпичей открылось, светлый прусский простор… не очень светлый… и скошенная корма со звеньями траков, самоходка, твою!.. близко-то как!

Прямо на глазах не особо верящего зрению Олега, броня «Хетцера» окутывается дымом. Горит! Точно горит!

Стоп! Вон он!

За жопой самоходки появляется серая стальная масса — танк… медлительно поворачивается башня, плывет ствол с набалдашником дульного тормоза. Ниже борт с «фартуком» дополнительной бронезащиты. Выделяется лист свежего наваренного металла, закрасить «четверку» не успели, только из ремонта, не до красок нынче фрицам…

…А руки сами делают. Довел, под срез башни, быстрее… он, гад, «ноль-одиннадцатого» выцеливает…

….— … стрел!

Грохот и такой знакомый удар по ушам и всему миру.

— Подкалиб-ряжай!

Не обращая внимания на лязг затвора, Олег припал к прицелу. Стоит гад. Сдвинулся и встал. Теперь две жопы видно. Ну и обзор, чтоб его…

— Под-кал-тов! — рапортует Грац, занявший место заряжающего.

В прицеле корма, ну и ладно.

— … стрел!

Удар и лязг отдачи…

…Отчетливо видно попадание, бледная вспышка, вздрагивание серой туши…

Олег пытается пнуть-скомандовать ногой мехводу, попадает по металлу. Тьфу, нервы, не там же сидим…

— Тищенко, вперед! Проломишь?

— А то! Тикайте, хлопцы! — мехвод захлопывает свой люк.

В следующий миг «ноль-второй» проламывается сквозь стену свинского дворца…

… поле… дымы… движенья нет, замерли все вражеские машины…

Нет! Вон она — гадюка — доворачивает…

…Восторг гаснет, не успев вспыхнуть. Горят только три немецкие машины. Одна «Хетцер», довернув, стреляет куда-то вправо. Там вроде и нет никого? По деревне? Но борт подставила…

— Короткая!

— Есть!

Олег ловит в прицел борт, сверху привязаны брезентовые тюки и ящики, он бы, дурак, еще свою фрау сверху усадил…

— … стрел!

Росчерк снаряда, грохот…

…Борт «Хетцера» проломлен. Томительная доля секунды и вспыхивает — рвется пламя из люков.

Ага, сука!

«Ноль-второй, немец к дороге уходит».

Олег, оставив прицел орудия, пытается разглядеть цель в прибор наблюдения. Крутится в тускловатом поле оптики прусское поле, завеса дыма, замершие темные тушки самоходок.

«Ноль-одинадцать», не вижу! Где он?'

«За правой самоходкой, в дым пряч…»

Треск в эфире.

«Ноль-второй», подбит «ноль-одиннадцать», — кричат сквозь треск. «Это не танк, со стороны откуда-то».

«Отходи! За дым! Не стой!»

— Тищенко, заднюю! За свиней нас прячь!

— Понял!

«Ноль-второй» дергается назад, грохот под кормой, по броне оглушительно стучит…

… нет, не под кормой. Это свинарник чуть не снесло — угол отлетел, в кирпиче лунка, словно рассверлили. Бронебойным откуда-то дали…

…откуда⁈

«Тридцатьчетверка» уже за стеной свинячьего дворца — пусть и частично поврежденной, но заслоняющей. Спрятались.

«Ноль-второй», по тебе бьют!' — предупреждает эфир рацией «ноль-восьмого».

«Понял. Откуда бьет, не понял. Он где⁈»

«Это не танк. Этот дернул, мы подбили. Я его вижу. Стоит, дымит. Ориентир — два дерева по направлению к роще. Откуда сейчас по вам бьют — не вижу.»

«Ноль-два!» Терсков, слышишь меня⁈' — взорвался эфир в наушниках — штабная рация работала мощно, словно из соседней комнаты вызывали. «По вам с дороги бьют! С дороги, понял? Там „Тигр“ и самоходка».

«Вас слышу. Нам отсюда не видно. Сейчас…»

«Терсков, убей „Тигра“ нах…! Сейчас же атакуй. Он три наших орудия расстрелял. Голову не дает поднять. Немцы по дороге к городу проходят…»

«Вас понял. Сейчас атакуем».

Олег сдвинул танкошлем, вытер взмокший лоб. Кажется, кончится сейчас танковая рота ОМГП. Атаковать тремя машинами дорогу, где полная каша, дым, груда разбитого и неразбитого железа, это как голым кулаком в рукопашной немца бить — может, и попадешь в морду, но вряд ли. Прикрыт «Тигр» тем месивом на дороге, дымом, а у самого него и броня и оптика отличная, да и сучка-«Хетцерка» на подхвате. Тут только к ним на прицел на поле выскочи…

… но выскакивать нужно. И приказ, и ситуация. Прорвутся немцы в Пайзе, там только оперативники с автоматами и пистолетиками. Электростанция опять же, она стратегически ценная. Надо закрыть дорогу, для этого случая и создавали Особую Мехгруппу Поддержки…

Олег вызвал оставшиеся машины:

«Отходите по улице, занимаете позиции фронтом к дороге и перекрестку. У вас четыре минуты. Огонь открывать только по „Тигру“. Я атакую через поле».

«Ноль-второй, он же тебя сразу…»

«Ты мне покаркай, Сашка, покаркай. Выполнять!»

Эфир донес приглушенное матерное, через открытый люк слышен близкий рев двигателей — рядом невидимые «тридцатьчетверки», в считанных десятках метров проходят, но вроде уже и совсем отдельно.

А рожа у Граца бледная, аж меловая. Всё слышал экипаж, все понял.

— Хамедов, дед, Грац — из машины!

— Так мы…

— Выполнять! Тут рядом, мы с Тищенко сами справимся. Живей, времени нет!

— Господи, да шош оно так… — забормотал наводчик, но дед его крепко пхнул:

— Автомат хапнул, полез, те грят!

Грац, продолжая бормотать что-то церковное и не особо уместное, выбрался в люк, за ним протиснулся стрелок-радист — этот молча, только глянул как на покойника.

— Вот и ладно, — сказал Митрич, опуская люк. — Трепотни поменьше.

— Иванов, ты…

— Вот еще по званию обратись, командир. Штрафной пригрози. Без меня нельзя. Я нужный.

Олег хмыкнул:

— Слышь, Тищенко, а дед у нас особо нужный, без него нельзя.

— Смысл в том есть, — отозвался мехвод. — Может, пару раз пальнуть успеете, Митрич-то ускорит это дело.

— У меня и глаз оптический, — намекнул дед. — Вполне могу узреть того котяру.

— Ты уж не отвлекайся. Заряжай подкалиберным.

— Да вот он… аккуратный, протертый. Залу… головка, прямо сказать — симпатичная, внушающая.

Лязгнул затвор.

Олег хотел сказать, что нужно хоть сейчас посерьезнее, без пошловатостей, но дед и так серьезный, просто нервы шуткой разгружает.

— Ну и? — заерзал у себя мехвод.

— Погоди, наши на позицию выйдут. «Тигр» где-то подальше по дороге должен стоять. В голову колонны вряд ли выперся. Пойдем на скорости, и крутись, не стесняйся. Ну, ты сам знаешь.

— Знаю, — мехвод вздохнул.

Дед возился с люком, все поправлял ременную петлю с крючком, удерживающую тяжелую крышку в прикрытом, но не задраенном положении. Если подобьют и придется раненным выбираться, то сил тяжелый люк поднять может и не хватить, а так… так полегче. Фокус с куском ремня-предохранителя известный, но Митрич усовершенствовал, присобачил склепанный крючок.

— Да оставь ты хрень эту! — не выдержал Олег. — И так нормально придумано. А если шибко психуешь, сам вылазь, мы управимся.

— Не пыхай, командир. И вообще это не хрень, а малое танково-воинское изобретение. В мирное время оформили бы бумагу, нам бы знаки «Изобретатель бронетанковых войск» вручили. Там и денежная премия полагалась, кажись.

— Я бы премию квасом взял, — сказал снизу Тищенко. — Пить охота, жуткое дело, а вода во фляге — вообще не то. Ну, долго там ждать?

— Ждем. Мы, между прочим, не одни.

Двигатель, даже на малых оборотах, почти заглушал звуки боя, казалось, что снаружи дышит, ерзает и трещит костями большая корявая тварюка, может, даже кабан — щетинистый, злой, с налитыми безумием глазами. Вряд ли в здешних свинарниках этакие зверюги обитали, но вот же он — рядом, чувствуется.

Олег покачал головой и поправил танкошлем — вот же странные мысли, даже какие-то дикие, лезут и лезут.

— Чего удивляешься? — понял что-то свое Митрич. — Нормально пойдет, главное, уверенности и фарта не терять.

Ожила радиосвязь:

«Ноль-два», мы на позиции. Готовы'.

— «Принято.» Начинаю. Тищенко, жми! Поддержат нас.

Мехвод ответил что-то невнятное, «тридцатьчетверка», снося остатки ограды, рванула вперед…

Наши Т-34–85 перед атакой.

… Искажает все-таки оптика. А на дороге — ад. Месиво из машин, наверное, с километр длиной, казалось, их там все-таки меньше. Но уцелевшие обходят разбитую «голову» колонны, ползут и по полю, и по обочинам — дым там сплошной. Еще бьют по дороге из изрытой воронками траншеи саперы… и на высоте 14,7 кто-то стреляет, и в рощице бой, пылает улочка Пойз…

… все это не важно. Где гады? О «Хетцере» нельзя забывать, орудие там не подарок, тоже серьезное…

… вот же… сплошной дым. Горит самоходка рядом, хвост дыма к земле прибивает, одновременно и маскирует, и не дает дорогу рассмотреть…

…предупреждающе кричит Тищенко, «ноль-второй» клюет носом, едва не цепляет стволом орудия землю… а казалось — ровное поле, только чуть заметный подъем к дороге…

…пока не заметили немцы? А надо, чтобы засекли, должны показать себя, выдать. Сейчас все немцев ищут: наводчики и командиры «тридцатьчетверок», майор Лютов, артиллеристы у последнего батарейного орудия… если живы, конечно…

… нужно себя обозначить.

— Тищенко, «короткая»!

Понятно, что на душе у мехвода, но встает танк — явно цель на поле, уже не заслоненная подбитыми самоходками, сейчас только так и не удравшая «четверка» торчит чуть правее… гол и очевиден «ноль-второй», такой голый, что аж мурашки по спине, аж ноги у товарища Терскова холодеют…

…В прицеле машина на дороге — горят клочья тента, но прет упорно грузовик, строчит с кузова автоматчик, даже вроде зубы скалит. Пьяный что ли?

…— стрел!

… рыкает орудие «ноль-второго»…

Олег успевает увидеть, как слетает кабина с грузовика, а сама машина еще движется, и автоматчик вроде цел, засранец. Эх, туда бы осколочно-фугасный. Ладно, себя обозначили, должны немцы увидеть. Где же «Тигр»⁈ Покажись, кот вонючий…

…— Подкалряжай!

… вздрагивает, сотрясается мир в оптике, норовит совсем выпрыгнуть, руки командира-наводчика непрерывно работают, подправляют хитрый мир обратно… Рвет рычаги Тищенко, машину кидает, ревет в предчувствии «тридцатьчетверка»…

… Машины, машины, тела под ними, мотоцикл на боку, вздыбивший коляску, пламя, дым, цистерна поперек дороги, пылает факелом… нафига им была нужна цистерна? до Берлина решили пробиваться? броневик, люки откинуты… пуст, легковая, черная кукла-силуэт сидит в пламени за рулем…

… где они, суки⁈

…пульсирует огонек за щитком пулемета — бронетранспортер на дороге неподвижен, накренился к обочине, а фриц-пулеметчик упорен, по высотке саперной лупит…

…Олег бьет из курсового пулемета длинными — не сколько в пулеметчика — на ходу разве попадешь? — как по дороге вообще. Патронов не жалеем, в «ноль-втором» полный боекомплект…

…Ну⁈

Закричали разом: эфир и дед:

— Бьет!

«Вижу, „ноль-два“! Он за командирским броневиком, антенна…»

…Кажется, за башней снаряд прошел. Нет, не видел Олег, просто чувство такое возникло. «Тигр» ударил или самоходка? Да где тот «командирский броневик»⁈

…— стрел!

Олег бьет сходу — дорога уже близка, если момент в прицеле уловишь, не промажешь…

… снаряд прошивает борт грузовика, следом протыкает что-то бронированное, уходит как сквозь картон, наверное, до моря долетит…

…— покалряжай!

Лязг затвора…

…— тов!

…Из деда-Иванова недурной часовщик бы вышел, тик-в-тик работает…

…где же «Тигр»⁈ Где самоходка⁈ Где⁈

…неслышно стрекочет, сыплет в мешок гильзы курсовой ДТ — остаток диска — в машины, тенты, ящики, падающие и лежащие тела… пуст диск…

…В это мгновение в «ноль-второй» попадают…

Звон Олег услышать не успевает. Сразу чернота…

… на секунды, наверное, отключился… еще движется танк. Еще живы. Не горим. Лицо мокро, нос дыма не чует. Наверное, дым вверх уходит — верхний люк распахнут. Снаружи разевает неслышно рот Митрич, тянет за комбинезон, дергает вверх…

— Куда⁈ — возмущается Олег. — Целы мы, целы!

Отцепляются лапы Иванов, и сам дед исчезает. Сшибли или спрятался?

…Утирая лицо (кровь? или забрызгало чем?), командир «ноль-второго» тянется к оптике…

…Колонна… дорога рядом… черный дым, оранжевое пламя… бежит немец без каски, рукой вторую руку — перебитую — поддерживает. В просвете между машин и дыма характерная корма «Хетцера». Нет, эту самоходку, наверное, много раньше подбили — почернела, почти угасла…

… медленно ползет «ноль-второй», заклинена скорость, выдувает пороховой дым, распахнуты верхние люки и внизу дневной свет. Выскочил Тищенко, когда попали?

… почти мертва «тридцатьчетверка», вялыми черепахами проминают гусеницы землю вдоль кювета. И старший лейтенант Терсков сейчас помрет — ранен, тупая боль идет снизу, волнами, сейчас прохватит до мозга…

… может, еще и нет? Еще не смерть? Правая нога слушается, неожиданно легко Олег сползает на дно боевого отделения. Шевелимся, больно, но шевелимся. Удастся за рычаги сесть?

… занято место мехвода. На сидении Тищенко. Убит…

…Люк задраен, свет не от него — пробоина от снаряда левее — вошел в борт, почти точно в место мехвода, но голову Тищенко не зацепил, только тело разорвал и ушел дальше — к пустому месту радиста, рацию точнехонько разнес, и дальше — на свободу — выходное отверстие в броне зияет…

… а танк-то на ходу.

… пытался Олег сдвинуть тело, понял, что мычит от напряжения, но тщетно — ногами не упереться — левой как нет, и разорванный мехвод как свинцовый… нет, не справиться…

… старший лейтенант Терсков обессиленно замер…

… стреляют вплотную, рядом, и орет кто-то… по-немецки? Или просто непонятно? Опять бахнули? Дед отбивается? Немцы в «ноль-второй» лезут?

…Олег поковырялся, достал из кобуры ТТ… толку с пистолета, а? Хотя если ногу оторвало, следует застрелиться. Вот давно насчет этого момента решил, зачем инвалид, кому нужен, бабуле с безногим мучиться, что ли? А Оля вспомнит когда-нибудь, ну, должна же вспомнить…

…Стреляться раздумал. Как-то глупо стреляться, когда полной ясности нет. «Ноль-второй» куда-то ползет, нога в штанине, может и оторвало, но не совсем, вдруг залатают. От боли в башке полная каша, так такое не первый раз. Человек — он живучий, танкист — вдвойне, такая уж воинская обязанность…

…а снаружи опять стреляют. Да что там происходит, мать их…

Олег сунул пистолет за пазуху, подтянулся и оседлал скользкое сидение наводчика. Утер нос — всё в кровище, и опять из обеих ноздрей хлещет, прямо рок какой-то с этим носом, тут станешь как Митрич суеверным…

… в оптике клубился сплошной дым… с другой стороны тянулось поле, немецкий грузовик, под бок ему открытый «кабельваген» приткнулся — сидит на заднем сиденье фриц какой-то, голову откинул, отдыхает… а стрельба вроде как совсем посторонняя… автоматная очередь, орут… вот бабахнуло орудие… рядом, и по звуку — танковое…

…Олег пытался собраться с мыслями, но тут отвлек короткий стук по броне. Поднял голову и слегка оторопел — по кромке люка заряжающего катилась немецкая граната-«колотушка». Сделала медлительный полукруг и исчезла, соскользнув по внешней покатости башни. Хлопнул взрыв, слегка зазвенело в ухе…

… охтыжбожешьмой, сказал бы Грац…

…«ноль-второй» во что-то ткнулся — довольно мягко — начал с усилием пихать впереди себя… В машину немецкую уперлись, прямо в капот… дверцы распахнуты, лобовое стекло разбито… ничего, катится машина назад, ей тоже уже пофиг…

…и тут старший лейтенант Терсков увидел немецкую самоходку — живую, поскольку пальнула чуть ли не в упор… нет, не в очевидно пустую и убитую, хотя и ползущую, «тридцатьчетверку» — а куда-то вдоль дороги ударила самоходка. Не иначе, опять по траншее с упорными саперами-«линдовцами»…

…Олег не особо поверил своим глазам, утер рукавом лицо, глянул снова…

…«ноль-второй», безразлично пихающий мертвый грузовик, успел проползти еще метра три-четыре… дорога никуда не делась, «Хетцер» теперь была видна с левого борта и кормы — самоходка пряталась за армейским автобусом с длинной немецкой надписью на борту, нюхала не особо длинным стволом дым, целилась…

Олег даже хмыкнул от удивления — вернее, попытался хмыкнуть, но больше вышло бульканье разбитым носом. Однако везет напоследок. И орудие заряжено, и башня почти куда нужно развернута, и немцы остатки русской жизни в «ноль-втором» прозевали…

… слушалась наводка, пальцы только обтер об комбинезон, чтобы не скользили… довернул орудие, почти не спеша — а хрен вы теперь что успеете… снаружи закричали по-немецки… но поздно, гады-фрицы, вам вопить, прошляпили…

— Выстрел! — сам себе скомандовал старший лейтенант Терсков, и прозвучало вполне себе отчетливо. Прямо даже порадовало уверенностью.

…Нажал на спуск. В последнее мгновение испугался — откажет орудие, не может такой удачи привалить. И вообще вот так — в упор — никогда не стреляют — не бывает такого, вон, канистра и запасной каток, закрепленные на броне самоходки, весь прицел занимают…

Выстрела Олег не слышал — сдетонировала боеукладка за прошитой в упор броней «Хетцера»…

… опять живой, что ли?

Вот теперь в ушах звенело, так звенело. И болью дергало, так дергало, что Олег закричал. Это его самого дергали, наверх пылись выдернуть. Сверкали над люком оскаленные зубы Митрича. Страшная все же у него пасть…

— Ори, но лезь! — рычал Митрич. — Горим!

Ну да, дым. А звук крика как сквозь вату, но пробивается.

Олег попытался толкнуться здоровой ногой, вроде помогло…

…Скатились с башни — заряжающий и командир, винтовка, руки-ноги окровавленные… от удара об землю в голове заново потемнело.

Очнулся от боли, лежа. Митрич оказался рядом — привалившись спиной к катку, заряжал винтовку.

— Немцы⁈ — Олег полез за пазуху за пистолетом.

— Не. Драпанули, — заряжающий закашлялся — клубы дыма прибивало к земле.

— Отползать надо. Взорвемся, — прохрипел Олег.

— Лежи, ползун. То с самоходки тянет, удушает, а наш-то погас. Полагаю, на наш «ноль-второй» малость плеснуло, когда ты самоходку бахнул. Вот же… в упор саданул, чуть ствол не упер. Предупреждать же надо. Я едва соскочить успел.

— Я команду давал. Но тебя вообще не видел.

— Да шучу я, — Митрич действительно хихикнул, оперся на локоть, что-то высматривая между катков. — Лежи спокойно, Олежка, ты кровью порядком изошел. Подобрать должны, но пока беспокойно тут у нас. Шныряют, суки.

Олег посмотрел на свои ноги — обе на месте, больно адски, но не оторвало же. Забинтованы поверх разрезанного комбинезона, но уже не белые повязки — пропитало. На левую жгут наложен, затянут-закреплен вместо палочки-рычага ножнами кинжала, наверняка немецкого, черного с серебряшками, из-под багряного бинта записка торчит.

— Как положено — точное время наложения повязки, — пояснил Митрич, не отрываясь от высматривания между катками. — Мне фельдшерша Варлам весь мозг прозудела «положено, а не делают, вопиюще пренебрегают».

— Митрич, ты фельдшершу тоже успел того… от-инвентаризировать? — пробормотал Олег.

— Я⁈ Да никогда! Просто насчет правильных повязок по случаю беседовали. Олежка, ты кончай бредить, держись, санитары скоро будут.

Где-то совсем рядом протарахтела автоматная очередь — Митрич удобнее перехватил винтовку, Олег снова полез за ТТ, но пальцы стали окончательно ватные. Впрочем, вслед за автоматной очередью донеслось матерное, тоже довольно длинное.

— Может, власовцы? — сонно предположил Олег — глаза неудержимо закрывались.

— Нету тут никаких власовцев, одни фрицы. Держись, говорю.

Не особо держался старший лейтенант Терсков — уносило в беспамятство непреодолимо. Но дергали — то Митрич, то бойцы, когда в кузов поднимали. Потом ехали в грузовике с другими ранеными, машина вихляла между битых немецких автомобилей, трясло немилосердно, кричал сапер с размозженной рукой.

