Эдмон Гонкур, Жюль Гонкур

Дневник братьев Гонкур

© «Захаров», 2022

Предисловие Эдмона Гонкура

Этот дневник – наша исповедь каждого вечера: исповедь двух жизней, нераздельных в наслаждении, труде и работе; двух мыслей-близнецов; двух умов, получающих от соприкосновения с людьми и с предметами впечатления столь равные, столь одинаковые, столь однородные, что на эту исповедь можно смотреть как на излияние одного и того же «я».

В этой автобиографии изо дня в день выступают на сцену люди, с которыми случай сближал нас на жизненном пути. Мы писали портреты этих мужчин и этих женщин в конкретные моменты дня и часа; возвращались к ним снова и снова, на протяжении всего нашего дневника; показывали, как менялись их характеры и взгляды. Мы не желали подражать тем сочинителям мемуаров, у которых исторические личности изображаются сразу и одним взмахом или пишутся красками, уже высохшими от давности времени. Одним словом, мы стремились показать окружающих нас людей в каждую минуту их жизни, свидетелями которой мы были.

Иногда даже спрашиваешь себя, не произошла ли перемена, замеченная нами у людей, когда-то нам близких и дорогих, от перемены в нас самих. Возможно. Мы не скрываем, что были страстными, нервными, болезненно впечатлительными и поэтому иногда несправедливыми. Но мы утверждаем одно: если мы иногда и выражаемся с несправедливостью предубеждения или в ослеплении неразумной антипатии, заведомо мы никогда не лгали о тех, о ком рассказывали.

Таким образом, мы всеми силами старались нарисовать портреты наших современников для потомства во всем их сходстве; нарисовать, стенографируя жаркий разговор, жесты, страстность, все те мелочи, в которых сказывается личность; улавливая то невыразимое нечто, что придает интенсивность жизни; отмечая, наконец, кое-что из той лихорадки, которая свойственна опьяняющему парижскому существованию.

И в этом труде, который прежде всего должен показать жизнь по горячим еще воспоминаниям; в труде, второпях набросанном на бумагу и не всегда пересмотренном; в этом труде мы всегда предпочитаем ту фразу и то выражение, которые наименее ослабляют, наименее «академизируют» живую суть наших ощущений и наших мыслей.

Дневник этот был начат 2 декабря 1851 года, в день выхода в свет первой нашей книги, совпавший с днем государственного переворота[1]. Вся рукопись, можно сказать, была написана моим братом, под нашу диктовку друг другу – таков наш прием работы над этими записями. После смерти моего брата, считая наш литературный труд оконченным, я решил напечатать дневник до последних строк, начертанных его рукой. Но тогда я мучился горьким желанием описать самому себе последние месяцы, дни и смерть бедного моего брата, а почти тотчас же трагические события осады и Коммуны завлекли меня в продолжение этого дневника. Он и теперь иногда становится поверенным моей мысли.

Эдмон Гонкур, 1872

1851

2 декабря. Что значит государственный переворот для людей, издающих в этот день первый свой роман? По какому-то ироническому совпадению это случилось именно с нами.

Утром, в то время как мы лениво мечтали об изданиях, об изданиях à la Дюма-отец, вдруг шумно хлопнула дверь и к нам вошел наш двоюродный брат Бламон, бывший гвардеец, обратившийся в консерватора, человек сердитый, с пробивающейся сединой, астматик.

– Черт побери, кончено! – пыхтел он.

– Что кончено?

– Как что?! Переворот!

– К черту! А наш роман, который должен был поступить в продажу сегодня!

– Ваш роман… ваш роман! Какое дело Франции до романов, молодцы вы мои!

И привычным жестом запахивая свой сюртук, будто подпоясываясь кушаком, он простился с нами и отправился с торжественной новостью с улицы Нотр-Дам-де-Лоретт в Сен-Жерменское предместье, ко всем знакомым, вероятно плохо еще выспавшимся в этот ранний час.

Не успели мы соскочить с постели, как оба уже очутились на улице, на нашей старой улице Сен-Жорж, где небольшое помещение редакции журнала «Ле Насьональ» уже было занято войском. На улице глаза наши тотчас устремляются к афишам, ибо – надо признаться в эгоизме – среди всех этих свежих листов, налепленных на стены и извещающих о новой труппе, новом репертуаре, новой программе и новом адресе директора, перешедшего из Елисейского дворца в Тюльильрийский, мы ищем свою афишу, извещающую Париж о выходе нового романа и знакомящую Францию и мир с именами двух новых писателей – Эдмона и Жюля Гонкуров.

Афиши не оказалось. И вот почему. Жердес, который, по странной случайности, печатал и журнал «Ревю де дё монд», и роман «В 18… году»; Жердес, напуганный мыслью, что одну главу книги, касающуюся политики, можно истолковать как намек на события дня; исполненный с самого начала недоверия к странному, непонятному, кабалистическому заглавию, якобы скрывающему тайное воспоминание о 18 брюмера; Жердес, никогда не отличавшийся геройством, – сжег нашу кипу афиш!..

15 декабря.

– Жюль! Жюль!.. Статья Жанена[2] в «Журналь де Деба»!

Эдмон кричит мне с постели хорошую и неожиданную весть. Да, вся передовая понедельника толкует про нас по поводу всего и про все по поводу нас. Целых двенадцать столбцов! Здесь имена наши перепутаны со всеми литературными явлениями дня; здесь Жанен бичует нас с иронией, прощает с уважением и серьезной критикой; рекомендует нашу молодость публике, с рукопожатием и доброжелательным извинением дерзости нашего возраста.

И мы не читаем, а глядим. Глаза очарованы этими некрасивыми буквами газеты, где имя ваше кажется чем-то ласкающим взгляд, как никогда не будет ласкать его самый чудный предмет искусства. Эта радость, переполняющая грудь, радость первого причастия литературой, радость, которая уже не повторится, как радость первой любви.

Весь этот день мы не ходим, а бегаем… Мы идем благодарить Жанена, который принимает нас просто, с веселой добродушной улыбкой, рассматривает нас, жмет нам руки, говоря: «Ах, черт возьми! такими-то я вас и воображал!» И мечты, и воздушные замки, и поползновение считать себя чуть не великими людьми, получившими оружие из рук критика «Де Деба»; и ожидание того, что на нас обрушится целая гора статей во всех журналах…

Рано утром звонок. Является молодой человек, бородатый, серьезный, которого мы еле узнаем. Мы с ним выросли, как растут часто дети родственников – съезжаясь раз в несколько лет в одном и том же доме на каникулах. Еще мальчиком он старался быть мужчиной. Он устроил так, что его выставили из коллежа. Когда мне было пятнадцать лет, мне случалось сидеть рядом с ним за обедом, и тогда он изумлял меня описаниями своих оргий. Он уже соприкасался с литературой и держал корректуру своему профессору Яноски. Двадцати лет он вообразил себя республиканцем, носил большую бороду и остроконечную шляпу оливкового цвета, говорил «моя партия», писал для журнала «Свободная мысль», составлял грозные статьи против инквизиции и ссужал деньги философу X. Вот каков был наш молодой родственник, Пьер-Шарль, граф де Вильдёй.

Предлогом для этого визита стала какая-то библиографическая книга, для которой он искал двух сотрудников. Мы болтаем, мало-помалу он бросает свою важность, премило осмеивает барабан, на котором бьет атаку своего честолюбия, открывает нам всю свою детскую наивность и сердечно протягивает нам руку. Мы были одиноки и стремились к будущему, он – тоже. К тому же родство, если оно не разъединяет людей, всегда немножко сближает их. И мы втроем пускаемся в погоню за успехом.

В один прекрасный вечер, в каком-то кафе близ театра «Жимназ», мы забавлялись, придумывая заглавия для журналов. «Молния! – восклицает Вильдёй, смеясь, и добавляет, продолжая смеяться: – Почему бы нам не издавать такой журнал?»

Он уходит от нас, отправляется по ростовщикам, придумывает заглавную картинку, на которой Академию поражает гром с именами Гюго, Мюссе и Жорж Санд на зигзагах молнии; покупает адресный календарь, клеит бандероли – и не успевает прогреметь последний выстрел 2 декабря, как выходит журнал «Молния». Насилу уцелела Академия: цензура запретила заглавную картинку.

21 декабря, воскресенье. Когда мы были у Жанена, он нам сказал: «Видите ли, успеха можно достигнуть, только пройдя через театр». После этого, дорóгой, нам приходит мысль написать для «Комеди Франсез» обозрение прошедшего года, в форме разговора у камина, в последний час истекающего года, между мужчиной и дамой из общества.

Вещица написана и названа «Ночь св. Сильвестра». Жанен дает нам письмо к госпоже Аллан. И вот мы на улице Могадор, в квартире актрисы, которая вывезла Мюссе из России и у которой мы видим византийскую икону Божьей Матери в золоченом окладе: она напоминает о долгом пребывании хозяйки в тех краях. Госпожа Аллан оканчивает свой туалет перед громадным трюмо в три створа, почти закрывающим ее в зеркальных ширмах. Великая артистка встречает нас приветливо, но говорит грубым, неровным голосом, незнакомым нам голосом, который на сцене умеет превращать в музыку.

Она назначает нам свидание на следующий день. Я взволнован. Во время чтения она поощряет меня чуть внятным одобрительным шепотом, за который я, кажется, готов целовать ее туфли. Одним словом, она берет роль, обещает выучить и сыграть ее 31 декабря, а нынче 21-е.

Два часа. Мы без памяти спускаемся с лестницы и бежим к Жанену. Но он пишет фельетон. Нет возможности его видеть. Он велит передать нам, что завтра мы увидим Гуссэ[3].

От него один прыжок – и мы в кабинете директора «Комеди Франсез», который нас вовсе не знает. «Господа, – говорит он нам, – мы в эту зиму не будем давать новых пьес. Это решено. Я ничего не могу сделать… – потом, несколько тронутый, однако, нашими грустными лицами, прибавляет: – Пусть Лирё вас прочтет и подаст свое мнение, я разрешу вашу пьесу, если удастся устроить экстренное чтение».

Только четыре часа. Мы в карету – и к Лирё[4].

«Но, господа, – говорит довольно невежливо женщина, которая отворяет нам дверь, – вы же должны знать, что господина Лирё нельзя беспокоить, он сидит за своей статьей». «Войдите, господа», – окликает нас добродушный голос.

Мы проникаем в берлогу писателя à la Бальзак, где пахнет плохими чернилами и теплом от неоправленной еще постели. Критик очень любезно обещает прочесть нас вечером и приготовить отчет к следующему дню.

От Лирё мы прямиком кидаемся к Бриндо[5], который должен подавать реплику госпоже Аллан. Бриндо еще не вернулся, но обещал быть дома в пять часов, и его мать просит нас подождать. Дом полон болтливых и милых девочек. Мы остаемся до шести… Бриндо нет…

Наконец мы решаемся отыскать его в театре, в половине восьмого.

– Говорите, говорите! – кричит он нам, одеваясь и бегая по своей уборной, голый, в белом пеньюаре. – Нет, правда, я не могу прослушать вашу пьесу! – и он галопом носится за гребнем или зубной щеткой.

– Но может быть позже, после представления?

– Нет, сегодня у меня после театра ужин с товарищами… Но вот что: в моей пьесе у меня есть свободных пятнадцать минут, и я прочту вас в это время. Подождите меня в зале.

Когда Бриндо сыграл свою роль, мы были тут, ожидая ответа. Да, он согласен. Из «Комеди Франсез» мы несем рукопись Лирё. В девять часов мы уже у госпожи Аллан, находим ее окруженною семейством и гимназистами и рассказываем про наши похождения.

23 декабря, вторник. Сидя на скамеечке у лестницы театра, трясясь и вздрагивая при малейшем шуме, мы слышим, как, закрывая за собою дверь, госпожа Аллан своим противным, нетеатральным голосом восклицает:

– Совсем не хорошо!

– Кончено! – говорим мы друг другу в нравственном и физическом изнеможении, так превосходно переданном Гаварни в рисунке молодого человека, опустившегося на стул тюремной камеры[6]…

1852

«Молния. Еженедельное обозрение Литературы, Театра и Искусства». 1-й выпуск 12 января.

С этого дня мы с Вильдёем играем в журнал. Редакция журнала помещается в нижнем этаже, на улице, которую только еще начинают строить, улице д'Омаль; у нас издатель, получающий пять франков за каждую подпись; у нас программа, угрожающая гибелью классицизму; у нас даровые объявления, обещаны также премии.

Мы проводим в редакции два-три часа в неделю и ждем – как только слышим непривычный звук шагов по нашей улице, где так мало прохожих, – подписчиков, публику, сотрудников. Никто не приходит. Нет даже рукописей – факт непостижимый! Нет даже поэтов – факт еще более невероятный!

Рыженькая Сабина, единственная посетительница нашей конторы, спросила нас однажды:

– А отчего вон тот господин смотрит так грустно?

Ей отвечали хором:

– Это наш кассир.

Мы храбро продолжаем наш журнал безо всего, но с апостольской верой и акционерскими иллюзиями. Вильдёй принужден продать свою коллекцию эдиктов французских королей, чтобы продлить журналу существование; потом он отыскивает ростовщика, из которого извлекает пять-шесть тысяч франков.

Издатели, по пяти франков за подпись, сменяют друг друга. Первый был Путьё[7], живописец, школьный товарищ Эдмона; второй – Каю, фантастическое существо, филолог-книгопродавец из Сорбонны и член академии города Авранша; третий – отставной военный, одержимый нервной судорогой, заставляющей его ежеминутно оглядываться на то место, где раньше сидели у него эполеты, и плевать себе за плечо.

В тех шести тысячах франков, которые Вильдёй получил якобы от ростовщика, фигурировала партия в двести бутылок шампанского. Так как вино начинало портиться, издателю «Молнии» приходит мысль рекламировать наш журнал с помощью бала и предложить этот бал с шампанским, в виде премии подписчикам. Приглашаются все знакомые «Молнии», бродяга Путьё, какой-то архитектор без дела, какой-то продавец картин, разные анонимные случайные люди, несколько женщин неопределенного положения… Тут Надар[8], рисовавший нам карикатуры, желая немного оживить этот семейный праздник, вдруг отворяет окна и ставни и зовет на бал всех с улицы, мужчин и дам.

1853

Январь. Редакция журнала была переведена на улицу Бержер. Достопримечательностью редакции был кабинет директора, украшенный драпировками черного бархата с серебром; там иногда, при погашенных свечах, случалась мертвецкая пьянка. Рядом с кабинетом – касса, касса с решеткой, настоящая касса, за которой сидел кассир Лебарбье, внук виньетиста XVIIІ века, разысканный нами, вместе с Путьё, среди подонков интеллигентного общества. Беглец из «Корсара» стряпал рядом, в маленькой гостиной. Это был маленький человечек, желтоволосый, с угрожающим взглядом выпученных глаз, один из немногих писателей, избежавших правительственных сетей 2 декабря[9].

Он был отец семейства, отец церкви, проповедовал добрые нравы, крестился иногда, как святой, попавший в шайку злодеев, и, несмотря на всё это, превосходил нас всех вольностью в определении вещей. В минуты досуга он редактировал для журнала мемуары госпожи Саки[10].

За редакционный стол садились каждый день: [Анри] Мюрже, смиренный, слезливый и находчивый; Орельен Шолль, с его моноклем, ввинченным в глаз, остроумными порывами, тщеславным ожиданием заработка с будущей недели по 50 тысяч франков в год – от романов непременно в двадцать пять томов; Банвиль, с его гладко выбритым лицом, фальцетом, тонкими парадоксами, юмористическими силуэтами людей; Карр, сопровождаемый всюду неразлучным Гато[11]. Был еще худощавый юноша [по имени Эггис] с длинными жирными волосами, метивший в академики; был [Анри] Делаж – олицетворенная вездесущность и воплощенная банальность – вязкий, липкий, клейкий, какая-то доброжелательная мокрота; был еще наш друг [Доран]-Форг, замерзший южанин, похожий на жареное мороженое из китайской кухни, с дипломатической миной приносивший нам артистически заостренные статьи; был Луи Эно[12], украшенный манжетами и грациозными изгибами салонного певца; заглядывал также Бовуар и носился по конторе как пена от шампанского, искрясь и переливаясь, обещал убить адвокатов своей жены[13] и бросался неопределенными приглашениями на какие-то химерические обеды. Геф избрал своим жилищем диван, на котором он проводил послеобеденные часы, дремля и просыпаясь лишь для того, чтобы перебивать добродетельные изречения отца Вене своими неприличными междометиями.

И среди всего этого народа Вильдёй приказывает, разглагольствует, ходит взад и вперед, пишет письма, придумывает нововведения, открывает каждую неделю новую систему объявлений или премий, новую комбинацию, человека или имя, долженствующее дать журналу не позже чем через две недели десять тысяч подписчиков.

Журнал живет: денег он не зарабатывает, но шумит. Он молод и независим, он получил в наследство кое-какие литературные убеждения 1830 года. В его текстах чувствуется рвение, огонь целого отряда стрелков, орудующих без дисциплины и без известного порядка, но полных презрения к подписке. Да, тут есть и огонь, и смелость, и неосторожность, есть, наконец, преданность известному идеалу: одним словом, оригинальность и слава журнала в том, что он – не спекуляция.

И несмотря на все, что будут писать и говорить, неопровержимо следующее: мы подвергались преследованию полиции нравов, мы действительно сидели между двух жандармов за цитату пяти стихов Таюро, напечатанных в «Очерках литературы» Сент-Бёва, увенчанных Академией. Я утверждаю, что никогда и нигде не было примера подобного преследования.

27 июня. Я отправляюсь к Рулану, узнать от него, можно ли нам издавать нашу «Лоретку», не опасаясь полиции[14]. И во время нашего разговора он повторяет мне то, что я уже слышал: министерство юстиции преследует не только нас, но и известные литературные идеи. «Оно не хочет, – говорит мне Рулан, – литературы, которая сама пьяна и других опьяняет… Так решено, – прибавляет он, – и не мне об этом судить…»

Да, в год 1853-й от Рождества Христова нас преследовали за выпады против классицизма как чуть ли не за попытку революции в литературе. Говорил же Латур-Дюмулен: «…Весьма огорчен положением этих господ, но вы понимаете, что судьи – народ придирчивый. Впрочем, я действительно думаю, что они избрали плохой литературный путь, и надеюсь таким образом оказать им услугу»[15].

«Лоретка» выходит в свет. Уже через неделю весь тираж распродан, и этот факт открывает нам истину, что продаваться могут и книги.

1854

Конец февраля. Всю зиму мы бешено трудимся над нашей «Историей общества времен Революции». Утром мы берем по четыреста, по пятьсот брошюр у Перро, бедного, нищего коллекционера; весь день разбираемся в документах, а ночью пишем нашу книгу. Ни женщин, ни светских развлечений, ни удовольствий, ни забав. Мы раздарили наши фраки и не заказали себе новых, чтобы отнять у себя возможность бывать где-либо. Постоянное напряжение, беспрерывный труд интеллекта. Чтобы иметь немного движения, чтобы не заболеть, мы позволяем себе лишь маленькую прогулку после обеда, в сумраке бульваров, где нас никто не отвлекает от нашей работы, от углубления в мысли.

26 сентября. Я в Жизоре. Как смеющаяся тень, встает передо мною все мое детство. Прекрасные, увядшие воспоминанья воскресают в голове и душе моей, как гербарий, вновь распускающийся гербарий, и каждый уголок дома и сада для меня как бы призыв, как бы находка, а вместе с тем как бы могила невозвратных радостей.

Мы тогда были детьми, мы только и хотели быть детьми; наши каникулы были полны, через край полны безмятежных забав и счастья, не прекращающегося ни на один день. Как часто мы соскакивали с этого крыльца, обвитого розами, чтобы одним прыжком очутиться на лужайке! Играли в лапту: одна партия под этим большим деревом, другая – под группой сирени. Какое безумное и радостное соревнование! Какие бешеные гонки! Сколько ушибов, вылеченных новыми ушибами! Сколько огня и стремительности! Помню, как я однажды три секунды сомневался: не кинуться ли мне в реку, на краю парка, чтобы не быть пойманным? Да и что за детский рай этот дом! Что за рай этот сад! Можно думать, что нарочно для детских игр устроен этот бывший монастырь, превращенный в буржуазную усадьбу, и этот сад, перерезанный и рощицами, и извилинами реки.

Но как многое уже изменилось и исчезло! Нет парома, на котором мы переправлялись через речку. Спит под водой тот маленький мостик, гибельный для перевозчиков, о который столько раз стукалась наша лодка! А узкий рукав, огибающий остров с тополями, узкий рукав теперь расширен. И старая яблоня с зелеными яблоками, хрустевшими когда-то на наших зубах, иссохла. Но все еще возвышается беседка у начала проволочного мостика, прыгающего под шагами, беседка, вся одетая, как плащом, диким виноградом, летом – зеленым, осенью – пурпурным.

При свидании с этими милыми местами я вспоминаю по очереди всех наших маленьких товарищей и маленьких барышень, бывших моих подруг: братьев Бокене, из которых старший бегал так скоро, но не знал искусства поворотов; Антонина, похожего на маленького льва; Базена, вечно жаловавшегося на неудачу и сердившегося, когда проигрывал; Эжена Пети, молочного брата Луи, который играл нам на флейте в общей спальне, куда нас запирали всех вместе. Не забываю я также кротчайшего Юпитера нашей шайки, конституционного монарха наших игр, гувернера нашего двоюродного брата старика Пурá, который был настолько умен, что учил нас прекрасно играть, и настолько благоразумен, что веселился с нами и не менее нас, а одержим был лишь одной слабостью: читал нам вслух свою трагедию «Кельты».