— Держись, братва, тут уже рядом, — призывал стоящий на крыле Митрич. — Вижу — дальше почти ровно пойдет. Вон, командир, гляди, стоит, паршивец, и коптить уже перестал.

Олег увидел — рядом, буквально в трех метрах от борта проезжающей машины — проплывала сероватая броня, распахнутые люки на характерной башне, — «Тигр», тот самый, «Королевский». И номер памятный — 217.

— Кто его стукнул-то? — с некоторой ревностью пробормотал Олег.

— Кто-кто, пехота, понятно. Мы отвлекли, а они изловчились, и готово! — радостно прокричал Митрич.

— Контрразведка «Тигру» сожгла, — прохрипел сапер, тоже раненый в ноги. — Я видал — подкатили по дороге прямо в бронетранспортере — он же с виду фрицевский — только нашу «Л» и звезду маскосетью завесили. Немцы такого западла не ждали — на дороге каша, бронетранспортер с ихнего тылу катит, нормальное дело. «Тигр», гадина, по нашей высотке долбит, не отвлекается. Тут контрразведка как бахнет «фаустами» прямо с борта. Там — на бронетранспортере, их подполковник лично командовал — здоровенный такой, знаете, небось…

— Знаем, — признал Олег, испытывая даже некоторое разочарование. Наверняка уже кончаются у немцев «Королевские тигры», вряд ли удастся подстеречь еще одного. Да и «ноль-второй» пока еще починят, сейчас совсем танков в ОМГП не осталось. Хотя танк наверняка быстрее восстановят, чем старшего лейтенанта Терскова вылечат. Если он — Терсков — вообще куда-то живой доедет. Что ж так трясет-то⁈

«Королевский тигр» (еще недобитый)

Окончания тряски Олег не помнил. Оно и к лучшему, что без сознания катил, поскольку прусские дороги принято сильно перехваливать. Нет, так-то неплохи, но не в те апрельские дни.

Приходил в себя в санбате, слышал, как медики сообща пытаются бумажку из-под жгута прочитать — кровью сильно пропитало. Вот же медицина — удивительная наука: нет бумажки — плохо, есть бумажка — еще хуже.

Потом оперировали, осколки вынимали, но этого Олег не помнил. Да и что такие нехорошие моменты помнить? Обычное санбатское дело. Вот что и наркоз имелся, и обе ноги на своем месте остались — это товарищу Терскову очень даже повезло.

[1] Ныне поселение не существует, да и в 1945-м упоминаний документальных упоминаний о нем не найдено. Название, видимо, имеет некое отношение к древнему и дремучему лесу Пойз, находившемуся некогда на данном полуострове.

[2] Фишхаузен (в переводе «рыбный садок») ныне город Приморск.

[3] Аналогичный случай автору довелось наблюдать лично — почти в том же самом месте, но в 1968 году. Наши войска выходили из Чехословакии после известных событий. Колонна потрепанной бронетехники и грузовиков двигалась по одной из центральных улиц Калининграда — по Ленинскому проспекту. На тротуарах стояли горожане, смотрели, махали, приветствовали солдат. Раздались крики, один из грузовиков остановился — из-под тента выскочил боец — увидел у дороги свою маму.

Такой вот случай, к сюжету отношения не имевший, но произведший на малолетнего автора большое впечатление. Автор тоже с мамой на тротуаре стоял, смотрел. Совсем недавно это было.

[4] Правильнее — легкая самоходная артиллерийская установка истребитель танков «Хетцер» (нем. Hetzer), САУ выпускалась с апреля 1944 года. Боевая масса около 16 тонн, вооружение 75-мм пушка и пулемет МГ-34. В наших частях называлась чаще просто «самоходка», не имелось у наших военнослужащих привычки вдаваться в путанную немецкую классификацию и неблагозвучные названия.

[5] Прозвище немецкого реактивного шестиствольного миномета. За характерный звук снарядов нашими солдатами именовался «ишак», «скрипун» или «скрипуха».

[6] Скорее всего это разновидность 20-мм зенитного автомата FlaK 28/30/38, но в наших войсках их все подряд именовали «Эрликонами». Стрельба велась магазинами емкостью в 20 патронов.

Глава 21

и21. Канал

17 апреля 1945 года

Кёнигсбергский морской канал

6:43

Ничего не видно — Евгений опустил бинокль. Нет, в смысле, видно — клочья серого тумана, угадывающаяся вода, смутные берега — но ничего не понятно. А ведь места знакомые, сколько раз их на карте видел, на аэрофотоснимках… гм, сейчас — с воды — вообще не то. Не был готов к морским прогулкам товарищ Земляков, оттого явная смутность в организме. Волнение небольшое, но подташнивает слегка, и аппетита нет. Кстати, непонятно — это уже морская прогулка или еще речная? Вышли из устья Прегеля или еще нет?

Грузилась оперативно-тыловая группа в некоторой спешке. Катер должен был подобрать прямо в городе, по ориентиру моста, место понятное, но в темноте, да с полуразрушенной набережной… Луч прожектора только слепил, опасались рацию и батареи окунуть, но окунулся раззява Тяпоков. Ну, у бойца никакого десантного опыта, отчасти можно понять…

Впрочем, все это было позади. Тяпка сушился в машинном отделении, рация суха и работоспособна, да и вообще светает, как-то легче…

Евгений подумал — а не убрать ли ненужный бинокль в чехол? — оптика чужая, инженер опергруппы позабыл, когда их группа из Кёнигсберга выдвигались. Ну, сейчас вернем. Если благополучно доплывем, конечно.

На палубах боевых катеров Евгений бывал редко и успел отвыкнуть. Конкретно эта палуба — символически бронированная, в свежих отметинах от осколков и пуль — особого доверия не вызывала. Бронекатер не совсем исправен, был поврежден. Едва встал на ремонт, как его спешно сдернули — переправляй контрразведчиков, им «спешно, немедленно, срочно». Команда особого энтузиазма не выказывала — не выспались товарищи краснофлотцы. Да и пассажиры не в восторге. Между прочим, уважающие себя опергруппы если и грузятся на катера, то на полностью исправные и вооруженные. Хорошо, что у данного «БК-199»[1] проекта 1125 двигатель вполне исправен, ну, судя по движению и ровному звуку двигателя. Из очевидных недостатков имелось нерабочее орудие в основной башне — ствол пушки максимально опущен, довольно нелепо танковая башня, «повесившая нос», выглядела. Ну ничего, нам не так далеко — до Циммербуде и сойдем.

— Любуетесь берегами, товарищ контрразведчик? — крайне корректно, но отвратительно-намекающим тоном поинтересовался командир катера, стоящий в двери катерной невысокой боевой рубки.

Лейтенант носил красивую фамилию Одинцов, было ему двадцать четыре года, и, судя по единственной медали, характер лейтенант имел непростой.

— Погоду пытаюсь определить, — миролюбиво пояснил Земляков. — Но тут непривычно, все по-морскому. Что там с прогнозом-то?

— Переменная облачность, волнение… собственно, зачем вам волнение в баллах? — сумрачно уточнил командир.

— Нет, волнение мне не обязательно, — признал Евгений. — Волнение я и так ощущаю.

— Именно. Вы прогуливайтесь по палубе осторожно, у нас не прогулочный катер, можно и за борт соскользнуть.

— За борт — это вряд ли. По Черному морю доводилось ходить, с катеров высаживался, до сих пор обходилось без соскальзований, — пояснил старший лейтенант Земляков, слегка меняя тон.

— Ага, тогда понятно, — командир поправил туго затянутый под подбородком ремешок фуражки. — Опыт, значит, имеете? Извиняюсь, с виду-то не сразу понятно.

— Если с физиономии офицера-контрразведчика вся биография разом считывается, то что это за контрразведчик? — улыбнулся Евгений.

Командир и сигнальщик-наблюдатель засмеялись.

— У моста впопыхах слегка ругались, так это дело понятное. Нас вчера слегка побили, орудие вышло из строя, только на ремонт встали, вооружением занялись, весь вечер возились, а тут «сниматься немедленно, в Циммербуде выходить», — с примирительными нотками пояснил Одинцов. — Определенная полундра получилась, команда третьи сутки без отдыха. Да еще без основного вооружения сейчас идем. Мало ли…

— В том и тайный смысл полундр, — вздохнул Евгений. — Мы вот тоже направлены без основных сил и по полундре. Приказ. Так что забудем про ругань, товарищи героические катерники, на войне без ругани, как и без полундры — редко получается.

— Очень точно говорите, — покосившись на командира, подтвердил сигнальщик. — Всякое бывает.

— Не отвлекайся от наблюдения, старшина, — сурово, но не чересчур, приказал Одинцов. — А вы, значит, товарищ старший лейтенант, сопровождаете, э-э… служащую? Или она подконвойная?

— Это товарищ Мезина — подконвойная? — удивился Евгений. — Да с чего это? Опытный специалист, проверенный боевой офицер. А что из кубрика не выходит — так спать завалилась. Рационально использует минуты отдыха. Говорю же — опыт.

— Вот оно как. Еще раз извиняюсь, видимо, не в свое дело лезу, — справедливо предположил лейтенант Одинцов.

— Да обычное дело. Товарищ Мезина, она такая — вызывает непременные вопросы. Все подряд интересуются. Но насчет подконвойной — это ты, лейтенант, оригинальную версию выдвинул. А вы где вчера воевали-то? Если опять же не секрет?

Оказалось, «199»-й ходил на перехват конвоя, наши катера утопили два судна с немцами — «сплошь офицеры, в черной форме, сдаваться не хотели».

Насчет «офицеров в черной форме» старший лейтенант Земляков кое-что знал, поскольку участвовал в написании служебно-оперативной ориентировки о «предполагаемых мероприятиях по пресечению эвакуации противника». Не столь «сплошь офицеры» на тех судах были, как сплошь танкисты из 5-й танковой. Перехватили, значит, не прошляпили[2].

— Это правильно. Нужно пресекать, а то будут драпать, — одобрил Земляков недлинный военно-морской рассказ. — А позже ваши катера конвой перехватывали?

— Да куда же немцы полезут? — удивился командир катера. — Видят, что топят без долгих разговоров. Проще на суше сидеть и сдаваться.

— Это да, проще, — согласился Евгений.

Что-то со вчерашнего дня все не очень по плану шло. Углом «калька» выперла. Должны до последнего немцы конвои отправлять: к остаткам фатерлянда драпать, а то и в соседние, теоретически нейтральные страны, надеясь на благополучное и почетное интернирование. А тут сплошные новые вводные поперли. Ничего, через час сеанс связи, узнаем, как дела у оперативников и на электростанции. Собственно, скоро сами в Пайзе будем. Хотя туман… и как речные катерники этак на ощупь ходят? Это же не Ока, и даже не Волга, вообще чужие малознакомые берега…

Моряки прислушивались:

— Кажется, артогонь, товарищ командир? — сказал сигнальщик.

— Похоже, — лейтенант Одинцов не отрывался от бинокля.

Лично старший лейтенант Земляков — офицер сухопутный, но на слух не жалующийся — кроме рокота двигателя и плеска воды ничего не слышал. Специфика, однако, да еще туман звуки глушит.

От непонятности как-то не по себе становилось, даже подташнивание и головная боль усилилась.

— Радиограмма, товарищ лейтенант! — закричали из скрытой в тесных броне-недрах радиорубки.

Евгений переглянулся с сигнальщиком. Было понятно, что что-то случилось.

— Сейчас развернут нас, — глухо сказали из-за брони рубки — там за штурвалом стоял рулевой, слышавший разговор, но невидимый. — А я говорил — с таким авралом выходить — толку не будет.

Слова рулевого-пессимиста не замедлили подтвердиться. Взлетевший наверх командир гаркнул:

— К бою!

Старший лейтенант Земляков наблюдал за приготовлениями — собственно, разбегаться с молодецким топотом по своим башням, торпедным аппаратам и отсекам моряки не могли, поскольку «199»-й был компактен, башен имел всего две с четвертью — танковая и две открытые пулеметные, — а торпедный аппарат и вообще отсутствовал, да и команда была численностью всего в семь человек[3], плюс суровый лейтенант Одинцов.

Следовало сходить в кубрик и взять личное оружие. Едва ли ППС способен сыграть заметную роль в морском бою, но если срочно высаживаться на берег, то вполне пригодится. Кстати, хорошо, что не открытое море, тонуть в широких соленых водах Евгению совершенно не понравилось, имелся опыт. Но сейчас хотелось бы узнать, что стряслось. Соизволит Одинцов сообщить или это ниже его командирского достоинства?

Одинцов изволил:

— Извиняюсь, товарищ контрразведчик, прежде всего у нас идет проверка боевого порядка. Ситуация складывается такая: наш дозор обнаружил конвой противника, атаковал. Согласно приказа все катера дивизиона выдвигаются к месту боя. Нам тоже приказано поддержать огнем и маневром, но со второго эшелона. Собственно, у нас иного выхода и нет. Немцы в канале, почти рядом с Циммербуде, высаживать вас сейчас опасно. Могу продемонстрировать карту, места для маневра тут немного. А у меня четкий приказ. Между прочим, боевой…

Вот же вредный характером лейтенант — по-любому достанет.

— Твою… Одинцов! — зарычал корректный и интеллигентный переводчик. — Ты мне что тут лепишь⁈ Я от тебя требую от боя уклоняться? Или в катерные дела вмешиваюсь? Приказано — выполняйте. А карту я получше тебя знаю, и, кстати, мы не к теще на блины едем. Морского волка он тут строить будет. Я, к твоему сведению, Кёнигсберг с автоматом насквозь прошел, когда вы еще на подходе по тинам Прегеля болтались.

— Я вообще не то имел в виду… — сбавил пафоса Одинцов.

— Что вы тут напрягаетесь? — поинтересовалась неслышно возникшая на палубе Катерина.

Товарищ Мезина была чуть румяна со сна, приглаживала встрепанность светлых волос. Прямо боевая русалка с расстегнутым, свежеподшитым воротом гимнастерки. Понятно, что лейтенант Одинцов окончательно онемел и стушевался.

— Да про карту дискутировали, — пояснил Евгений. — Тут срочная вводная: впереди катерники ведут бой с конвоем противника. Нам приказано поддержать, а уже потом следовать по маршруту.

— Поддерживаем, и сразу идем к месту, — пробормотал Одинцов, отводя взгляд. — Приказано не рисковать.

— Ага, понятно. Сейчас личному составу сообщу, будем готовы, — сказала Катерина, и одергивая гимнастерку, двинулась в кубрик. Со спины представительница контрразведки производила на непривычных людей тоже сильное впечатление.

— Старшая лейтенант — семейная, — сообщил Евгений даже с некоторым сочувствием. — Но человек она очень проверенный и надежный. Лейтенант, мы чего собачимся, а? Дел иных нет?

— Дурю чего-то, — неожиданно искренне признался Одинцов. — Наверное, с недосыпу. Подумалось, конвоируешь ты девушку. Я ее в Москве видел, когда в театре были, мы от дивизиона на экскурсию ездили. Её, генерала.… Подумал, сослали на фронт, вот ты и везешь.

— Вот ты чудак. Романтик. Какое там «сослали», обычная оперативная работа, Катерина у нас ведущий специалист. А с генералом у нее ничего такого, просто дружат еще с довоенных времен, они тогда вместе служили. Какие тут фантазии? Сплошная проза жизни.

— Иной раз напридумаю, со мной бывает, — признался лейтенант.

— Всё, забыли. Меня Евгений зовут. Вообще-то, по специальности я переводчик.

Лейтенант пожал протянутую ладонь:

— Виноват. Всё недосыпание, голова как чугунная.

Кратко обсудив действия и обязанности пассажиров в предстоящем бою, Евгений двинулся в кубрик. Чуть задержался у броне-двери — стрельба над морем, удары орудий и стрекот пулеметов стали очевиднее, хотя двигатель все равно заглушал. Наверное, где-то недалеко воюют, просто ветер и шумы заглушают.

Речной бронекатер проекта 1125

Опергруппа сидела в тесноте кубрика, проверяла вооружение, Звягин осматривал свои гранаты — по саперской привычке боец был весьма запаслив.

— Вот с карманной артиллерией торопиться не будем, — предупредил Евгений. — По боевому корабельному расписанию мы в резерве, сидим вот здесь, ждем команды. Командир катера тут крут, у него не забалуешь.

— Вообще зверь. Наверное, боевые поэмы в свободное время сочиняет, — кивнула Катерина, закрывая затвор карабина.

— Не исключено, — признал Евгений. — Боевые поэмы и штурмовые сонеты, да. С фантазией человек. Рядовой Тяпоков, ты чего бледный? Предбоевое волнение вполне естественно, для бойца нормально. Вот в воду больше падать не надо, второй раз вообще не смешно будет.

— С падением случайно вышло. А так я готов, — заверил боец, деловито протирая очки. — Бледность, это не от трусости, а от волны, слегка укачивает.

— Прав Тяпка, меня тоже мутит, — признался радист. — Побыстрее бы на сушу.

— Морская болезнь тоже вполне нормальна для сухопутных военнослужащих, почти все ей подвержены. У нас только товарищ старшая лейтенант к морю привычна.

— Да, пришлось порядком поплавать в последнее время, чуть привыкла. Но на сушу я тоже хочу, мне там больше нравится, — сказала Мезина, критически оглядывая личное оружие.

Карабин был у нее временно — на время дороги, пока до старшины Тимы и ящика с дорогой сердцу СВТ добирается. Теперь понятны чувства и настроения былой начальницы: вроде ничто не предвещало, просто очередной переезд, а теперь вот — как нарочно, бой и внезапная неопределенность, а самозарядки нет. Как тут суеверным не станешь?

Катерина рассказывала о необыкновенном спасительном военно-морском сыре, соленом и действенно снижающем неприятные последствия качки, рядовой состав слушал, но неизбежно отвлекался на звуки извне. Кроме команд из рубки «199»-го, была слышна стрельба — уже совсем близкая, странно искажаемая водой и броней корпуса.

— Выгляну, оценю обстановку, — не выдержала Катерина.

— Нет уж, у меня контакт с командой, я пойду, — сказал Евгений, вешая на шею автомат.

Выбрался на палубу, и немедля весьма даже неинтеллигентное слово сорвалось. Глазам поверить трудно: впереди было полно судов, катеров и всяких иных плавсредств. Буксиры и лодки, баркасы и баржи, плоты из бочек, какая-то неуклюжая каракатица непонятного назначения, похожая на землечерпалку[4] — вся эта бомжеватая немецкая эскадра рассыпалась практически во всю ширину канала.

Возможно, даже почти наверняка, отходя от берега, немецкий караван пытался соблюсти некий порядок движения. Но вряд ли это было возможно даже теоретически при столь разношерстом составе. Когда ночной туман рассеялся, и караван был обнаружен парой советских дозорных бронекатеров, все мигом смешалось…

Конвой был обнаружен в 7:10. Радиосообщение было отправлено немедленно. Первым делом бронекатера атаковали БДБ[5], прикрывавшие караван. Завязался бой. Из Циммербуде уже шла группа поддержки…

Нашим катерам удалось быстро поразить одну БДБ, через 25 минут района боя достигли основные силы дивизиона. Четыре немецкие береговые батареи, расположенные у Пиллау, отчаянно пытались накрыть снарядами советские бронекатера. Но наши верткие катера сразу сократили дистанцию, сосредоточенным огнем потопили вторую быстроходную десантную баржу. К 8 часам утра конвой остался без прикрытия…

Еще стреляли куда-то в сторону немецкие батареи. Бить точнее они не могли — опасались попасть по своим судам и лодкам. А советские бронекатера шли прямо среди немцев…

…Колотила, заглушая все на свете, спарка ДШК в башенке. Евгений, сжавшись на корме за низким бронированным «бруствером», стрелял короткими очередями, и сам не слышал своих очередей. С палубы стреляли все, кто мог… немцы были рядом, до ближайшего баркаса можно было допрыгнуть — прямо на спины лежащих, прошитых пулями солдат, кто-то там шевелился, дым с пылающего буксира несло по воде, казалось, мертвые и живые на воде и в лодках одинаково корчатся, пытаются нырнуть, исчезнуть из этого ада…

…Из дверей рубки стрелял из своего ТТ лейтенант Одинцов, стрелял из винтовки старшина-сигнальщик. Главная — ныне маломощная — башня «199»-го разворачивалась, пульсируя спаренным с пушкой ДТ…

— Сдавайтесь! Сдавайтесь, идиоты! — кричал по-немецки Земляков, вставляя в автомат очередной магазин.

На корме баржи — короткой и неуклюжей — наверное, тоже речной — размахивали чем-то белым, тряпочным, привязанным к веслу или багру, кричали хором — баржа была набита немцами теснее банки шпрот. Сдавались. И одновременно с носа баржи кто-то вел автоматный огонь, строчил длиннющими очередями, то ли сойдя с ума, то ли спеша выпустить все оставшиеся магазины — вспышки двух автоматных стволов пробивали завесу дыма.… В середине баржи разорвался снаряд — ударил не «199»-й, врезал кто-то из идущих параллельным курсом бронекатеров…

…Хрустели, уходили под воду лодки, сминаемые форштевнем бронекатера, пытались отплыть с курса головы-буйки, волны укачивали то ли убитого, то ли живого немца, неподвижно висящего в спасательном круге и светлеющего нижним бельем.

…Бронекатер проскочил мимо самоходной баржи с двумя надстройками — оттуда хаотично стреляли, контрразведчики прятались за рубкой и башней, сапер Звягин успел метнуть две гранаты на огрызающийся огнем борт немецкого корыта…

…В клубах дыма промелькнул силуэт соседнего дивизионного бронекатера — скользил старший собрат «199»-го — «проекта 1194», две его развернутые танковые башни попеременно всаживали снаряды в длинную баржу с обрубленными буксирными концами. Баржа вздрагивала от попаданий, почти так же вздрагивал бронекатер от отдачи орудий, и снова бил…

…На корме «199-го» ранило Звягина, пуля попала в кирасу, срекошитировала в шею. Раненого поволокли в люк кают-компании, сапер хрипел, что останется, стрелять еще может.

— Уймись! — приказала Катерина. — Без тебя флот управится, мощь имеется.

Тащили раненого по усыпанной гильзами бронепалубе, всего два шага, а того и гляди поскользнешься.

В люке товарища подхватил Горнявый — радисту высовываться на палубу запретили категорически, сидел, снаряжал магазины.

— Братцы, у нас боекомплект кончается. Патронов последние две пачки.

— Поэкономим. Перевязать человека сможешь?

— Я же курс проходил. Щас в лучшем виде… держись, Звяга.

Внизу уже лежал раненный краснофлотец, скрежетал зубами — пуля колено раздробила…

…Корпус катера вздрогнул — протаранили плот, фонтаном взлетела вода… в волнах по обоим бортам кричали по-немецки, взывали к богу и проклинали. Старшему лейтенанту Землякову было не по себе — лучше бы язык разучился понимать. Да как в такое вообще поверишь? Ад на волнах. Но ведь продолжают стрелять, в упор стреляют, с обломков плота, прямо из воды. Вот опять звякнула по броне пистолетная пуля…

…Уже умолкли прожорливые ДШК — кончились патроны. А по катерной броне все щелкали и щелкали пули — стреляли с небольшой шхуны — нос ее пылал, а с кормы продолжали вести винтовочный огонь и кричали «Für Führer und Vaterland!»[6]. С огибающего шхуну «199»-го отвечали матом, за приоткрытой дверью боевой рубки лейтенант Одинцов набивал магазин ТТ, ронял патроны…

…Ведя огонь двумя «дегтяревыми» — башенным и с установки на рубке, «199»-й вновь прошел мимо шхуны — она была великовата для таранного удара. Вонзались в дым трассирующие очереди, и Земляков тоже стрелял — короткими экономными очередями, находя вспышки выстрелов, угадывая фигуры с оружием в руках. И неизбежно цепляя пулями соседей стрелков — шхуна была набита солдатами. Стонал и скрипел ее деревянный корпус, стонали немцы.… Сколько их там было? сотня? полторы?

…откуда-то бил немецкий пулемет — часто дробило по бронерубке.

— С катера, с катера лупит! — кричала Катерина.

Ведя ответный огонь, «199»-й устремился на малую посудину, уже потерявшую ход. Но с носа — обводы изящные, наверное, когда-то скоростным был, старательно лакированным, гордостью богатого хозяина — всё строчил пулемет, старый MG-13, было видно, как немец рядом держит наготове магазин…. Вот прервались, меняют магазин…

Рядовой Тяпоков, подправляя запястьем очки, стрелял из автомата одиночными, и после каждого неудачного выстрела бормотал одинаковое неумело-матерное.

— Спокойнее, никуда не денутся, — прохрипел Евгений. — Патроны экономь.

Пулеметчика свалила Катерина — заново перешедшая на карабин, к нему патронов еще хватало.

Бронекатер подмял изящную посудинку, раздавил ей нос — катерок-игрушка ушел под воду почти мгновенно. «199»-й обогнул полузатопленный баркас. Стихала стрельба, в воде было полно голов плавающих людей. Да, фрицев, фашистов, но все же, если без оружия, наверное, уже людей…

— Кончено, кажется, — пробормотала Катерина.

— Нужно как-то организовывать. В смысле, спасать.

К 9 часам утра с караваном было покончено[7].

Гаркал по-немецки в жестяной рупор старший лейтенант Земляков, шел «199»-й малым ходом, волок на буксире баркас, оттуда немцы цепляли багром, помогали выбраться из воды утопающим. Не очень-то много подбирали — вода залива в апреле холодна, многие пловцы сразу ко дну идут. Наверное, оставался кто-то живой на тонущих лодках, снял катер трех офицеров, сжимающих в поднятых руках светлые носовые платки. Проходили между горящими корпусами и обломками другие катера, тоже поднимали кого-то…

… Больше всего старшего лейтенанта Землякова поразило молчание. Оставшиеся в строю катерники работали молча, молчали спасенные немцы, молчали пулеметы, доносился только ровный гул двигателей, плеск волн и стоны раненых. Молчала Катерина, занимающаяся ранеными. Только сам Евгений хрипел в бесчувственную жесть рупора, нарушая ту засмертную тишину. Что делать, должность такая, лингвистически-бесчувственная…

Уходили катера, буксируя уцелевшие шлюпки и баркасы, набитые немцами. Сидели немцы и на палубах, под охраной краснофлотцев с винтовками[8]. За кормой оставались дымы, еще торчащие над водой мачты и борта, плавающие на спасательных кругах и поясах мертвецы.

Бронекатер прошел мимо потопленной БДБ — над водой возвышалась мачта и хобот 88-миллиметрового орудия.

— Упокоилось сучье корыто. Вот денек-то начался, — Катерина, отмывала окровавленные руки — сливал из ведра старшина-комендор. — Вроде воюем мы, воюем, а случается, как в первый раз охреневаешь.

— Это да, — вздохнул старшина. — Жуткое дело.

— Ужас, — срывающимся голосом подтвердил Тяпка, подавая полотенце.

— Война. С нее частенько хочется глаза закрыть и сблевать. Непростой тебе первый бой выпал, товарищ Тяпоков.

— Первый раз, да? — глянул катерник. — Ничего держался. Хоть с виду и очкастый.

Евгению жутко хотелось курить, да еще голова болела. И вот совершенно напрасно Катерина о «блевать» напомнила. Здоровье и нервы и так расшатаны. Вот же, действительно, денек.

Перешедший с рацией из переполненной кают-компании в малозадействованную орудийную башню и вышедший на сеанс связи, Горнявый высунулся из откинутого широкого люка:

— Товарищи командиры, тут пришло… секретно.

С секретами на крошечном катере было так себе — сидящие на носу немцы-пленные — и те всё видят. Правда, им не до секретов — замерзают в мокрой одежде.

«Немцы на электростанции. Опергруппы ведут бой. На 10:00 ситуация критическая. Предполагаем подготовку попытки старта. Вашу группу встретят на пирсе, ориентир — часы на здании».

Катерина вернула листок шифровки и кратко охарактеризовала ситуацию.

— А я что-то такое чувствую, — признался Евгений. — Башкой и желудком. Предстартовое. Думал, от нервов.

— А от чего еще? Старт — это такое, опять же нервно-интуитивное. Ладно, узнай, когда мы к тем таинственным часам можем прибыть.

В тесной боевой рубке лейтенант Одинцов глянул на карту:

— А, часы на здании в Циммербуде[9] я знаю, проходил уже. Дойдем быстро. Но там наших не так много. Запросто наткнетесь на немцев.

— Нас встретят.

Катерина стояла в заляпанной кровью, уже совершенно нестоличной форме, с карабином за спиной, смотрела за корму. Вполне вписывается в стиль палубы: словно с каких-нибудь дремучих 20-х годов так и плывет побитая броня и сумрачная дева, а может, и раньше в поход отправились.

Евгений отмел ненужные и посторонние мысли, сказал главное:

— Вот будет номер, если «Кукушка» стартанет. Так сказать, прощально, нам на радость. Интересно, что с нами тогда начальство сделает.

— Не дури, Жень. Вовсе неинтересно. Ничего нам не сделают. Мы себя обгадившимися будем чувствовать, этого вполне достаточно. К делу. Что имеем на текущую минуту? Готовится Старт, немцы пытаются взять под контроль электростанцию, прорваться в район крупными силами, действуют, несомненно, согласованно.

— Но в Пайзе и Циммербуде они вроде бы так и не прорвались. Непонятно, откуда на электростанции взялись. Хотя могли группу в городе оставить. Для этого и не стали Пайзе оборонять, ушли сами.

— Логично. Если Старт запитывался со здешней электростанции, ничто не мешало отправить последнюю эвакуационную партию еще вчера-позавчера. Вернее, мешать могло одно…

— Ждали кого-то? — озвучил уже не раз обсуждавшуюся версию Земляков. — Вполне вероятно. Отсюда и попытка прорыва через силы ОМГП. Хотя это мог быть отвлекающий маневр.

— Вполне вероятно. Давай карту…

Сели под башню, ветер норовил вырвать развернутый лист, рядом присели радист и Тяпка, придержали углы карты.

— Остается единственный вариант — Пайзе и округа… — Катерина вела по карте недлинным, но идеально оформленным, хотя уже и запачканным ногтем. — Но тут всё изучено и просмотрено. И опергруппы с ночи здесь. Стартовая площадка громоздкого немецкого типа — не иголка. Опять же электропитание, мощные кабели, всякое прочее.… Но они где-то здесь, это же очевидно. Вот же полный шмондец! Все маневры противника понятны, всё сюда сходится, а мы не видим. Электростанция, прорыв колонны…

— Извиняюсь, может, они и морем сюда прорывались? Ну, те, кого мы перетопили? — шепотом спросил Тепка.

— Нет, конвой шел по основному плану, это никак не связано, и курс их в иную сторону, к Пиллау… — начал Евгений и притормозил: — Но почему они с опозданием пошли? Где-то почти на час позже…. Тоже скоординировано? Растягивают наши силы?

— Может, это они и были? «Кукушка»? — затаив дыхание, предположил Тяпка. — Вот прямиком и плыли?

— Они же не сюда метили, не в Пайзе. К Пиллау норовили прорваться. Со временем странно, конечно, получается, рассвета они дожидались, лодки-баркасы, — тут Евгений встретился взглядом с зеленющими глазами былой начальницы и осознал. — Думаешь, морская Стартовая? Да нет, мы же вариант прорабатывали. Технически невозможно. Да и не было в конвое этом, в караване ничего солидного, подходящего по техническим требованиям. Может, до нас утопили… нет, ерунда, там из крупного только БДБ были, а они все проверенные. Хотя, отчего именно в конвое? Если Стартовая морская, они ею рисковать не станут.

— Женя, что здесь крупное на воде болтается? Танкер какой ненужный, лесовоз крупный? — Катерина хищно прищурилась, изумруд глаз засиял еще ярче.

— В Пайзе ничего нет. Исходя из того, что Кёнигсберг мы проверили, приличные суда могут быть только в Пиллау. На канале разве что только затупленное, старое.

— Аэрофото смотрим?

— Это легко. У меня есть всё по датам, — Евгений полез в полевую сумку.

…Снимки хорошие, для здешней авиационной фотоаппаратуры и возможностей так просто идеальные. Вот Пайзе… пристани, берег, канал, черточки судов и кораблей идентифицированы и пронумерованы, впрочем, товарищ Земляков и так все помнит. Фото марта, начала апреля, потом каждые два дня наши разведчики летали, снимали, проверяли…

…— Эта мелочь, моторно-парусное, этот удрал… вот «Карлсберг» сторожевик — он в Пиллау ушел, там бомбанули… из старого… буксир «Стилла», давно затонул, немцы его подвигали, да он и маленький, 85 брт[10]…. Плавучий кран, проверено, разведчик специально снимал сбоку — там над водой только стрела торчит. Дальше парусник, наши спалили, он на отмели, вне фарватера. Баржа нефтеналивная, пробит трюм, не подходит… баржи угольные, брошенные, стоят, там отмели, подъезда нет, берег неудобен. Рухлядь полузатопленная. Собственно, они маловаты, там старт не разместить, мы просчитывали минимальное водоизмещение морской стартовой площадки. Да и стоят они как стояли, на всех фото местоположение неизменно.

— По-моему, вот ту, что западнее стоит, развернуло. У нее люки несимметричного размера, заметно, что поменялись. Может, течением повернуло, — осторожно предположил вдумчивый и усидчивый Тяпка.

— Течением и прибоем это вряд ли, судя по осадке, она корпусом в песке сидит. Но она все равно маловата для оборудования старта, — пояснил Земляков, окончательно начиная нервничать. Неужели действительно проглядели и упустили?

— А если они эти корыта вместе сводят? Они же сидят почти рядом, отбуксировать и сплотить — дело пары часов. Мы так импровизированную гм, артиллерийскую площадку создавали, — сказала Катерина.

— А энергопитание? Их же запитать нужно.

— С берега. Вывели кабель, спрятали, а у берега углубили дно. Сволакивают баржи, подключают — и готово. Ну, или как-то так. Я же не морская инженерша.

— Можно подумать, я адмирал-конструктор. Но быстро-сборная площадка — интересная идея.

— Так, запрашивай немедля. Пусть специалисты подумают, свежие снимки глянут. И по коду «29». Давай, Горнявый, выходи на связь, не подведи, радиокудесник.

Бронекатер проходил мимо островной дамбы, чуть подсохшие пленные немцы со слабой надеждой смотрели на приближающийся берег, причалы, дома и деревья. Дома, оно всегда легче. А может, звуки отдаленной перестрелки фрицам надежды подавали.

Некогда было на пленных смотреть старшему лейтенанту Землякову — шли энергичные радио-переговоры. Названый код дал приоритет, теперь все доступные каналы — от корпусного до армейского — в первую очередь занимались делами крошечной оперативной группы, слушали и дублировали маломощный «Север», дан новый уровень, заработала ВЧ-связь. Садятся по кабинам штурмовиков летчики резервной, дожидающиеся именно этого момента, эскадрильи. Уже наверняка дошло до Москвы, подскочили со своих мест специалисты аэрофотосъемки, заметались девушки-аккуратистки, навечно пропахшие канцелярским клеем, склеившие десятки километров фотографий, поднял телефонную трубку и слушает экстренные новости генерал Попутный, оторвались от своих дел и обратились мыслями к далекому Пайзе иные высокие чины и должности…

И не дай вам боги ошибиться, опергруппа «Город»…

— Подходим! Слышите, товарищи старшие лейтенанты, подходим! — кричал из боевой рубки лейтенант Одинцов.

— Жень, сворачиваемся, — сказала Катерина, закидывая за спину карабин.

— Ты на ходу слушать можешь? — спросил Евгений у радиста.

— Так батареи же.… Вот-вот сядут, — виновато напомнил радист.

— Придется выжать до последнего. Момент такой. Позже нам связь уже не очень интересна, нам и так навтыкают, вполне очно, — усмехнулась Катерина.

Евгений заглянул к раненым, крикнул Звягину и остальным, чтоб держались, скоро будет медпомощь.

Приближались причалы, не особо выдающаяся постройка, оказавшаяся знаменитой «с часами». Опергруппа поспешно прошла на нос катера, Катерина знаком показала фрицам, чтоб раздвинулись, Горнявый сосредоточенно поправлял лямки рации — еще замочить связь в такой момент не хватало. Катер примерялся к причалу, сбавлял ход…

— Долговязая русская шлюха, — с ненавистью процедил по-немецки сидящий на палубе пленный, снизу-вверх глядя на рослую контрразведчицу.

— Ты, свинья, у меня первым на допрос пойдешь! — немедля гавкнул тоже по-немецки Земляков. — Осмелел, крыса моченая.

— Хамит? Про меня? — понимающе уточнила Катерина. — Вот же низкая нацистско-мизогиническая душонка. Двинуть бы его прикладом промеж глаз. Но я в это время дня очень гуманная.

Ударила Катерина без размаха, даже не ударила, а слегка лягнула ногой, не особо сильно, но точно угодив каблуком в белобрысый лоб. Немец хрюкнул от неожиданности, остальные пленные отшатнулись от дурака.

Всё — Евгений больше не отвлекался. На пару с Катериной спрыгнули на пирс, подхватили-приняли громоздкого радиста, приноровившийся к посадкам и высадкам Тяпоков сиганул сам — с грацией молодого козленка, но уверенно.

— Ох, товарищи командиры, а нас Тима встречает! — закричал радист. — Прям на душе полегчало, сейчас дело само пойдет-поедет.

Действительно, перепрыгивая через ящики и канаты на причале, навстречу несся мелкий и крайне незаменимый старшина Лавренко, призывно махал рукой.

— Действительно, просто праздник какой-то, — восхитилась Катерина. — Может, мне даже самозарядку отдадут.

— Едем, товарищи! У меня тут «броня», только она сюда не протискивается, завалено все — сходу закричал Тимка. — Наши электростанцию штурмуют, вон она.

— Трудно ее не заметить, — Катерина еще раз глянула на пару высоченных труб совсем недалеко от причала. — Только спокойнее, без суеты. Нам сейчас метаться, время терять никак нельзя.

Тима докладывал обстановку: немцы засели на электростанции, от здания управления их выбили — там наша опергруппа удержалась, подмоги дождалась. Но машинный зал работает, здание там толстостенное, серьезное, без артиллерии не возьмешь. У ОМГП два танка осталось, сейчас где-то на подходе, от дивизии гаубичную батарею направили, но тех раньше чем через два-три часа не ждать…

Над заливом пронеслись два краснозвездных истребителя — ушли вдоль берега. Старшему лейтенанту Землякову очень хотелось верить, что это разведка, и строго в интересах текущей оперативной работы…

Пока опергруппа рысила за склады, Тимка завершал доклад по обстановке:

…— а майорская опергруппа погибла. Они как раз у машинных залов были, там, где трансформаторы или как их там…. По ним первым немцы огонь и открыли. Сейчас наши саперы пытаются в кабелях разобраться, взорвать нужный. Но тут же хозяйство огромное…

Опергруппа выскочила к бронетранспортеру — легкому, колесному — с борта смотрели бойцы с оружием наготове.

— А «Додж»-то твой где⁈ — ужаснулась Катерина.

— Так говорю же — прижали нас там у развилки, воевать пришлось. Побили наш «додж», водителя ранили. Но твою… вашу винтовку я прихватил. Магазины, снаряжение, все есть. Думаю, нужно забрать на всякий случай, упрут же.

— Тима, ты прекрасен!

— Господи, да потом любезничать будете, — взмолился Евгений. — Сейчас главное связь. Тимка, ты случаем, запасные батареи для «Севера» не взял?

— Взял. Радиста мне не дали — много побило наших. А батареи дали. Только это… давайте к своим, на электростанцию доедем. Тут небезопасно — немцы шныряют, частью переодетые, вообще ничего не поймешь. Мы тут едем, бежит какой-то субтильный в шляпе, и вдруг гранату…

— Некогда нам ездить, Горнявый давай связь, давай…

17 апреля 1945 года

Циммербуде

10:26

Выходить из-за защиты броневого бока бронетранспортера было неосмотрительно. Евгений вставал, делал два шага, снова присаживался на корточки. Радист работал из тесноватого нутра «222»-го[11]. Откуда взялся броневичок, Евгений так и не понял — литеры «Л» на броне не имелось, чумазый водитель незнаком — не из «Линды» и ОМГП машина. Ну, Тимка изыскал где-то транспорт — если надо, старшина всё может. Сам сидит за 20-миллиметровой пушкой, терпеливо ждет. Остальные бойцы ждут между машиной и стеной склада. Немного — три человека, потрепало отряд прикрытия. Вот и знакомую «тридцатьчетверку» подбили, товарищ Иванов немедля в мотострелки перешел. Вот даже не странно, что он здесь, оно вроде как и напрашивалось, не удивляет. Катерина шепотом о чем-то зубастого родственника расспрашивает. А минуты уходят, уходят…

Болела голова у старшего лейтенанта Земляков, подкатывала со стороны желудка тяжелое чувство, даже не тошнота, гадость какая-то глубоко физиологическая. Готовят немцы Старт, это прямо до невозможности организмом и умом ощущается. Нужно ехать, искать, срочно, тут каждая минута…

…но ехать некуда. Они рядом, где-то по берегу. Но местность незнакомая, проводников нет, определенно куда-то не туда заедешь. Но и сидеть невмоготу. Катерина отвратительно спокойна — это же даже не стальные нервы, а титановые пополам с победитовыми. Ладно, начальница — это понятно. Митрич, гад, тоже совершенно спокоен. Белеет бинт на горле под расстегнутым воротом гимнастерки и подпаленного комбинезона. Что-то сегодня всех в горло цепляет. Ничего, Звягина не очень глубоко, выкарабкается…

…Евгений с тоской осознал, что думает о чем угодно, но только не о деле. Но что о «стартовой» думать? В этом направлении мысль как та собака за своим хвостом крутится, истерично подскуливает и взгавкивает, никакого толку. Инфы мало. Спокойнее нужно, ждать, терпеть, экономить силы и нервы. Шанс еще есть…

Вновь из-заброни подал голос радист. И снова не то. Нельзя сказать, что рация молчит. Вводных много, по большей части уже открытым текстом шпарят. Спешит гаубичная батарея, летят-гремят по дороге, пытаясь не рассыпать траки, последние «тридцатьчетверки» отряда, перебрасывают от Фишхаузена разведроту, подходят тылы ОМГП, уточняют саперы по поводу кабеля: «бронированный ли и предположительное сечение?». Но это все не то.

Сиди, товарищ Земляков, жди. Все-таки тоже опыт имеешь. «Поздняк метаться», как говаривали соседи-комендачи Отдела «К». Времени осталось на одно движение, нет вариантов.

Посматривают искоса на старлея Катерина и Митрич — совершенно разные, и все же похожие. Опыт, иной уровень опыта. Нехрена они не родственники, просто… Опыт у них, да.

Старший лейтенант Земляков неожиданно для себя корчит злобную рожу — ну да, нервничаю, ерзаю и психую. Начал бы волосы рвать, но перед рядовым составом немного стыдно.

Улыбаются, садисты. Между прочим, даже сидят одинаково — винтовки между колен, только и разницы, что «трехлинейка» и «самозарядка».