А барышни! Женни, в которой уже обозначалась хорошенькая рожица субретки; Берта, которая целовала подкладку моих фуражек и собирала в коробочку косточки от персиков, съеденных мною; Мари, обладательница самых чудных волос и прекраснейших глаз на свете!

Потом спектакль. Спектакль был высшим блаженством, наслаждением из наслаждений, высшей радостью для каждого из нас! Театр помещался в оранжерее – настоящий театр с занавесом, изображающим нашу усадьбу, с декорациями, галереей, решетчатой ложей! Театр, в котором очень недурно производили гром, стуча щипцами по железному листу. И знаете ли, наши румяна стоили 96 франков за баночку, румяна эти сохранились с прошлого века, и нас просили быть с ними поэкономнее! Что за чудные гусарские костюмы! Что за великолепный белый парик! И как я был загримирован, и какую красивую бороду из жженой бумаги сделал мне мосье Пурá, так что Эдмон не узнал меня, когда я говорил с ним.

Сколько инцидентов, соискательств, раздражений самолюбия во время репетициями под руководством Пурá, приводившего нам в назидание аксиомы великого Тальмá! И восхитительное ребячество, смешанное со всем этим, и забавный гнев Бланш, когда тенор Леонс скушал персик, который ей предстояло съесть на сцене!.. И как веселы бывали ужины маленькой труппы, за которыми нас кормили яблочными пирогами, и какой великий день был накануне представления, когда госпожа Пасси раскладывала все костюмы в большой комнате, где мы теперь спим!

Что сталось с театром, с актерами, актрисами? Сегодня я заглянул в зеленую дверку позади оранжереи, бывший «вход для артистов». Стоит еще большой курятник, сделанный из старых жалюзи, где одевались маленькие актрисы, но в нем теперь одни пустые ящики. На чердаке валяются кипы декораций, из которых выползают лоскуты занавесей и золотой бахромы. От галерей, лож, скамеек осталось только шесть столбов, обвитых, бывало, зеленью в дни торжественных представлений. А на месте того, что сожгли, – станок столяра и растения, расставленные на полках.

Берта умерла. Другие маленькие барышни сделались женщинами, женами, матерями семейств. Леонс – лесничий, Базен – учитель географии, имеет орден от папы, Антонина, может быть, уже убили под Севастополем, отец Пурá все еще носит в портфеле свою трагедию «Кельты», старик Жине открыл красильное заведение, Луи – магистр прав, а я – никто.

1856

Октябрь. Мадемуазель *** – сердечность и правдивость мужчины в сочетании с прелестью молодой девушки; зрелый ум и свежая душа; дух, непонятно какими судьбами возвысившийся над буржуазной средой, в которой рос; дух, полный стремлений к нравственному величию, к самоотвержению, самопожертвованию; жажда всего, что утонченно в области разума и искусства; презрение ко всему, что обыкновенно составляет мысль и разговор женщины.

Антипатии и симпатии по первому взгляду, живые и смелые; улыбка, восхитительно сложная для тех, кто ее понимает, и вытянутое лицо как отражение на дне ложки – для фатов, для молодых людей с цитатами, для дураков. И неловко ей среди обмана света, и говорит она что вздумается. И вся ее внешняя веселость исходит из глубины грустной души, в которой являются белые призраки погребального шествия и слышатся звуки похоронного марша Шопена.

Она страстно любит ездить верхом, править, но ей делается дурно при виде капли крови; она по-детски боится пятницы, числа тринадцать; она обладает полной коллекцией предрассудков и слабостей, понятных и милых в женщине, слабостей, соединенных с оригинальным кокетством. Так, например, она очень занята своей ножкой, самой маленькой ножкой на свете, и всегда носит открытый башмачок на высоком каблуке…

Не оцененная и обесславленная женщинами и мелкими душами, ненавидящими искренние натуры, она создана, чтобы быть «влюбленной дружбой» таких людей, как мы, врагов светской подлости и лицемерия.

1857

21 мая. Нашему брату нужна женщина маловоспитанная, малообразованная, одаренная только веселостью и природным умом. Она нас будет радовать и очаровывать, как милое животное, к которому привязываешься. Но если любовница понабралась светскости, искусства, литературы, если она захочет беседовать как равная с нашей мыслью, с нашими понятиями о прекрасном, если она тщеславна до того, что захочет сделаться подругой зачатой нами книги или наших вкусов, то она скоро станет для нас несносной, как ненастроенный рояль, прямо антипатичной.

22 мая. Я прочел книгу 1830 года, «Сказки Самюэля Баха»[16]. Как это незрело! Этот скептицизм действительно скептицизм двадцатилетнего. Как сквозит из-под иронии иллюзия! Это представление о жизни, а не сама жизнь. Сопоставьте с ней любую из замечательных книг какого-нибудь молодого писателя после 48-го года. Тут будет уже другой скептицизм – зрелый, оформленный и здоровый. Скальпель анализа вместо богохульства. Если дело так пойдет далее, то наши дети будут рождаться сороколетними.

23 мая. Что за пошлость – деревня, и как мало она дает пищи воинствующей мысли! Тишина, безмолвие, неподвижность, большие деревья с закрученными от жары листьями, напоминающими конечности лапчатоногой птицы… Это может веселить лишь детей, женщин или писца. Но человеку мысли становится неловко с глазу на глаз с природой, как при виде руки Божьей, превращающей его философский мозг в навоз и зелень! От подобных мыслей вы спасаетесь в стенах больших городов.

Моя любовница рассказала мне сегодня, что у нее болит грудь и ей не хватает денег на пиявки для лечения. Она так умилительно рассказывала, бедняжка! Но что это в сравнении со страшными мучениями тех, кто может покупать пиявок сколько угодно! Надо понимать, кто больше страдает: человек умирающий от несчастной любви и от несчастного тщеславия, или человек, умирающий от голода. Я искренно верю, что первый.

28 мая. Наша пьеса «Литераторы» скоро будет окончена. Воздушные замки! Мы говорим, что если она принесет нам денег, много денег, то мы станем презирать эти деньги, попирать их ногами, насмехаться над ними, злоупотреблять или сорить ими, делать глупости. Хотя мы и уверены, что за деньги нельзя купить ни нового ощущения, ни нового счастья, мы стали бы с этими деньгами производить опыты, тратить их безумным образом, чтобы испробовать свою оригинальность, и удельный вес крупной суммы, и пощечину, которую можно дать богатым плебеям.

11 июня. Опять у меня боли в печени, и я боюсь нового припадка желтухи. Человек, живущий в мире литературы, не должен иметь нервной душевной организации. Если бы публика знала, ценой каких дерзостей, обид, клеветы, недомоганий духа и тела достается хоть малейшая известность, она бы нас точно жалела, вместо того чтобы завидовать нам!

15 июня. Мы бываем в гостях у соседей, дворян, людей любезных и приветливых. Это нас ни к чему не обязывает. Чем далее, тем труднее нам играть утомительную комедию света, которую другие исполняют так естественно и просто. В напряжении любезности заключается такая изнуряющая физическая само-растрата! Маска улыбки нам тяжела, противна нашим губам. Общие места нам так гадки, что почти больно прибегать к ним. Притворяться движениями и игрой физиономии, будто интересуешься шумом слов, сказанных только для того, чтобы избежать молчания, – это стоит почти болезненного усилия.

Между нами и этими людьми – пропасть. Наша мысль обитает выше их буржуазных интересов, ей трудно спускаться на низменную почву будничной мысли, вскормленной жизненной прозой и повседневными происшествиями. Да, мы принадлежим к тому же свету, у нас тот же язык, перчатки, лакированные штиблеты, и, несмотря на это, мы в нем чувствуем себя неловко, мы в нем чужие – как ссыльные в колонии, жители которой близки им лишь телесно, но душою далеки, далеки от них…

1859

9 апреля. Один старик сидел возле меня в кафе «Риш». Гарсон перечислил ему все блюда и спросил, какое он желает. «Я желал бы, – сказал старик, – я желал бы иметь желание». Этот старик – сама старость.

11 мая. Звонят. Это Флобер. Ему сказали, что мы где-то видели палицу, которой убивают людей, палицу чуть ли не из Карфагена, и он хочет узнать теперь, где находится эта коллекция. Он нам рассказывает о своих затруднениях с карфагенским романом [ «Саламбо»], а затем начинает любоваться – с восторгом ребенка в игрушечной лавке целый час веселится, любуясь, – нашими папками, книгами, нашими маленькими коллекциями.

Флобер необыкновенно похож на портрет [актера] Фредерика Леметра в молодости. Он очень высок, широкоплеч, с красивыми большими глазами навыкате, немного припухшими веками; щеки полные, усы жесткие и висящие книзу, неровный цвет лица с красными пятнами. Флобер проводит в Париже по четыре-пять месяцев, нигде не бывает, видится только с двумя-тремя приятелями, живет медведем, как мы все живем. Сен-Виктор – как он, мы – как Сен-Виктор[17].

Любопытна эта «медвежья жизнь» писателей XIX века, если сравнить ее со светским образом жизни литераторов XVIII века, Дидро или Мармонтеля.

Нынешняя буржуазия не очень-то ухаживает за писателем, если он не готов взять на себя роль любопытной зверушки, шута или чичероне.

12 августа. Вчера я сидел за одним концом большого стола. За другим сидел Эдмон и разговаривал с Терезой[18]. Я ничего не слышал, но когда он улыбался, я тоже невольно улыбался, с тем же наклоном головы… Никогда не бывало подобной души в двух телах.

Мы посещаем только один театр. Все остальные нас раздражают и утомляют. У публики какой-то вульгарный, низкий и глупый смех, от которого нам делается тошно. Наш театр – цирк. Там мы видим клоунов, скакунов, наездниц, делающих свое дело и исполняющих свой долг: в сущности, единственных актеров, талант которых неоспорим, абсолютен, как математика или, лучше сказать, как salto-mortale. Ибо тут не может быть чего-то «вроде таланта»: вы либо падаете, либо не падаете.

И мы видим этих храбрецов, рискующих своими костями в воздухе, чтобы схватить какое-нибудь браво, мы глядим на них с каким-то хищным любопытством и вместе с тем с какой-то симпатией и жалостью, как будто это люди нашей породы, как будто все мы – паяцы, историки, философы, фантоши[19] и поэты – все мы скачем сломя голову для этой глупой публики.

15 декабря. Хорошо или плохо мы организованы? Во всем мы видим конец, крайний предел. Другие прямо, без размышлений, как скворцы, бросаются вперед. А мы, например, в дуэли, если не предвидим собственную смерть, то видим перед собою смерть противника, предстоящую тюрьму, пенсию, которую придется выдавать семье. Вечно зарождаются у нас в мозгу бесконечные выводы из непредвиденного, выводы, которые не пришли бы на ум никому другому. В какой-нибудь прихоти, любовной связи мысль наша заранее учитывает суммы денег, свободы и т. д., которые придется затратить. Даже в стакане вина мы видим мигрень завтрашнего дня. Так всегда! И мы все-таки не отказываемся от дуэли, от соблазнительной женщины, от хорошей бутылки…

Несчастье ли это, пóлно? Нет! Если оно и отравляет немного наслаждение настоящим, то по крайней мере непредвиденное не вышибет нас из седла и мы всегда готовы довести до конца предпринятое дело – с осмысленной решимостью, с накопившейся силой воли, с постоянным терпением при неудачах.

1860

12 января. Мы у себя в столовой, в красивой нашей коробочке, кругом затянутой, замкнутой, обитой тканью, где мы повесили торжествующий «Королевский смотр» Моро, где всё светло и весело под кротким блеском люстры из богемского хрусталя.

За столом у нас Флобер, Сен-Виктор, Орельен Шолль, Шарль Эдмон[20], госпожа Дош[21] с кокетливо убранными красной сеткой, слегка напудренными волосами. Говорят о романе «Она и Он» госпожа Коле, где Флобер свирепо описан под именем Леонса.

Госпожа Дош убегает от десерта на репетицию «Нормандской Пенелопы» [Альфонса Карра], которая пойдет завтра, и Сен-Виктор, не имея материала для своей статьи, сопровождает ее вместе с Шоллем.

Разговор блуждает вокруг лиц нашего круга, касается того, как трудно найти людей, с которыми можно было бы ужиться, людей не запятнанных, не буржуазных, не грубых. Шарль Эдмон уверяет, что знает таких с десяток, но называет лишь трех-четырех. А потом мы начинаем сожалеть о недостатках Сен-Виктора. Он мог бы быть таким славным другом, но сердечной откровенности вы от него не дождетесь никогда, хоть он и откроет вам свою мысль. Вы знакомы с ним три года, вы друзья, и вдруг он вас встречает как лед, и холодно подает вам руку как чужому. Флобер объясняет это воспитанием, говоря, что три принятых у нас рода воспитания – духовное, военное и Нормальная школа – накладывают на личность неизгладимую печать.

И вот мы остаемся одни, в гостиной с нами, в тумане от дыма сигар, только Флобер; он мерит шагами ковер и задевает головой шар, спускающийся с люстры, и слова его льются, льются через край, он весь открывается нам как своим духовным братьям.

Он говорит нам про свою скромную, даже нелюдимую жизнь в Париже, закрытую и упрятанную от всех. Он не имеет развлечений, кроме воскресных обедов у госпожи Сабатье, «Президентши», как ее называют в кружке Теофиля Готье[22]. Он терпеть не может деревни. Он работает десять часов в день, но теряет много времени, забываясь за чтением, отвлекаясь от своей книги. Присев за работу в полдень, он расходится лишь к пяти… Он не может писать на чистом листе бумаги, ему нужно вперед набросать какие-то мысли, подобно живописцу, покрывающему полотно основными тонами…

Вдруг, упоминая совсем небольшое число читателей, интересующихся выбором эпитета, ритмическим ходом фразы, отделкой стиля, он восклицает: «Понимаете ли вы такую нелепость! Трудиться, чтобы не встречалось неприятного созвучия гласных в строке или повторений слова на странице. Для кого?! И подумать, что если даже ваш труд будет иметь успех, этот успех никогда не будет тем, какого вы хотели! Ведь только водевильная сторона "Госпожи Бовари" привлекла к ней публику. Да, успех всегда приходит таким образом… Форма, ах форма! Да кому из публики есть до нее дело? И заметьте, что форма есть то, что нас делает подозрительными в глазах любителей классики. Хороша шутка! Да ведь никто и не читал классиков! Нет и восьми писателей, которые читали бы Вольера – читали бы по-настоящему, понимаете вы?! И найдется ли пять человек среди драматических авторов, которые могли бы назвать мне заглавия пьес Корнеля?..

Никогда искусство для искусства не получало такого явного выражения, как в речи к Академии одного из наших классиков, Бюффона: "Форма, в которой выражается истина, более полезна человечеству, чем сама истина!" Это ли не искусство для искусства? И Лабрюйер тоже сказал: "Искусство писателя есть искусство определять и описывать"». Затем Флобер называет два-три образца слога: Лабрюйер, несколько страниц из Монтескье, несколько глав из Шатобриана…

И вот он, с воспаленными глазами, с раскрасневшимся лицом, раскидывая руки, как Антей, из глубины груди и горла выкрикивает отрывки из «Диалога Сциллы и Евкрата», напоминая своим грозным голосом рычание льва.

Потом Флобер возвращается к своему карфагенскому роману[23]. Он рассказывает нам про свои исследования, про целые тома наведенных справок, а затем добавляет: «Знаете ли, в чем все мое тщеславие? Я хочу, чтобы хороший, умный человек часа четыре провел бы взаперти с моей книгой, и я задам ему славную порцию исторического гашиша. Вот все, чего я хочу… В конце концов, работа – самое лучшее средство обмануть жизнь».

5 февраля, воскресенье. Завтрак у Флобера. Буйе[24] рассказывает нам нежную повесть о сестре милосердия Руанского госпиталя, где он служил студентом. У него был приятель, тоже врач, в которого эта сестра была влюблена – платонически, как он полагает. Потом приятель повесился. А нужно сказать, что сестры живут в госпитале как в монастыре и спускаются во двор для прогулки только в праздник Тела Господня. Буйе сидел около покойника, когда сестра вошла, встала на колени в ногах кровати и начала молиться на протяжении по меньшей мере четверти часа, не обращая на него ни малейшего внимания, будто его тут не было. Когда сестра встала с колен, Буйе вложил ей в руку прядь волос, отрезанную для матери покойного. Она приняла дар, не промолвив ни слова. И с той поры, в течение нескольких лет их совместного пребывания в госпитале, она ни разу ни словом не коснулась того, что произошло между ними, но всегда и при всяком удобном случае выказывала ему особое внимание[25].

10 марта. Я получил от госпожи Жорж Санд премилое письмо по поводу наших «Литераторов», сердечное, как рукопожатие друга. Дело в том, что наша книга имеет успех только у людей понимающих, она не расходится. Первый день нам показалось, что она скоро будет распродана, но вот уже две недели, а куплено только пятьсот экземпляров; неизвестно, потребуется ли второе издание.

Тем не менее мы, между нами, гордимся нашей книгой, которая несмотря ни на что, несмотря на всю злость журналистов, будет жить. А тем, кто нас спросит, не очень ли высоко мы себя ценим, мы охотно ответим с гордостью аббата Мори: «Очень низко, когда мы смотрим на себя, но очень высоко, когда сравниваем себя с другими!»

Хорошо, однако, быть вдвоем, чтобы поддерживать друг друга против подобного равнодушия и подобных неуспехов, хорошо быть вдвоем, когда даешь себе слово побороть Фортуну, которую у тебя на глазах насилует столько немощных.

Может быть, эти строки, написанные хладнокровно, без уныния, научат настойчивости тружеников будущих веков. Пусть же они узнают, что после десятилетней работы, после издания пятнадцати томов, после многих ночей самого добросовестного труда, даже после стольких успехов, после издания исторического сочинения, известного уже в Европе, и романа, в котором сами враги наши признают выдающуюся силу, – ни одна газета, ни один журнал, большой или малый, не пришли к нам и мы не знаем сегодня, не придется ли нам следующий роман печатать на собственные средства.

А между тем самых ничтожных проныр эрудиции, последних писак издают, печатают, перепечатывают!

18 декабря. Мы решили отнести сегодня утром рекомендательное письмо, данное нам по просьбе Флобера для врача, служащего под руководством Вельпо[26] в больнице Шарите. Нам для нашего романа «Сестра Филомена» нужно изучать истинное, живое, кровавое.

Мы плохо спали. Встали в половине седьмого. Погода холодная и сырая. Мы не говорим друг другу ничего, но оба испытываем какой-то страх, какое-то нервное беспокойство. Когда мы входим в женскую палату, где на столе разложены кучи корпии, свертки бинтов, груды губок, то чувствуем неясную тревогу и сердце у нас не на месте. Мы делаем над собой усилие и идем вслед за Вельпо и его студентами; только ноги у нас подкашиваются, будто мы опьянели, колени трясутся, и мороз пробирает по коже.

Когда видишь все это и зловещую надпись у изголовья кровати с краткими словами: «оперирована такого-то числа» – хочется ругать Провидение и называть палачом Бога, виновного в существовании хирургов.

Вечером у нас остается после всего увиденного лишь далекое воспоминание: будто всё это лишь приснилось, а не было пережито нами. И странная вещь!

Ужас страданий так хорошо прикрыт белыми простынями, чистотой, порядком, выдержкой, что после посещения больницы остается – трудно это выразить – нечто чуть ли ни сладострастное, таинственно возбуждающее.

После всех этих женщин, лежащих на синеватых от белизны подушках и преображенных страданием и неподвижностью, остается образ, который дразнит и манит нас, как что-то сокрытое и внушающее страх. Да, повторяю, странно, что мы, содрогающиеся прямо сейчас от чужой боли, как от своей, больше обычного расположены и к любовным утехам. Я где-то читал, что ухаживающие за больными более других склонны к чувственным наслаждениям. Что за бездна всё это!..

23 декабря, воскресение. Проводим часть ночи в больнице…

Мы у койки чахоточного, который только что отошел. Гляжу и вижу мужчину лет сорока; верхняя часть тела приподнята подушками, коричневая фуфайка на груди расстегнута, руки свисают с постели, голова немного склонена вбок и запрокинута. Видны жилы на шее, под густой черной бородой, заострившийся нос, ввалившиеся глаза; волосы разостланы на подушке вокруг головы как мокрая мочалка. Рот широко открыт, как у человека, задохшегося от недостатка воздуха. Он еще теплый, этот человек под острым резцом смерти. Этот покойник возбудил во мне воспоминание о картинах Гойи.

Потом я увидал вдали, в темноте, приближающийся из-за большой арки слабо мерцающий огонек. Он становится все больше, начинает светить ярче. Отворяется дверь под аркой, и две женщины, из которых одна несет свечку, входят в большую палату. Это сестра милосердия делала обход, сопровождаемая сиделкою. Сестра, по-видимому, послушница, так как на ней не было черного покрывала, она вся в белом, в чем-то мягком и пушистом, с повязкой на лбу; сиделка в чепце, в черном платочке, в кофте и юбке.

Они подошли к одной из коек: сестра – к изголовью, сиделка – к ногам, высоко подымая свечку. Тогда я услыхал голос, до того тихий и слабый, что принял его за голос больной. Нет, это сестра говорила старухе, ласковым и вместе с тем повелительным голосом, как говорят с любимым ребенком, когда хотят заставить его сделать то, чего он не хочет: «Вам больно?»

Старуха сердито проворчала что-то непонятное. Тогда сестра приподняла одеяло, обняла беспомощную, вонючую больную, перевернула ее (спина у нее была посиневшая и помятая, как у грудного ребенка, слишком туго спеленутого), ловко вытащила из-под нее замаранную подстилку, говоря с ней все время, ни на минуту не переставая ласкать ее голосом, рассказывая ей, что вот сейчас ей положат припарку, вот сейчас дадут ей попить… И дело кончилось судном.