— «Второй» передает, — в полный голос сообщает радист из-за брони. — 'Стоянка барж. Четыре километра юго-северо-восточнее окраины[12] Циммербуде. Береговой ориентир: въезд в рощу, там, предположительно, старая стройплощадка. Баржи опознаны как угольные. По реестру номера 34 и 77. В период 7–9 апреля западная баржа поменяла местоположение. Сдвиг около пятидесяти метров. Предположительно.

— Всё! Двинулись! — Катерина уже на ногах.

— Стойте! — кричит Горнявый. — Опять от «Второго». Данные авиаразведки. «Авиаразведкой обнаружено движение. Два буксира, баржи, катер. Ориентировочно три километра от окраины Циммербуде. Суда обстреляны нашими истребителями, ответного огня не открывали.»

— Понятно, передавай — «выдвигаемся».

Броневик оказывается разболтанным, гремящим, как котелок с гайками и гильзами, и до жути тесным из-за переполненности. В более тесной бронетехнике старшему лейтенанту приходилось ездить только во Львове, был там случай. Но что характерно, и тогда и сейчас неудобство салона и склонность рассыпаться на ходу на скоростные качества машин не влияли.

— Боги, да у нас сейчас колеса отлетят, — предрекает Катерина, сидя на борту и изо всех сил цепляясь за турель пушки.

— Не боись, проверенная машина! — кричит водитель, хищно согнувшийся на своем месте. — А ваще ты, товарищ разведчица, села бы рядом, оно надежнее.

Катерина советует умнику не отвлекаться, пока его не послали в пешем строю по известному направлению. Чумазый наглец хохочет, броневик уже скачет-гремит по поврежденной дороге, мелькают крайние дома. Трясет так, что чуть язык себе не прикусываешь, Евгений машинально придерживает подсумок с магазинами — как бы не повылетали. Хорошо. дозарядиться успели, пока ждали-нервничали.

…мелькают деревья и болотистые прогалины, близкого канала не видно, но он там, за леском. Изгибается дорога, броневик проскакивает брошенные повозки, лежащая в кювете убитая лошадь уже распухла, на тела немцев тоже лучше не смотреть…

Бах- хрясь! Броневик сходу преодолевает внезапную воронку.

— На танке оно было даже как-то спокойнее, — с грустью замечает Иванов. — А там немцев-то — по прибытию — много будет?

— Да хрен их знает. Порядком, видимо. Охрана, техники, беженцы, — говорит Евгений, оберегая норовящие клацнуть зубы. — Не пойму, почему медлят, не стартуют.

Над шоссе и несущимся броневиком мелькает огромная драконья тень — на миг накрывает, пересекает курс, снижаясь, уходит в сторону моря, с опозданием раздается рев винтов — тень трехмоторная. Летающая лодка «Дорнье», индекс и точные ТТХ товарищ переводчик не помнит[13], кресты на крыльях не оставляют сомнений в принадлежности самолета…

…Звон авиационных двигателей угас, исчезла тень, словно и не было. А ведь чуть пузом-килем не зацепил, гадина, прошел на высоте метров в пятнадцать.

— Тоже шизанутые, — говорит Катерина, глядя в сторону сгинувшего самолета. — Но теперь хоть понятно, кого ждали. Несколько минут у нас есть, пока приводнятся, пока пересядут.… Но вообще-то, истекает наш временной лимит. Эй, шумахер, ты поднажми, пока не рассыпались.

— Вот обзываете вдруг по-вражески. А небось, сознательные, партийные. А я, между прочим, жму, стараюсь, — орет водитель, не отрываясь от руля.

— Я с восхищением, — заверяет Катерина. — И это не особо ругательство, скорее, классификация.

Машина на дороге… брошена. Еще одна, еще дымится. Сожгли. Где-то здесь, здесь…

— Стой! Проскочили! — хором кричат Мезина и бдительный старшина Тимка…

…Съезд практически незаметен — глубокий кювет, камни, прошлогодняя жухлая трава. Разве что выглядит именно здесь чуть ровнее и снабжен неочевидной ирригационной хреновиной. Но кювет же…

— Вон, вон перемычка! — тычет стволом автомата Тимка.

— Да я разве проеду, — сомневается водитель. — Рассыплется же.

— Под тягачи делали, крепко, — заверяет, спрыгивая на землю Иванов…

…он пятится, руководя машиной, броневик неуверенно скатывается, начинает довольно мягко выезжать наверх…

— Бетоном, что ли, залито? — удивляется водитель.

Переезд действительно угадывается больше ощупью — слой грунта и травы маскирует просто идеально. Как это сделано, не совсем понятно, да и некогда понимать. Впереди негустая роща, дальше проглядывает бухточка и водный простор канала.

— Товарстарнатн, маневр установке нужен, — говорит длинноносый боец, разворачивая турель. — Неровен час, встретят нас тута.

Евгений подвигается. Тряска в броневике сказывается на переводческом организме не лучшим образом — головная боль усилилась, тошнота аж на гландах сидит. Наверное, от этого соображает товарищ Земляков туговато. Катерина, старшина уже бегут между сосен — напрямую к берегу рванули…

… матерясь, Евгений, спрыгивает с броневика, устремляется следом, догоняет Иванова. Тот скалится сталью пасти, винтовка тоже наготове:

— Эх, молодые, прыткие…

— Не смеши. Голова как?

— Да сейчас лопнет. Виски как струбциной вдавливает.

— Вот и у меня. Струбциной. И прям даже из желудка выжимает.

Обсудить печальное состояние здоровья не удается. Старшина впереди машет — «ложись»!

…Нет, окоп узок, по сути, почти блиндаж — хорошо замаскирован, накат из толстых досок, плащ-палатка прикрывает короткий ход сообщения. Пулемет остался на своем месте, лента заправлена, чистенькая, протертая. Еще дымится окурок сигаретки…

— Уже свернулись, отошли, прощай, фатерлянд, — бормочет Катерина. — Интересно, что они рядовому и младшему составу обещали? Неужели возьмут? Впрочем, куда без исполнительных ефрейторов и фельдфебелей, это вообще будет не жисть. Сохраняют традиции и дисциплину, этого не отнять.

Баржи у берега и как на ладони: стоят бок о бок, грязноватые, неказистые корыта. Но испачканные углем и ржавчиной чехлы уже сдернуты, брезент колышут волны, больше не нужна маскировка. На палубах возвышается конструкция из стальных балок, соединяющая корпуса судов, торчит надстройка из рифленых листов железа. Балансирует на стальном мостике техник, ловко пробегает до стрелы лебедки, на ней горит прожектор — видимо, предупреждающий. Стоят пришвартованные к баржам буксиры, но низкий, давящий на виски, гул идет не от них. И не от самолета — приводнившийся «Дорнье» дрейфует чуть мористее, гребут оттуда надувные лодки, полные немцев.

Видимо, день такой — все средства транспорта — битком. День-час-пик, так сказать.

Людей у барж действительно много, там работают техники в рабочих робах, а у легких металлических сходен выстроена очередь: человек восемьдесят, часть в военной форме, часть в гражданском, у всех небольшие чемоданчики, ранцы или просто импровизированные узлы. Изрядно их в багаже ограничили, это же всё награбленное непосильным трудом, выжатое эксплуатацией классов и народов бросать приходится. Прямо сердце разрывается от столь скорбной картины. Сволочи. Топчутся перед автоматчиками у сходен, ждут, надеются…

Соображал товарищ Земляков туго — голову просто разламывало. Катерина командовала — подтянулся личный немногочисленный состав опергруппы, спрятался за деревьями на обнаруженной дороге-спуску к берегу броневик. И «Северок» не подкачал — связь установили мгновенно.

— Основная часть сделана, — Катерина оперлась локтями о бруствер, совершенно по-солдатски утерла разгоряченное лицо пилоткой.

— Фи, совершенно неблагородно выглядите, леди, — с трудом ворочая языком, поведал Евгений.

— Много ты в истинных ледях понимаешь, смерд столичный, — ухмыльнулась былая начальница. — Я говорю — удалось все же, вычислили. Остались завершающие штрихи. Основной будет нанесен через двенадцать минут — подлетное время штурмовиков. У тебя что — голова вообще отваливается?

— Не то слово. И у меня, и у Митрича. А ты как?

— Острое предчувствие крупного ненормального Прыжка. Прямо мороз по коже. Но у меня чисто психологически, без боли.

— Везет некоторым. Кать, а мы можем попытаться кабель подорвать?

— Вряд ли. Его маскировали и прятали на совесть. Выход у самого берега, на виду у техников. И там бетонный колодец, а сам кабель толстенный и, видимо, действительно бронированный. Собственно, зачем рисковать?

— Как «зачем»⁈ Двенадцать минут — это много, они же уже готовы. Уйдут в последний момент.

— Да и пусть валят. Наверное, это не принципиально.

— Вот тут вообще не понял, — признался старший лейтенант Земляков.

— Ну… — Катерина сделала странную паузу. — Ты представляешь, что с колонистами будет Там? Может, они очень пожалеют, что не остались в старом мире? Отсидели бы малость в тюрьме, кого-то и повесили бы, но немногих. Зато дома.

— Там что, хуже, чем в тюрьме или на виселице будет? — изумился Евгений.

— Да не то чтобы хуже. Иначе. Настолько иначе, что и поверить невозможно.

— Я не особо верующий, мне религиозные нюансы побоку. Нужно как-то задержать. Не будем же мы сидеть и любоваться?

— Да что сделать-то? Обстрелять из пушечки и атаковать развернутой цепью в восемь штыков? Нас пистолетными залпами положат. Вот «Илы» придут, разберутся. Мы дочистим. Нам главное эти корыта, в смысле, «стартовую» уничтожить окончательно и бесповоротно.

— Нет, так не пойдет, — старший лейтенант Земляков попытался усилием воли отстранить головную боль. — У нас ясно поставленная задача: «найти и уничтожить». Я пойду. Нет, лучше поеду. На броневике выйдет убедительнее.

— И что дальше? Бумаги начнешь фрицам предъявлять? Бумаги у тебя убедительные, спору нет, только им уже пофиг. Они одной ногой в иной юрисдикции.

— Нет, так мы вообще никогда ничего не доделаем. Всё, я туда. Пойду, рискну.

— Ну, тогда я с тобой, — неожиданно легко сказала Катерина.

— Это еще зачем? Ты только с виду нордичная и белокурая. По-немецки два слова и то…

— Обижаешь. Уже все четыре слова, а ругательств даже больше.

— Стоп! — Евгений смотрел на улыбающуюся былую начальницу. — Я что, лично и единолично должен был это решение принять?

— Такой вот момент, Жень. В некотором смысле я представляю, гм… третью темпоральную сторону.

— Да идите вы в жопу со своей временной и пространственной дипломатией, — с чувством заявил Земляков и полез из траншейки.

Немецкий бронеавтомобиль Sd Kfz 222 (не наш, а доездившийся)

[1] Явная путаница в отчетной документации. В Восточную Пруссию по железной дороге был переброшен 2-й дивизион бронекатеров Пиллавской военно-морской базы. Катера спустили на воду реки Прегель. В состав дивизиона входили «БК-158, '159», «202», «204», «205», «212», «213», «214», «308», «309», «310», «322», «325». Командовал дивизионом капитан 2 ранга М. Ф. Крохин. Катера «199» там не числилось, хотя малые речные бронекатера проекта 1125 определенно имелись.

[2] В ночь на 17 апреля парный дозор наших катеров находился на фарватере между Пайзе и Пиллау, но не заметил немецкие суда, эвакуировавшие с полуострова немецких танкистов. В защиту наших катерников можно сказать, что стоял туман, локаторов, да и вообще особых средств наблюдения и навигации, они не имели.

[3] Экипаж малого речного бронекатера проекта 1125 штатно насчитывал 10–12 человек (в зависимости от установленного вооружения). Но достаточно редко экипаж был полностью укомплектован.

[4] Документов по реальному бою, произошедшему утром 17 апреля 1945 года между нашими бронекатерами и немецким караваном, весьма немного, некоторые их детали кажутся странными и несколько противоречивыми. Но, видимо, нечто очень похожее в тот день произошло. Здесь изложен один из возможных вариантов событий.

[5] Немецкие быстроходные десантные баржи. Несмотря на название — серьезные, порой, чрезвычайно мощно вооруженные военные корабли кригсмарине. Весьма живучие и доставившие много проблем нашим морякам.

[6] (нем.) За фюрера и отечество!

[7] В источниках фигурирует цифры: потоплено две БДБ, три несамоходные баржи, 117 шлюпов, баркасов, рыбацких лодок и плотов, более 5 тысяч немцев. В плен взято 12 немецких офицеров. Видимо, это не совсем точные данные, но дающие общее представление о произошедшем.

[8] Наверное, это линия «К», в реальности пленных было меньше. Но повторимся — подробностей боя очень немного.

[9] С названиями в данной местности всё очень сложно. Населенный пункт Пайзе (в переводе «местность у леса»), рыбацкая деревушка Циммербуде (вдоль окраины которой в 1894–1901 годах был построен судоходный канал) и деревня Неплекен образуют некий географический треугольник вдоль выступа побережья. Поселения были объединены в одну церковную общину в 1901 году и в какой-то мере начали считаться единым населенным пунктом Пайзе, но при этом сохранили и собственные названия. Ныне всё это город Светлый.

[10] Название судов и кораблей, места их затопления не совсем точны.

[11] Легкий немецкий бронеавтомобиль Sd.Kfz. 222. Вес около 4,8 тонны, экипаж три человека, вооружение основной модификации — 20-мм пушка и пулемет МG-34. Существовало несколько модификаций радиомашин на этой же базе.

[12] Координаты изменены и зашифрованы, поскольку информация до сих пор не рассекречена.

[13] Скорее всего, это был «Дорнье Do-24» — многоцелевая летающая лодка. Выпускалась в вариантах морского спасателя, дальнего разведчика, разведчика-бомбардировщика и т.д. Максимальный взлетный вес около 16,2 тонны, крейсерская скорость 290–330 км/час, экипаж 5–6 человек. Имел вооружение, в спасательном варианте имел шесть коек и медицинское оборудование.

Глава 22

22. На берегу

17 апреля 1945 года

Берег Кёнигсбергского канала

11:03

…— Вот так сходу и подкатить? — уточнил Митрич.

— Почему нет? — Катерина легко вскочила на крыло броневика, переступила на броню выше. — Война кончается, перед нами маячит время переговоров.

— Порешат сразу.

— Это мы еще посмотрим. Да тут на болтовню минут пять осталось, до прилета штурмовых ангелов. В любом случае, не заскучаем. Ну?

— Я с вами.

— Митрич, нахрена оно тебе надо? — злобно вопросил втиснувшийся на водительское место Земляков — влезание в узкую люк-дверцу переводчику настроения явно не прибавило. — Хер его знает что происходит, тут хоть что-то твоя скрытная родственница понимает. Но ты там вообще не нужен.

— Не-не, я очень нужный, без меня нельзя, — печально усмехнулся Митрич, запрыгивая на броню.

Было слышно, как внутри Земляков буркнул по-немецки, явно выругался, причем грубо.

— Да вы что⁈ — опомнился водитель броневика, сдергивая с головы замасленный насквозь танкошлем. — Моя ж машина-то. Совесть поимейте!

— Перекури вон в траншее, — посоветовала Катерина. — Тебе после марша отдых положен.

— Да ты… — возмутился мехвод, но устроившийся на водительском сидении Земляков уже тронул бронированную машину с места, та нервно дернулась, едва не скинув сидящих на броне, и покатилась вниз по едва очевидной колее между берез и лип.

Из-за деревьев наперерез броневику метнулась невысокая, но прыткая фигура, с разгона запрыгнула на заднее крыло.

— Тима, ошалел⁈ — возмутилась Катерина. — Вот ты здесь определенно нафиг не нужен.

— Не имеешь права, — пропыхтел старшина. — У меня приказ. «Сопровождать безотлучно».

— Но не в этой же ситуации⁈ И вообще это устаревший приказ был, еще кёнигсбергский.

— Генерал не отменял.

— Твою ж… ладно, лезь внутрь, не маячь.

Броневик выкатился на открытую часть спуска.

— Так, обозначаемся, — спохватилась красавица-сквернословка, выхватывая из кармана чистенький носовой платок. — Винтовку давай.

Митрич скинул с плеча ремень винтовки, Катерина принялась привязывать на ствол «трехлинейки» платок. Шло так себе — броневик набрал скорость, раскачивало, сам Иванов кое-как упирался каблуком в закрепленную на броне лопату, придерживал контрразведчицу.

— Положено, вроде, на штык цеплять. Давай примкну.

— Да некогда уже. Мы и так глуповато выглядим.

Броневик катил уже вдоль берега, до барж и немцев было рукой подать. Оттуда смотрели, у солдат оружие нацелено, очередь беженцев-переселенцев у сходен заволновалась, заколыхалась, готовая рассыпаться. Но пока не бегут и не палят — уж очень странно и нагло броневик выкатился.

Митрич поднял ствол винтовки с привязанным светлым платком. Маловат белый флаг, но обозначает.

— Ничего, раз сразу не полоснули, разговор может и состояться, — пояснила с некоторым облегчением Мезина. — Тима, ты там затаись, стань еще поменьше, чем обычно, не высовывайся.

— Понял, — отрапортовал дисциплинированный старшина, завалившийся поглубже в тесные бронированные недра.

— Дурдом, — прокомментировал Земляков. — Тут еще и с тормозами…

— Да мы вообще без тормозов, это все знают, даже начальство. Дима, повыше парламентерский знак.

Эх, «Дима» — давненько так не называли. И пахнет от «родственницы» иными временами — чуть духами, а больше городом и чистотой. Хотя и кровью, порохом с бинтами, это тоже, куда без этого.

Митрич держал винтовку вертикально, платок развевался над головой. Чудные дела — неужели умирать под флажком из чистой ткани придется? Вот уж такого казуса никакое пророчество вообразить не могло.

Броневик шел мягко — под колесами плотный сырой песок. Немцы рядом — лица ошеломленные, злые, перепуганные, фрау жмутся среди солдат, на земле горка «лишних», брошенных пожитков. И стволов на гостей наставлено… десятки. Может, поначалу за свой, за фашистский броневик приняли, но сидящие на броне бойцы в однозначной форме одежды. Сам Иванов в комбинезоне — с трудом, но ещё можно спутать. А Катерина при параде — в форме, при погонах, на голове лихая пилотка с тыловой, вызывающе красной и яркой, звездочкой.

Броневик катил напрямую, прямо к сходням. На таран вздумал брать Земляков?

И правда, нагло бухнули колесом в задребезжавшую сходню, правда, уже с выключенным двигателем наехали.

Один из немцев что-то зло сказал, перевел ствол «Парабеллума» — теперь точно в лоб сидящему на броне гостю смотрел. Митрич усмехнулся, показав зубы…

Сейчас…

* * *

17 апреля 1945 года

Берег Кёнигсбергского канала

11:05

… Блин, да как его остановить-то? С управлением «222»-го разобраться было несложно, но кто знал, что на машине тормозов практически нет⁈ Водила, чучело чумазое, мог бы и предупредить.

На спуске Евгений полностью сосредоточился на управлении — пару раз казалось, машина соскочит с неочевидного проезда, напрямую проломится к воде. Тяжелая, непривычная колымага, и тормоза-то…

…Нет, удалось совладать, будем считать это хорошим знаком.

По берегу катилось полегче, но пришлось нервничать. Переговоры — дело тонкое, тут детали и точно выдержанная дистанция важны. Еще чуть-чуть…

… Евгений осознал, что с дистанцией уже все — наплевать. Может, дать газу да давить фрицев к чертовой бабушке, раз машина все равно останавливаться не желает? Нет, дурацкая идея…

… всё, стоим, поскольку колесом в сходни уперлись.

— Какова наглость. Уверены в своей победе, — сказали за броней по-немецки. — С удовольствием уложу этого танкиста.

Евгений мельком глянул в лобовую «амбразуру» — жутко неудобную и сужающую обзор даже при поднятой бронезаслонке — и распахнул низкую водительскую дверцу.

— Не спешите, гауптман. Успеете всех расстрелять.

Выбираться было крайне неудобно, Евгений понимал, что смешным выглядеть сейчас никак нельзя. Поэтому вылезал откровенно хамски — задом, без спешки, достал с сиденья пачку сигарет и лишь потом повернулся к немцам.

— Добрый день, господа, — переводчик сунул в рот мятую сигаретку из водительской пачки. — Вижу, у вас все готово. Тогда ограничимся парой слов…

Ненависти во взглядах — прямо как воды в канале по соседству — утопить вместе с броневиком как раз плюнуть. Офицеры, лощеные гражданские, странный низкорослый типчик в черных очках… ненавидят истово. Но ведь ждали, пока вылезал, смотрят, ждут, пока не стреляют. Права была Катерина — удивить — изрядная часть успеха. Но кто же у них главный?

… — ограничимся парой слов. У советского командования имеется четкое и ясное предложение. Его выполнение гарантирует сохранение жизни всем присутствующим…

— Вам необходимо наше оборудование? — усмехнулся немец в кожаном плаще, скрывающем знаки различия. — Вы его никогда не получите!

— Был бы признателен, если бы меня не перебивали, я вас не собираюсь утомлять многословием, — сухо сказал Евгений и прикусил сигарету плотнее. — Оборудование, ваши суда и документация нас абсолютно не интересуют. Полагаю, стартовая площадка заминирована, можете ее взорвать сейчас или чуть позже. В любом случае оборудование будет уничтожено.

— Ложь! Вы мечтаете заполучить этот проект! — выкрикнул «кожаный» немец.

— Спокойнее, — призвал старший лейтенант Земляков. — Мы знаем многое о проекте «Глухая кукушка», нас он не интересует. Могу объяснить почему, но это будет долго….

А слушателей прибавилось — подошли немцы, высадившиеся с авиационных лодок-«резинок». И это нехорошо. У этих иное настроение, они никого не ждали, не томились — ждали их. Пятеро летчиков — это ладно, а вот те… одетые по-дорожному, уже не в военную форму…

…— Руководствуясь принципами гуманизма, во избежание напрасных жертв… — продолжил Земляков.

— Заканчивайте это нелепое представление — резко приказал только что подошедший грузный немец в надвинутой на глаза мягкой охотничьей шляпе. — Нам пора. Господин инженер, включайте вашу чудо-машину. Гауптман, расстреляйте русских и уходим.

— Послушайте, вы же не знаете, что вас ждет ТАМ! А мы знаем — повысил голос Евгений, стараясь, чтобы его было слышно не только эмигрантам, но и солдатам, и техникам на второй барже. — Бесчеловечно отправлять людей — пусть и врагов — в такой ад. Вы же не все здесь военные преступники.

— Думаете нас напугать? После всего, что вы сотворили с несчастной Германией? О да, вот теперь нам страшно, — иронически усмехнулся грузный «охотник», явно привыкший приказывать и видеть безоговорочное повиновение.

Знакомая же рожа… мелькал где-то в документах. Но эта дурацкая шляпа…

Ничего особо умного старший лейтенант Земляков больше выдумать не мог. Сейчас попросту пристрелят…

— Доктор Вельтце, — на броне во весь рост встала Катерина. — Та земля вас не примет.

Немецкий язык старшей лейтенанта Мезиной был так себе. Да что там, акцент просто ужасный. Но смысл слов вполне понятен.

— Вы меня знаете? — удивился немец. — Польщен. Сейчас вам выстрелят в затылок, прекрасная русская фройляйн, и вы навсегда перестанете и быть прекрасной, и издеваться над немецким языком.

К уху господина Вельтце (точно он, на фото выглядел более подтянутым) сунулся молодой немец, зашептал…

Евгения толкнули в грудь:

— Лицом к броне, предатель! — приказал гауптман, нетерпеливо взмахивая пистолетом.

— Да так стреляй, тупица, буду я еще крутиться, — огрызнулся Евгений. — Опомнитесь! Вас волокут прямиком в ад, глупцы. Потом вспомните, что вас предупреждали.

— Прекратить! — гаркнул доктор Вельтце отлично поставленным лекторско-ораторским голосом. — Это «товарищщ Месина», я правильно понял?

— Почти верно, — подтвердила Катерина, пиная сапогом руку, пытавшуюся ухватить ее за штанину.

— И вы тоже были тогда в Харькове? — немец наставил пухлый палец на Евгения.

— Не отрицаю. Вот господин Найок меня отлично помнил, сразу узнал, — несколько натянуто усмехнулся Евгений. — Вы знаете, что штурмбанфюрер вовремя взвесил шансы и предпочел остаться здесь, сотрудничать с нами.

— Плевать на этого гнусного многоликого хитреца, — процедил Вельтце. — Хватит разговоров. Заберите русских, позже к ним будет много вопросов. Расстрелять их успеем. Не медлим! Инженер, у вас две минуты.

У старшего лейтенанта Землякова вырвали из кобуры пистолет, едва не выдрали карман вместе с запасным «Вальтером», сдернули полевую сумку, мимоходом двинули по почкам…

…Удар Евгений почувствовал, но слегка размыто — тошнота и головная боль давили все сильнее. Наверное, от этого и не смог найти нужные слова, убедить-уболтать. Хотя некоторые немцы из группы эвакуации «второго класса» слова русского парламентера явно запомнят, подсунул им психологическую мину товарищ Земляков, этого уже не отменить.

Немцы мимоходом заглянули в броневик, никого не углядели, потащили пленников на баржу. Большая честь — отправят в первой партии, на зависть избранным эмигрантам. Черт, да что ж организму так нехорошо⁈

Оттолкнули к леерам ограждения, тут не победившего, но сделавшего довольно много товарища Землякова не на шутку согнуло, очутился коленями на палубе, рядом сел-упал Митрич…

Напряжение в пространстве у портала нарастало: наряду с гудением в трюме напрягся, завибрировал уже сам воздух, организму стало совсем хреново. Немец, стягивающий проволокой руки за спиной пленного, с проклятием отшатнулся — Евгения стошнило…

…— это великий день! Мы последние граждане Рейха, покидающие погибшую, но не сдавшуюся Германию! Но она возродится — новая, юная, прекрасная и бессмертная!.. — взмахивал кулаком стоящий на борту над сходнями доктор Вельтце.

Вот же сволочь, людям плохо, выворачивает, а толстому упырю митинг подавай, торжественную обстановку. И голос такой отвратительный, самоуверенный.

Вообще помнилось досье на этого Вельтце смутно. Да и было оно лаконичным: местный уроженец, родился в Кранце[1]. Хирург, профессор, руководил университетской клиникой в Берлине, с 1943-го отвечал за медицинские исследования в ведомстве генерального комиссара санитарной службы и здравоохранения.

…— Мы возродимся, мы вернемся…

Слова оратора заглушило шипение и клацанье — заработали электродвигатели, поднялись над палубами ограничительные сетчатые штанги, на платформе с подведенным отрезком рельс узкоколейки появилось смутное, похожее на киноэкран пятно, начало расширяться…. что там дальше — в нём и за ним — не было видно. Блеклость слегка подрагивала, пульсировала, стала напоминать фотобумагу — еще лежащую в ванночке с не подействовавшим проявителем. Выглядело это пятно не очень обнадеживающе — очередь беженцев-переселенцев дрогнула, истерично зарыдала дама, кутавшаяся в элегантное шерстяное пальто. Но к порталу по команде деловитого инженера уже устремились техники, покатили платформу заполненную ящиками и катушками с кабелем.

Евгений понял, что ему легче. Вот как на портал посмотрел, так и полегчало. Прямо даже значительно полегчало. Видимо, баржи со стартовой платформой оказались внутри генерируемого поля, так сказать, в «глазе урагана». Фух, даже думать голова способна. Правда, ничего хорошего в голову не идет: после допроса, видимо, жесткого, ликвидируют опергруппу. Возможно и не сразу, а где-то там, в непостижимой дали…

Несмотря на только что отступившую тошноту, на стянутые за спиной руки и неприятные перспективы, Евгению Землякову было интересно — а что, собственно, вот там — в двадцати шагах? Это же совсем иной мир, это вам не в «кальку», очень похожую, можно сказать, родственную, запрыгивать с нужным, но скучным грузом документов, служебных записок, рапортов и планов. Тут прямо как в кино, в шаге от иной планеты, сейчас оттуда монстры полезут. Хотя чего им лезть — вот они, здесь, наоборот — сдернуть туда собираются…

Техники выкатили из блеклости разгруженную платформу-вагонетку, торопливо начали загружать заново, юркая лебедка звенела цепью, поднимала тяжелые ящики и литые части непонятных механизмов. Профессор Вельтце отдавал последние распоряжения, ободряюще взмахивал рукой выстроившимся попарно беженцам. Дисциплина, прямо как в детском саду. Кстати, странно, что детей здесь нет в принципе. Не могла же вся эта партия переселенцев быть бездетной?

Глупости какие-то в голову лезут. Полное смятение мыслей и потеря концентрации. И что это за чудовищно длинные, нескончаемые двенадцать минут⁈ Где штурмовики?

А шансов не особо много. Откровенно говоря, мизер шансов. Отобранное оружие валяется у борта, были бы руки свободны, схватить секундное дело. Но за спиной торчит солдат, присматривает. Положит без долгих слов. До броневика с затаившимся старшиной три десятка метров, но опять же, что толку? Там еще и сквозь беженцев пробиваться придется. Не пустят русского пророка-толмача, насулил нехорошего. Ладно, хоть доложит Тимка, как дело было, пропадать без вести совсем уж не хочется.

Профессор Вельтце со свитой двинулся за укатывающей перегруженной платформой, сам налегке, багаж несут специально обученные секретари или кто они там. Чуть сбился с шага перед маревом, но решительно двинулся, исчез…

— Всё, эти удрали, — пробормотал Евгений.

Катерина качнула головой:

— Не совсем. Там тамбур. Жень. Слушай, а давай сблюй еще. И пожёстче, с падениями и конвульсиями.

Однако. Тоже — интересное зрелище нашли. Ну, раз надо.

Сжался, глухо кашлянул, дернулся, упал лицом в палубу, прямо рядом с неприглядной предыдущей лужей. Между прочим, падать, блевать, да и вообще лицедействовать со связанными за спиной руками крайне неудобно. Метод Станиславского, чтоб им обоим…

— Больной ублюдок, — сказал охранник, и наверняка брезгливо поморщился. Но тут же задрал голову — издалека вдоль берега приближался рев двигателей.

— Воздух! Русские! — закричали у сходней…

* * *

17 апреля 1945 года

Берег Кёнигсбергского канала

11:14

…Фрицы заорали, задрали головы. Митрич и сам отлично различал гул приближающихся штурмовиков, даром одно ухо еще плохо слышало после боя у дороги. Ну, теперь-то обоим ушам достанется. Вот судьба — там в танке почти не пострадал, так тут кончат. Причем свои и разбомбят. Охренеть себе, нагадала Фира, сама не думала…

Движение сбоку отвлекло от неприятных удивлений. Катерина щурила изумрудный глаз, куда-то вниз намекающе моргала. Нет, там у нее полный порядок, прямо таки образцовое телосложение, но ведь родственница, как тут все утверждают, что на фигуре внимание сосредотачивать…

Кусачки у нее. Показывает. А инструмент хороший — миниатюрный, но сразу видно, качественный. Не иначе, ювелирный, у тех мастеров денег много, любят щегольнуть инструментом. Но откуда⁈

…Думать было некогда. Воздух ревел, немцы орали, рухнувший на палубу Земляков еще дергал коленями, но тоже уже понимал, что ушел момент его актерской славы…

…Митрич боком качнулся к родственнице, подсунул руки. Нет, не справится она ощупью, тут навык к инструменту нужен, не глядя сложно перекусить…

Шум заглушал щелчки, резануло болью — кусачки заодно и солдатское мясо на запястьях прихватили. Но проволока разом ослабла, кисти свободу ощутили. Митрич машинально подхватил выпущенный Катериной инструмент — родственница даже не пыталась глянуть, была уверена…

…Беженцы толпой атаковали сходни — дисциплина и «ордунг» это, конечно, святое! но жизнь дороже. Бежали к баржам еще остававшиеся на берегу солдаты и техники, что-то орал, нахлобучивая каску, здоровенный фельдфебель. Надзиратель пленных замер, сжимая автомат, не знал, на сходни смотреть или на врата, совсем рядом спасительно мерцающие. А у сходен уже протарахтела выпущенная поверх голов очередь, но не напугала — рычание «Илов» пострашнее будет. Ворвались на баржу беженцы. Впереди тот гауптман-герой — глаза выпучены, «Парабеллум» вновь в руке…

…Рукоятки кусачек были теплые, нагретые. Митрич сходу кусанул проволоку на запястьях «родственницы». Катерина — казалось, еще и проволока не разошлась — взметнулась живой пружиной, двинула светлым теменем в подбородок охраннику… Ух, вот он, спорт, вот она, советская физкультура, чудеса творит…

…Лежащий мордой в палубу Земляков так ничего и не видел, даже дрогнул, когда его за стянутые запястья ухватили.

— Секунду, тарстарнат, — рявкнул Митрич, и себя не услышал…

…Палуба тряслась от топота бегущих ног, но все заглушал грохот с неба…

…Стрекот автомата казался далеким, хотя палила Катерина в шаге. Еще валился на палубу оглушенный охранник, а его «Шмайссер»[2] уже вибрировал — почти в упор косил набегавших немцев. Еще орал гауптман, тянул-вскидывал пистолет, а его куртку на груди рвали пули. Падали самые шустрые передовые немцы, бегущие сзади спотыкались, через упавших летели…

…Митрич, не вставая с колен, докатился до борта, цапнул винтовку. Ну, теперь-то легче пойдет. Метнул-катнул по палубе валявшийся «ТТэшник» — очухавшийся Женька поймал. Вот она — контрразведка! — блюет-блюет, но себя в руках держит…

…Ух как кричат, как бегут — сомнут сейчас. Не фрицы — зверье ошалевшее, руки, когти, стволы тянут — порвут русских, что внезапно между вратами в спасенье и небесной смертью оказались. Не сотни фрицев, пожиже, но и эти сомнут….

…немцев начало сносить со сходен. В буквальном смысле — слетали в воду, катились вперед, швыряемые на палубу — заработала пушка броневика. Ах Тимка, ах старшина, уловил момент, пацаненок…

…— Деру! — орала-командовала Катерина. Пихнула в плечо переводчика, оперативники метнулись назад…

…Да, ход к спасению был один — в портальную дыру. Странно, вот подозревал и раньше Иванов, чудилось, что чем-то этаким и кончится. А сейчас удивляться нечему — остается только туда и юркнуть. Уже над головой крылатые тени, уже капнули и несутся к баржам точки бомб…

…Оказавшийся впереди переводчик чуть замешкался, и получил пинка-ускорения от Катерины. Успевшая цапнуть с палубы ремень со штатным пистолем и прочим имуществом контрразведчица обернулась, ухватила за ворот Митрича…

— Да иду я, — заверил Иванов, но его с неженской силой швырнули в марево врат.

— Дальше! Дальше! — как резаная орала Катерина.

Ну и лапа у нее, даром, что ногти холеные…

(на фото, конечно, не тот эпизод и вообще танкер. Это ближе к Пиллау)

… Оказался вовсе не мир неизвестный, а ангар. Довольно просторный, темный, заваленный грузами и здоровенными стальными конструкциями, местами имущество до потолка громоздилось, прямо до тусклых желтоватых лампочек. Собственно, только от этих ламп, да из тусклого портала сзади и шел свет…

…Закричала по-немецки смутная фигура впереди. Земляков мгновенно стукнул из пистолета — свалил обернувшегося техника.

— Ложись! — это уже Катька надрывается.

Митрич вроде собрался упасть — когда так орут, лучше выполнять. Видно, плюхнуться до конца не успел — поскольку понаддало в спину, полетел кувырком. Сзади сверкнуло, грохнуло — это бомба, прямое попадание в баржу…

Темно. Разбомбило и завалило. Нет, это вряд ли. На барже завалить сложно, да и не баржа это. Запах, температура, воздух — все иное. Только вонь тротила та же, ну, это успело нанести снаружи — с канала и барж. Но тьмища-то какая.

…Стук, что-то упало в отдалении. Там зажегся свет, луч скользнул по пирамиде ящиков, по ферме перекрытия наверху… Фонарик у кого-то…

— Эй, есть кто живой? — рядом, чуть слышным шепотом, поинтересовалась Катерина.

— Я точно живой, — немедля ответил переводчик. — А тебя запах духов выдает.

— Не выдает, а вкрадчиво предупреждает о роковой близости. Тебя контузило? Дурь какую-то лепечешь.

— Еще бы меня не контузило. Ладно, Иванов-то где?

— Здесь я, — отозвался Митрич. — Цел. Нам фонарь нужен?

— Еще как. Ты его видишь? В смысле, немца с фонариком видишь?

— Метрах в тридцати. Там, где ящики рухнули. Бормочет что-то, лучом шарит.

— Это он к богу обращается, причем довольно богохульно, — пояснил переводчик. — Техник, видимо. Я его не вижу, и нашуметь боюсь. Мне на ноги что-то металлическое и звякающее высыпалось. Прямо хоть не шевелись.

— Вот и не шевелись, отдохни. Дима, винтовка при тебе? Снять техника можешь? Нам бы фонарь, да пошевеливаться вперед.

— Понял. Не вставайте, мало ли кто на выстрел ответит.

Побаливало все у товарища Иванова. И ноги, заново ушибленные, и горло, которое зацепило еще далеким утром, в «ноль-втором», и рука, которую родственница второпях куснула кусачками. Но сами кусачки лежали в кармане комбинезона, даже не вылетели, хотя карманы там паршивые… Впрочем, что нам карманы — винтовка рядом, полный магазин и еще обойма в кармане. Остальной боезапас, конечно, того… вместе с ремнем и подсумком уничтожен меткой бомбой наших штурмовых соколов. Ладно, о том позже погорюем…

Луч фонарика бродил между грузами, временами немец принимался звать какого-то Михеля и опять ругался. Не особо вредоносный фриц, в шоке, но возиться с ним некогда. Оптика была без надобности, ствол винтовки и так нашел луч между ущельями ящиков, Митрич выждал, когда яснее очертятся плечи, и мягко потянул спуск…

…Щелкнуло вхолостую. Вот тебе и на, такой момент и осечка. Что за день странный?

Митрич осторожно извлек патрон, дослал новый. Замерший было немец повертел головой, прислушиваясь, снова зашевелился. Ствол винтовки повел движения подсвеченной тени…

…Звук выстрела угас среди ящиков и бочек, эха не было. Там — у рухнувшего немца — слабо подсвечивал упавший фонарь, было тихо, теплый воздух стоял неподвижно. Видимо, нет тут никого живого. Может, таки замуровали? Энергетическую установку разбомбило, теперь оперативникам ни туда — ни сюда. Интересно, в ящиках провизия и вода есть?

— Дим, пошли за фонарем сходим, — прошептала Катерина. — Женька, ты лежи пока, не звени.

— Лежу. Но тут неудобно и одиноко. Вы не теряйтесь, — жалостливо попросил переводчик.

Шли разными проходами, почти на ощупь. Митрич держал наготове винтовку, думал — а не примкнуть ли для надежности штык? Хотя тесновато. Между штабелей пришлось сдавать назад — под подошвами мелодично захрустели осколки побитых взрывной волной склянок, запахло чем-то медицинским или химическим. Дал «задний», обошел, не хватало только травануться чем-нибудь.

Катерина уже была у фонаря — сам источник света не трогала, вытаскивала из кобуры убитого пистолет, шарила по карманам.

— Документы что ли нужны? — прошептал Митрич.

— Да все, что попадется. Вдруг он местный?

На таинственного «местного» покойник не походил — обычный технический фриц в рабочем костюме, вон — очень дисциплинированный был, на себе противогаз таскал и сумочку с инструментом, все как положено.

Служебное имущество немца Катерина тоже забрала, включая цилиндр с противогазом. Митрич вопросов не задавал — было понятно, что контрразведчица знает больше, чем говорит. Наверное, даже удивительно много знает, если учесть очень кстати оказавшиеся кусачки.

Пошли назад. Переводчика оказалось найти не так просто, шуметь не хотелось. Мало ли кто еще на этом здоровенном склад-ангаре затаился?

Земляков лежал на том же месте, смотрел укоризненно:

— Вы там инвентаризацию начали проводить, что ли?

— Так лабиринт там. А ты под чем это разлегся, а?

В свете фонаря груз, заваливший переводчика, понятнее не стал — какие-то связки шайб сложной многогранной формы, нанизанные на шнурки с бирками.

— Не успел попасть, а уже в кандалах, — ворчал Земляков, осторожно освобождаясь. — Что это вообще за детали, а? Митрич, это по твоей технической части.

— Дык, шайба специализированная, артикул неразборчив. Вот Катя должна знать.

— Нет, про шайбу не знаю, — отреклась контрразведчица. — Знаю, что нам нужно торопиться. Толстяк-профессор со своими лизоблюдами уже наверняка смылся, но это ладно, было предсказуемо. А ситуация такая: мы в шлюзе. Как устроен, тоже не знаю. Должен быть выход к месту назначения. Наверняка охраняемый. Нужно попытаться прорваться

— Альтернативы есть? — довольно спокойно спросил Земляков. — Кстати, ты не хочешь объясниться? Ты же знала, что примерно вот так всё и будет?

— Знала бы точно, сказала бы сразу. Имелись очень неточные, умозрительные предположения. Высказывать такие заранее — значит, программировать линию. А она очень даже может быть ошибочной. Подробнее позже объясню.

— Можно и позже, — согласился Митрич. — Оно терпит. Но вот по самому шлюзу есть сведения? Кто там на выходе, какие силы и преграды? Это я к тому, что у меня всего восемь патронов осталось.

— Про силы и средства сведений нет. Но вряд ли там многочисленная охрана — людей у немцев не густо, все дальше спешат уйти, к новому миру, а не в этом грузовом оазисе маяться. Но сюрпризы наверняка будут. Объект откровенно стратегический, — напомнила Катерина.

— Ясно, что ничего не ясно, — Земляков проверил пистолет. — Зато налегке гуляем.

— Угу. А местные, видишь, отягощали себя, — контрразведчица качнула увесистым цилиндром противогаза. — Мне это обстоятельство не очень нравится.

Двинулись по рельсам — грузовой путь проходил центральной осью через весь ангар, явно вел от входа до выхода. Катерина светила, держа прямоугольный фонарик в на всякий случай отстраненной руке. Но враг не обнаруживался, беспрепятственно дошли до ворот. Створки оказались солидные: литой и проклепанный металл, проводка в стальных «рукавах»-гофрах, но имелась пара очевидных кнопок на открытие-закрытие. Четкое объявление с «ахтунгом» висело над кнопками, и побольше форматом — над воротами.

— Ворота запитаны, наверное, от аккумуляторов, — сказал Митрич, оценивая желтоватую лампочку. — А что за предупреждение?

— «Внимание! Соблюдать правила! За вход без пропуска — расстрел на месте!» — перевел Земляков.

— Ну, правила мы никогда не соблюдали, а к расстрелу нас сегодня уже приговорили — заметила Катерина. — По сути, ничем не рискуем. Но хотелось бы не соваться на чистое «авось».

— Заминировано? — предположил переводчик. — Нажмешь, и все. Немцы мины очень любят.