Поистине вот где сердце разрывается от восторга, вот где простое величие, рядом с которым громогласные друзья человечества, «друзья народа» кажутся весьма ничтожными. Поистине религия должна гордиться тем, что довела женщину, этот нежный нервный цветок до победы над отвращением подобного рода и сердце благородного создания полно самоотвержения в пользу страдальцев, пусть гнусных и низменных.

И глядя на эту молодую женщину, нежно склонившуюся над отвратительной мегерой, которая ее поносит, я вспоминаю Беранже. Ему почему-то казалось интересным ввести в рай одновременно сестру милосердия и оперную танцовщицу: у обеих, на его взгляд, заслуги равные… Да, врагам католической религии всегда недоставало чувства уважения к женщине, это характерный недостаток, свойственный людям из дурного общества. Великий предводитель этого братства, г-н Вольтер, задумав свою грязную поэму, конечно, выбрал героиней Жанну д'Арк, любимую святую отечества.

1861

Февраль. Книги выходят не такими, какими они были задуманы.

Есть что-то роковое в первой случайности, продиктовавшей вам начальную мысль. Потом является неведомая сила, высшая воля, какая-то необходимость писать, которые распоряжаются вашим трудом и водят вашим пером, так что иногда книга, вышедшая из ваших рук, кажется вам чужою, она вас удивляет, как нечто бывшее в вас, но неведомое вам. Вот впечатление, которое я получил от «Сестры Филомены».

11 апреля. Мы рады были продать наш роман в «Либрери Нувель» по 20 сантимов за экземпляр, но нас уже утешили после такого печального успеха, доставшегося нам к тому же ценою многих хлопот: мы нашли у себя письмо одного русского издателя, желающего перевести все наши исторические работы.

18 апреля. Флобер говорил нам сегодня, что, прежде чем идти к Леви, он предложил издать «Госпожу Бовари» Жакоте, хозяину «Либрери Нувель». «Ваша книга хороша, – заметил ему Жакоте, – это чеканная работа, но вы не можете, не правда ли, претендовать на такой же успех, как Амеде Ашар![27] Я издаю два его тома, вам же не могу пока ничего обещать». «Чеканная работа! – мычит Флобер. – Вот дерзость! Пусть издатель вас эксплуатирует – прекрасно! Но он не имеет права давать вам оценку. Я всегда был благодарен Леви[28] за то, что он никогда не говорил мне ни слова о моей книге!»

6 мая. В четыре часа мы у Флобера, который пригласил нас вместе с живописцем Глейром на чтение «Саламбо». С четырех до семи Флобер читает своим рычащим, зычным голосом, усыпляющим вас, как гул колокола. В семь часов обед, и сейчас же после обеда и одной только трубки – опять за чтение. Флобер читает, разбирает некоторые отрывки, резюмирует неоконченные главы и доходит до последней главы. Два часа ночи!

Я изложу здесь искреннее мое мнение о произведении человека, которого люблю и первую книгу которого встретил с безусловным восторгом. «Саламбо» ниже того, что я ожидал от Флобера. Личность автора, которая так превосходно скрадывается в «Госпоже Бовари», сквозит здесь вся напоказ, громкая, мелодраматическая, с любовью накладывая кричащие краски, лубочную пестроту. Флобер видит Восток, древний Восток – в красках эдаких алжирских базарных статуэток! Усилие, конечно, громадное, терпение бесконечное и, несмотря на все недостатки, талант редкий. Но в этой книге нет прозрений, нет тех откровений, которые путем аналогии позволяют вам воссоздать в своем воображении хотя бы часть души народа, коего уже нет на свете. Что же касается воссоздания чувств эпохи, то милый Флобер тут обманывается: чувства его действующих лиц – банальны, это общие чувства человечества, а вовсе не специально карфагенян, и его Мато – это не более чем оперный тенор из поэмы варварских времен.

Нельзя сказать, чтобы путем кропотливого труда, точного соблюдения «местного колорита» он не возбуждал минутами в вашем мозгу, перед вашими глазами картин этого мира; но этим постоянным блеском красок и бесконечной длиной описаний Флобер скорее ошеломляет, чем уводит за собой.

К тому же – слишком красивый синтаксис, синтаксис в духе старых профессоров-флегматиков, синтаксис надгробных речей: ни единого смелого оборота, ни стройного изящества, ни тех нервных неожиданностей, в которых вибрирует свежесть современного стиля… Сравнения, не слившиеся с предложением, а всегда будто приколотые к нему словечком, как деревца с поддельными камелиями, где каждый бутон приколот булавкой к ветке… В реве его фразы вы не слышите гармонии, согласной со сладостью того, что он описывает…

Одним словом, я знаю из современников только одного человека, который говорил бы о древности языком подходящим: Мориса де Герена в его «Кентавре».

12 июля. После того как мы целый день ходили по книгопродавцам, отдавая на комиссию наш роман «Сестра Филомена», я обедал у Шарля Эдмона, который только что провел несколько дней с Гюго в Брюсселе. Поэт, поставивший в день его приезда слово «Конец» под своими «Отверженными», сказал ему: «Данте сделал ад из вымысла, я попытался сделать его из действительности».

Гюго с полным равнодушием переносит изгнание, не признавая отечеством только одну какую-нибудь точку Земли и повторяя: «Отечество, что это такое? Идея! Париж! Так что же? Он мне не нужен. Это улица Риволи, а я ненавижу улицу Риволи!»

29 июля. Тревожное возвращение в Париж, к магниту нашей жизни, к нашей книге, к известиям о наших успехах или неудачах. Что за жизнь – жизнь писателя! Минутами я ее проклинаю и ненавижу! О, эти дни, когда волнения так и сокрушают вас! Эти горы надежд, которые то возвышаются, то обрушиваются! Эта бесконечная череда иллюзий и разочарований! Эти часы тоски, когда ждешь, но не надеешься! Эти минуты страха, как сегодня вечером, когда вопрошаешь о судьбе своей книги на выставках или когда что-то мучительное пронизывает тебя у витрины книгопродавца, где твоей книги нет! Наконец, вся кипящая, нервная работа мысли, которая мечется между надеждой и унынием! Все это вас колотит, болтает, переворачивает, как волны – утопленника.

1862

1 января. Новый год для нас день поминок. Сердце зябнет и тоскует по умершим.

Мы поднимаемся к старой кузине Корнелии, в бедную ее комнатку на пятом этаже. Она принуждена выпроводить нас, так тесно у нее от гостей: дам, учеников, молодых и старых друзей, родственников близких и дальних. У нее не хватает стульев, чтобы их всех усадить, не хватает места, чтобы их долго удерживать. Вот одна из положительных сторон дворянства: не чуждаться бедных. В буржуазных же семействах родство прекращается за пределами известного состояния: выше четвертого этажа дома.

* * *

Шаги нищего, которому вы не подали и который уходит, оставляют в вашей душе умирающий звук.

* * *

Из чего весьма часто создается известность политического деятеля? Из больших ошибок на большом поприще. Погубить большое государство – значит быть великим человеком. Человека судят по тому, что погибает вместе с ним.

10 января. Искусство не едино или, лучше сказать, существует не одно искусство. Японское искусство имеет свою красоту, также как и греческое. В сущности, что такое греческое искусство? Это реализм прекрасного, строгое воспроизведение античной натуры, без тени той идейности, которую ему прописывают наши профессора: ведь ватиканский торс – торс, переваривающий обыкновенную пищу, а не торс, питающийся амброзией, как желал бы вас уверить Винкельман[29]. В красоте греков нет ни мечты, ни фантазии, ни тайны; нет, одним словом, той крупинки опия, которая так возбуждает, так охмеляет, так загадочна для мозга созерцателя.

19 февраля. Я думаю, что с начала мира не было людей, более нас поглощенных произведениями искусства и разума. Там, где нет таковых, нам чего-то не хватает, нам буквально нечем дышать. Но книги, рисунки, гравюры ограничивают наш горизонт. Перелистывать, разглядывать – вот в чем мы проводим жизнь: «Ніc sunt tabernacula nostra»[30]. Ничто не в силах отвлечь нас, оторвать от этого. Нет у нас ни одной из тех страстей, которые отвлекают человека от библиотеки, музея, созерцания, наслаждения мыслью, линией или колоритом. Политического тщеславия мы не знаем, любовь для нас есть не что иное, как «соприкосновение двух кож», по выражению Шамфора.

3 марта. Снег. Мы нанимаем извозчика и везем выпуски нашего «Искусства XVIII века» Теофилю Готье, в Нейи. Улица бедная, застроенная жалкими деревенскими домиками, во дворах возятся куры, лавчонки украшены у входа маленькими метлами из перьев: улица вроде тех, которые пишет Эрвье своей артистически-грязной кистью.

Мы отворяем дверь оштукатуренного дома и входим к «султану эпитетов». Гостиная с тяжелой золоченой венецианской мебелью, обитой красным штофом, старинные картины итальянской школы, над камином – тусклое зеркало, испещренное арабесками, как в турецких кофейнях: убогая роскошь, собранная по случаю, наподобие обстановки старой отставной актрисы, которая накупила себе картин у обанкротившегося итальянского импресарио.

Мы спросили его, не мешаем ли ему.

«Нисколько. Я никогда не работаю дома. Я работаю только в типографии "Монитера". Они печатают по мере того, как я пишу. Запах типографских чернил – вот единственное, что меня побуждает к работе. Да еще закон необходимости… Да, работать я могу только там. Я и романа не мог бы сейчас написать иначе: писал бы по десяти строк и печатали бы тут же.

По корректуре только и можно себя судить. В корректуре вы не видите своей личности, между тем как рукопись – это вы сами, ваша рука, рукопись еще держит вас за какие-то фибры, она не освободилась от вас…

Я всё устраивал себе уголки для работы. И что же? Никогда ничего не выходило. Мне нужно движение вокруг себя. Я работаю успешно лишь среди шума и гама, а когда я запираюсь, чтобы заниматься, то скучаю. Недурно можно работать еще в комнате прислуги, в мансарде, за простым дощатым столом с дешевой бумагой да с горшком в углу, чтобы не выходить по нужде».

Потом Готье перескакивает к критике «Царицы Савской»[31]. Мы признаемся ему в полной нашей немощи, музыкальной глухоте, так как любим разве только военную музыку. «Что же, очень приятно слышать, – улыбается он, – я точно таков же. И вообще предпочитаю музыке молчание. Прожив значительную часть жизни с певицей, я достиг лишь того, что различаю хорошую и плохую музыку, но мне лично все равно. И ведь любопытно, что и все писатели нашего времени таковы! Бальзак ненавидел музыку. Гюго терпеть ее не может!

Сам Ламартин, который продает или арендует фортепиано, питает к ней отвращение. Между живописцами найдется лишь несколько охотников до нее. У композиторов пошло теперь что-то глюковское, убийственно скучное, медленное, возвращающее к церковному пению… Этот Гуно – чистый осел! (Брат и я, мы оба стараемся изображать наших современников во всей их человечности, а особенно стараемся передавать их речи во всей их живописной правдивости. Характерная же черта – скажу даже красота – речей Готье состояла в чудовищности его парадоксов. И принять это абсолютное отрицание музыки, эту грубую шутку за истинное суждение знаменитого писателя о таланте господина Гуно значило бы иметь мало рассудка или питать истинную неприязнь к человеку, стенографирующему эту антимузыкальную выходку.) Во втором акте эти два хора евреек и савских дев, которые болтают возле пруда, прежде чем выкупаться… Ну да, очень милый хор, но вот и всё. Зала вздохнула свободно, все ахнули от удовольствия, до того скучно было остальное…

Вы спрашиваете, что такое Верди… Верди – это пустяки! Вы знаете, он додумался в пении, когда слова грустные – ставить тру-тру-тру вместо тра-тра-тра. Вот и весь музыкальный гений Верди. Да еще то, что он не станет на похоронах исполнять шутовских виршей. А Россини – так непременно! У него в «Семирамиде» призрак царя Нина является под звуки прелестного вальса…»

Затем Готье начинает жаловаться на современность. «…Может быть, это потому, что я состарился. Но все-таки нынче дышать нечем. Мало иметь крылья, надо еще воздуху… Я чувствую себя уже не современным… Да, в 1830 году было славное время, но я был слишком молод. На два-три года не попал в течение – и не дозрел… А то дал бы другие плоды…»

Разговор переходит на Флобера, на его приемы, его терпение, его семилетний труд над книгой в четыреста страниц. «Представьте, – восклицает Готье, – на днях Флобер сказал: "Конечно, мне осталось написать еще десяток страниц, но окончания фраз у меня уже готовы"! Каково! Ему слышится музыкальное окончание ненаписанных еще фраз! У него уже готовы окончания! Смешно, не правда ли? Я думаю, фраза главным образом должна иметь внешний ритм. Например, фраза очень широкая в начале не должна заканчиваться слишком кратко, слишком вдруг, если только в этом не заключается особенного эффекта. Нужно, однако, сказать, что флоберовский ритм часто существует лишь для него одного и читатель его не чувствует. Книги все-таки сделаны не для того, чтобы читать их вслух, а он орет их сам себе. Встречаются в его фразах такие громкие эффекты, которые ему кажутся гармоничными, но надо горланить, как он, чтобы получить этот эффект…

У нас с вами, например, в вашей "Венеции" и в массе всем известных моих вещей найдется много страниц не менее гармоничных, над которыми мы так много не мучились. В сущности, несчастный он, угрызения совести отравляют его жизнь. Они сведут его в могилу. Вы не знаете, что его так тяготит. В "Госпоже Бовари" он допустил два родительных падежа подряд: "венок из цветов флердоранжа". Это его убивает, но как он ни старался, не мог сказать иначе… Хотите посмотреть, что у меня есть?»

И Готье ведет нас в столовую, где завтракают его дочери, а потом наверх, в маленькую мастерскую, откуда виден сад с тощими кустами. Там он показывает приношения художников ему как критику – бедные приношения, обличающие всю скупость, всю ничтожность мира искусства по отношению к человеку, воздвигнувшему им пьедестал из статей, окружившему славой безвестные их имена, одарившему их покровительством своих изящных фраз и ярких описаний!

29 марта. Флобер сидит на своем диване, скрестив ноги по-турецки. Он говорит о своих планах, о своих мечтах, о своих будущих романах. Он повторяет нам свое давнишнее желание, желание все еще живое, написать книгу о современном Востоке, о Востоке, одетом по-европейски. Он оживляется при упоминании антитез, бросающих вызов его таланту. Сцены в Париже, сцены в Константинополе, сцены на Ниле, сцены европейского ханжества, утопленники, головы, отрубленные из-за подозрения, из-за каприза. Книга, походила бы, по его сравнению, на корабль, где впереди, на палубе, прогуливается турок в костюме от Дюсотуа, а позади, под палубой – гарем этого турка с евнухами, во всей свирепости древнего Востока.

Флобер веселится и забавляется, описывает все это отрепье – европейское, греческое, итальянское, еврейское, – которое он заставит вращаться вокруг своего героя, и любопытные контрасты, которые представляли бы собой азиат, начинающий поддаваться цивилизации, и европеец, возвращающийся к первобытному состоянию.

От этой книги, намеченной в его голове, Флобер переходит к другой, давно, как он говорит, им облюбованной: громадный роман, большая картина жизни, связанная действием, которое состоит в уничтожении одних действующих лиц другими, общество, основанное на союзе тринадцати, где предпоследний из переживших, политический деятель, будет приговорен последним, судьей, да еще за благородный поступок.

Флобер хочет смастерить еще два-три маленьких романа, несложных, совсем простеньких – муж, жена, любовник.

Вечером, после обеда, мы отправляемся к Готье, в Нейи, и застаем его в девять часов еще за столом, за легким вином, которое прислано из Пуйи и очень ему нравится, как и его гостю, князю Радзивиллу. Готье по-детски весел, что так мило выходит у людей умных.

Вот все встают из-за стола, переходят в гостиную и упрашивают Флобера протанцевать «светского идиота». Он берет у Готье фрак, поднимает воротник; из своих волос, фигуры, физиономии он делает… – не знаю что, но только вдруг превращается в чудовищную карикатуру, само олицетворение глупости. Готье, зараженный соревнованием, снимает сюртук и, весь в поту, танцует «кредитора». Вечер заканчивается цыганскими песнями, дикими напевами, чудно переданными во всей своей яркости князем Радзивиллом.

30 марта. Четвертый этаж, дом № 2 по улице Расина. Маленький господин, бог знает на кого похожий, отворяет нам дверь и говорит с улыбкой: «Господа де Гонкур!» Затем он отворяет другую дверь, и мы оказываемся в очень большой комнате вроде мастерской.

В глубине ее, спиной к окну, в которое вливается бледный сумрак вечера, виднеется серая тень – это женщина на этом светлом фоне, она не встает, остается без движения, не отвечает на наш привет. Эта как будто дремлющая тень – госпожа Жорж Санд, а человек, впустивший нас – гравер Мансо[32].

Госпожа Санд походит на призрак или автомат. Она говорит монотонно, голос ее не возвышается, не замедляется, не оживляется. В ее позе присутствует какая-то важность, какое-то спокойствие, напоминающее полудрему жвачного животного. И жесты – медленные, медленные, как у сомнамбулы, жесты, неизменно заканчивающиеся вспышкой восковой спички, дающей крошечный огонек и зажигающей папиросу у губ женщины.

Госпожа Жорж Санд отнеслась к нам весьма любезно и расхвалила нас, но с такой скудостью мысли, с такой банальностью выражений, с таким удивительным упрощением их, от которого стало холодно, как при виде голой стены комнаты. Мансо старается как-нибудь оживить разговор. Говорим о ее театре в Ноане, где играют исключительно для нее и ее служанки до четырех часов утра…

Потом мы касаемся ее чудовищной работоспособности, на что она нам отвечает, что ее труд не стоит похвалы, так как всегда ей легко давался. Она работает каждую ночь, с часу до четырех; садится за работу еще раз среди дня, часа на два.

– И заметьте, – продолжает Мансо, как будто несколько демонстрирующий ее, как хранитель редкостей, – ей все равно, если даже ей мешают! Положим, у вас отвернут кран, к вам входят, вы его завертываете. То же самое у госпожи Санд.

– Да, – прибавляет она, – мне не досадно, когда меня прерывают люди симпатичные, к примеру, крестьяне, желающие поговорить со мной…

Тут слышится присущая ей нотка доброты.

При прощании госпожа Жорж Санд встает, протягивает нам руку и провожает нас. Тогда нам удается немного разглядеть ее лицо – доброе, кроткое, спокойное, с поблекшими красками и тонкими еще очертаниями, с побледневшим и ровным, янтарного оттенка, цветом кожи. Ясно видна тонкость, мелкая чеканка облика, не передаваемая портретами, на которых лицо ее кажется полнее и грубее.

13 июля. Страдание, мука, пытка – вот что такое творчество! Зачинать, создавать – в этих двух словах заключается для писателя целый мир болезненных усилий и мучений. Из ничего, из слабого зародыша, представляющего первоначальную идею книги, надо вызвать punctum saliens[33], надо извлечь из головы, один за другим, отдельные моменты фабулы, черты характеров, интригу, развязку – жизнь всего этого мирка, вышедшего из ваших недр и составляющего роман. Какая работа! Как будто у вас в голове белый лист, по которому мысль, еще не обработанная, выводит неясные, неразборчивые каракули…

А унылое томление, бесконечное отчаяние и стыд перед самим собою при ощущении собственной немощи! Вы шарите, шарите у себя в мозгу, но он издает лишь пустой звук. Ищете, проводите рукой по чему-то мертвому, по вашей фантазии. Вы говорите себе, что не можете ничего сделать, что никогда ничего не сделаете. Кажется, будто вы весь пустой. А идея уже тут как тут, завлекающая и неуловимая, как прекрасная злая фея в облаке. Вы нахлестываете свою мысль, чтобы направить ее вновь по следу; вы ждете бессонницы, надеясь на находку во время ночной лихорадки, вы напрягаете чуть не до разрыва все струны вашего мозга. Нечто является на мгновение и убегает, и вы падаете в изнеможении, как после штурма, разбившего вас… О, так искать ощупью, сквозь мрак воображения, душу книги и ничего не находить; спускаться в глубь своего «я» и возвращаться ни с чем; находиться между последней книгой, рожденной вами и уже отрезанной от вас, уже не вашей, – и книгой, которой вы не в силах дать кровь и плоть; носить бремя ничтожества – вот дни, ужасные для человека мысли и фантазии!

Все это время мы находились в таком тоскливом состоянии. Наконец первые контуры, неясные тени нашего романа «Рене Мопрен» предстали перед нами сегодня вечером.

Это случилось, когда мы гуляли за домом, в переулке, стиснутом между высокими стенами и садами. Ветерок ходил, словно ропот, по верхушкам больших тополей. Закат золотил зелень вдали каким-то жарким туманом. Налево обрисовывалась черной тенью группа каштанов с развернутыми по матовому золоту вечера контурами нижних листьев, а в темной листве – небольшие просветы, похожие на звезды… Точь-в-точь как на картине «Вечер» пейзажиста Лабержа, находящейся в Лувре: ветви деревьев, прорезающие ночную тень, и темные листья на фоне бесконечно светлого и тихо угасающего неба… И у книг есть своя колыбель…

22 июля. Болезнь понемногу завершает в нашей бедной Розе свою разрушительную работу[34]. Это медленная и последовательная смерть в почти невещественных проявлениях, исходящих от ее тела. Лицо ее изменилось больше всего. У нее уже не тот взгляд, не те жесты, и она с каждым днем теряет нечто из того невыразимого, что составляет личность живого человека. Прежде чем убить человека, болезнь приносит телу нечто незнакомое, чужое, не его, делает из него какое-то новое существо, под которым надо искать прежнего… того, чей живой и любящий силуэт уже исчез.

31 июля. Доктор Симон сейчас скажет нам, будет ли жить или умрет наша бедная Роза. Я жду его звонка, как подсудимые ожидают звонка присяжных заседателей, возвращающихся в залу суда. «Конечно, никакой надежды, это лишь вопрос времени… Болезнь быстро сделала свое дело. Одно легкое уже погибло, а другое обречено». И теперь нам надо вернуться к больной, успокоить ее улыбкой, всем нашим видом обещать ей выздоровление. Мы охвачены торопливым желанием покинуть дом и эту бедную женщину. Мы выходим побродить по Парижу… Усталые, наконец заходим в кафе.

Там мы машинально развертываем номер «Иллюстрасьон», и взор наш падает на разгадку ребуса из последнего номера – «от смерти не уйдешь!».

11 августа, понедельник. Болезнь легких осложнилась болезнью кишок. Роза ужасно мучится болями в животе, не может двигаться, не может лежать ни на спине, ни на левом боку. Мало смерти! Нужны еще муки, пытки, как последний и безжалостный финал! И переносит она все это, бедная, в комнате для прислуги, раскаленной летним солнцем, где воздух – как в оранжерее и где так тесно, что доктору приходится класть шляпу на ее постель. Мы боролись до конца, чтобы не расставаться с нею, и наконец пришлось решиться отпустить ее. Роза не хочет в лечебницу Дюбуа, куда мы думали ее положить: двадцать пять лет назад, когда она поступила к нам, она там навещала кормилицу Эдмона, которая тогда и умерла, – и теперь эта лечебница представляется ей обителью смерти.

Ожидаю Симона, который должен принести ей билет для переезда в больницу Ларибуазьер. Роза провела ночь недурно: она бодра, почти весела. Мы, насколько могли, скрыли от нее все, и ей хочется ехать. Она торопится. Ей кажется, что она там поправится.

Симон приходит в два часа: «Так, все готово». Она не хочет, чтобы ее перенесли на носилках. «Я буду думать, что умерла!» – говорит она. Ее одевают. Как только Роза покидает постель, всё, что было живого в ее лице, исчезает, как будто земля проникла под ее кожу.

Она спускается к нам. Сидя в столовой, она дрожащими, стучащими друг о друга пальцами надевает себе чулки на ноги, похожие на палки, ноги чахоточной. Потом она медленным взором окидывает всё кругом – тем взором умирающих, который будто хочет унести с собой память о покинутых местах, и в стуке двери, затворившейся за ней, мне слышится прощание.

Роза сходит по лестнице и внизу отдыхает немного на стуле. Швейцар, шутя, обещает ей здоровье через шесть недель. Она наклоняет голову и отвечает «да» подавленным голосом. Карета катится. Она положила руку на дверцу, я придерживаю ее рукой, лежащей на подушке, которая у нее за спиной. Открытыми безжизненными глазами она смотрит, как уходят дома… Она уже не говорит.

У дверей больницы Роза хочет выйти одна, не позволяет, чтобы ее внесли. «Можете дойти сами?» – спрашивает сторож. Она утвердительно кивает головой – и идет. Я, право, не знаю, откуда она взяла последние силы, чтобы дойти до конца.

Теперь мы в большой, высокой, холодной, чистой и суровой зале, посреди которой стоят наготове носилки. Я усаживаю Розу в кресло с соломенным сидением у небольшой форточки. Чиновник отворяет форточку, спрашивает меня, как ее зовут, сколько ей лет, в продолжение четверти часа покрывает записями десяток листов бумаги, украшенных виньеткой священного содержания. Наконец все кончено, я обнимаю Розу. Служитель поддерживает ее под одну руку, сиделка под другую…

Дальше я уже больше ничего не видел. Я бросился вон. Добежал до фиакра. Какой-то нервный комок уже целый час заставлял меня глотать слезы. Я разразился рыданиями – они душили меня, искали выхода. Горе мое наконец прорвалось. Спина кучера на козлах застыла в удивлении.

14 августа, четверг. Мы идем в больницу. Находим Розу спокойной, рассчитывающей скоро, не позднее чем через три недели, выписаться и до того далекой от мысли о смерти, что она принимается описывать нам дикую любовную сцену, происшедшую между женщиной, лежащей рядом с нею, и молодым монахом, который и сегодня здесь. Бедная Роза – сама смерть, но смерть, вся занятая жизнью.

На соседней койке лежит молодая женщина, к которой пришел муж, рабочий. Она ему говорит:

– Погоди, как только мне можно будет ходить, я столько буду гулять по саду, что волей-неволей они меня отпустят, – и затем продолжает: – а что, маленький меня вспоминает?

– Случается, – отвечает рабочий.

15 августа, пятница. Я рад сегодня вечером пойти на фейерверк, смешаться с толпой, закружить мое горе. Мне кажется, будто в толпе печаль пропадает. Я рад потолкаться в народе, как в волнах.

16 августа, суббота. Сегодня утром, в девять часов, в нашу дверь звонят. Я слышу переговоры служанки со швейцаром. Отворяют. Входит швейцар с письмом в руке; на нем штемпель больницы Ларибуазьер. Роза умерла сегодня в семь часов.

Бедная, бедная! Кончено! Я ведь знал, что она приговорена, но после того как увидел ее в четверг такой живою, почти счастливою, веселою… И вот мы оба ходим по комнате с мыслью, которую всегда вызывает смерть людей: мы ее уже более не увидим! Невольная мысль, беспрестанно повторяющаяся внутри вас. Какая пустота! Какая незаполнимая пропасть в нашей жизни! Двадцатилетняя привычка и привязанность – женщина, которая знала всю нашу жизнь, распечатывала наши письма в наше отсутствие, от которой мы ничего не скрывали. Я играл с ней в серсо, когда был еще совсем маленьким; она покупала мне на свои деньги яблочные пирожки, когда мы ходили гулять. Она ожидала Эдмона до утра, когда он, потихоньку от матери, ходил на балы в Оперу. Это ей в руку наша мать, умирая, вложила наши руки… У Розы были ключи от всего, она для нас делала всё. Двадцать пять лет она нам каждый вечер подтыкала одеяла и двадцать пять лет мы отпускали всё те же шуточки насчет ее некрасивого лица и неуклюжести.

Горе, радости – она всё делила с нами. Наши тела в болезнях и недугах привыкли к ее уходу. Она знала всех наших любовниц. Это была часть нашей жизни, любимый предмет мебели, обломок нашей юности, что-то нежное и ворчливое, оберегающее нас наподобие сторожевой собаки, нечто, что мы привыкли видеть около нас, вокруг нас, нечто, что, казалось бы, могло кончиться лишь вместе с нами.

И мы ее более не увидим! То, что движется в доме, – не она; тот, кто нам завтра скажет «с добрым утром», входя к нам в комнату, будет не она! Большая утрата, огромная перемена, которая нам представляется почему-то одной из тех торжественных станций на жизненном пути, где, по выражению Байрона, судьба меняет лошадей.

Ирония обстоятельств! Именно сегодня, через двенадцать часов после последнего вздоха бедной Розы, нам надо ехать в Сен-Гратьен, к принцессе Матильде, возымевшей любопытство познакомиться с нами и пригласившей нас к обеду[35].

17 августа, воскресенье. Сегодня утром нам предстояли грустные хлопоты. Надо возвратиться в больницу, зайти снова в приемный покой, где мне чудится на кресле около форточки призрак исхудалого создания, которое я усадил там не более как неделю тому назад. «Хотите взглянуть на покойницу?» – спрашивает служитель. Мы идем в самую глубь госпиталя, к большой желтой двери, на которой крупными черными буквами выведено «прозекторская». Служитель стучит. Через некоторое время дверь отворяется и высовывается голова, голова мясника, да еще с сигарой в зубах.

Мне показалось, что я вижу невольника, в руки которого в древнем цирке передавали убитых гладиаторов – и ему передают жертву этого громадного цирка, современного общества.

Нас заставляют долго ждать, пока не отворят другую дверь, и в продолжение этих минут все наше мужество уходит от нас, как вытекает, капля за каплей, кровь раненого, силящегося устоять на ногах. Страх перед тем, что мы вот-вот увидим, перед раздирающим сердце зрелищем, будущим отыскиванием трупа среди других трупов и рассматриванием этого бедного лица, вероятнее всего обезображенного, – всё это заставило нас трусить, как малых детей. Истощились наши силы, наша решимость, нервы напряглись до крайности, и, когда дверь отворилась, мы пробормотали: «Мы кого-нибудь пришлем» – и бежали.

Оттуда мы поехали в мэрию – в карете, каждый толчок которой отдавался в наших головах, как в пустом помещении. И невольный ужас охватил нас при мысли об этой смерти в больнице, смерти, которая тут лишь происшествие, предусмотренное внутренним регламентом, не более чем обычная административная формальность. Можно подумать, что в этом приюте агоний все так устроено, так налажено и так распределено, что умирают тут тоже по расписанию, и кажется мне теперь, что сама смерть открыла здесь свою контору.

В то время как нам выдают свидетельство о смерти – сколько бумаги, боже мой, исписанной и помеченной графами, из-за смерти одного бедняка! – врывается из соседней залы мужчина, радостный, восхищенный, чтобы отыскать на стенном календаре имя сегодняшнего святого и назвать им своего новорожденного.

Пробегая мимо, счастливый отец полами своего сюртука задевает нашу бумагу.

Вернувшись домой, нам еще нужно просмотреть ее бумаги, заставить себя собрать ее тряпки, разобраться в хаосе вещей, склянок, белья, оставшемся после болезни… Одним словом, рыться в смерти. Ужасно было вернуться в эту мансарду, где в неоправленной еще постели виднелись крошки хлеба от последнего ее обеда. Я накинул на тюфяк одеяло, как покров на тело покойника.

18 августа, понедельник. Часовня расположена рядом с анатомическим театром: в больнице Бог и труп – соседи. За обедней, которую служат в память Розы, ставят рядом с ее гробом еще два чужих, которых отпевают заодно. Есть что-то отвратительное в этой близости, в этом «заодно». Это как будто общая могила молитвы.

Стоя в часовне за мною, плачет племянница Розы, девочка, некоторое время жившая у нас вместе с нею. Ей теперь девятнадцать лет. Она воспитывалась в монастыре: бедная девочка, поблекшая, бледненькая, рахитичная, с узловатыми от бедности руками, с головой слишком большой для ее тела, с искривленным туловищем – печальный обломок всей этой чахоточной семьи, поджидаемый смертью и теперь уже отмеченный ею: в ее кротких глазах светится неземное мерцание.

Из часовни до конца кладбища Монмартр – раскинувшегося как подземный город и занимающего целый квартал – медленное, бесконечное шествие по грязи. И вот, наконец, пение священников, и могильщики с усилием опускают в яму гроб на веревках.

20 августа, среда. Надо еще раз съездить в больницу. Между моим последним посещением бедной Розы в четверг и внезапной ее смертью на следующий день остается что-то неизвестное, что я мысленно отталкиваю, но что постоянно возвращается ко мне: неизвестность этой агонии, про которую я ничего не знаю, этой столь внезапной кончины. Хочу знать и боюсь того, что услышу. Мне не кажется, что она умерла; у меня только ощущение, что вот – исчез человек. Фантазия моя направляется к ее последним часам, отыскивает их ощупью, ночью воссоздает их, и как они меня мучают своими таинственными ужасами, эти часы! Я должен выйти из неизвестности!

Наконец сегодня утром я собираюсь с силами и снова вижу больницу, и сторожа, красномордого, толстого, от которого так и несет жизнью, как от других несет вином. Снова вижу коридоры, где утренние лучи отражаются в бледной улыбке выздоравливающих…

В далеком углу я звоню у двери, завешенной белой занавеской. Отворяют, и вот я в приемной. Между окон, на столике, напоминающем алтарь, помещается статуэтка Богоматери. На стенах холодной и неуютной комнаты висят – не понимаю, по какому случаю, – два вида Везувия в рамках, несчастные акварели, которые как будто зябнут и чувствуют себя не на месте. В дверь, отпертую позади меня, из маленькой комнатки, залитой солнечным светом, доносится болтовня сестер и детей, молодые радости, добрые, веселые смешки, свежие звуки и возгласы – шум оживленной солнцем голубятни…

Монахини в белом, в черных чепцах, входят и проходят мимо меня; одна останавливается перед моим стулом. Она невысокого роста, дурно сложена, некрасива, но в ее глазах светится нежность. Она присматривает за палатой св. Иосифа, где лежала Роза. Она рассказывает мне, что Роза умерла почти без страданий, чувствуя себя лучше, чуть ли не вполне здоровой, исполненной облегчения и надежды.

Утром, после того как ей оправили постель, она вдруг скончалась, даже не понимая, что это пришла смерть. Кровь пошла у нее горлом, всё оказалось делом нескольких секунд.

Я вышел успокоенный, избавленный от ужасной мысли, что она предчувствовала свою смерть и почувствовала ее.

21 августа, четверг. Среди обеда, омраченного воспоминаниями, постоянно возвращающими нас к мыслям о покойной, Мария, пришедшая пообедать с нами, нервно побарабанив некоторое время кончиками пальцев по своим пышным белокурым волосам, вдруг восклицает: «Друзья, пока бедняжка была жива, я хранила тайну. Но теперь, когда она под землей, надо сказать вам всю правду».

И мы узнаем про несчастную такие вещи, от которых у нас пропадает аппетит и во рту становится горько, как от кислого плода, разрезанного стальным ножом. Нам открывается целая жизнь, скрытая, ужасающая, отвратительная. Векселя, подписанные ею, долги, оставленные у всех поставщиков, объясняются самым неожиданным, самым невероятным образом. Оказывается, она содержала мужчин – сына лавочницы, еще другого, которому носила наше вино, цыплят, съестные припасы… Скрытая жизнь ночных оргий, ночевок у мужчин, припадки чувственности, заставлявшие ее любовников говорить: «Или я, или она это не перенесем!» Страсть к мужчине – все равно к одному или к нескольким сразу, – захватившая всё ее сердце, все ее мысли, все ощущения; страсть, в которой слились воедино все недуги этой несчастной женщины: чахотка, рождающая бешеную жажду наслаждений, истерика, безумие. От сына лавочницы у нее было двое детей: первый прожил шесть месяцев. Несколько лет тому назад, когда она отпросилась в деревню, оказывается, она уезжала рожать. Влечение ее к этим мужчинам было так чрезвычайно, так болезненно, так безумно, что она – до тех пор сама честность – крала у нас золотые, чтобы платить любовникам и тем удерживать их.

А совершив поневоле эти бесчестные поступки, эти мелкие преступления, исторгнутые из ее правдивой натуры, Роза впадала в такое раскаяние, ее начинали мучить такие угрызения совести, такая грусть, такая душевная тьма, что в этом аду, отчаявшаяся и неудовлетворенная, она стала пить, чтобы убежать от самой себя, спастись от действительности, утонуть на несколько часов в глубоком сне, в летаргическом оцепенении.

Несчастная! Как обливалось, должно быть, ее сердце кровью, как терзала ее совесть – и сколько было постоянных оснований, сколько причин, сколько поводов для этого! Прежде всего, ее не могли не преследовать временами мысли о Боге, о запахе серы в преисподней, о геенне огненной. А постоянная, жалившая ее по всякому поводу ревность; а презрение мужчин, которые очень скоро, вероятно, переставали скрывать свое отношение к безобразной ее внешности; а ревность к новым любовницам – всем этим женщинам, которые хвостом ходили за сыном владелицы молочной лавки!.. Как ужасна эта правда, обнажившаяся под сорванным покровом; мы словно вскрываем женский труп и исследуем внутри него отвратительную язву.

И теперь, услышав все это, я вдруг начинаю вникать в то, что она выстрадала за эти десять лет: страх перед анонимными письмами, могущими дойти до нас, и перед обвинениями поставщиков; постоянный трепет из-за денег, требуемых от нее – которых у нее частенько не было; стыд, переживаемый гордым созданием, совращенным этим мерзким кварталом Сен-Жорж[36], стыд сношений с людьми, которых она презирала, и горькое осознание преждевременной старости – этого неизбежного следствия пьянства;

покушения на самоубийство – я оттащил ее раз от окна, из которого она было совсем вывалилась; наконец, все эти слезы, казавшиеся нам беспричинными; и всё это, смешанное с очень глубокой, сердечной привязанностью к нам, преданностью, похожей на горячку…

В этой женщине энергия характера, сила воли, искусство скрытности достигли высшей степени. Да, да, все ее ужасные секреты были скрыты и замкнуты от наших глаз, от нашего слуха, от наших способностей к наблюдению – даже во время ее истерических припадков она испускала одни лишь стоны.

И отчего же она умерла? От того, что восемь месяцев тому назад, зимою, под дождем, вышла ночью подкараулить любовника, прогнавшего ее, чтобы узнать, какая женщина ее заменила: всю ночь простояла Роза под окном нижнего этажа и вернулась домой промокшая до костей, со смертельным плевритом!

Бедное создание! Мы от души простили ее, и великая жалость наполняет наши сердца по мере того, как нам открываются ее страдания… Но отныне и на всю жизнь мы прониклись недоверием к женскому полу. Нам стало страшно при мысли о двойном дне любой женской души, о чудовищной, гениальной способности женщины лгать.

28 октября, вторник. Эдуард [Лефевр] увозит меня в Клермон осматривать женскую тюрьму.

Заключенные большей частью выглядят здоровыми, лица у них пухлые, цвет лица несколько желтоватый, они своим видом напоминают и монахинь, и выздоравливающих. У всех или почти у всех упрямые квадратные лбы, лбы ожесточенных, угрюмых крестьянок. Я не нашел ни одного красивого или интересного лица. Весь этот мир женщин с впалыми глазами ожесточен, сосредоточен и хранит под неподвижными чертами массу накопленных мыслей и чувств. Все они, когда проходишь мимо, остаются склоненными над своей работой, с замкнутыми физиономиями. Будто стена между вашим взором и ими. Лица их ничего не говорят, не выражают: чувствуешь, что они словно притворяются мертвыми. Вот вы прошли и обернулись. Взоры медленно подымаются вслед вам, и вы спиной чувствуете, как все эти тяжелые взгляды впиваются в вас и наблюдают за вами со злобным любопытством.

Начальник рассказал мне про хитрости этих женщин, обреченных на молчание[37], хитрости, посредством которых они переписываются между собою. Так одна из них отправила любовное послание, вырезав отдельные буквы из молитвенника и нашив их на тряпку…

13 декабря, суббота. Я получил от принцессы Матильды, вместе с милым письмецом по поводу нашей книги, приглашение к обеду. Нас вводят в бельэтаж, в круглую гостиную с панно из пунцового штофа и декорированными зеркалами резного стекла в изящных рамах.

Гаварни, Шенневьер[38] и Ньеверкерк[39] уже здесь. Появляется и принцесса, сопровождаемая своей чтицей, госпожой де Фли.

Садимся за стол. Нас только семеро. Если бы не посуда, помеченная императорским гербом, и не важность и безучастность лакеев, настоящих лакеев знатного княжеского дома, нельзя было бы и подумать, что находишься у «высочества», так много в этом милом доме свободы духа и слова. Эта гостиная – настоящий салон ХІX века, и хозяйка ее – совершеннейший тип современной женщины.

Женщина любезная, как ее улыбка, милейшая на свете улыбка, щедрая улыбка красивых итальянских уст; она – сама естественность, которая заставляет вас чувствовать себя как дома, непринужденно и живо выражает всё, что только приходит ей в голову, божественна своей простотой. Сегодня она находится среди мужчин и отдается веселью без малейшей задней мысли. Она поистине очаровательна.

Принцесса жалуется нам, мило и остроумно, на то, что умственный уровень современных женщин странным образом опустился в сравнении с эпохой, описанной нами; на то, что она не знает женщин, которые интересовались бы искусством или новостями литературы и имели увлечения, пусть и не «мужские», но возвышенные и редкие. Большая часть дам такова, что с ними не о чем говорить. «Ведь вот если сюда к нам зайдет женщина, придется переменить разговор, вы сразу же увидите. Да, женщин развитых я готова принимать у себя. Рашель, конечно, Рашель я согласилась бы принять[40], и госпожу Жорж Санд я пригласила бы с большим удовольствием!..»

1863

23 февраля. Обед в ресторане Маньи. Шарль Эдмон приводит к нам Тургенева, этого иностранного писателя, одаренного столь нежным талантом, автора «Записок охотника» и «Русского Гамлета»[41].

Это милый колосс, кроткий великан с седыми волосами, он похож на доброго духа горы или леса. Он прекрасен, величаво прекрасен, почтенно прекрасен, с этой его синевой неба в глазах и певучестью русского акцента, напоминающей не то ребенка, не то негра.

Растроганный, приятно удивленный сделанной ему овацией, Тургенев сообщает нам любопытные вещи о русской литературе. Она вся, по его словам, начиная с романа и кончая театром, занята изучением действительности. Он говорит нам, что русская публика много читает журналы, и, краснея, признается нам, что он и десять других писателей получают по шестиста франков с листа. Но зато книга там еле оплачивается, не приносит более четырех тысяч франков…

При имени Гейне, произнесенном Тургеневым в то время, как мы громко выражаем наш восторг немецким поэтом, Сент-Бёв, утверждающий, что отлично его знал, восклицает, что это был негодный плут. Но при общем шумном протесте он умолкает, закрывает лицо обеими руками и остается в такой позе все время, пока длится наш дифирамб.

1 марта. Сегодня последнее воскресенье с Флобером, он уезжает в Круассе, чтобы там зарыться в работу.