— Ворота солидные. Чего такие устанавливать, если потом все равно взрывать? — усомнился Митрич. — Уж очень солидно. Или с той стороны какое-то подземелье? Грунтовые воды и давление? Так-то действительно на технический шлюз похоже.

— А с газами нас встретить могут? — спросила Катерина. — У местных колонистов есть такая нехорошая привычка — газовыми смесями на туземцев впечатление производить, есть об этом достоверные сведения.

— Вот знала ты, оттого и противогаз цапнула! — с довольно справедливым возмущением указал переводчик.

— «Знать» и «предполагать» — разные вещи. Вариантов множество, я употею все подряд озвучивать. А насчет вероятности газов предупреждаю заранее, в нужный и своевременный момент, — пояснила Катерина. — Вот он, этот момент. Осталось найти от него защиту. По идее, тут должен быть запас противогазов.

— Да щас найдем, дело пяти минут, — сыронизировал Земляков, озирая бесконечные штабеля ящиков и прочего.

Но дело оказалось проще — у немцев действительно был порядок, при начале осмотра нашлись металлические шкафы, установленные рядом с конторкой у ворот. Знающий переводчик заявил, что шкафы стандартные оружейно-имущественные, вполне может быть и для противогазов поставили. Митрич занялся навесным замком, контрразведчики возились за конторским столом, разбирались с журналами грузов и прочей документацией — в оперативной работе это важно.

Замок Митрич сбил, сходив за кувалдой — приметил по дороге, глаз опытного рабочего человека приличный инструмент сам примечает, чисто на всякий случай. На войне без кувалды вообще жить сложно, главное — этот ценный инструмент разумно использовать, а не махать куда попало или вообще бросать без присмотра — запросто можно ногу себе отбить, а то и недремлющий враг кувалду уведет.

Противогазы в шкафу стояли аккуратным рядком, с бирками и навернутыми вокруг футляров ремешками.

— Что тут у нас с размерами? Женя, подбирай.

* * *

Время и географическое место неизвестны.

Шлюзовой склад «Глухой кукушки»

Снаряженные и откровенно нервничающие, они встали перед кнопкой. Евгений отчетливо видел — Дмитрию Дмитриевичу Иванову, человеку, давно уже ничего не боящемуся, тоже было не по себе. Возможно, думал о своем пророчестве, а может, надетый через плечо противогаз раздражал. Евгений и сам противогазы недолюбливал — такое себе средство защиты… заранее намекающее на мучительные неприятности.

— Так… — Катерина машинально поправила волосы. — Какиеу нас предчувствия, опасения, пожелания и душевные порывы? Не стесняемся, озвучиваем, тут все товарищи с развитой интуицией, так что самое время поведать коллективу самое подкожное и тайное.

— Ну, сейчас будет хреново — сказал Евгений. — Это и вообще не секрет. Вспоминаю жену, родителей, Москву и всякое недоделанное. Это тоже понятно. Из волнений… патронов мало. Прямо вообще очень волнует. Как ты обычно говоришь — чувствую себя слегка голым. Даже ширинку проверял — нет, застегнута.

— Схоже, — признала Катерина. — Тоже вспоминаю своих, и недоделанное. Жаль, личного и любимого при себе оружия нет. Гм, я не про винтовку почему-то. Хотя ее тоже жаль. А с патронами просто — на вот еще магазин, у меня два полные, плюс трофей.

— Что мне магазин? Себе оставь, ты на порядок лучше стреляешь, — проворчал Евгений. — Это я так, просто на жалость давлю. Непонятно зачем. Митрич, у тебя как? Давай колись, тут все свои, все родственники — ты со мной в родне через Катерину.

— Я же не отказываюсь, — Иванов вздохнул. — Воевали мы с вами под конец хорошо, прям даже в удовольствие. А так… тоже вспоминаю. Что помню. Слушай, а может, ты кувалду возьмешь, ну, раз рука свободна? Вполне может пригодиться инструмент. Он и если врукопашную, очень действенный.

— Бери, Жень, — былая начальница потрогала рукоять штык-ножа у пояса. — Действительно, инструмент приличный.

— И возьму, не постесняюсь, — старший лейтенант Земляков подхватил инструмент. — В конце концов, я пролетарий умственного труда, мне этот классовый символ не чужд и даже дорог.

— И это правильно. Давай уж тогда, ткни древком в пупку, — Катерина кивнула на кнопку. — Вдруг там что замкнет? Ну и вообще… тебе должно быть приятно открыть новый уровень чужого мира.

— Угу, в первый уровень чужого мира ты меня пинком вогнала, чуть копчик не сломала, — усмехнулся Евгений. — Жму.

Рукоять германо-пролетарского инструмента надавила кнопку. Загудел электродвигатель, замигала весьма экономичная лампа над воротами. Старший лейтенант Земляков перехватил удобный инструмент повыше к ударной части, взял ТТ наизготовку. Ну — где тот новый мир?

Тяжелая створка ворот поехала в сторону…

…Мир оказался темен и мрачен. Катерина повела лучом фонарика. Собственно, это было очевидное продолжение шлюзового мира, только намного более тесное: комната примерно десять на шесть метров, грубый металлический стол, такие же брутальные металлические клепаные стены. Из интересного только снарядный ящик у стола, в котором валялось несколько книг, патефонных пластинок, еще что-то культурное, видимо, изъятое при досмотре.

— Наверное, это портальная таможня, — сказала главная контрразведчица.

— Наверное, и от вшивости обрабатывают, — отметил Митрич. — Запашок-то химии чувствуется.

— Угу, от вшивости в широком смысле слова, — пробурчала Катерина. — Щас вот и нас… Весьма на газовую камеру похоже. Осторожность соблюдаем…

Опергруппа вошла в проем ворот. Куда дальше, было понятно — на противоположной стене имелись очень похожие ворота, туда же вели рельсы.

Евгений вздрогнул — загремели, закрываясь, ворота за спиной. Неспешно и окончательно отсекали от сомнительной, но уже слегка обследованной и понятной, складской темноты. Едва ли тут стоит фотоэлемент, программное обеспечение и действуют иные искусственные интеллекты. Обычная ловушка, грубый, но надежный капкан.

— Жень, блокируй!

Ну да, чего в ворота целиться из пистолета? Они явно не испугаются.

Евгений сунул в проем кувалду, попытался поставить поперек, распоркой, но рукоять заскользила, створка неумолимо напирала…

— Газы! — кратко гаркнула Катерина. — Надеть!

Евгений почувствовал странный запах, отнюдь не миндальный, и точно не горчичный. Может какой «Циклон-Б»? Не удосужился почитать, все иные дела были, поважнее…

— Надевай, говорю! — зарычала начальница, натягивая свою маску.

Земляков, придерживая кувалду ногой, схватился за противогаз…

… твою! какой же он неудобный. Собственно, штабная работа переводчика не предполагала упора на тщательную отработку применения личных средств защиты от химического и радиационного поражения… Но помнится, штатный противогаз был куда удобнее…

…мир завонял резиной и сузился обзором. Поправляя ремни на затылке, Евгений все же установил кувалду — защемив литую ударную часть, створка ворот забуксовала и остановилась. Правда, протиснуться в оставшуюся щель едва бы смог и малогабаритный Тимка. Но сверху подсвечивали мигания лампы, да и вообще с щелочкой как-то успокоительнее, газ пусть уходит, а может, отжать створку удастся…

— Жень, скажи им, чтобы стояли, мы будем стрелять, — глухо и невнятно пробубнила сквозь резину начальница.

Присутствующих в помещении «таможни» прибавилось — появлялись из неочевидной двери рядом с дальними воротами. Пятеро — таких же мордато-резиновых, с короткими хоботами-пятаками цилиндров противогазов на харях. У двоих фонари — по типу керосиновых, неярких, но свет все же дающих.

— Стоять! Открываем огонь! — предупредил Евгений по-немецки, и не особо веря, что правильно понят сквозь резину, вскинул пистолет.

Самый широкоплечий из немцев неопределенно, но видимо, насмешливо хрюкнул. Собственно, немедленно нападать противник не пытался — расположились короткой цепью вдоль стены, отделенные от оперативников столом. Намечаются переговоры? Полномочия нужно предъявлять?

Вообще выглядели хозяева «таможни» странновато. Короткие сапоги, рабочие брюки — вполне вермахтовские, обычные. Вот выше непонятно. По-летнему обнаженные руки, на них перчатки. Еще плотные жилеты, вроде как обшитые металлическими пластинами на манер старинных киношных латных панцирей — не парадно-красивых для кинозвезд, а тех, что для статистов третьего плана, добротненько, но бюджетненько и уныленько. Похожи на мастеров-сварщиков некоего оригинального производственного направления. Главное иное…

Двое немцев держали сабли или шпаги — относительно узкие и длинные клинки, почти без изгиба. Идентифицировать данный вид холодного оружия Евгений не мог — далек от темы. Смешливый атлет-немец покачивал топором — вполне знакомым армейским, немецким-саперным, но насаженным на более удлиненное топорище. Ладно топор и сабли — несколько экстравагантно, но понятно. Копья! У двоих немцев имелись копья — такие очень натуральные, сразу видно, не декоративные: в рост человека, с удлиненными гранеными наконечниками.

Экая дикость. Особенно в сочетании с прогрессивной резиной противогазов.

Один из немцев показал клинком сабле-шпаги на пистолет, отрицательно покачал кончиком клинка и пояснил:

— Газ. Не смертелен. При попытке выстрела оружие детонирует. Вам оторвет руку. Рекомендую сдаться. Вас допросят и, возможно, оставят жизнь. Нам нужны рабочие руки. Бежать здесь некуда. В другом мире.

Немец говорил краткими рублеными фразами. Довольно внятно, видимо, привык вести переговоры в противогазе.

— Что за газ? Не знаем мы никакого такого газа, — с некоторым высокомерием заявил Земляков.

Мысли метались: делать-то что⁈ Возможно, фрицы блефуют. Но очень сложный и нелепый блеф. Да и зачем? Открыли бы огонь первыми, амбразуры подготовить несложно, а в небольшом помещении деваться гостям некуда. Вряд ли они тут вместе с верой в противогазы обрели повышенную гуманность и религиозное неприятие огнестрельного оружия. Или очень хотят живьем взять, или с огнестрелом действительно проблемы. На последнее Катерина ранее неоднократно намекала — у них там иные традиции и привычки — выходит из строя импортное огнестрельное оружие, и патроны сами собой «варятся». А насчет «непременно живьем», так не будем самообманываться — шпага тоже не игрушка.

Катерина медленно опустила пистолеты — сразу оба, плавно, этаким нежным изящным движением. Немцы молчали, оперативники тоже молчали. У Евгения мелькнула мысль — у начальницы в запасе еще сюрприз. Как там, на палубе…

В тишине коротко лязгнул металл — красноармеец Иванов примкнул штык к своей незаменимой «трехлинейке».

— Это глупо, — сказал сквозь резину старший немец.

— Еще как! — на своем жутком немецком подтвердила Катерина, кладя пистолеты на пол. — Лучше уходите. Оно умнее будет.

Мезина так и не разогнулась — медленно потянула из ножен штык СВТ…

Внезапное, страшное в своей угрозе движение — красивая женщина в офицерской форме, с жуткой резиновой харей, в низкой стойке — одновременно безобразной и притягательной своим почти сексуальным напряжением. Очень обдуманная поза, наверное. И блеск узкого клинка штык-ножа…

Старшему лейтенанту Землякову внезапно стало стыдно. Ну, безумие же очевидное — с двумя штыками на пятерых крепко вооруженных гадов. Придется сейчас умирать среди газа и блеска стали. Но вот Катька — она же и в последний миг чертовски красивая кошка. Митрич — мужик, настоящий боец, рослый, в комбинезоне, с винтовкой наперевес. И товарищ переводчик: распояской, из оружия только ненужный пистолет, сапоги загажены, а от ворота гимнастерки так и вообще блевотой несет. Кажется, даже противогаз сикось-накось нацепил. Нет, Иришка не поверит, что любимый муж в этаком непотребном виде смертушку принял…

…Евгений осознал, что его на патетику малость заносит, такого еще не случалось. Видимо, совсем худо дело. И кувалду уже не выдернешь…

— Будьте благоразумн… — начал немец…

…Катерина прыгнула — истинно по-кошачьи, прямиком под стол. Казалось, расшибется о сварные ножки, но вытянувшись, пролетела-проскочила между стоек. В следующий миг ближайший немец, едва успевший наставить копье вниз, глухо заорал — его бедро было вспорото штык-ножом…

… лязгнула о пол ответная острая немецкая сталь, но Мезина уже ускользнула обратно под стол, даже ноги успела отдернуть…

…мигом все смешалось: немцы совали клинки под стол, норовя достать бешеную бабу, раненый бахнулся на пол, воя и пытаясь зажать длинно взрезанную ляжку. Митрич поймал на цевье винтовки рубящий удар топора, ударил в ответ прикладом… а на переводчика бежал свинорылый копейщик, тускло сиял длинный наконечник оружия…

… быстротечна подобная рукопашная, только в кино ее красиво и длинно демонстрируют. И это хорошо, это правильно, поскольку обреченным персонажам хоть еще миг, но пожить хочется…

… единственное, что успел сделать Евгений Земляков — швырнуть в резиновую морду копейщика уже окончательно ненужный пистолет…

… чуть притормозившего копейщика достал прикладом размашистый удар Митрича…

…но поздно — копье ударило пытавшегося увернуться Евгения в живот, отбросило к так и не закрытой двери. Старший лейтенант сполз по металлу, сел прямо на кувалду. Эх, не суждено было славно ею взмахнуть напоследок…

… словно зверье в таможне билось — резина и рыла фильтров искажали рычание, мат и стоны, дико хрипели люди, стараясь достать врага и не подставиться самим…

… имелось, ох имелось некоторое преимущество у Катерины Мезиной, в иных местах известной как Леди-с-Севера. Там ее знали, и ждали или опасались многого, а здесь… здесь недооценивали. Секунду недооценивали, но этого с лихвой хватило…

…второго сабельника достала прямо из-под стола — вздумал копье упавшего подхватить. Ну конечно, копьем-то из-под стола удобнее выковыривать, дурачок этакий… Штык-нож в пах кольнул, слегка, почти незаметно. Упал немец на колени, безумным ревом боли противогаз наполняя…

…все же задел штыком Иванов противника, длинный выпад был хорош, но и фриц прыток — почти отскочил, только поцарапало, а топором работать умел — едва ушел Митрич от ответного взмаха. Хрустнула несчастная «трехлинеечка», расщепился приклад. Эх, пропало ухоженное оружие…

…Сковала Катерина немца-копейщика, прижималась страстно, обхватывала за шею, и колола — по рукоять штык в живот уходил. В бешенстве была Мезина — видела, как переводчика ударили. Все видела Катерина, но опыт не давал ярости голову задурить — поскольку иначе в этот миг нельзя. Немец уже бросил копье, шарил по поясу, искал висящий в ножнах длинный нож, а штык СВТ прямиком рядом с той ищущей ладонью в брюхо входил…

… бросив убитого, но еще не понявшего этого немца, Катерина подхватила с пола саблю… эх, не успеть… продолжая движение, кинула оружие повыше. Гаркнула в противогаз невразумительное «Держи-Лови»! Нет, не надеялась, что поймет и подхватит…

… Поймал саблю Митрич — прямо почти не глядя поймал за клинок у рукояти, ударил, как длинным кинжалом-бебутом, немец ушел от удара…

… от страшного сабельно-кинжального ушел, а от укола штыка искалеченной «трехлинейки» не уклонился — достало четырехгранное жало, ушло в шею на треть — а больше и не нужно — насквозь проткнуло. Да, наработал Иванов силы в обеих руках — а как иначе? — в госпиталь попадаешь, то одна лапа калеченная, то другая, а то и обе нужно тренировать, чтоб костылями управлять…

… хрипел огромный немец, пытался от штыка и винтовки отстраниться, да сталь в горле не пускала…

… быстра рукопашная схватка, еще видел все это Евгений Земляков, хотя и затуманенно, поскольку из последних сил держал на себе немца, а тот рвался, рычал вовсе по-медвежьи, плевал в свой противогаз, силясь вскочить. Снова и снова стукались головы в резине, скрежетали фильтры противогазов. Но намертво вцепились руки переводчика в проймы боевого немецкого жилета, оказалось, удобно там хвататься…

…перепрыгивала через стол Катька — стремительная, прекрасная даже в уродливой маске…

…А еще быстрее шагнул к лежащим, дергающимся под воротами телам Митрич. Сверкнула в смутном свете сабле-шпага, этак с протягом, по-эскадронски…

…в последний миг посветлело во взоре Евгения — это скатилась с плеч немца голова. На миг легче стало, а потом вовсе поплыл, забрызгался мир и стеклянные окуляры… оказывается, выражение «и смерть затуманила его глаза» — очень точное выражение, ничуть не литературное…

* * *

Непонятно где и когда.

Но тепло.

Пригревало, и изрядно. И голову, и глаза сквозь сомкнутые веки. И тылы сквозь гимнастерку и офицерские бриджи.

Евгений приоткрыл один глаз и тут же зажмурился. Солнце, яркое, огромное. И судя по всему, под спиной песок, горячий, пляжный. Плеск волн. Рай. Эх, Иришки нет.

Для рая было даже как-то чересчур жарко. И на губах вкус резины, крови, блевоты… такой себе коктейль, вообще не «маргарита». И животу больно. Что-то в рай мимо чистилища пропихнули, а обмывание с душем были бы к месту.

Или вообще не рай?

Евгений повернул голову набок, с удвоенной осторожностью приоткрыл глаз. Спина, черная, пятнистая… черт сторожит. Не рай.

Нет, и не черт. Митрич. Сидит на песке и битую винтовку разглядывает.

— А мы где? — поинтересовался Евгений и подивился четкой ясности своего голоса. Прямо даже определенная музыкальность появилась. Ну, это к гнусавости противогаза привык.

— Так вот… на той стороне, — удивился, поворачиваясь, Митрич. — Ты же в сознании был, когда на волю вытаскивали.

— Вообще не помню, — признался Евгений. — А я как вообще? И где Катерина?

— Осматривается, вокруг бродит. А тебя прокололи. Думали, вообще насмерть. Потом тебя еще немец задавил.

— А чего не насмерть? — задумчиво уточнил Земляков и потрогал себя — повязка охватывала живот поперек, но довольно узко.

— Тебя спасла любовь к бюрократии, — сообщила со стороны невидимая Катерина. — Признаюсь, была не права. Представляешь, Дим, я ему говорю — «на кой столько журналов, там 'сдача смен» и «выдача инструментов», а он пихает, бурчит «сличим, вычислим»…

Евгений вспомнил. Это на складе Портала, когда в конторе изымали документацию. Полевой сумки не было, бесславно утеряна, пришлось запихивать конторские книги-журналы за пояс галифе под гимнастерку. Многовато было, пять книг. Спасли отчасти, значит. Кто бы мог подумать⁈ А ведь просто почерк в журналах понравился — четкий такой, разборчивый, с этими почерками вечно мучаешься, иной писарь прямо как злонамеренный японец карябает, сплошь готическими иероглифами. Господи, а ведь какая великая польза от правильного делопроизводства!

— Живой, значит, — удостоверился переводчик и испытал прилив вполне простительной радости.

— Не ерзай! — предупредила Катерина. — Пакет был один, повязка символическая. Там не очень проникающее ранение, просто второй пупок тебе сделали. Но загрязнять категорически не рекомендуется.

— Мне умыться нужно, — подумав, сообщил Евгений. — И желательно зубы почистить.

— Лучше бы лежал, — проворчала бывшая начальница, но категорически возражать не стала.

Земляков осторожно брел по песку, живот побаливал от каждого относительно резкого движения. Резано-колотая копейная травма — не шутки. Хорошо, что скорее, «надрезано-надколотая». А жутко ведь выглядело — как ткнет, гад… Копьем! Ну не дикость ли⁈ Но ведь жив переводчик!

Эйфория была легкой, возможно, из-за воздуха — тоже очень легкого, морского, но почему-то не отягощенного насыщенной густотой соли и йода. Или от трех солнц над головой: одно стояло почти в зените и порядком жарило, два других висели над горизонтом. Не, наверное, то не солнца — крупные планеты-спутники. Похожи на глаза, только несимметричные и разного размера. Нет, скорее на веснушки смахивают, ну, рыжим цветом. Земляков решил, что по возвращению нужно что-то почитать по астрономии, или просто космическое научно-фантастическое, развивающее. А то вот так попадаешь, и дурак-дураком.

А песок пляжа тянулся и тянулся, накатывали невысокие волны, оставляли комки водорослей и кривые, узловатые ветки неведомых саксаулов или кактусов. Импровизированный причал из вбитых рельс и короткого настила торчал над водой темным чуждым пятном. Вторым пятном темнел выход из ангара — большую часть строения скрывал все такой же бело-серый песок. Намело или немцы насыпали в целях маскировки, не совсем понятно.

Катерина сказала, что остров. «В море не лезть, там что-то плещется. Умыться можно в озерцах, в дюнах их много».

Переводчик кряхтя поднялся на невысокий склон, песок под сапогами казался довольно плотным, не очень-то сыпался. Виднелась цепочка следов главной контрразведчицы. Ориентируясь по ним и нежно придерживая бинт на животе, Евгений взобрался на символическую возвышенность. Вот озерцо — вода чистая, песчинки на дне видны. Из-под ног драпанула крошечная ящерка. Есть жизнь на Марсе, в смысле, на этой вот, на Трехглазой…

Евгений с величайшей осторожностью присел, выпутался из гимнастерки и зачерпнул воды. Пресная, и даже прохладная…

Товарищ Земляков не спешил, понимая, что остальным оперативникам нужно поговорить. Да и вообще спешить не хотелось. Не располагало к суете произошедшее. Очень странно операция закончилась. Или закономерна эта странность?