Приходит господин, тощий, худой, угрюмый, с жидкой бородкой, с глазами, спрятанными под очки; но лицо его, несколько бесцветное, оживляется при разговоре, и взгляд становится приветливым, когда он вас слушает. Речь у него спокойная, а разговаривая, он как бы роняет слова, широко открывая рот с длинными, как у старой англичанки, зубами. Это Тэн, живое воплощение современной критики, критики одновременно весьма ученой, весьма остроумной и весьма часто неверной до последних пределов. В нем все еще заметен профессор, читающий лекцию[42]. Следы учительства неистребимы, но его спасает большая простота, замечательная любезность обхождения, внимательность благовоспитанного человека, учтиво отдающегося в распоряжение других.

Так как мы говорили о том, что, судя по вчерашнему замечанию Тургенева, в России популярен только один писатель – Диккенс, и что с 1830 года наша литература в России уже не имеет прежнего влияния, а оно всё больше переходит к американским и английским романам, Тэн сообщает нам, что уверен: в будущем литературное влияние Франции еще уменьшится; что и правда, начиная с XVIII века, Франция имела во всех отраслях знаний людей замечательных, превосходный фронт, но – только и всего, ибо войска по-прежнему нет. (Более ошибочного предсказания никогда не бывало, ибо ни в какое время французская книга, французский роман не расходились в таком числе экземпляров, как спустя всего несколько лет. Впрочем, как будет видно в следующих частях нашего дневника, философы словно обладают способностью делать неисполняющиеся предсказания.) Одним словом, все та же история: Париж и провинция…

14 марта, суббота. Обед в ресторане Маньи. Сегодня с нами снова обедал Тэн со своим убегающим взором, со своей легкой, образной речью, уснащенной историческими и научными сведениями, со своим слегка тщедушным изяществом – одним словом, с той внешностью светского человека, которая пристает к молодым учителям, занимавшимся воспитанием детей в знатных домах.

Он беседует об отсутствии умственного движения в нашей провинции в сравнении с литературными кружками английских графств и немецких городов; о полнокровии все всасывающего, все привлекающего, всесильного Парижа; о будущем Франции, которая при таких условиях должна дойти до кровоизлияния в мозг.

– Париж производит на меня впечатление Александрии в последний период ее существования, – говорит Тэн. – Правда, у ее ног лежала долина Нила, но это была уже мертвая долина.

По поводу похвалы Англии, вновь высказанной Тэном, я слышу, как Сент-Бёв говорит, что ему противно быть французом.

– Но быть парижанином не значит быть французом, это значит лишь быть парижанином!

– Но все-таки вы француз, то есть вы бессильны, вы – ничто. Это страна, где на каждом шагу полицейские… Мне хотелось бы быть англичанином. Англичанин хоть что-нибудь из себя представляет. Впрочем, во мне есть немного этой крови. Я из Булони, вы знаете? Бабка моя была англичанка!

Но вот начинаются бесконечные прения о религии, прения, порожденные брожением здорового и разгоряченного пищеварения. И вот Тэн уже толкует о преимуществах и удобствах протестантской религии для умов развитых, благодаря широте ее учения, благодаря тому толкованию, которое каждый, смотря по своим наклонностям, может вложить в свою веру.

– В сущности, – заканчивает он, – все это – дело чувства. Я убежден, что натуры музыкальные более привержены протестантизму, а натуры, склонные к изобразительному искусству, – католицизму.

11 мая. Наш день у Маньи. Мы в полном сборе. У нас двое новеньких: Теофиль Готье и Огюст Нефцер – известный журналист, сотрудник и редактор многих изданий.

Разговор касается Бальзака и останавливается на нем. Сент-Бёв нападает на великого романиста:

– Бальзак не правдив, это человек гениальный, если хотите, но он чудовище!

– Да мы все чудовища, – откликается Готье.

– Тогда кто же еще рисует наше время? Где описано наше общество? В какой книге, если не у Бальзака?..

– Всё фантазия, всё выдумки! – восклицает раздраженный Сент-Бёв.

– Боже мой, – замечает Ренан, который сидит рядом со мной, – я нахожу даже госпожу Жорж Санд гораздо более правдивой, чем Бальзак.

– Не может быть!

– Да, да, у нее страсти общие.

– Да и что за слог у Бальзака! – подхватывает Сент-Бёв. – Как будто скрученный, витой, как канат.

– Господа, – продолжает свое Ренан, – госпожу Жорж Санд будут читать и через триста лет.

– Как бы не так! Ее забудут, как уже забыли госпожу де Жанлис.

– Бальзак уже порядочно устарел, – рискует вставить свое Сен-Виктор, – да и очень сложен.

– А его Юло д'Эрви?! Это человечно! Это прекрасно! – почти кричит Нефцер.

– Прекрасное – просто, – продолжает Сен-Виктор. – Нет ничего более прекрасного, чем чувства Гомера. Это останется вечно юным. Ведь Андромаха интереснее госпожи Марнеф![43]

– Не для меня! – откликается Эдмон.

– Как не для вас? Гомер…

– Ваш Гомер рисует лишь картину физических страданий, – говорит Готье. – Описывать нравственные страдания куда труднее. И хотите, чтобы я вам сказал всё? Распоследний психологический роман волнует меня больше, чем весь ваш Гомер… Да, я охотнее читаю «Адольфа»[44], чем «Илиаду».

– Хоть из окна бросайся после таких речей! – уже ревет Сен-Виктор.

Попрали его божество, оплевали его святыню. Он кричит, он топает ногами. Он покраснел, точно дали пощечину его отцу.

Общий сумбур, во время которого Сент-Бёв набожно крестится и шепчет:

– Но, господа, неужели и собака, собака Уллиса…

А я говорю Ренану, сидящему по соседству:

– Можно спорить о папе, ругать что угодно… Но Гомера!.. Странное дело – религия в литературе!

Наконец все утихают. Сен-Виктор пожимает руку Эдмону, и обед продолжается.

Но вот Ренан принимается нас уверять, что старается очистить свою книгу от газетного языка, писать настоящим языком XVII века, языком, окончательно установившимся и приспособленным к выражению всех чувств.

– Напрасно, вы этого не достигнете, – быстро возражает Готье. – Я вам покажу в ваших книгах четыреста слов, не существовавших в XVII веке. У вас новые мысли, не так ли? Ну так новым мыслям нужны и новые слова. А Сен-Симон, разве он писал языком своего времени? А госпожа де Севинье?

И громкое слово Готье поглощает все возражения. Он продолжает:

– Да, может быть, им и достаточно было своих слов – для того времени, пожалуй. Они ничего не знали: немного латыни и никакого понятия о греческом. Ни слова об искусстве. Ни слова истории! Ни слова археологии! Не они ли назвали Рафаэля Миньяром своего века?! Не пересказать вам словами XVII века даже ту статью, которую я во вторник напишу о Бодри![45] Язык Мольера? Да нет ничего более отвратительного! Его стихи – сплошной насморк… А кто еще? Может быть, Расин? У него есть всего два прекрасных стиха, только два!..

7 июня. После очередного горячего спора у Маньи я выхожу с сердцем, стучащим в груди, с пересохшим горлом и языком. И прихожу, наконец, к следующему убеждению: всякий политический спор сводится к одному – я лучше вас! А всякий литературный – у меня больше вкуса, чем у вас! Всякий художественный – я лучше вас вижу! Всякий музыкальный – у меня слух лучше вашего! А ведь, однако, ужасно, что при каждом споре мы двое остаемся особняком, у нас нет последователей. Может быть, поэтому нас и двое, может быть, поэтому Бог и сотворил нас такими.

24 июля, Гретц близ Фонтенбло.

Мы здесь в деревенской гостинице для художников, по 3 франка 50 су в день; живем в комнатах, выбеленных известью, спим на перинах, пьем здешнее вино, едим яичницу.

Товарищи наши – один из братьев Палицци и молодой вельможа из Сент-Омер, занимающийся живописью любительски.

29 июля. Здесь с каждым днем возрастает в нас дурацкая веселость, при которой как будто радуются все органы и все ощущения. Чувствуешь солнце внутри себя, и в саду, под сенью яблонь, лежа на соломе, испытываешь сладкое и счастливое одурение, как при шуме воды, падающей из шлюза, шуме, долетающем до лодки, в которой ты плывешь. Это прелестное состояние оцепенелой мысли, блуждающего взгляда, беспредельной мечты, утекающих дней, грез, следящих за порханием белых бабочек в капусте.

4 августа. Семь часов вечера. Небо бледно-голубое, почти зеленое, как будто в нем расплавлена бирюза. По этому фону ходят тихо, гармоническим и медленным шествием, маленькие облачка, мягкие и пышные, нежно-фиолетового цвета – как дымок, освещенный закатом, а сверху они розовые, как вершины глетчеров, яркие и прозрачные.

Передо мной, на противоположном берегу, линия деревьев в листве, желтеющей и еще теплой от солнца, мягко рисуется в том блеске умирающих дней, в тех золотистых тонах, которые одевают землю перед сумерками.

14 сентября. Обед у Маньи. Сегодня битва из-за «Истории» Тьера, и, по правде сказать, его почти единодушно объявляют бездарным историком. Один Сент-Бёв его защищает. Такой милый человек! Такой остроумный! Так много у него влияния. Он вам описывает, каким образом очаровывает палату, как соблазняет депутата. Таковы приемы Сент-Бёва, насколько я мог заметить.

Сент-Бёв ушел. Мы сидим за ликером, который он всегда готовит: смесь кюрасо с ромом.

– А propos, Готье, вы были в Ноане, у Жорж Санд? Весело там?

– Как в монастыре моравских братьев. Я приехал вечером. От железной дороги идти далеко, и чемодан мой спрятали в кусты. Я прошел фермой среди собак, которые меня страшно напугали. Накормили меня обедом: пища хороша, но слишком много дичи и цыплят – не в моем духе. Были Маршаль, живописец, госпожа Каламатта[46] и Александр Дюма-сын…

– А какова жизнь в Ноане?

– Завтракают в десять часов. Как только пробьют часы и стрелка показывает десять, все садятся за стол. Госпожа Санд выходит с видом сомнамбулы и дремлет все время завтрака. Потом выходят в сад. Играют в кошонет, это ее оживляет[47]. Она садится и начинает разговаривать. В это время обыкновенно говорят об особенностях произношения: например, как выговаривать ailleurs или meilleur. Когда же болтовня становится шаловливой, предметом шуток служит навоз.

– Ба!

– Но зато ни словечка об отношениях мужчины и женщины. Думаю, что при малейшем намеке вас бы спровадили… В три часа госпожа Санд поднимается к себе и работает до шести. Обедают, но обедают довольно скоро, чтобы дать пообедать и Мари Кайо. Это служанка дома, взятая в окрестностях, чтобы участвовать в пьесах театра. После обеда госпожа Санд молча раскладывает пасьянс до полночи…

На второй день, уж простите, я сказал, что если не будут говорить о литературе, я уеду. Литература! Они все как будто вернулись с того света!.. Надо вам сказать, что в настоящее время они там все заняты одним-единственным делом, а именно – минералогией. У каждого свой молоток, без молотка не выходят. Итак, я объявил, что Руссо – самый плохой из французских писателей, и мы проспорили с госпожой Санд до часа ночи…

Однако Мансо недурно приспособил Ноан для ее писательства. Она не может присесть ни в какой комнате, чтобы там ни оказалось перьев, синих чернил, папиросной бумаги, турецкого табака и даже разлинованной бумаги. Вам ведь всем известно, что она в полночь вновь принимается за работу и просиживает часов до четырех. Наконец… Знаете, что однажды случилось с нею? Нечто чудовищное! Она однажды закончила роман в час ночи – и принялась за другой, в ту же ночь! Писать – это для госпожи Санд органическая функция.

Впрочем, у нее всё очень удобно устроено. Прислуга, например, бессловесная. В коридоре стоит ящик в два отделения: в одно складываются письма, предназначенные для почты, в другое – письма для прочтения дома, и сюда вы пишете все, что вам нужно, с обозначением фамилии и комнаты. Мне понадобился гребень. Я написал: «Готье, такая-то комната», и просьбу. На следующий день, в шесть часов, мне подали тридцать гребней на выбор.

27 сентября. Мы возвращаемся из деревни к обеду у Маньи. Говорят об Альфреде Виньи, недавнем покойнике, и Сент-Бёв закидывает его могилу анекдотами[48]. Когда я слышу, как Сент-Бёв своими шуточками терзает покойника, мне кажется, будто я вижу, как муравьи овладевают трупом; в десять минут он вам обчистит всю славу и от знаменитого человека остается чистенький скелет.

– Боже мой! – произносит он с умилительным жестом. – Кто знает, принадлежал ли он действительно к дворянству… Родни его никто не видал. Это был дворянин 1814 года, в то время не особо разбирали. В переписке Гаррика встречается некий де Виньи, который просит у него денег, очень благородно. Любопытно узнать, не от него ли произошел наш де Виньи. Он был прежде всего ангел. Виньи всегда был ангелом. Никто никогда не видел у него бифштекса. Когда вы от него уходили в семь часов вечера, чтобы наконец пообедать, он говорил: «Как, уже?» Он не понимал действительности, она для него не существовала. У него встречались славные словечки. Когда он закончил свою речь в Академии, один приятель заметил ему, что речь была немного длинна. «А ведь я не устал!» – воскликнул Виньи. Если же он кого-нибудь представлял к награде, то… губил его.

29 октября, четверг. Флобер встречает нас на Руанском вокзале. С ним брат его, главный хирург при Руанском госпитале, высокий, худой брюнет с профилем, вырезанным наподобие лунного серпа, с длинным туловищем, высохшим и вместе с тем гибким, как лиана.

Фиакр увозит нас в Круассе. Красивый дом в стиле Людовика XIV возвышается на берегу Сены, которая кажется здесь похожей на озеро.

Вот мы в рабочем кабинете, где царит труд настойчивый и беспрерывный – свидетель многих больших работ, отсюда вышли в свое время «Бовари» и «Саламбо».

Два окна смотрят на Сену, видно широкую реку с движущимися по ней судами. Три других окна выходят в сад, где великолепная аллея грабов как будто подпирает холм, круто возвышающийся за домом. Дубовые книжные шкафы с витыми колонками, помещенные между этими тремя окнами, соединяются с большой библиотекой, занимающей всю глубину комнаты.

Белые деревянные панели, на камине отцовские часы из желтого мрамора, увенчанные бронзовым бюстом Гиппократа. Около камина – плохая акварель, портрет томной, болезненного вида англичанки, с которой Флобер был знаком в молодости, в Париже, да еще крышки от коробок с индийскими рисунками, вставленные в рамки, как акварели, и офорт Калло «Искушение святого Антония»; все эти образы – явные советники таланта.

Между двумя окнами, выходящими на Сену, стоит квадратный постамент, на нем белый мраморный бюст работы Прадье, бюст сестры Флобера, умершей совсем молодой: строгие, чистые линии лица, обрамленного двумя длинными локонами, напоминают греческие лица в кипсеке[49].

Яркий ситец старинного и несколько восточного рисунка крупными красными цветами завешивает двери и окна. В одном углу тахта, обитая турецкой материей и заваленная подушками. В середине комнаты рабочий стол, большой круглый стол под зеленой скатертью: именно сидя за ним писатель опускает перо в чернильницу в форме жабы.

Там и сям – на камине, на столе, на полках, вешалках и просто на стенах – восточные безделушки: амулеты, покрытые зеленой патиной Египта, стрелы дикарей, музыкальные инструменты первобытных народов, медные блюда, стеклянные ожерелья, деревянная скамеечка, на которую африканцы кладут голову во время сна и на которой они сидят или режут мясо, наконец, две ступни мумии, привезенные Флобером из грота Симеона, – странные пресс-папье, выделяющиеся среди брошюр своей темной бронзой и застывшей жизнью мускулов.

Этот интерьер – сам человек, его вкусы и таланты: оттенок восточного варварства отражается в артистической натуре.

30 октября. Флобер живет здесь с племянницей, дочерью той дамы, бюст которой был высечен рукой Прадье. Мать его, рожденная в 1794 году и одаренная живучестью людей того времени, сохраняет под чертами старухи остатки прежней красоты в соединении со строгой важностью. Суровый провинциальный дом – и молодая девушка, живущая между трудами дяди и молчаливостью бабки, дарит гостей ласковыми словами, веселыми взглядами голубых глаз и даже милой гримаской сожаления, когда около восьми часов бабушка уводит внучку к себе, чтобы лечь спать.

1 ноября. Мы весь день просидели дома. Это нравится ненавидящему моцион Флоберу, которого мать все равно усиленно упрашивает сойти хотя бы в сад. Она рассказывает, что ей случалось, отлучившись в Руан на несколько часов, заставать по возвращении сына на том же месте, в том же положении, так что она почти пугалась его неподвижности. Он не выезжает. Живет в своем труде в своем рабочем кабинете. Ни лошади, ни лодки…

Целый день он читал нам громовым голосом и с мелодраматическими эффектами свой первый роман, написанный еще в детстве, в четвертом классе. На обложке название – «Фрагменты в некоем стиле». Сюжет: молодой человек теряет невинность с идеальной девкой. В молодом человеке много флоберовского – и его разочарований, и его невозможных стремлений, и его меланхолии, и его мизантропии, и его ненависти к толпе… Вся композиция, исключая разговоры, действительно очень детские, необыкновенно сильная, если вспомнить возраст Флобера. В мелких подробностях пейзажа уже чувствуется тонкая, очаровательная наблюдательность автора «Госпожи Бовари». Под первым описанием осени в начале романа он мог бы подписаться хоть сейчас.

Чтобы отдохнуть, Флобер перед обедом стал рыться в своих вещах: во всяком старье и сувенирах, привезенных издалека. Он с наслаждением перебирает все принадлежности восточного маскарада. Вот он переодевается и показывает великолепную голову турка под чалмой, с энергичными чертами, оживленным цветом лица, длинными висячими усами… Из глубины своих пестрых лохмотьев он вытаскивает наконец, препотешно вздыхая, старые и сморщенные кожаные рейтузы и разглядывает их с умилением змеи, созерцающей свою старую кожу!

Разыскивая свой старый роман, Флобер нашел целую кучу любопытных бумаг, которые начал зачитывать нам прямо тут же! Тут и собственноручная исповедь мужеложника Шолле, убившего своего любовника из ревности и гильотинированного в Гавре, – исповедь, исполненная интимных неистово-страстных подробностей. Тут и письмо проститутки, предлагающей содержателю всю мерзость своей нежности. Тут и автобиография несчастного, который всего трех лет от роду делается горбатым, потом заболевает разъедающим лишаем, который шарлатаны прижигают крепкой водкой, потом становится хромым, потом калекой – незлобивая и потому еще более скорбная повесть мученика рока.

И погружаясь в эту бездну жестоких истин, мы говорим о прекрасной книге для философов и моралистов, которую можно было бы извлечь из всего этого под общим заглавием «Секретный архив человечества».

Мы только на минутку вышли в сад, ночью, перед сном.

2 ноября. Мы попросили Флобера почитать кое-что из его путевых записок.

Он развертывает перед нами свои труды, свои форсированные переходы по восемнадцати часов верхом, дни, проведенные без воды, ночи, отравленные насекомыми, беспрерывные лишения, более мучительные, чем ежедневно угрожающая гибель; а сверх всего еще и страшная дизентерия… Целый день он читает нам свои записки, и к концу этого дня, проведенного в одной комнате, мы чувствуем себя утомленными всеми этими далекими странствованиями и незнакомыми пейзажами.

В перерывах – трубки, которые у Флобера быстро сгорают; и литературные споры и тезисы, вполне противоположные характеру его таланта; и мнения, высказанные только для рисовки, для шику; и теории, довольно сложные и темные, о том, что из локального, местного нельзя создать подлинную красоту. Но при определении прекрасного он теряется и путается и довольно остроумно отделывается фразой: «Прекрасное, прекрасное… это то, что волнует меня смутно!»

Пробило двенадцать. Флобер, закончив свое путешествие и возвратившись через Грецию, хочет читать еще, хочет еще разговаривать и говорит нам, что в это время он только начинает просыпаться и не лег бы до шести часов утра, если бы нам не захотелось спать.

1864

9 апреля. За столом еще, заканчивая обед, мы после нескольких дней сосредоточенной тоски начинаем наконец говорить, и мысли у нас сменяются одна другою и срываются с губ в одно и то же мгновение.

В сущности, язва нашей жизни – это не что иное, как литературное честолюбие, ненасытное и израненное, горечь писательского тщеславия: газета, не упоминающая нас, нас оскорбляет, а газета, упоминающая других, приводит в отчаяние.

Пустоту, которая оставляет такое существование, целиком отданное литературе, антракты в нашей работе мы наполняем кое-как, наполняем развлечением, которое нас занимает, но не поглощает: составлением коллекций. Есть в нас нежность, которая не находит себе исхода, удовлетворения. Нам недостает двух-трех буржуазных домов, изящных и приветливых, где бы мы могли изливать, отдавать избыток всего того, что не отдаем любовнице, а мы ей ничего не отдаем, кроме привычки. Ведь в действительности нас не двое, мы не можем друг другу «составить компанию»: мы страдаем в одно и то же время одними и теми же слабостями, одними и теми же недомоганиями и нравственными болезнями. Мы вдвоем составляем одного одинокого человека, одержимого сплином. Оттого мы находим жизнь безвкусною, оттого постоянно чувствуем тошноту от скуки существования. Мы похожи на людей, которых отделяют от самоубийства только творчество и труды, требующие окончания.