Понятно, часть немцев ушла. У причала видны следы множества ног, явно и лодки здесь стояли. Остров невелик — с дюны отчетливо просматриваются очертания берега. Но рядом соседние острова, еще меньше размерами. Куда-то дальше ушли беглые фрицы. Скорее всего, права Катерина, и версия, что здесь промежуточная база, пересадочная остановка, подтверждается. Почему и отчего так получилось — не совсем понятно. Хороший же мир. Воздух чистый и рыба явно водится, у линии прибоя чешуя и высохший хвост намекнули. Впрочем, любой мир недурен, если тебя не до конца проткнули и внутренние органы не повреждены.

Взяв слегка застиранную и уже подсохшую гимнастерку, Евгений поплелся обратно. Главное солнце изрядно сдвинулось по небосклону: то ли день тут короткий, то ли засиделся за постирушкой-медитацией товарищ Земляков.

— Прогулялся? Как брюхо? — поинтересовалась бывшая начальница.

— Живот выдержал травму достойно. Да и вообще полегчало. Головная боль порядком изнуряла, прямо не лучше копья, — признался Евгений.

— Это верно, — подтвердил Митрич, подкладывая собранные у прибоя сучья в маленький костер. Поджаривались насаженные на палочки рыбешки, размером чуть меньше ладони.

— Быстро вы освоились, — позавидовал Евгений.

— Это вот Катя, у нее и крючки с собой были, — пояснил Митрич. Он снял комбинезон и гимнастерку. Обнаженный по пояс, поджарый, худощавый, в подкатанных солдатских шароварах, он был похож на какого-то комбрига времен Гражданской, внезапно получившего отпуск.

— Крючки ношу на удачу, — усмехнулась главная контрразведчица. — А клюет здесь… даже неинтересно — совершенно непуганая ихтиология.

— Так-так, ну, раз вы о своем, о родственном, поговорили, могу я задать вопрос? Как все это получилось, что именно ты знала заранее, и откуда у тебя в столь нужный момент спасительный слесарный инструмент? — вопросил Евгений, косясь на аппетитно подрумянившуюся рыбку. — Ну и где мы вообще находимся?

— Если сдавать по вопросам «малым задним ходом»… Где мы, координаты и название — не знаю. Имелась рабочая версия, что «Кукушка» прыгала не напрямую, и по разным адресам, можно сказать, наугад. Эта версия подтвердилась. С инструментом понятнее. Научена горьким опытом. «Нитка-иголка, нож малый, компас, крючки и гарпун, прибор огнедобычи, томик Пушкина, ракетница…». Да, слегка преувеличиваю. Нож или монета с отточенным ребром, три детских крючка талисманом. А с кусачками вышло странно… Стою у радистов, мимоходом смотрю на инструмент. Чувствую, мне кусачки очень нравятся и нужны. Попросила, подарили.

— Отдать, наверное, надо, — Митрич полез в карман за кусачками.

— Перестань, кто же дареное возвращает? А тебе инструмент будет на память за руку прокушенную, — отмахнулась Катерина.

— Это что, такая интуиция развитая, с кусачками? — поинтересовался переводчик, глядя на рыбу. — Ты там случаем не мутируешь, а?

— Чуть-чуть. Приноровилась слушаться малообъяснимых душевных порывов. В принципе, все мы это чувство осваиваем со временем.

— Да? — Евгений оторвался от созерцания аппетитной рыбки, но вопроса задавать не стал. — Ладно, хрен с ним, с инструментом. Но что ты знала о произошедшем сегодня? И не надо отрицать — что-то ты знала точно.

— Да вот именно «что-то». Крайне неопределенное. По своей линии операцию мы завершили, немецкой колонии больше нет. Но это произошло-произойдет через почти сотню лет линейного времени.

— Вы их там всех того… «зачистили», как у вас принято говорить? — поинтересовался Митрич.

— Да уж прямо всех… Врагов и упоротых уничтожили, остальные… Тут сложно объяснить, столетие — изрядный срок, там все успело выродиться и переродиться. Частично слиться с местным населением, верой и идеологией. Но гады, безусловно, имелись. В общем, это была масштабная операция. Успешная. С некоторыми странными итоговыми результатами.

— И там странными? Ладно, раз это через сто лет будет, не станем опережать события. Сейчас-то как вышло, что ты просто ждала и смотрела, как пойдет? — нажал Евгений.

— Вот сейчас несколько обидно. Это я ждала, когда на тебя с копьем полезли?

— Не ерунди! — рассердился Земляков. — Что ты меня троллишь? Понятно, что вы оба не стояли. На личном уровне какие сомнения⁈ Но почему там — у берега — именно я должен был решать — идти на баржи или нет? Ты же куда больше знала о происходящем.

— Во-первых, командир опергруппы — ты. А я так… привлеченный консультант. И кому решать? Во-вторых, я знала только самый финал истории, конечный сезон. Думаешь, тамошние обыватели помнили в подробностях о произошедшем сегодня, об исходе последней партии эмигрантов? Нет, там имелись историографы и «преданья старины глубокой», но в этаком искаженном виде. Что из этих героических баек конкретного и оперативного выудишь? Фиг да нифига.

— Так уж и «нифига»?

— А ты как это представляешь? Вон — в современных новостях читаешь о вчерашнем событии, и то искажено до полной неузнаваемости. А тут сотня лет прошла. В сухом остатке брехня-легенда. В стилистике «тщетно две танковые дивизии русских дикарей пытались смять арьергард героев. Уничтожив портал, герои отступили, израненные, но непобежденные». Имя профессора Вельтце там фигурировало, но мы этого типа увидели, когда уже по уши были в этом… «переговорном процессе». Наверное, можно было не рисковать. Нам ведь обязательно нужно домой вернуться. И тебе, и мне.

— А мне вот было необязательно. А я почему-то все равно живой, — с искренним недоумением пробормотал Митрич.

Оперативники посмотрели на Иванова и хором сказали:

— Вот ты дурак.

Евгений лежал на теплом песке, слушал негромкую беседу, смотрел в странное небо, — темное, но без луны и звезд. Собственно, не особо и темное — с двух сторон горизонта его подсвечивали отраженный свет зашедших планет. Удивительно: вроде и закат и восход одновременно. Удивительно, но красиво. Старший лейтенант Земляков запоминал мир и прислушивался к ощущениям в животе. Нет, нормально. Пометка на память, а пищевод, желудок и прочее в порядке, две рыбки уместились комфортно. Евгений любовно потрогал лежащие под головой журналы складского учета, мужественно принявшие копейный удар, как говорится в немецких легендах, «израненные, но не побежденные». Все-таки как много хорошего в штабной бюрократической работе! Изнуряет умственно и физически, но есть в ней очевиднейшие плюсы, есть!

— А рубишь ты, Митрич, прямо на загляденье, — внезапно влез в философский разговор, замечтавшийся товарищ Земляков. — Кровью меня умыло, но оно того стоило. Блеск клинковой стали, мелькнувшей перед очами, навечно запоминается.

Катерина хмыкнула:

— А что ты думал? Кавалерийский, хорошо поставленный удар.

— В конной рубке участвовать не довелось, но учили. Помнят руки, — признал Иванов, улыбаясь почти той же оружейной зубной сталью — зубы блестели в небывалой полутьме безымянного пляжа.

— Вот и я говорю — куда тебе списываться? — подхватила Катерина. — В каком-то смысле переход в иной мир — очевидный рубеж. Следовательно, обнуляем, насколько возможно, дальше решаем по новой. Ну, у нас-то выбор узковат — домой, ждут дела. Ты одинокий, что с одной стороны это жутко плохо. С другой — ты свободный. По новой начать можно. И не придуряйся, «дед», ты в самом расцвете. Конечно, как оно пойдет, сказать трудно. От тебя зависит. Между прочим, редкий шанс. Стоишь пред камнем с надписью, в смысле, пред песком с начертанными письменами:

'Налево пойдешь — в Долину придешь,

Работы по специальности хватит, а развлеченья на войне

Малой, с мечами да пиками.

Но дом будет, и барышни там дивные водятся.

Направо пойдешь — домой в Москву попадешь,

Генерал с самим Земляковым тебе протекцию составят,

Документы и награды будут, уваженье,

Начальником цеха станешь…'

— Это непременно, мы можем, подскажем руководству, намекнем, — заверил Евгений.

— Завлекательно — согласился Митрич. — Но ты, Кать, досказывай, досказывай, тут всем интересно, не томи. А то я уж прикидывал из винтовки обрез делать, а зачем такой инструмент в Москве или на твоем усадебном производстве?

— Да, с обрезом у нас ходить как-то не принято, считается заведомым моветоном, — признала Катерина. — Но так-то вещь ценная, бросать грех. Так что есть запасной вариант:

'Прямо пойдешь, в агентурну разведку попадешь, незнамо что обретешь.

Будешь сам себе голова,

кузнец и столяр своего счастиЯ' —

— Между прочим, тоже неплохое пророчество, хотя и не очень романтичное. Ну, мы на тот уровень и не претендуем.

Митрич кивнул:

— Да, годно, нескучно. И в общем-то, не противоречит давешнему предсказанью. Но что это за разведка без конкретного задания, оснащения и ста грамм на дорогу? Завлекательно, но больше смахивает на беспризорничество.

— Да тут все строго. Задание сформулировано: «предварительная разведка и оценка ситуации». Немецкий склад в твоем полном распоряжении. Не уверена, что там порционный стограммовый шнапс найдется, но что-то дельное непременно отыщется. На огнестрельное оружие я бы не очень рассчитывала — про здешние уклоны физики не знаю, но насчет осечек уже понятно. Впрочем, по этой части только практическими опытами что-то можно подтвердить. Связь установим, ну, теоретически, в неопределенные сроки, с этим у нас как обычно. И еще… — Катерина полезла в карман гимнастерки, достала аккуратно сложенный, но крепко помятый лист бумаги. «Сим удостоверяется, что тов. Иванов Д. Д. направлен на разведывательно-агентурную работу и облечён самым широким кругом полномочий. Всем уполномоченным органам и гражданам обязывается оказывать тов. Иванову всемерную помощь. Подпись: генерал Попутный». Печать имеется, при мне ляпнули. Денежный и продовольственный аттестаты обещали выписать задним числом.

Митрич глянул на справку и расхохотался….

[1] Город-курорт на Балтийском море, недалеко от Кёнигсберга-Калининграда. После 1946 года называется Зеленоградском.

[2] Это конечно был не «Шмайссер», обозванный так по фронтовой привычке товарищем Ивановым, а банальный МР-38/40.

Эпилог

Эпилог

(На фото Пиллау апрель 1945-го)

21 апреля 1945 года Москва

16:32

— Выглядит как-то несолидно, — генерал Попутный разглядывал фото вдребезги разбитой и полузатонувшей на мелководье баржи «стартовой площадки». — А ведь сколько хлопот с ней было. Практически обманул нас хитрый враг, так, товарищи офицеры?

— Так точно, под носом стояла, а мы не видели, — признал старший лейтенант Земляков.

— И все же важнее итоговый результат, — генерал вновь посмотрел на крупные фото.

От второй баржи вообще мало что осталось, разве что фрагмент кормы над водой. Штурмовики бомб не жалели, повторными заходами отработали из пушек и «эресами». Тимка рассказывал, что чудом удрал — вжучил на броневичке прямиком вдоль берега, лишь бы подальше от барж.

— Итак, летчики награждены, «стартовой» больше нет, опергруппа порадовала нас замечательными по художественной выразительности фотоснимками. Операция «Берег» закончена, результат положительный, — подвел итог генерал. — В связи с чем предлагаю не наказывать товарища Землякова, ограничиться устным выговором. Насчет попытки переговоров с немцами — это вам на месте было виднее, этот эпизод я опускаю. Допустим, имелись на то некоторые основания, а подобное предложение противнику сдаться всегда рискованно в реализации, но мы частенько используем шанс. Допустим, так. Но с Королевским замком, со штурмом… Евгений, я был неприятно удивлен.

— Виноват, товарищ генерал. Вроде сохранял дистанцию, контролировал ситуацию, но вот… Увлекся, — печально признал товарищ Земляков.

— Ладно, вижу, анализировал, сделал выводы, — генерал кивнул адъютанту, тот принялся убирать фотографии в папку и незаметно подмигнул Евгению.

Да, «разбор полетов» — момент тонкий, тут всегда прилетает, сейчас относительно легко проскочили. Далее генерал спросил о предложениях и уточнениях «по итогам», товарищ Земляков передал служебную записку и список отличившихся бойцов и командиров из групп обеспечения. Сказал несколько неформальных слов по персоналиям — генерал это любил.

…— Рядовой Тяпоков, говоришь? Учтем, отметим. Умные-думающие, образованные, да еще с личным боевым опытом, эти кадры у нас на вес золота, — одобрил генерал. — Слушай, Евгений, а как у тебя с востоком? В географическом и культурном смысле? Ты, к примеру, модной там у вас мангой увлекался? Девушек в кимоно любишь?

— Я жену люблю, только не очень часто вижу, — сказал Евгений, предчувствуя самое нехорошее.

— Жена — это замечательно, привет Ирине Кирилловне непременно передавай. Но тут у нас возник маленький неприятный вопрос. И возник он в материалах работы наших — ваших — основных оперативников, когда они уже без тебя у остатков «стартовой» отрабатывали, — генерал вновь кивнул адъютанту, тот раскрыл другую папку.

Конечно, фото было неприятное. Старший лейтенант Земляков и раньше лицезреть мертвецов не любил, а после недавней работы в проклятой подлодке так и окончательно покойники разонравились. Данный конкретный труп на фото изрядно пострадал от взрыва, но лицо уцелело — азиатское, так сказать, откровенно дальневосточного фасона, очень узкоглазое.

— Японец? — с некоторым сомнением спросил Евгений.

— Он. Специалисты подтверждают. Там еще отмечены остатки татуировок, на, гм, остатках рук, но это детали для разбора особо увлеченным патологоанатомам. Вопрос в ином. Тебе-то этот замечательный человечек случайно не знаком?

Знакомых японцев у Землякова имелось крайне мало. В институте одногруппник был, но тот только отдаленно похож, поскольку казах. Да и вообще с японцами не сложилось. С другой стороны, чем-то знаком покойничек.

— У него темных очков при себе не было?

Генерал многозначительно взглянул на адъютанта — красавец Артур только восхищенно развел руками.

— Ты, Женя, профессионально растешь, — сдержанно похвалил генерал. — И это несмотря на идиотские закидоны со штурмами. Очков не нашли, но специалисты рассмотрели характерные следы на носу и ушах убитого — носил он очечки, но вряд ли в них нуждался. Видимо, твой коллега по псевдо-интеллигентской маскировке.

— Глаз я его не видел, больше по одежде запомнил. Будучи живым, терся у барж, от натуральных немцев чем-то отличался. Правда, анализировать времени не было.

— Ну, это как раз простительно, учитывая ситуацию. Что ж, что-то проясняется. Глазки характерные скрывал наш красавец. Очечков не нашли — нашим штурмовикам дай волю, так все улики разнесут, есть у них такая склонность. Японцем займутся специалисты по данному региону, но ты, товарищ Земляков, будь готов подключиться.

Видимо, Евгений среагировал вслух, поскольку генерал глянул крайне насмешливо и спросил:

— Вот что это за слово сейчас прозвучало, отчасти нам знакомое, но совершенно немыслимое в этом кабинете, а, товарищ Земляков?

— Это, товарищ генерал, характеристика группы японо-рюкюских языков, достаточно сложных в изучении, но необходимых для работы в упомянутом регионе.

— Ах, в этом смысле, в лингвистическо-академическом. Тогда конечно. Ладно, «Берег» мы завершили. Переходим к насущному. Работы у нас море, товарищи офицеры. И у нас, и у вас, а конкретно тебе, Евгений, раз уж так попал, придется заняться административной частью. Подполковник-то ваш слегка учудил — опять ранение. Вот хороший мужик Коваленко, но постоянно выбывает из строя. Хорошо хоть «легкое» схлопотал…

Обсуждали текущие дела, Евгений делал пометки в блокноте. Дел предстояло… конца и края не видно. Оперативные группы «Берега» — те, кто остался в строю, расформировывались, кто-то отправлялся домой в «нулевой» мир, кто-то оставался в «длительной командировке», кто-то прибывал новенький. А кто-то из «здешних» отправлялся туда — в ту Москву, на учебу, для согласований и уточнений. Понятно, предстоял огромный объем работ, совершенно не «переводческого» профиля, но пока придется помогать налаживать нормальный упорядоченный ритм. Имелись и специфические задачи культурного плана, кои предстояло помочь решить именно тов. Землякову, как офицеру «хоть и склонному к матерщине, но имеющему определенную боевую репутацию, воспитание и некий уровень интеллигентности».

…— В общем, поезжай в Кёнигсберг, побудешь там пока представителем и координатором, благо город и многие персоналии тебе хорошо знакомы. Понимаем, устал, но надо. В качестве моральной поддержки — дней через двадцать идешь в отпуск, проезд и полное отстранение от забот за счет нашего управления. Намек понял? Срок учитываешь? Повезло, встретишь праздник в кругу боевых товарищей, а это на всю жизнь. Ну а потом переведешь дух, отдохнете семейно.

— Так точно. Только отпуск, это вряд ли. У нас там не очень отпускное время, и…

— Начальству всегда виднее. Усвоишь ты эту элементарную истину когда-нибудь или нет? С твоим непосредственным руководством, кстати, уже договорено. А насчет отпускных времен… Чисто отпускных и курортных времен у нас в обозримом, да и отдаленном будущем, не будет. Но организму и, — главное! — голове нужно давать отдых. Поскольку свежая голова нам необходима для организации оперативной работы и планирования штурмов. Планирования! Уловил, Женя? Поскольку совсем иным людям суждено подниматься в атаку с автоматом наперевес и минным зарядом в зубах, да, иным людям — героическим и бесстрашным, талантливым и замечательным. Но у них таланты самые разнообразные и сияющие, а у нас узкий скучный талантец, неочевидный, памятника не заслуживающий. Поскольку наша задача — чтобы это они — заслужили славу, передали опыт, чтобы гибло их как можно меньше, чтобы их дети при папках-мамках росли, и становилось тех детишек как можно больше. Артур, что ты слушаешь, как в первый раз? Да, повторяется генерал, он же занудный, как старый скрипучий граммофон. А ты доставай, доставай, все же завершили мы операцию…

…Стопки коньяка, вид из окна на московский центр — уже светлый, в огнях, без затемнения и особых признаков войны. Но она еще идет — здесь на дальнем европейском западе, а в «той» Москве — на близком юго-западе. Да, всё смещается, почти гаснет война, но тлеет, тлеет и вспыхивает…

— Ну, за Победу, товарищи…

Евгений с содроганием проглотил — благо и стопка символическая, и коньяк истинно генеральский.

Генерал усмехнулся:

— Не особо идет? Наслышан, наслышан. Что ж, специфика службы, Женя. Завязывай и бросай. Если только пригубишь в генеральском обществе, простят. Это если генералы умные. Но поскольку я генерал средненький, не удержусь и спрошу. А как оно там — в совсем ином мире?

— Откровенно говоря, я не понял, — признался Евгений. — Посидел там, несколько свободных минут имелось, специально запоминал, и все равно не очень понял. Если кратко — очень там странно. Интересно, того конечно, не отнять. Но долго я бы, наверное, не выдержал.

— Вот это верно — долго мы там не можем, поскольку нас здесь чувство долга держит, — сказал генерал и поморщился. — Каламбур и мысль так себе, записывать не буду. Но суть верная, мы же не волшебные, как Катерина-свет-Георгиевна, у нас радости и горести прямо по месту службы приписаны. И это хорошо, это нас радует. С другой стороны, без волшебства чуть-чуть скучно и тоскливо. Так, Артур?

Красавец-адъютант заметно порозовел:

— Да хватит вам, товарищ генерал. Ничего такого у нас не было.

— Как не было⁈ И полное взаимопонимание у вас с товарищем Мезиной имелось, и работали вместе удачно, сделали много полезного. Прямо приятно было на вас глянуть, хотя мне, конечно, некогда приглядываться и любоваться. Да, так вот, о волшебстве и иных мирах… Нам с вами, товарищи офицеры, и здесь — в наших содружеских временах — задач — делать, не переделать. Но нельзя забывать о соседних мирах и реальностях, пусть и кажущихся на первый взгляд чуть сказочными, фантастическими и не нужными. Но раз они существуют — пусть и умозрительно — значит, имеют ценность. А раз существуют и ценны, значит, являются театром возможных военных действий. Следовательно, не можем мы их оставить без присмотра — должна работать там наша разведка, полевая и интеллектуальная, должны ходить наши люди и возникать пусть не наши официальные, но дружественные поселения, форты и замки. Иначе непременно вопрется туда какая-нибудь беспонтовая голливудская натовщина и прочая алчная дрянь. Война, товарищи, она идет по всем фронтам и направлениям — таково ее непременное свойство. Так давайте еще «по капле» — за наши правильные сказки, за Катерину, ее друзей и родных, которые пусть и с чужими именами, непростыми привычками-характерами и, — как точно отметил Евгений — порой очень странными по форме ушами и небесами— но тоже нам не чужие. За сказку!