В заключение этого изыскания, этой переписи внутреннего инвентаря, у нас появляется фантазия съездить в Лондон – завтра, послезавтра, на днях, поскорее – в гости к английским проституткам…

20 апреля. В сущности, на что нам жаловаться? Огорчений нет. Средства есть! Есть кое-какие недомогания, которые не угрожают еще жизни. Есть даже что-то вроде литературной репутации! Зачем же отчаиваться? Потому что чувства наши слишком истончены, чтобы мы могли быть счастливы, и в нас живет удивительная способность отравлять себе счастье, как только покажется нечто на него похожее.

23 мая. Обед у Маньи. Сент-Бёв упрекает Тэна в том, что он отдал свою «Историю английской литературы» в Академию – на растерзание своим врагам, людям ниже него, которые обрадовались возможности показать ему свою власть, делать ему замечания. Тэн защищается довольно неудачно. Потом речь его становится живее, и он говорит, что Шекспир, Данте, Микеланджело, Бетховен – великие из великих; он называет их «четырьмя кариатидами человечества».

– Но всё это сила, а где же грация? – спрашивает Сент-Бёв.

– А Рафаэль? – вставляет Ренан, который не сумел бы отличить картину Рафаэля от картины Рембрандта.

Беседуем о жизни. Из всего кружка только мы и Флобер, три меланхолика, жалеем, что родились. Говорим о здоровье древних, о равновесии античного организма, о нравственной гигиене нашего времени, о физиологических условиях жизни через пятьдесят лет… Это дает Тэну повод утверждать, что уменьшение чувствительности и возрастание деятельности – вот что должно дать нам будущее.

– Заселение пустующих земель и открытие великих истин – вот будущее! – восклицает Тэн.

На это я отвечаю:

– Вы думаете, вы действительно так думаете, Тэн! Но против вашего тезиса имеется сильное возражение. С тех пор как человечество движется вперед, все его успехи, все приобретения обязаны своим рождением его чувствительности. Человечество с каждым днем увеличивает свою нервность, свою истерию, а что касается той деятельности, развития которой вы желаете, так вы еще не знаете, не от нее ли и современная меланхолия. Вы еще не знаете, не происходит ли малокровная тоска нашего века именно от избытка деятельности, от его бешеной работы, от необычайного усилия его мозговых сил, напряженных до крайней степени, от распутства его творчества и мысли во всех областях…

Потом речь заходит о величайшем зле нашего времени, связанном с женщиной и особенно с характером современной любви. Это уже не любовь древних – тихая, безмятежная, почти гигиеническая. На женщину не смотрят более как на плодовитую самку и сладкую утеху. Мы видим в ней как будто идеальную цель всех наших стремлений. Мы делаем ее средоточием и алтарем всех наших ощущений – горестных, болезненных, исступленных, пряных. В ней и через нее мы ищем удовлетворения своей разнузданности и ненасытности. Мы разучились просто и без всякого умничанья спать с женщиной.

28 мая. Чтобы примирить нас с жизнью, Провидению пришлось отнять у нас ее половину. Не будь сна, этой временной смерти горя и страдания, человек не дотерпел бы до конца.

30 мая. На балу-маскараде в [кабаре] «Элизе-Монмартр» какая-то женщина на высоченных, острых, как гвозди, каблуках, в шелковых чулках телесного цвета. Перед второй фигурой кадрили она наклоняется, подхватывает и высоко поднимает юбку, заправляет все белье в панталоны; затем бросается вперед, словно ныряет, и, пригнув голову к животу, задрав юбку кверху обеими руками, притоптывает, отбивая стремительную дробь, показывая ноги до колен и панталоны до предела.

Интересно было бы изобразить в романе канкан – сущность и дух парижского сладострастия, проказы любви, жаргон кадрили.

Очень странно, что мы, именно мы, окруженные всем изяществом XVIII века, отдаемся самому суровому, самому строгому, самому безрадостному изучению народной жизни; что опять-таки мы, для кого женщины так мало значат, так тщательно, так серьезно разрабатываем психологию современной женщины.

19 июля. Сегодня вечером солнце похоже на вишневую облатку для конвертов, наклеенную на жемчужные небо и море. Только японцы, печатая красками, имели смелость передавать такие эффекты.

* * *

Изобразить в романе, какую рану женщина наносит влюбленному мужчине, когда танцует: ведь в танце женщина преображается в светскую, почти придворную даму, внезапно утрачивая свой образ мыслей, свое обычное расположение духа, свой, казалось бы, привычный характер.

* * *

Самая рассудочная из страстей, скупость, порождает наибольшее безумие…

13 сентября. Видеть мужчин и женщин, гостиные, улицы, всегда изучать жизнь людей и вещей подальше от книг – вот настоящее чтение для современного писателя.

25 октября. Все эти дни – скука, что-то серое на душе, отвращение к вещам и людям, бессилие воли, нежелание жить. После книги всегда появляется какой-то ущерб, отлив в энергии мысли и действия. Вы чувствуете себя так, будто выбросили часть своей души, своего мозга. Это нечто вроде того утомления, той истощенности, которые должны наступать за совершением преступления.

Чем дальше мы идем, тем несноснее и невыносимее становится плоскость жизни. Нелепые, надоедливые заботы повторяются в ней регулярно, глупо, буржуазно; огорчения, даже обиды существования – и те не имеют в себе ничего удивительного. С утра до вечера – никакой неожиданности. Спрашиваешь себя: к чему продолжать жить и на что завтрашний день?

Всё нас оскорбляет, всё действует нам на нервы – то, что мы видим, что читаем, что слышим. Было в средние века общество шутов. Нам же кажется, что мы живем в обществе простофиль и подписчиков на газеты… Чтобы нас развлечь, нужно, чтобы всё встало вверх дном, чтобы весь свет несколько дней плясал на голове…

А ко всему ясное понимание этого неблагодарного, такого противного и такого обожаемого поприща – литературы; это поприще мучит вас, как любовница, про которую вы знаете, что она способна отдаваться лакеям.

* * *

Нужда не создает горького отчаяния. Она ломает пружину, сламывает независимость, она приручает, а не вызывает на сопротивление.

1 ноября. Семья притупляет благородные инстинкты человека. Семья вынуждает человека совершать по крайней мере столько же низостей, как и порок, распутство, страсти. Семья, жена, дети с точки зрения материальной – это огромная машина деморализации человека и превращения его в животное.

5 ноября. Прелесть книг Мишле в том, что они производят впечатление рукописных. В них нет банальности и безличности печатного слова; это как бы автографы мысли[50].

25 декабря, замок Осмуа[51].

В сторожке в парке. Рыжие деревья на фоне неба, как будто окрашенного горячим дымом пожара; опушка леса, обращенная на запад, вся в огневых прорезях и вся щебечет, воркует в веселом вечернем привете птиц солнцу.

Потом череда изменений смерти в оттенках, ряд бледнеющих агоний красок: деревья переходят от тона корицы к тонам жженого кедра, в то время как небо, в тени спускающейся ночи, из красного понемногу переходит в бледное, а затем в холодно-белое. Птицы принимаются петь в последний раз: словно зажигается фейерверк слабеньких голосов, поднимается, бежит вдоль всей рощи и потухает. Еще один слабый крик – и всё замолкло.

Тогда в глубоком тумане сумерек погружается во тьму все неизвестное, таинственное, вся волнующая неопределенность форм. Кругом царит молчание. Хищные птицы с глухим стуком крыльев опускаются на сучья больших деревьев – как густые хлопья снега. На небе нет уже ни света, ни тени, и на этом глубоком фоне деревья с бесчисленными своими ветвями вытягиваются, как громадные змеи Горгоны.

1865

13 января. Сколько часов десять лет тому назад, сколько часов смотрели мы в Уффици примитивистов: созерцали этих женщин, эти длинные шеи, эти невинные, выпуклые лбы, эти глаза в темных кругах с узкими, длинными разрезами, эти ангельские и змеиные взгляды из-под опущенных век, эти черточки мучений и худобы, эту тонкую заостренность подбородка, эти огненно-рыжие волосы, по которым кисть протянула нити золота, эти бледные краски кожи, расцветшей в тени комнат, эти полутени, слегка затемненные зеленоватым и как бы помещенные в прозрачность воды, эти тонкие, страдальческие руки, на которых играют восковые огоньки, – весь этот музей болезненных ликов, который под маской наивного искусства показывает рождение Грации.

Упиваться этими улыбками, этими взглядами, этим томлением, этими красками, созданными для того, чтобы писать идеальное – было очарованием тех дней… Нас каждый день тянуло к этим розовым и голубым, к этим небесным одеждам.

Великая и совершенная живопись, зрелые шедевры не оставляют в вас такой отчетливой памяти о лицах: только эти женщины привязываются к вам как память о людях, встреченных в жизни. Они вновь и вновь являются к вам, как голова покойницы, которую вы раз увидели освещенную и озолоченную умирающим пламенем восковой свечи.

1 февраля, среда. Сегодня вечером у принцессы полон салон писателей, между ними и Дюма-отец.

Это какой-то поистине великан с курчавыми волосами цвета «перца с солью», с маленькими глазками бегемота, светлыми, хитрыми и бойкими, даже когда они полузакрыты; черты огромного лица похожи на те неопределенно округленные черты, которыми карикатуристы рисуют луне человеческое лицо. Речь обильная, но без большого блеска, без едкости ума, без колоритности слова; всё только факты, которые он своим хриплым голосом добывает из глубин чудовищной памяти. И всегда, постоянно говорит о себе, но с тем тщеславием добродушного ребенка, которое не имеет в себе ничего раздражающего. Так, например, он рассказывает, что его статья о Горе Кармель дала монахам 700 тысяч франков[52].

Он не пьет ни вина, ни кофе; он не курит; это воздержанный атлет фельетона и писательства…

Победитель перешейка Лессепс, с его жгуче-черными глазами под серебристыми волосами, только что прибыл из Египта и обедает с нами[53]. Он сознается – он, человек такой неукротимой воли! – что отступал много раз в жизни, следуя совету одной гадалки с улицы Тур-нон, преемницы девицы Ленорман.

* * *

Следовало бы изучать на примере ребенка происхождение общества. Ребенок – это начинающее человечество, дети – первые люди.

8 февраля. Обед у Шарля Эдмона с Герценом[54].

Маска Сократа, теплый, прозрачный тон кожи, как на портретах Рубенса; между бровей красная отметина в виде клейма, седеющие волосы и борода. Он говорит, и время от времени в его горле рождается гортанный иронический смешок. Голос у Герцена мягкий, меланхолически-музыкальный и не имеет той звучности, которой можно было бы ожидать при таком массивном сложении. Мысли тонки, изящны, отточенны, иногда даже изощренны, но всегда освещаются словечками, которые являются не скоро, однако нравятся всем, как вообще нравятся выражения умного иностранца, говорящего по-французски.

Герцен рассказывает о Бакунине, о том, как тот просидел одиннадцать месяцев в тюрьме, о его бегстве из Сибири по Амуру, о его странствовании через Калифорнию и приезде в Лондон, где, проплакав несколько мгновений в объятиях Герцена, он бодро поинтересовался, где тут можно поесть устриц.

Герцен приводит нам черты, рисующие Николая I воплощением военной дисциплины. После взятия Евпатории государь прохаживался как-то по дворцу своими каменными шагами статуи Командора, вдруг подошел к солдату на карауле, вырвал у него ружье, бросился против него на колени и крикнул: «На колени! Помолимся о победе!»

Мы много беседовали о нравах Англии, которую Герцен любит как страну свободы, и слушали любопытные о ней анекдоты. Слуга-англичанин, которого Тургенев поместил в семействе Виардо, на вопрос, отчего он ушел от них, дал следующий прекрасный ответ: «Это люди не комильфо! Не только жена, но даже муж позволяет себе разговаривать со мной за столом!»

Пока мы стараемся разобраться в характерах двух народов – англичан и французов, – Герцен говорит: «Знаете, один англичанин недурно определил оба характера. "Француз, – сказал он, – с жаром ест холодную телятину, а мы едим холодно даже горячий ростбиф"».

17 февраля. В прошлом году, когда у Флобера обнаружили фурункулы, Мишле говорил одному из его друзей: «Пусть не лечится, а то пропадет талант». Это, может быть, великая мысль. Не знаю, кто сказал, что Наполеон, после того как вылечился от чесотки, не выиграл уже ни одного сражения. А терпкость крови у Шамфора, верно, была причиной остроты его ума.

Фремье, известный скульптор, рассказывал мне, что Рюд ставил иногда в шутку рядом с конской головой Фидия голову извощичьей лошади и доказывал, что нет никакой разницы, но голова извощичьей лошади красивее[55]. Рюд утверждал, что греки, великие художники, прямо подражали природе, но нисколько не заботились об идеальном, не гонялись за ним.

16 марта. Сердце не родится вместе с человеком. Ребенок не знает, что такое сердце. Этим органом человек обязан жизни. Ребенок не видит, не любит никого, кроме себя: это самый чудовищный, самый невинный, самый ангельский эгоист.

20 мая. Сегодня вечером через калитку в деревянной изгороди, обвитой зеленью, мы входим в большой дом, на улице Вожирар. Мы у Турнемина[56].

Веселый нижний этаж дома полон нарядных акварелей, небольших картин, писанных друзьями, изящного восточного оружия. В маленьких витринах – переливы шелковых тканей чудных красок, кофт и жилетов турецких женщин с рядами золотых пуговиц, в которые вставлены жемчужины: целый маленький музей восточных сувениров.

Живописец Азиатской Турции согласен показать нам, для нашего будущего романа, письма, написанные им жене, и она приносит связку этих замечательных больших писем, которые имеют такой почтенный вид благодаря десятку наклеенных на них марок. Она тут же, при нас, начинает перечитывать их и счастлива тем, что вспоминает радости их получения: выпуклый ее лоб, пухлые щечки, кроткие глаза, доброе, приветливое лицо освещаются, помимо двух ламп, внутренним светом. В некоторых местах воспоминания заставляют сердце художника трепетать сильнее: он бьет кулаком по дивану, мысленно видит прошлое, в лице его отражаются какие-то тени, он восклицает: «Как это было прекрасно!»

Посреди чтения, которое дышит Востоком, на середину комнаты выдвигают табурет с перламутровой инкрустацией, на него ставятся, в серебряных филигранных подставках, голубые чашечки, в которые наливается кофе, приготовленный по-турецки, в константинопольском кофейнике.

Придерживая юбки, чтобы не задеть столик, проходит через комнату в глубь кабинета высокая молодая девушка; она садится поодаль, весь вечер слушает чтение и, нежно запрокинув головку, улыбается отцу каждый раз, когда слышит про опасности, которым он подвергался.

Потом кофе заменяется четырьмя большими розетками константинопольского варенья из бергамота, флердоранжа, роз и какой-то белой мастики: теперь и во рту возникает вкус страны, которой занят слух.

Прелестный вечер этот продлился до двух часов ночи. В нем мы нашли всю сладость семейной жизни в сочетании со щекочущими нервы экзотическими впечатлениями.

22 мая. Теперь у нас один только крупный интерес и один повод для волнения: изучение жизненной правды. Вне этого всё – скука и пустота.

Конечно, мы гальванизировали историю, насколько это возможно, гальванизировали ее правдой более правдивой, чем у других, мы вновь открыли ее жизненную «реальность», и вот теперь правда прошлого нам уже ничего больше не говорит. Мы похожи теперь на человека, который привык рисовать с восковой фигуры и вдруг открыл для себя живую натуру или, вернее, саму жизнь с ее горячим, трепещущим нутром.

25 мая. Мы едем целой компанией завтракать в Трианон с принцессой Матильдой.

Жизнь изумительна! Когда мы приехали сюда искать следы Марии-Антуанетты, мы даже не думали, что будем завтракать здесь с одной из родственниц Наполеона – в декоративной хижине, которую ей разрисовал Робер Юбер.

Конец трапезы, на которой присутствуют женщины, всегда ведет к разговорам про чувства и любовь. Принцесса спросила у каждого из нас, что бы он всего больше желал получить на память от женщины. Каждый назвал то, что ему казалось всего дороже: один – письмо, другой – прядь волос, третий – цветы. Я сказал: «Ребенка!» – за что меня чуть не выгнали.

Тут Дюваль, с тем улыбающимся и вызывающим взглядом, который у него всегда бывает, когда речь заходит о любви, говорит нам, что больше всего желал бы получить от женщины перчатку – отпечаток и форму ее руки, вещицу, рисующую ее пальцы. «Вы не знаете, – прибавил он, – что такое попросить во время танцев перчатку у дамы – и получить отказ. Потом, через час, вы видите ее за роялем, она снимает перчатки, чтобы сыграть что-нибудь. Вы впиваетесь глазами в эти перчатки. Она встает и оставляет обе… Нет, вы их не берете, ведь пара перчаток – это не перчатка. Все начинают разъезжаться. Она возвращается и берет только одну. При этом знаке, который она вам подает, вы так счастливы, так счастливы!..»[57]

Он рассказал всё это очень мило.

29 августа. За столом после обеда мы вновь говорим о самих себе. У меня с братом разные стремления. Если бы он не был тем, чем стал, его тянуло бы к семье, к буржуазной мечте о жизни вдвоем с сентиментальной, чувствительной женщиной. Он человек нежной, меланхолической страстности, тогда как я меланхолик-материалист.

Я чувствую в себе черты аббата XVIII века вместе с мелкими черточками предательской иронии итальянца века XVI, той жестокости, которая не склонна, однако, к крови, к физическому страданию ближнего, а только к злобности ума. В Эдмоне, напротив, есть настоящее простодушие. Он родился в Лотарингии; он – ум германский. Его можно представить себе военным человеком. А я парижанин, я латинской расы. Себя я скорее воображаю в делах капитула, в сношениях с общинами, с большим и тщеславным желанием играть судьбою мужчин и женщин лишь ради иронического созерцания такого зрелища. Неужели сама природа предопределяет судьбу старшего и младшего, как раньше ее предопределяло общество?.. Мы в первый раз делаем это открытие. В общем, странная вещь: у нас совершенно разные темпераменты, вкусы, характеры – и совершенно одинаковые мысли, оценки, симпатии и антипатии к людям, одинаковая интеллектуальная оптика. У обоих мозг видит одинаково, одними глазами.

15 сентября.

– Ну что, старый друг, говорят, ты не так здоров?..

– Ах да, вы знаете, случаются глупости…

И множество запутанных фраз, спеша, пробивается у старика сквозь одышку, сквозь его возрастающее волнение, которое наполняет слезами глаза и делает голос его влажным и неуверенным.

Потом, стараясь как бы посмеяться над собою:

– Ведь я же ей говорил: человека можно убить и не выстрелом из пистолета… Каждый раз как вспомню, вот уже два месяца… будто вязальная спица пронзает здесь! – и он показывает на сердце. – У меня сейчас был доктор… Я ему все сказал. В таких делах, вы знаете, ничего не надо скрывать… Ах, что за удар это был для меня! Ведь так быстро! Мы расстались во вторник, а в воскресенье ее оглашали в церкви последний раз. Ничего между нами не было, только уходя, она мне показала шляпку. Верно, эту шляпку она себе сделала к свадьбе… Боже мой, когда, бывало, она мне говорила, что собирается замуж, я ей всегда советовал выйти, непременно выйти. Но случилось это уж слишком скоро… И потом на днях тоже – это меня поразило – она мне сказала: «Я думала, что мне столько-то, а я старше». Она года свои узнала из метрического свидетельства, которое выписала для венчания.

Так он цепляется за каждое мелкое воспоминание, смакуя его горечь, а голос его беспрестанно тонет в слезах, и цвет лица меняется, лицо желтеет прямо на глазах.

Вечером, после обеда, он говорит:

– *** вернулись из Италии. Никого у меня не осталось. Сын был в пансионе, и я в безнадежных мечтах молил Бога послать мне женщину, которой я мог бы покровительствовать, которой мог бы заинтересоваться… Когда я получил ее письмо, мои желания исполнились! Я виделся с нею два раза в месяц, в гостинице, никогда на дому, никогда не у меня и не у нее. Я сам себе запретил бывать у нее, боялся стать ревнивым… лучше ничего не знать.

Я каждый раз приходил первым: дамы, знаете, всегда заставляют себя ждать. Подадут мне газету; в камине огонь… Я сяду читать в ожидании ее. Она придет, снимет шляпку… Я скажу: «Что вы поделывали с тех пор, как я вас не видал?.. Скажите мне всё». Она мне всё рассказывала… Потом она расспрашивала меня о таких вещах, о которых ей неловко было говорить с другими. Я давал ей книги… Мы говорили о том, что она читала. Она часто говорила мне: «Вы не знаете, какую не скажу любовь, но привязанность я к вам чувствую!» Мы завтракали. Так я проводил часов пять… Она уходила, и я взглядом следил за тем, как она спускалась по лестнице…

Куда все это девалось? Два месяца я не получал от нее ни письма…

После паузы он шарит на себе, находит письма и начинает листать их.

– Вот, – говорит он, – телеграмма сыну, чтобы известить его о моей смерти.

– Ах, старый друг!

– Меня душит, я не переживу этого.

Так говорит старый друг нашего семейства, 76-лет-ний старик, говорит тоном разбитой жизни, тоном человека, раненного насмерть, потерявшего разом и пятнадцатилетнюю привычку, и семью, и дочь, и любовницу. Чем-то трагическим и в то же время умилительным дышит страстное уныние этого старика, который как будто уже не в силах больше жить, у которого сердце поражено разлукой – как мечом.

Я заговорил с ним о путешествии в сопровождении старого слуги, которого мы называли Лепорелло. Старик полугрустно, полуиронически пробормотал:

– Хорош будет ваш Дон Жуан!..

28 сентября. Нам пришли сказать, что наш старый друг умирает. Уже!

Мы в большой гостиной, где царят пустота и беспорядок готовящегося переезда. В зеркальное окно мы видим на комоде ряд склянок от лекарств и в постели кого-то, кто лежит на взбитых подушках; и в этой прозрачной раме, открывающей вид на Смерть, двигается деятельная и тихая сестра милосердия, в черном одеянии под белым чепцом.

Он умирает. Он пожелал собороваться. Позвали священника, но когда тот явился, он не принял его. Это был тот самый священник, который венчал любимую им женщину. Не любопытно ли это, и не похожи ли на авторские выдумки те драматические комбинации, которые вызываются событиями жизни?

Мы вошли к нему в комнату. Он нас узнал, пожал руки – рукой почти еще живой – и, снова закрывая глаза, сказал нам, как бы испуская последний вздох прежней веселости: «Кастор и Поллукс». Нет ничего более душераздирающего, чем эта последняя улыбка человека, который вот-вот станет покойником.

10 ноября. Как несправедливо, право, что тело у нас устроено не так, как характер. Вот опять мы оба в припадках желудка и печени, которые действуют друг на друга. Вот опять эти мучительные ночи: в доме у нас никого нет, и тот из нас, кто покрепче, бежит в аптеку, разыскивает врача, старается неуклюже, лихорадочно развести огонь на угольях в печи. И этот смутный страх, который мы скрываем друг от друга, – страх холеры!

* * *

Без искусства все гниет и гибнет… Искусство бальзамирует умершую жизнь: небольшую долю бессмертия имеет только то, что было им тронуто, описано, изображено кистью или резцом.

30 ноября. Наша пьеса «Анриетта Марешаль» так близка к представлению в «Комеди Франсез», что я начинаю верить: существует, пожалуй, Провидение, вознаграждающее за напряжение всех сил и мужество воли.

2 декабря. Исчезло наконец глухое беспокойство последних дней. Цензура прислала своего забавного старика, цензора Планше, и дала позволение.

Нетерпение этих дней уступило место полному, спокойному удовлетворению, дальше которого идти не хочется. Нам очень приятно было бы остановиться подольше в этой точке. Мы почти жалеем, что так скоро кончилось время репетиций, этот сладкий перерыв в действительной жизни, этот восхитительный аромат гордости, которую вы вдыхаете в удачные моменты вашей пьесы, в лучших местах ваших излюбленных тирад. А это постоянное, вечно новое ожидание слова, которое вот-вот скажут и которое ваши губы шепчут уже заранее!..

3 декабря. Сегодня репетиции в костюмах. Вхожу в фойе. Там Роза Дидье в костюме Бебе, с белокурым париком над чудными глазами, в облаке легкой кисеи, игривая, веселая и прелестная. Мне показалось, что все старинные портреты этого строгого фойе, предки благородной Трагедии и серьезной Комедии, Оросманы в чалмах и королевы с кинжалами насупили брови при виде шалуньи с оперного карнавала. В коридоре я встретил Делоне, которого сначала не узнал, до того он действительно походит на семнадцатилетнего Поля де Бревиля.

Глядя на всех этих людей, следя за их движениями, слушая, как они произносят ваш текст, как играют ваше произведение, видя эту сцену, которая теперь ваша, вы чувствуете, что всё здесь ваше: и шум, и движение, и музыка, и актеры, и вообще все, не исключая машинистов и пожарных. Какая-то гордая радость наполняет грудь при этой мысли.

Публика подобралась странная. Здесь прославленный Уорт с женою – госпожа Плесси не играет иначе, как под их руководством, – а с ними всё общество знаменитых модисток и портних[58].

Пьеса с каждой репетицией производит всё большее впечатление. Актеры изумляются и любуются друг другом. Весь театр верит в громадный успех, и общее мнение гласит, что за двадцать лет не было пьесы, поставленной и разыгранной так удачно, как эта!

5 декабря. Ночь прошла спокойно. С утра ездим и оставляем карточки у критиков.

Визит к Рокплану[59]. Мы застаем его за завтраком. Он весь в красном, обут в какие-то большие мокасины, похож не то на палача, не то на краснокожего. Он говорит о здоровье писателя, о том, что нам в нашем ремесле необходимо бороться с нервным истощением, что он вот только что съел два бифштекса, потому что умеет следить за своим желудком, тренировать его. Мы хвалим его здоровье, его уменье беречь себя.

Оттуда – к отцу Жанену, который, страдая от подагры, теперь не выходит из дома и пишет критические статьи у себя на квартире. Он говорит, что жена его одевается, чтобы ехать смотреть нашу пьесу, и несмотря на свирепую критику наших «Литераторов», мы невольно вспоминаем первое наше посещение его после первой статьи.

Наконец мы дожили до обеда. Мы садимся за стол у Биньона и проедаем и пропиваем около тридцати франков, точь-в-точь как люди, рассчитывающие еще на сто представлений. Ни малейшей тревоги! Абсолютное спокойствие, убеждение, что если даже наша пьеса не покажется публике бесподобной, она так замечательно сыграна, что успех создаст даже просто сама игра актеров.

Мы требуем себе театральную газету «Антракт», читаем и перечитываем фамилии наших актеров. Потом курим сигары, болтаемся по Парижу, в котором тут и там уже слышится наше имя и в котором уже завтра оно будет на каждом шагу; мы как будто вдыхаем первый порыв того большого ветра, который скоро поднимется вокруг нас.

Мы в театре. У входа, как нам кажется, бурлит жизнь, много движения и суеты. Мы победителями подымаемся по лестнице, той самой, по которой столько раз всходили в совершенно ином настроении. Еще днем мы твердо решили, что если к концу представления восторг зайдет слишком далеко, мы убежим потихоньку, чтобы нас не потащили на сцену для оваций.

Коридоры полны. Чувствуется в публике какое-то волнение, вызывающее как будто излишнюю болтливость. Мы ловим на лету слухи о том, что вокруг пьесы начинается шум, о беспорядках, о том, что якобы сломали барьер у кассы! Гишар, всё еще в костюме римлянина, входит в фойе немного озадаченный: его освистали только что в «Горации и Лидии»[60].

Понемногу нам становится трудно дышать, как перед грозой. Встречаемся с нашими актерами, и Го со странной улыбкой говорит нам про зрителей: «Они неласковы».

Мы подходим к занавесу, стараемся разглядеть зал, но в каком-то ослеплении видим только ярко освещенную толпу. Вдруг слышим, как начинает играть музыка. То есть поднятие занавеса после трех ударов и вся эта торжественность, которую мы ожидали с сердцебиением, прошли впустую, мы ничего не заметили. Потом, очень удивленные, мы слышим свистки, бурю каких-то выкриков, которая вызывает ураган ответных рукоплесканий… Мы спрятались в уголке, прислонились за кулисами к декорации среди масок, и нам кажется, что статисты, проходя мимо, кидают на нас жалостливые взгляды. А свистки и аплодисменты продолжаются.

Занавес опускается. Мы выходим без пальто; у нас горят уши. Начинается второй акт. Опять неистовые свистки, вперемежку со звериными криками и передразниванием актеров. Освистано решительно всё: даже немая сцена госпожи Плесси. Битва продолжается: актеров поддерживает часть партера, а почти все ложи с остальным партером и галереей хотят во что бы то ни стало криком, стуком, злобными и глупыми выходками добиться, чтобы опустили занавес[61].

– Да, немного шумно, – говорит нам Го два или три раза. А мы все это время стоим, прислонившись к стене всё там же, стоим бледные и нервные, но твердо, не отступая ни на шаг, и нашим упрямым присутствием заставляем актеров доиграть пьесу до конца.

Внезапно раздается еще и выстрел. Занавес падает среди общей неразберихи и неистовых криков всего зала. Мы видим госпожу Плесси, которая уходит со сцены в ярости, извергая ругательства по адресу оскорбившей ее публики. А за занавесом на протяжении четверти часа слышатся свирепые вопли, которые не дают Го даже выговорить нашего имени.

Мы пробираемся сквозь беснующуюся толпу, заполнившую коридоры театра, и идем ужинать в «Золотой дом» с графом д'Осмуа, Буйе и Флобером. Мы вполне сохраняем внешнее спокойствие, несмотря на нервную судорогу, которая вызывает у нас тошноту при каждом проглоченном куске. Флобер не может удержаться и говорит нам, что находит нас великолепными. Мы возвращаемся домой в пять часов утра разбитые и утомленные, как никогда в жизни.

6 декабря. Главный клакер утверждает, что со времен «Эрнани» в театре не бывало подобного волнения.

Обед у принцессы Матильды. Она вчера приехала из театра с разорванными перчатками и с разгоревшимися от хлопания руками.

Моя дура любовница вчера была в театре и говорит мне сегодня, что не смеет показаться на улицу, что ей кажется, будто у нее на лице написано, что с нами случилось.

27 декабря, Гавр. Нам стало легче после того, как мы выбрались из этого ада. Съели чудного бекаса, подышали соленым воздухом: немного животного счастья.

1866

6 января. Мы обедали у Флобера в Круассе. Он в самом деле работает четырнадцать часов в сутки. Это уже не труд, это подвижничество.

Принцесса написала ему про нас, по поводу нашей «Анриетты Марешаль»: «Они сказали правду, а это преступление!»

8 января. Я так разбит нравственно! Слишком уж много шуму из-за нас. Хочется, чтобы вокруг стало тихо.

Чудовищное химерическое животное. Искусство рисовать страх, подступающий к человеку днем в виде смутных призраков; изображать и воплощать панику и иллюзии в существах, одаренных членами и суставами, явных, осязаемых, почти жизнеспособных – вот гений Японии. Япония создала и оживила зоологию галлюцинации. Из мозга ее искусства, как из пещеры кошмара, прорывается и бьет ключом целый мир зверей и демонов, высеченный из вздутого уродства: звери в судорогах и конвульсиях; наросты сучьев, в которых застыла жизнь; звери – помесь ящерицы с млекопитающими; жаба, срощенная со львом; сфинкс, приросший к церберу; личинки, жидкие и липкие, буравящие себе путь, как дождевые черви; звери с гребнем из колючей гривы, жующие шар с двумя круглыми глазами на конце палки; драконы и химеры апокалипсиса далекого Востока.

Мы, европейцы, французы, мы не так изобретательны. Наше искусство признает только дракона: это всё то же чудовище из «Рассказа Терамена» [Жана Расина], которое на картинах господина Энгра высовывает свой красный суконный язык.

В Японии же чудовище – повсюду. Это украшение и чуть ли не домашняя утварь. И жардиньерка, и курильница. Гончар, медник, рисовальщик, вышивальщик поселяют его в жизни каждого японца. Оно то и дело корчится и выставляет свои когти на платье. Для этого мира женщин с накрашенными веками чудовище – изображение самое обыденное, привычное, любимое, то же, что для нас – художественная статуэтка на камине. И кто знает, не тут ли кроется идеал этого артистического народа?

15 января. Обед у Маньи. Тэн заявляет, что все талантливые люди – продукт своей среды, а мы утверждаем обратное, то есть что они – исключение. Где вы найдете, спрашиваем мы, «корень экзотизма Шатобриана? Это ананас, выросший в казармах!» Готье нас поддерживает: он считает, что мозг художника и нынче тот же, каким был во времена фараонов. Быть может, у буржуа, которых он называет «текучим ничтожеством», мозг и изменился, но это, по его мнению, совершенно не важно.

– Находиться зимой в любимом уголке, между привычных стен, среди предметов, привыкших к небрежному прикосновению ваших пальцев, в кресле удобном для вашей особы, под смягченным светом лампы, вблизи тихого тепла камина, топившегося целый день, – и разговаривать там в часы, когда ум бежит от работы, спасается от забот дня; разговаривать с людьми симпатичными, с мужчинами и женщинами, улыбающимися вашим словам. Открывать душу, давать себе волю; слушать и отвечать; отдавать свое внимание другим или требовать его себе; исповедывать других или высказываться самому; затрагивать все, что доступно слову, смеяться над сегодняшним днем. Перебирать прошедшее, как бы ворочая уголья на очаге истории; пошалить парадоксом, поиграть рассудком, дать порезвиться мозгу; наблюдать, как в спорах сходятся и расходятся характеры и темпераменты; видеть на чужом лице отражение вашего слова; замечать головку одной из дам, приподнимающуюся над вышиванием; чувствовать, как пульс бьется сильнее, возбужденный небольшой лихорадкой и в легком оживлении от опьяняющего чувства удовольствия. Убегать от самого себя, отдаваться, изливаться всем, что есть в вас остроумного, убежденного, нежного или негодующего. Ощущать то электрическое общение, которое заставляет ваши мысли переходить в мысли слушающих вас; наслаждаться симпатиями, которые как бы обнимают ваши слова и ласкают ваши мысли, как горячее рукопожатие; расцветать душой в общей откровенности, когда всякий открывается весь до дна; испытывать опьяняющее наслаждение от слияния и смешения душ.

Разговор – вот одно из настоящих благ жизни, которое своим чистым и отрадно волнующим очарованием останавливает время, часы ночи! И может ли природа дать человеку радость, равную той, какую он сам дает себе в обществе!

* * *

Редкий эпитет – вот истинная подпись, марка писателя.

* * *

Все наблюдатели жизни грустны и должны оставаться таковыми. Они не деятели, а свидетели жизни. Они ничем не пользуются из того, что обманывает, что опьяняет. Нормальное их состояние – меланхолическая ясность души.

* * *

Тэн прислал мне свою книгу. Он в три месяца собрал всю Италию: картины, ландшафты, общество – общество, в которое так трудно проникнуть! – словом, прошедшее, настоящее и будущее.

* * *

Быстрый способ сделать карьеру – это ехать на запятках успеха. Таким образом, вас, пожалуй, забрызгает грязью, вы рискуете налететь на удары хлыста, но вы доедете до передней – как лакеи.

10 марта. Сообщества, собрания, товарищества менее способны, чем отдельный человек. Все великое в мысли и труде совершается индивидуальным усилием, равно как и всякий подвиг воли. Путешественнику удается то, что не удается экспедиции, и только одинокие исследователи завладели неизвестным на земле.

6 августа, Трувиль. Странную ведем мы тут трудовую жизнь, какой никогда не видывал Трувиль. Встаем в десять часов. Час плотно завтракаем за общим столом. Час курим на террасе казино. Целый день работа, до пяти или шести часов. От шести до семи – плотный обед. Сигара на террасе, прогулка у моря – и опять за работу до полночи, до двух часов.

Мы хотим закончить «Манетт Соломон». Работы еще много.

21 августа. Закончили «Манетт Соломон».

23 августа. Я здесь встречаю студента-юриста, тип нашей либеральной, серьезной и немного старообразной молодежи, с острой жаждой будущего и внутренним убеждением, что всем овладеет. Он подтверждает мою мысль, что нынешняя молодежь делится на два совершенно различных мира, которые никак не могут ни сблизиться, ни слиться: чистые шалопаи с беспримерной пустотой в головах – и лагерь трудяг, бешено упорных в работе, более, чем когда бы то ни было, поколение, отрезанное от мира, ожесточенное одиночеством, озлобленное и почти угрожающее.

30 августа. Отчего у нас обоих постоянное ощущение, как будто нам не хватает внутреннего тепла, физического подъема? Не для умственного труда и не для книги, а для общества, для столкновения с людьми, женщинами, событиями… Да, нам нужно время от времени влить в себя немного молодой крови или бутылку старого вина, чтобы быть в уровень с парижской жизнью. Мы в самом деле слишком похожи на людей, которые попали на бал в Оперу, не будучи навеселе.

Это размышления после обеда, когда мы выпили по бутылке «Сен-Жюльена» – излишек, нам уже не дозволенный нашим здоровьем.

24 сентября. Обед у Маньи. Нефцер рассказал сегодня анекдот, который ему передал кто-то, обедавший после битвы при Сáдове с прусским королем. После обеда король, полупьяный и со слезами на глазах, рассказал: «Как это Бог выбрал такую свинью, как я, чтобы сосвинствовать такую великую славу для Пруссии!»[62]

* * *

Дидро так и не смог выйти за пределы Лангра[63]. Он показывает вам внутреннее убранство домов, пейзажи; заставляет вас вдохнуть порыв великого ветра. Это самый честный великий человек, какого я читал. Его честность проникает в вас, пропитывает, умиляет, как будто вы попали под ласковый летний дождь.

1 октября. Прогулка после завтрака в парке, где принцесса Матильда, говоря о всякой всячине, вдруг вспылила во время рассказа о детях: «Ах, оставьте!.. К детям надо спускаться, надо глупеть с ними. Они ослабляют ваши умственные способности. К тому же на воспитание у меня взгляды философские. Может быть, это зависит от того, как была воспитана я сама. Да, меня мать не баловала!.. Добрая старушка, баронесса Рединг, бывало, возмущалась словами моей матери: „Я бы всех детей отдала за один пальчик Фифи“. Фифи – это мой отец…

Мне бывало уютно только в обществе двух старых теток. Одной было восемьдесят лет, она была миниатюрная, совсем маленькая, болела около тридцати лет, всё лежала на диване, все собиралась купить себе новый, когда поедет в Париж. Мне было смешно ее слушать: вся сморщенная, шея черная, жилы на шее – как веревки, отчаянная вольтерьянка, я никогда не видывала такой атеистки… Другая была еще старее, с круглым чепцом на голове, как у кормилицы, корсета не носила и ругалась, как дьявол…»

Все эти воспоминания, живописные и отточенные, принцесса кидает, идя впереди нас, оборачиваясь, жестикулируя и сзывая беспрестанными окликами свору своих маленьких собачек.

15 октября. Сегодня вечером мы почти одни в гостиной у принцессы. У нее немного утомлены глаза, ей не хочется работать, она отдается прошлому, возвращается к нему, снова видит его. Она говорит о своей свадьбе, о России, об императоре Николае [I]. «Никогда я вам этого не прощу!» – вот какими словами встретил ее царь, когда она приехала, обвенчавшись с Демидовым[64]. А дело в том, что мечтою царя было женить сына на родственнице Наполеона. То есть женщина, которая говорит сейчас с нами, упустила две императорских короны[65]. Понятно, что иногда в минуты грусти она видит перед собой призраки венцов, некогда почти коснувшихся ее головы.

«Николай I, – продолжает она, – прекрасный отец и семьянин. Он каждый день бывал у великих князей и княгинь, сидел с ними за столом, присутствовал во время наказания детей, интересовался, чем их кормили в отсутствие родителей, бывал на родах у великих княгинь. Да, он был отечески добр ко всем своим в семье. У него были друзья, и его суровость в большой степени зависела от мошенничества, от вороватости тех, кто его окружал. Он говорил сыну: "Мы с тобой единственные честные люди в России". Он знал, что все места продаются, и потому неудивительно, что он несколько театрально притворялся беспощадным».

Принцесса описывает нам, как он распоряжался по городу, разъезжая в маленькой коляске, будучи на голову выше всех своих подданных. «И красив, как камея, – прибавляет она, – напоминает римского императора».

«Однажды великая княгиня сказала мне, что он сердится, оттого что прочел у Кюстина, будто толстеет. Она ошиблась. Он приехал ко мне в тот же день и начал: "Вы меня не спрашиваете, отчего я сердит?" И рассказал, что только что был на смотру. Дело было зимою, холод дьявольский, а он видел, как полковник после смотра заставил людей снять шинели и нести их на спине – ради экономии!

Его увлекала мысль об освобождении Сибири, он повторял, что это освобождение будет любопытным историческим фактом, совершенным во имя принцессы наполеоновской крови! Ко мне он был отечески добр. Что касается господина Демидова, то он даже имени его не хотел произносить, никогда и не произносил. Внезапно являясь к нам обедать, один, без свиты, Николай даже и не глядел на него. И наконец настал день, когда государь сказал мне: "Что же вы сегодня со мной не откровенны?" А так как я не хотела ничего говорить, он прибавил: "Когда я вам буду нужен, обратитесь прямо ко мне через графа Орлова"».

Все это принцесса роняет слово за словом, задумчиво, с перерывами, когда воцаряется молчание и думаешь, что излияния вот-вот оборвутся. Рука ее рассеянно перебирает безделушки на столе, а взгляд блуждает по стенам в коврах. Она не замечает времени, хотя привыкла ложиться рано, и вдруг удивляется, что уже четверть первого.

О история, история! Я думал о портрете, нарисованном Герценом[66]. И возможно, оба портрета похожи!

4 ноября, Бар-сюр-Сен. Вот я у своих, в семействе, где, несмотря на 44 года брата и мои 36 лет, нас называют «дети». Дом, где брат проводит каникулы с 1833 года и куда я его сопровождаю с восемнадцатилетнего возраста.

Мы у кузины. Она немного старше моего брата и воспитывалась вместе с ним. Когда Эдмон учился в пансионе Губо на улице Бланш, она содержалась в пансионе Сован на улице Клиши, а кормилица, бывшая кормилица Эдмона, приходила за обоими по воскресеньям. Эдмон каждый раз оказывался наказан, и кормилица, пока он отсиживал свое взаперти, водила кузину на прогулку по окрестностям Монмартра. Когда же они возвращались и отец мой сердился, что они опоздали к завтраку, кормилица всегда говорила: «Да вот барышня очень долго одевается», а кузина моя была так мила, что не оправдывалась.

Муж ее – крупный землевладелец; он уже несколько лет со всей возможной любезностью и добродушной веселостью водит нас по своим лесам, полям и фермам.

Дочь моей кузины – очень изящная парижанка, туалеты которой известны в столице; сынок, которого я, впрочем, от души люблю, представляет собою полнейший тип современности: мальчик, которому всё трын-трава, который всюду отделывается шуточками в духе Пале-Рояля. Вот кто не знает благоговения, черт возьми! Он бьет своею шляпой портреты старых родственников и портит холсты наших предков. Весь репертуар театра Буфф, все модные шансонетки, все напевы и припевы низкого сорта постоянно у него на устах.