* * *

Апрель-май 1945-го

Всё еще Кёнигсберг

Опять тот же кабинет в комендатуре, тот же заслуженный «Опель-кадет» — молодцы комендантские служаки, сохранили ценную транспортную единицу. Тысяча запланированных и внезапных дел — со всеми справиться невозможно, но в целом как-то управлялись. Еще шли бои — и там, в центральной Германии, Чехословакии и Австрии, да и здесь недалеко, на косе Фрише-Нерунг, но уже был взят Берлин, наши совладали с трудным Пиллау. Погиб майор Лютов, человек суровый, строгий, очень честный, дело знающий и образованный — там, у Пиллау, вместе с бойцами и похоронили. Впрочем, какой Пиллау? Все уже знали, что город будет назван Балтийском, уже и среди местных немцев о том, как о деле решенном, слух прошел.

С немцами Евгений общался часто, поскольку знающих переводчиков катастрофически не хватало, комендатура постоянно призывала на помощь. В остальном… встречи и проводы командированных, координация, — в общем, рутина. Экстренно восстанавливалось хозяйство города и окрестностей, прибыли специалисты по восстановлению электростанции «Косе»-ТЭЦ-1, объекта, хорошо знакомого оперативникам. Собственно, технический специалист из опергруппы и возглавил инженерную команду. Люди прибыли в основном глубоко штатские, их инструктируй не инструктируй, просто кошмар, в некотором отношении наивны как дети. Евгений лично выдавал инженерам надежные «наганы» — ну, на всякий случай, до полного спокойствия в городе было далеко.

Берег залива (это юго-западнее Кёнигсберга, район Бальга)

Людей не хватало, опергруппу «Город» хоть формально и пополнили, но вечно все бойцы и офицеры чем-то по горло заняты, отсутствуют. Товарищу Землякову, урывками сочинявшему итоговый отчет, приходилось самому за водой ходить и кофе варить. Вот вообще никаких привилегий у старшего по должности. Отвлекать сидящего за машинкой и лупящего по клавишам со скоростью спаренного пулемета Тяпокова было как-то неудобно. Впрочем, хоть младший сержант Тяпка и слегка заматерел, засиял новеньким орденом «Красной Звезды» на гимнастерке, варить кофе он все рано не умел. Жаль ароматный бразильский продукт портить — банку презентовал проскочивший по делам товарищ Тимка — вот кто метался, так метался.

Кофе и записки от любящей жены — вот и весь допинг товарища Землякова в тот непростой служебный момент. Отчет урывками, сон урывками, телефон все время зуммерит, чего-то требует. А ведь раньше, бывало — едешь в какой-нибудь Штадхаус, кругом враги, а ты да группа сами себе хозяева — надоел кто, взяли да и на месте шлепнули. А тут хрен кого шлепнешь, хотя порой так достанут…. Но ждем, надеемся, верим…

Вечером пятого мая сопровождал с аэродрома автобус с командированными — на этот раз ленинградцами, на Кёнигсбергский танкоремонтный завод прислали. Встречали их с новым «импортным» инженером, мужиком увлеченным, уже немолодым, наверное, поэтому вникшим в дела мгновенно. Планов у человека имелось — просто улет в космос. Начали вводить прибывший инженерный состав в курс дела прямо в салоне, чего время терять. И тут затарахтело вокруг — стрельба, активная, бурная, как будто вновь штурм начался.

Схватив автомат, старший лейтенант Земляков вылетел наружу, присматривая укрытие для подопечных. Но странновато пальба выглядела — взлетали трассеры прямо в сумеречное небо, туда же выдавал длинными зенитный пулемет, и кричали бойцы что-то хором. Пронесся по узко расчищенной улице «Виллис», стоял, уцепившись за ветровое стекло, колобок-капитан из городского отдела гужевого снабжения, бахал в небо из громадного «маузера».

— Победа! Ура! Земляков, брат, победа! Фрицам своим скажи! Всё! Ура, товарищи!

Обнимались и плакали заводчане-ленинградцы и инженер, стрелял из карабина в небосвод водитель автобуса. Евгений сел на подножку, потер лицо ладонями. Вот оно как, все же пораньше пришел этот долгожданный день, этот вот вечер. Прав был генерал: «предсказывать не будем, но хоть на сутки раньше, пусть на день, даже на час — это большое дело».

Очень верная постановка вопроса. Если кто знает, как войну одним взмахом лихой шашки завершить на год-два пораньше, как проявить тонкость ума и мощь внезапного интеллекта — так это воссияет не в нашей «кальке». Успеха им — шустрым диванным генерал-адмиралам. А у нас так — только работой, потом и кровью.

Не было в тот момент рядом с Женькой Земляковым старых боевых товарищей, живых и павших. Не было Катерины, взявшей винтовку почти в самый первый день войны, не было танкиста Бориса, навсегда оставшегося под Севастополем, погибшего связиста Лехи, не было сурового Михася — он-то узнает о Победе только утром и не сдержится, заорет во все горло в весеннее небо. Не было профессионалов «Отдела»: майоров Васько и Варварина, старшего лейтенанта Василька, иных офицеров-специалистов. Не было навсегда оставшейся юной латышки Линды, не было живой и вечно сердитой десантницы Марины Шведовой. Не было штурмовых саперов, катерников, летчиков и пехотинцев. Эх, скольких хороших, знакомых и незнакомых людей не было рядом. И все же они были — живые и павшие, они делали одно дело с Евгением Земляковым, верили, работали и дрались не жалея себя, и вот она — Победа!

Вечер торжества, порядком перешедший в ночь и отчасти утро, старший лейтенант Земляков провел на боевом посту — организовывая, присматривая, тактично контролируя, и отсекая всякие опасные уклоны празднования. Как сказал под утро изнемогший дежурный помощник коменданта: «нам с тобой, Женя, за эту ночь по ордену „Суворова“ положено. И по вагону французского коньяка.»

О французском, да и любом ином коньяке старший лейтенант думать без содрогания не мог. Посему слегка поспал, взял в столовой ведро соленых огурцов с рассолом, ящик немецкой минералки, и поехал в госпиталь. Хотел взять с собой Тяпокова, но младший сержант хоть уже и сел за пишмашинку, буквы и нюансы реальности едва ли различал.

— Запомни, Тяпа, алкоголь — яд! — нравоучительно напомнил Евгений, налил человеку стакан рассола и отбыл.

Улицы Кёнигсберга были пустоваты, на Ланггассе на только что восстановленных столбах горели два первых электрических фонаря — вот обормоты энергетики, с таким трудом воскресили освещение, пусть и самое начальное, а уже забывают отключать вовремя. Впрочем, сегодня слегка простительно.

В госпитале народ дрых, но в офицерской палате уже пробудились, негромко смеялись и постанывали.

Евгений стукнул в дверь, зашел:

— С праздником, товарищи подбитые! Спирт и восторг вас не доконал?

— Женя, друг, это чем пахнет⁈ Неужто спасешь? — застонал героический военврач ОМГП…

Хрустели огурцами, пахло медициной и праздником. Заходил медперсонал, просил огурчик — палата уже давно заимела статус слегка штабной и лекционной — командированный военврач едва-едва начал вставать, но обмен лекарским опытом шел уже давно, приходили хирурги и терапевты, медсестры и начальник госпиталя. Нескучно тут жилось. Вот и попавший в ту же палату старший лейтенант Терсков много полезного узнал как по медицинской части, так и по части специфического лекарского юмора.

…Евгений посидел, посмеялся вместе с ранбольными и медиками, потом был вызван в коридор хозяйственником госпиталя. День-то прекрасный, спору нет, но бытовые заботы никуда не делись. Капитан-хозяйственник был человеком серьезным, симпатичным, да к тому же земляком. Но хорошие отношения вовсе не от того завязались, просто как-то в случайном разговоре о военфельдшере Варлам вспомнили — обоих передернуло, как от самого паршивого коньяка.

…— Идею понял. Намекну начальству.

Вообще, насколько знал товарищ Земляков — медицинская отрасль шла в контактах со «старым» миром приоритетной-головной, конкурировала разве что с усилиями по части модернизации связи и прочей сложной прогрессивной техники. Впрочем, особо много старшим лейтенантам знать не положено, и так дел хватает.

— Вот намекни, а? Понимаем, мы не одни, госпиталей много, всем нужно. Но и мы же не последние… — капитан прервался. — О, красота пожаловала. Везет же товарищам танкистам.

По коридору госпиталя — широкому, сводчатому — шла девушка-дюймовочка, не столько красивая, как чрезвычайно симпатичная своей сияющей юностью и огромными глазами. Солдатская форма, накинутый белый халат, лихо сдвинутая на затылок кубанка…

Увидев офицеров, старательно откозыряла:

— С посещением. К старшему лейтенанту Терскову. Вы же меня знаете, товарищ капитан.

— Как же не знать, коллега, — улыбнулся хозяйственник. — Вы к нам через день забегаете, попроведать. Благо соседи.

— Вообще-то вы меня, товарищ Оля, тоже знаете, — сказал Евгений. — Начальнице вашей, младшему лейтенанту, привет передавайте, очень достойная командирша.

— Ой, это вы, товарищ контрразведчик⁈ Извините, не узнала сразу. Спасибо вам большое за адрес и вообще…

Примерно так оно и завершилось. «Спасибо за сделанное и вообще». Оставались у старшего лейтенанта Землякова в городе Кёнигсберге-Калининграде очень хорошие знакомые и друзья, но пора было возвращаться к основному месту службы. Закончилась война, но отнюдь не иссякли поставленные служебно-боевые задачи, а только множились и множились. Но имелись и приятные новости: ждали товарища Землякова жена, домашняя ванна с душем и шампунем, и краткий, но, видимо, интересный отпуск. Чего скрывать, всего этого Евгению весьма не хватало.

* * *

9 апреля 1965 года. Уже Калининград.

12:15

Экспозицию музея молодые люди уже осмотрели: залы функционировали еще не полностью — полное восстановление и оформление шло не очень быстро. Но в целом музей произвел приятное впечатление — и атмосферой, и подбором уникальных экспонатов.

А во дворе, на свободе, так и вообще было хорошо — солнечно, почти по летнему. Прошли к кафе «Замковый подвал», тут имелась и наружная открытая неподвальная часть: стояли вынесенные во двор столики и стулья, большинству семейных посетителей здесь нравилось куда больше — несмотря на смену названия ресторана, в живописных, но мрачных подвальных помещениях не только детям становилось слегка не по себе. Собственно, солидные блюда в меню, а особенно вино, там были дороговаты. Ну и правильно — алкоголь и кровавые суды чужды здоровому советскому образу жизни. Но внутрь Ирина все же заглянула — оценила знаменитый дизайн. Большая часть обстановки сохранилась, что, конечно, правильно и поучительно.

Иришка в модном коротком пальто была обворожительна, да и вообще отличный выдался денек. Выходным он не считался, но для города уж точно праздничный. В замковом дворе постепенно собирался народ, в летнем лектории рассказывали о подробностях штурма города, и усиленные микрофоном голоса разносились меж аккуратно покрашенных замковых стен.

— Любопытно: до войны был замок одного цвета, во время войны другого, а ныне совсем уж третьего, — отметил Евгений, пригубливая кофе из чашечки с витиеватой надписью «Общепит».

— И какой цвет лучше? — поинтересовалась Иришка, с чувством наслаждаясь ароматным марципаном.

— Сложно сказать. Но средний вариант мне категорически не понравился. Собственно, там и что-то разглядеть трудно было — стоял сплошной дымище. Казалось, всё напрочь выгорит.

— Я бы тоже могла тут быть, — сказала жена, озирая восстановленные окна верхнего этажа. — К примеру, надежной радисткой вашей опергруппы.

— Несомненно. Но лучше не надо. У меня здоровье слабое, не хватало еще, чтоб я за сердце хватался. У меня же нервы уже не те, я, между прочим, копьем тяжко контуженный.

— Небрежностью к здоровью ты контуженный. Руки порезал, копьем ткнули, да еще простудился.

— Простуда — это от кондиционера, это уже по возвращению. Отвык я. Тогда-то здесь как-то обходилось.

— То-то и оно. Чуть отвлечешься — и готово, поврежден организм. Пей кофе, грейся, тут тоже свежо, хоть и солнечно, — напомнила жена.

Евгений скептически посмотрел на чашку.

В замечательном городе Калининграде было много хорошего: и новые светлые улицы, сплетающиеся с кварталами уцелевшей мрачноватой, но интересной прусской застройки, и памятники, и остров Канта, и новенький Океанский музей. И обкомовская гостиница «Октябрь», славная дивной звукоизоляцией. И вот знаменитый душистый марципан. Но кофе… В принципе, неплохой оригинальный напиток, пить вполне можно, не отравишься, но зачем же его именно «кофе» называть?

— Еще хорошо, что твой организм избирательно слабину дает, — с некоторой сварливостью продолжила молодая жена, планомерно уничтожая марципаны. — Вот и с алкогольным токсикозом очень удачно получилось. Большая экономия в семье.

Евгений указал в сторону микрофонного голоса:

— Как очень точно говорит оратор, «мы шли вперед, невзирая на снаряды и иные удары врага».

— Ну, под копье не обязательно было подставляться.

— Копье — знаковое оружие, предназначалось только для избранных, я не мог упустить редкий случай. Но я не о том. Просто я оратора знаю.

Ирина с интересом глянула на выступавшего с лекторской трибуны участника давних боевых событий. Ветеран был весьма моложав, импозантен, с правильно поставленной манерой речи. Наверное, у себя на производстве или в совхозе состоял на немалой должности, привык по делу речи толкать, убеждая и настаивая. Да и вообще мягкая шляпа, чуть тронутые сединой усы и начищенные награды товарищу Грацу весьма шли.

…— Приходилось рисковать, наша машина неоднократно выходила вперед, уничтожая орудия врага — под стенами замка фашисты вкопали батарею скорострельных крупнокалиберных пушек. Но броня у наших «тридцатьчетверок» была отличная. Опять же маневр, скорость! — движения ладони оратора наглядно демонстрировали хитроумие танковых маневров. — Командир командует «выстрел!» и мы бьем — раз! — только колеса от той пушкенции полетели…

— По-моему, насчет колес он несколько преувеличивает, — заметил Евгений. — Не очень просто дело шло.

— Но интересно повествует, слушают-то как.

Действительно слушают: на первом ряду мальчишки сидят, рты пооткрывали. Да и взрослым интересно, и ветераны с женами слушают, хотя и чуть улыбаются.

Может, так и надо? Маневр, натиск, надежная броня, повержен враг в лихом бою? Это потом, попозже, мальчишки узнают насчет сложности подготовки атаки, о тщательном просчете риска и осторожности решений? А пока главное — мы осилили, победили.

Окончилась здешняя война. Чудовищно тяжелая, которую здесь помнят почти все, кроме вот этих мальчишек. Двадцать лет прошло, уже у юных наводчиков усы седеют, что-то забылось, а что-то и вспоминать не хочется. Мальчишкам — вон, совсем иные войны предстоят, им уже не на славных «тридцатьчетверках» в бой идти, иные танки осваивать, на новых самолетах взлетать, мощные ракеты запускать, неуловимые беспилотники на вражескую броню рушить. Новые нелегкие времена, иная стратегия и тактика. А фундамент тот же. И прав красноречивый Грац — летели колеса от вражьих пушкенций. Правы и другие рассказчики — не сразу с теми пушками легко пошло, тяжко мы учились, нарабатывали опытом и кровью, и временами почти невыносимо, очень больно и тяжело приходилось.

Именно опыт — вот что остается навсегда. Нельзя забывать, никак нельзя. И прорыв из обреченной Лиепаи, и колеблющуюся, отвернувшуюся от нас удачу под Дубно, и трагедию 35-й батареи на Херсонесе, и изрытые траншеями развалины заводов Сталинграда, и размашистые прорывы в Белоруссии… И Харьков, Одессу, Изюм и Синевку…

Опыт и память. Без них нельзя. Чуть отвлечешься, заглядишься на новенькое, модное, нарядное, легковесное и одноразовое — и готово, поврежден организм, потекли сопли, как абсолютно верно указывает умная Иришка. Так что допиваем, гм, кофе и сосредотачиваемся на текущих делах.

…— Оно ведь, ребята, ничего и не кончилось тогда, — рассказывал Грац мальчишкам и всем присутствующим. — Кёнигсберг уж наш был, на замке красный флаг развевался, а фашист все упирался, отходил, но огрызался всеми своими ядовитыми зубами-клыками. Довелось нам схватиться с самыми мощными танками — их «Королевскими тиграми». Это уже там — под Пиллау, что ныне очень верно называется городом Балтийском. Неравная вышла драка, в наступлении такое случается, — у них «Тигры» и самоходки, у нас только неполная танковая рота и друзья-пушкари. Как попрут на нас, прямо колонной — на последний безумный нацистский прорыв. Я, ребята, преувеличивать не буду. С середины боя оставался в резерве, имелся мне такой приказ. Но все видел. У нас, товарищи, солдат геройский. Умный солдат, расчетливый, но если надо — и в лоб пойдет. И командиры были — замечательные! Вот у нас командир роты и моей боевой машины был — герой! Замечательный человек! Крепкий, суровый, всё-всё в бою видел. Собственно, почему был? Он и есть! Я к нему в гости заезжал, вот как сюда по приглашению к вам ехал. Наш командир привет славному Калининграду передает. Он и сам бы прибыл — юбилей все же. Но семейные обстоятельства — младшая дочь школу заканчивает, нужно поддержать, это момент нелегкий, тоже штурм, товарищи.

Слушатели засмеялись, зааплодировали, мальчишки особенно — видимо, начальные школьные штурмы им тоже давались непросто…

Гости города возвращались в гостиницу. Спускался весенний сумрак на асфальтированные улицы, на мосты и реку, ставшую нежной Преголей. Отчего-то в эту весну не так уж и сыро здесь было. То ли с погодой повезло, то ли вообще уже не прусский климат, а наш, русский и советский в широком смысле этого понятия.

— Заканчивается отпуск, — вздохнула Иришка.

— Оно и к лучшему. Хорошие дни, но слегка стыдно. Наши-то там… глубоко в деле.

— Это конечно. Ничего, мы сразу включимся. Не забыли.

И опять была права опытная сержант Ирина. Отдых и марципан — это тоже нужно, без этого нельзя. Но там — во всех временах и регионах — обстановка не очень-то благоприятная, сложная обстановка. Кое-где так и вообще громыхает война без всяких оговорок. Нужно помочь. Мается, лечится и спешит выздороветь в госпитале подполковник Коваленко. Заступают на смену связисты, не спят аналитики и конструкторы. И всё непросто, поскольку просто в таких делах не бывает. Но есть и резервы.

Непременно появится где-нибудь под Клещеевкой командированный майор Васюк, живо войдет в курс дела, вызовет по рации нужного товарища и душевно спросит: «Кальмар», это «Линда» беспокоит. Друг, а что у нас с «восьмыми»? Как не знаешь? Да ты уж напрягись, оно очень надо'.

Нащупает капитан Терсков, сидя с коллегами над планшетом, лучший маршрут для выхода танков на рубеж атаки. Выйдут и ударят точно.

А где-то рядом Янис посоветуется с умным парнем-электронщиком, они поковыряются, и таки заведут трофейную «Бредли».

Собственно, вовсе и не обязательна официальная командировка. Они — те бойцы и командиры — давно здесь, никогда не исчезали, всегда были с нами в самые сложные моменты жизни и боевой работы, оказывали неоценимую помощь. Чаще незримо, но некоторым нашим товарищам повезло — оказались лично знакомы.

— Что-то у тебя физиономия, муж, очень довольная, — заявила бдительная Иришка. — Так отпуск надоел?

— Еще чего. Отпуск, между прочим, заслуженный. А доволен я, поскольку хороший фильм вспоминаю. Там герой сказал: «напишу на стене — развалинами Рейхстага удовлетворен». Это очень верно, они там летчики, они лихие и прямые, у них истребительная функция. А у нас специфика, так что когда на пенсии книгу буду писать, сформулирую — «сохраненными кварталами Калининграда горжусь». Ведь тоже неплохо так, а?

— Хвастун. Ну, строго говоря, работали мы не зря. И над сохраненными кварталами тоже. Я хоть и тыловая связь, но тоже чуть-чуть причастна. Но вот про самые оригинальные события ты не досказал. Как ваш зубастый боец? Жив?

— Иванов-то? Жив, конечно. Работает.

Вот где работает Митрич, товарищ переводчик не очень-то и знал. Имелись предположения, но откровенно смутные. С Ивановым ведь не угадаешь. Может, где-то под Пятихатками жужжит шуруповертом, обшивает фронтовой блиндаж листами ОСП, а может, на заводе мудрит с запаренными инженерами, строит из реек и распечатанных 3D-деталей пробную модель глубоко секретного планирующего модуля. А может, шагает с обрезом по тропе таинственной планеты, присматривает местечко, где первую избушку можно поставить. Да, и такой вариант исключать нельзя. Это же Иванов — очень нужный, вечный человек, без Ивановых вообще нельзя, без них ничего не получается.

Эх, жизнь. Вечно меняющаяся, в чем-то повторяющаяся, в чем-то неповторимая. Прямо как отпуск. Возвращался к делу товарищ Земляков, ждали его отчеты и работа по составлению нового штатного расписания, и иные унылые бумажные дела. Это, конечно, не замки штурмовать и незнакомые планеты разведывать, но тоже нужное дело.

Вот так и закончилась история «Отдела 'К» (второго формирования). Остались на своем месте кабинеты, стартовые площадки, стенд с фотографиями и памятными пистолетами, но уже иначе назовут обновленную структуру, новые поставят перед ней задачи, перестроят и расширят «стартовую». И придут в Отдел новые талантливые люди. Напишут удивительную хронику тактических неудач и стратегических побед, новых и небывалых. И прочитаем когда-нибудь мы с Ивановым о тех событиях в газетах и новостных порталах, и только головой в восхищении покачаем — во хлопцы дают!

Всё будет, но не сразу. Такая уж непростая штука эта наша жизнь.

Конец

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Берег"">Операция "Берег"

Content

Операция «Берег»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Nota bene