Сегодня вечером он принялся за древние времена и богохульствовал по поводу своего образования. «Греция! Ой-ой-ой, сумасшедший дом! Александр Македонский? Любитель сенсаций! Христофор Колумб? Да он просто пришел первым, а то и я бы сделал то же… Ганнибал! вот кто хорош! Ганнибал уксусом прорезал Альпы, как же, уксусом, aceto, помню![67]

Вот скептицизм и ирония, с которыми нынче выпускают из гимназии… Бог знает, может быть, придет время, когда это станет истиной и своего рода философией.

2 декабря. Мы провели целый месяц на ветру, на морозе, с дождем, месили грязь, чувствовали, как жизнь приливает к лицу и стучит в висках; то ходили по берегу реки, с трудом переставляя ноги, вслед за раскачивающимися плечами рыболова с сетью, то запускали руки в горячие внутренности только что убитой лани. Целый месяц мы старались вернуть себе животное, здоровое, деревенское настроение.

3 декабря. Мы уезжаем из Бар-сюр-Сен. Расставание с домом, где мы были ленивы и счастливы, требует усилия вроде того, которое мы применяем, чтобы встать с удобного кресла; да и притом всегда несколько страшишься неизвестного, скрытого в будущем, к которому идешь.

1867

22 февраля. Вот уже неделя, как мы лежим, мы хвораем, мы корчимся от боли и – странное дело! – началось всё в одну и ту же ночь: у одного печенью, у другого желудком. Вечно страдать! Никогда не быть совершенно без страданья! Ни одного часа полного и уверенного пользования здоровьем, как бывает у других. Вечно бояться страданий для себя или для брата! Вечно отстаивать свою энергию, отрываться с помощью воображения от недомогания тела и тоски недуга!..

25 февраля. Нам, выздоравливающим, здоровье Флобера, грубое, сангвиническое, окрепшее еще больше от шестимесячного пребывания на воздухе в деревне, кажется слишком изобильным, в нем есть что-то, слегка раздражающее нервы, даже талант его становится грубее и плотнее в нашем представлении.

Прекрасное в литературе – это то, что уносит мечту за пределы изображаемого. Например, в изображении агонии: беспричинный жест, что-то неясное, лишенное логики, почти ничто – и в то же время неожиданный признак человечности.

Отчего японская дверь чарует и веселит мне глаз, а все греческие архитектурные линии мне скучны? Те люди, которые утверждают, что чувствуют красоту того и другого искусства, я убежден, ничего, решительно ничего не чувствуют.

Нас окружает недоброжелательство времени и людей. Мы ощущаем, что живем среди враждебности. Все как будто сговорились не дать нам завладеть при жизни нашей маленькой долей славы. Это ничуть не отнимает у нас веры в будущее, но нам горько сознавать, что, пока мы живы, нам ничего или почти ничего не будет дано за все то, что мы внесли нового, человечного, художественного. Тогда как вокруг нас постоянно происходит возня мелких талантиков, и эти талантики пользуются неизменной прижизненной славой.

16 марта. Первое представление пьесы «Взгляды госпожи Обре». Я в первый раз вижу представление Дюма-сына после «Дамы с камелиями».

Странная публика, которую я вижу только здесь! Не пьесу играют, а служат обедню в присутствии богомольцев. Тут клака как будто священнодействует, публика восторженно приподнята и в изнеможении экстаза лепечет по поводу каждого слова: «Божественно!» Автор говорит: «Любовь – это весна, это не весь год» – взрыв рукоплесканий. Он продолжает, усиливая то же самое: «Это не плод, это цвет» – вдвое хлопают. И так все время. Ничего не обсуждают, ничего не оценивают, всё приветствуется с энтузиазмом, заранее принесенным и готовым излиться.

У Дюма большой талант. Он знает тайну, знает, как обращаться к своей публике, к публике премьер; он ее поэт, он подносит мужчинам и женщинам этого мира идеал общих мест их души на доступном им языке.

2 апреля. Мы уезжаем в Рим.

3 апреля. Чувствуешь себя почти счастливым, оставляя серенький Париж и подъезжая к Марселю; видишь наконец небо, голубое, легкое, смеющееся, весеннюю зелень, деревни, выстроенные как бы из золотого ила.

Когда глядишь на эти края, они кажутся слишком счастливыми и веселыми, чтобы произвести впечатление на талант измученный и нервный, современный талант. Здесь может развиться только такой болтун и шутник, как Мери[68], или такой ясный и холодный талант, как Тьер. Не появиться здесь какому-нибудь Гюго или Мишле.

6 апреля, Чивитавеккья. Десять часов утра. Наконец извилистые улицы, кривые переулки, грязные рынки, кишащие жизнью; люди в цветастых нарядах, выделяющихся яркими пятнами; осыпающиеся на глазах постройки. Все артистично, броско – город без полиции, кругом потоки живописной грязи. Ощущаю странное: глаза мои радуются, я сознаю, что покончил с этой «американской» Францией, с этим совсем иначе распланированным Парижем.

Иду куда попало, натыкаюсь на порыжевшую решетку, похожую на окошечко средневекового приюта для прокаженных. Вдруг из одной клетки этой решетки высовывается на конце палки ветхая сумочка, и умоляющий голос бросает мне: «Монсю, Монсю!» Это тюрьма, а окно это как бы приемный покой для сообщения с улицей, откуда заключенный пользуется помощью милосердия и согревается болтовней, шумом городка и солнцем. Не знаю почему, но мне нравятся такие детски-простодушные меры наказания.

Эти города римских владений кажутся мне последними, где бедняк еще чувствует себя дома. Здесь мелкий буржуа еще относится к бедному, к нищему, к оборванцу с какой-то жалостью, с природным милосердием, почти с фамильярностью, удивляющими нас, явившихся оттуда, где по филантропии читаются официальные курсы. Здесь хозяин кафе так мягко выталкивает нищего за дверь, будто ласкает его.

Шесть часов. Мы в Риме. Какой-то субъект, которого посадили на поезд в Чивитавеккье, выходит в кандалах из арестантского вагона. Это настоящий бандит из оперы.

Он толст, цветущ, беззаботен и, по-видимому, польщен сочувственным вниманием публики в то время, как идет между двумя карабинерами, краснеющими вместо него от стыда.

9 апреля. Южанки воздействуют только на нашу чувственность. Дальше этого впечатление, ими производимое, не идет. Южанка обращается только к мужской похоти.

Вечером, перебравши в памяти все типы блестящей или дикой красоты, которые дала нам улица, Пинчио, Корсо, я нахожу, что только англичанка или немка заставляет любить, возбуждает нежность сердца.

12 апреля. Как счастлив этот народ, как он счастлив своим веселым небом, своим дешевым счастьем, покупая мясо первого сорта по двенадцати байокко, а вино, можно сказать, даром, не зная ни воинской повинности, ни почти никаких податей, не унижаясь бедностью, не ожесточаясь нищетой, живя помощью стольких благотворительных обществ, а также милостыней бедняка, всегда готового поделиться с тем, кто еще беднее!

20 апреля. Мы так боялись этого путешествия, мы предприняли его из одной добросовестности, из преданности литературе, а между тем оно дает нам чувство освобождения, легкости, чуть ни радости, чего мы вовсе не ожидали.

Здесь чувствуется, что кроме археологии нет другой работы с древностью, нет такого воскресителя этой древности, каким Мишле был для истории Франции. Что за прекрасная работа для парижанина, истощенного молодого борца, раненного современным обществом, – зарыться здесь и написать ряд монографий: Пантеон, Колизей… Или лучше, если у него хватит сил, воссоздать древнее общество и при помощи музеев и целого мира мелких вещей, близких античному человеку, показать эту древность такой, какой ее еще не показывали: банным скребком, выставленным в витрине, дать нам почувствовать бронзовую кожу старого Рима.

Сегодня вечером незабываемое зрелище в Госпитале пилигримов. На скамейках – ряды полудиких крестьян: газовый рожок освещает их темные головы, белеют только воротники открытых рубашек; стаскивают с них чулки и моют им ноги в лохани – братья церкви св. Троицы: пилигримы в красных рясах и белых фартуках, с салфеткой под мышкой, как гарсоны в ресторане. Эти братья – кардиналы, принцы, молодые вельможи; их лаковые штиблеты виднеются из-под ряс, а кареты ждут их на площади. И когда эти грязные ноги оказываются вымыты и вытерты, братья губами касаются и целуют их в двух местах.

Чувствуешь некоторое волнение перед таким безжалостным призывом к равенству. В сущности, ведь католическая религия – великий источник гуманности, и меня раздражает, когда я вижу, что умные и мыслящие люди преклоняются перед бесчувственной религией древности. Все нежное, все чувствительное, все прекрасно трогательное в современности идет от Христа.

* * *

Музей Ватикана. У мужских статуй узкие бедра, которые в наше время встречаются только у гимнастов и акробатов.

Одна из характерных черт красоты греческих статуй – черта, на которую я нигде не встречал указаний, – это глаза! Нижнее веко несколько отступает назад, так что если смотреть на глаз в профиль, он рисуется наклонной линией, тогда как в римских бюстах – это особенно заметно в посредственной скульптуре – верхнее веко на одной линии с нижним.

Другая черта в греческой красоте, черта, вполне оцененная поэтами, это форма и нежность щеки. Костяной остов лица, вероятно, был чрезвычайно сужен, сжат, изящен. Это не римская голова с ее выпуклыми скулами, которая полное свое развитие получила в головах варваров.

Ватикан, № 66, предположительно – голова Суллы. Голова того же типа, как у актера Прово. Это старик с изрытым морщинами лбом; глаз без зрачка, в углублении, кожа собрана в углах глаз гусиными лапками, а кожа на щеках – вялая и обвисшая с годами; рот скошен вбок и полуоткрыт – от недостающих зубов: полуулыбка эта дышит иронией и умной горечью; и нет ничего удивительнее лепки дряблого подбородка и двух чудных сухожилий, вилкой расходящихся на шее.

Но артистичнее всего в этой голове с тщательно вылепленными плоскостями – удары резца, сохранившие грубость наброска и запечатлевшие на этом живом лице глубокие борозды, проведенные жизнью и возрастом. Есть части – например, ниспадающие линии щек, – которые сквозь «каменность» исполнения, сквозь крупнозернистость мрамора, обнаруживают как бы непринужденность гениального рисунка. Странное и редкое сочетание красоты греческой скульптуры и реализма римской.

Статуя вдвое больше человеческого роста, золоченой бронзы, с позолотой, изъеденной ржавчиной веков, как старинная монета; статуя, которая кажется телом исполина в золотой и черненой броне, – это недавно найденный Геракл. Обломок великолепия под радостной лаской дневного света, он возвышается в своей нише, словно сияющее богатством и роскошью солнце античного храма.

Цезарь Август. Волосы прядями ниспадают на лоб. Эта голова, крепко сбитая голова древнего римлянина, осенена мыслью. Созерцательная материальность.

Суровая и глубокая красота глаз, которые скорее чувствуешь, чем видишь в их темных нишах. Внизу лица, вокруг рта – как бы утихшее страдание и высокая озабоченность. Кираса, вся покрытая историей и аллегорией, опоясывает императора барельефами, напоминающими своей лепкой каску центуриона из Помпеи, а своим слинявшим цветом – старые, бледно-розовых тонов, изделия из слоновой кости. Величавые и спокойные складки плаща, перекинутого на правой руке, которая держит скипетр мира – в настоящее время одну только рукоятку, как палку от метлы. Явление величия и силы человечества, меланхолическое божество Повелевания.

Вот где я признаю и утверждаю то, что, впрочем, я всегда признавал в спорах с Сен-Виктором: подавляющее преимущество греческой скульптуры. Про живопись – не знаю, может, это и было великое искусство. Но живопись – не рисунок, живопись – это прежде всего краска, и ее я вижу только в странах холодного или жаркого тумана, в краях, где испарения воды особым образом преломляют свет, как в Голландии или в Венеции. Я не представляю себе живописи ни в ясном эфире Греции, ни в голубом свете Умбрии.

Египетский музей. Изящество изысканных фигурок и нежная неразвитость форм. Кажется, будто фигуры выступают из пелены базальта, облегающей их целиком, без единой складки.

1868

1 января. Ну вот, новый год… еще одна почтовая станция, где, по выражению Байрона, судьба меняет лошадей.

7 марта. Утром страх мигрени. Мигрень не пришла, но раздражение от шума в доме и неприятностей последних дней окончательно расстроило нам желудки. Впрочем, никакой иллюзии, надеяться не на что, и мы знаем это заранее. По дороге у того из нас, кто должен был читать пьесу, поднимается тошнота и наводит ужас, что нельзя будет читать. Входим в кафе, глотаем грог – и в театр.

И вот, вполне ощущая готовящийся отказ, мы в зале для чтения. Туда приплелись нехотя и актеры, спрашивают, длинно ли будет. Некоторые громко заявляют, что если больше трех часов, то они не останутся. Тьерри сидит к нам в пол-оборота, избегая глядеть на нас. Рукопожатие его холодно, как колодезная веревка[69]. В позах актеров, разместившихся на диванах и креслах, сказывается ожидание, утомление и скука.

Несмотря ни на что, мы взялись прочесть заранее осужденную пьесу ["Отечество в опасности"] так, чтобы она врезалась актерам в память. И вот хладнокровно, вполне владея своим голосом, так спокойно, будто сижу у себя в комнате, я твердо читаю, в то время как Коклен рисует карикатуры и толкает под локоть Брессана, чтобы тот обратил на них внимание. Между тем Го, Ренье и Делоне слушают пьесу, и, кажется, им интересно. Но все они, зная революцию только по Понсару[70], несколько ошеломлены революцией, писанной с натуры. Пьеса кончается страшными словами, великолепными словами, и я могу их так назвать, потому что заимствовал у кого-то. Она кончается словами старухи, которая, влезая в телегу, везущую ее на гильотину, восклицает: «Едем, мерзавцы!».

Отворяется дверь в кабинет Тьерри, запертая до того на ключ; мы слышим, как без всяких предварительных прений, без спора, без шума голосов за или против – падают шары; видим и в другую полуоткрытую дверь, как весь комитет исчезает в коридоре, спасаясь бегством. Почти тотчас же дверь отворяется, входит Тьерри – молча, с миною более сокрушенного сердцем человека, чем священник, который в пять часов утра входит к осужденному на смерть, – и гнусавит: «Господа, к сожалению, я вынужден объявить вам, что пьесу следует переделать. – И прибавляет: – Не за талантом дело, но пьеса нам всем показалась очень опасной для исполнения».

Мы оборвали эти соболезнования просьбой вернуть нам пьесу.

25 мая. Ах, шум, этот шум!.. Я дошел до того, что ненавижу птиц. Мне хочется, как Дебюро, крикнуть соловью: «Замолчишь ли ты наконец, гадина?!»[71]

Сущее отчаяние в душе. Ни сна, ни аппетита, желудок не работает, тоска в пищеварительном аппарате и недомогание во всем теле, боязнь наступающей минуты и еще больших страданий. Надо сделать чудовищное усилие над собой только для того, чтобы двигаться или захотеть чего-либо; утомление и вялость всех органов.

А работать надо, надо, чтобы голова отрешилась от всего этого, надо заставить себя творить, находить художественные мысли и слова, несмотря на страдания одного, осложненные переживаниями по этому поводу другого. С некоторых пор, давно уже, нам кажется, что мы в самом деле прокляты, приговорены к комической казни, как квартиранты в «Чертовых пилюлях»[72].

27 мая, Фонтенбло. Бывают минуты, когда, отчаявшись по поводу здоровья, мы говорим друг другу: «Обнимемся, это нас ободрит». И мы обнимаемся и ничего больше не говорим.

22 июня, Виши. Я сижу в минеральной ванне. Эдмон отворяет дверь и подает мне телеграмму. «Согласны на 84 тысячи. Повидайте нотариуса. С поклоном, госпожа де Турбе».

Эта депеша – одна из радостей нашей жизни! Мы, кажется, становимся обладателями дома, который случайно увидели на днях в Отейе. Дом этот необыкновенный, почти смешной, напоминающий домик какого-нибудь султана из повестей Кребийона-сына; домик, который пленил нас своей странной оригинальностью. Он, верно, тем нам и понравился, что не похож на первый попавшийся буржуазный дом. При нем прекрасный сад, настоящие деревья…

И весь день мы в тревожной радости, в лихорадочных грезах будущих усовершенствований. Мы поглощены мыслью об этой большой перемене нашей жизни; мы надеемся найти спокойствие нашим нервам и больше уважения нашему труду.

27 июня, пятница. Право же, можно поверить, что нас преследует рок! Письмо госпожи де Турбе извещает нас сегодня утром, что когда владелец продавал нам дом, он был уже продан нотариусом другому лицу. А мы целую неделю мысленно владели этим домом, жили в нем, устраивались и на песке здешнего парка чертили план мастерской, которую хотели выстроить в саду. Мы действительно всем сердцем привязались к этому дому, влюбились в него и увлечены теперь тем необъяснимым, что привязывает вас к одной женщине больше, чем к другим, заставляет ее в ваших глазах быть единственною.

Итак, то, что вчера было истинным счастьем, сегодня стадо истинным горем.

3 июля. Этот дом, бывший нашим в продолжение недели, возбудил в нас почти желание просыпаться утром при свете солнца, играющего на листьях сада. Не деревенские ли это вкусы? И не есть ли это начало старости тела и души?..

22 июля. Сегодня вечером, когда заговорили о Мольере, мы высказали мысль, что он уступает Лабрюйеру в знании человеческого сердца, а Готье, как поэт, стал осуждать и винить его за пошлое рифмоплетство и грубый комизм, возмущаясь низкими мещанскими идеалами его женщин, всех этих Дорин и Анриетт, и противопоставляя им души шекспировских женщин-ангелов, – и принцесса, читавшая Мольера не больше, чем всякая другая женщина, вдруг стала откидываться на спинку своего кресла в угнетенной позе, опустив подбородок на грудь, нервно подобрав скрещенные ноги, с невыразимой скукой, презрением, отвращением, почти ненавистью к нашим словам и к нам самим.

Потом ее молчание взорвалось целым фонтаном глупостей, настоящей бурей злобных бессмыслиц, потоком грубой брани, – в такие минуты те, кто любит ее, должны сказать: «Господи, прости ей, она не ведает, что говорит…»

1 августа, суббота. Художник может рисовать натуру, находясь в состоянии покоя; писатель принужден хватать ее на лету, словно вор.

3 августа. Крупным людям свойственно мелкое тщеславие.

4 августа. Мы здесь, в Отейе, на крыльце этого желанного дома. Солнце еще светит, газон и листья на кустах блестят под дождем из поливального насоса.

– 82 тысячи 500 франков, – говорит мой брат, и сердце бьется у него и у меня.

– Я напишу вам завтра, – отвечает домовладелец, – и вероятно соглашусь.

– 83 тысячи франков – и немедленный ответ!

Домовладелец думает пять бесконечных минут и бросает меланхолически:

– Ну, хорошо…

Мы выходим точно пьяные.

Вечером у принцессы был этот чудак, генерал [Эмиль] Флёри, странный, оригинальный человек, весь ирония, весь зубоскальство, с певучей, легкой, по всему скользящей насмешкой, с полуулыбкой из-под густых усов – над двором, над самим собою, над всеми вокруг, над начальством, над любовницей, наконец. Он похож, в сущности, на человека, который сидит в удобном кресле и с зубочисткой в зубах скептически наблюдает за разыгрываемой перед ним комедией.

12 августа, среда. Нет на свете полного сходства и равенства между людьми. Необходимое правило общества, единственное логичное, единственное естественное и законное – это преимущество одного перед другим.

Неравенство – вот единственное право; равенство – самая страшная несправедливость.

28 августа. Мы возвращаемся из Трувиля по приглашению Остейна, директора театра Шатле, желающего поставить нашу пьесу «Отечество в опасности». Он пишет, что берет пьесу из-за имени, не читая ее, и назначает нам свидание в понедельник, чтобы немедленно распределить роли. Приключение это до того странно, что кажется нам невероятным. Мы плохо верим в успех дела.

31 августа. Остейн сегодня должен сообщить нам свои личные впечатления. Нас водят по лабиринту темных переходов обширного театра, запутанность которых явно охраняет директора от кредиторов и авторов. Он заставляет несколько ждать себя, появившись с нашей пьесой в руках, приглаживает волосы характерным жестом и, севши на ступеньку эстрады, представляющей собой как бы первую ступень к алтарю драмы, над которою возвышается гальванопластическая группа мушкетеров Дюма, говорит нам:

– Я прочел с большим вниманием. Вы приняты, будьте покойны, это решено; мне хотелось избавить вас от волнения. Первое мое впечатление – это то, что цензура ни за что не пропустит пьесы… Теперь позвольте мне говорить с точки зрения моего театра. Драмы нет в ваших пяти актах. Интриги – нет!.. Это революция в гостиных…

– Мало движения?!

– Нет, видите ли, моей публике нужно, чтобы был изменник, был момент, когда изменник выскакивает в окно. Вы увидите, когда приметесь усердно работать на нас… Вы же редко бываете в Шатле?

– Никогда не бывали!

– Вот видите, если цензура даже пропустит 3-й акт, нужно, чтобы действие происходило на улице. Прохожие, народ, понимаете… Замечательно, замечательно! Слог, о слог! портреты! Характеры! Граф! ах этот граф! Канонисса! Как же!.. Но сыграть все это надо в совершенстве… Словечки! Да, словечки есть, но пропустит ли их цензура?.. В общем, слово дано, будем вас играть, будем, но относительно успеха – ничего не могу сказать. И к тому же, что у вас невозможно, так это любовное объяснение в тюрьме, ведь оно разражается внезапно, как гроза!

Довольно с нас этого шотландского душа, этой смеси горячего и холодного, смеси бессознательной дерзости и грубой похвалы! Будет с нас этого посредственного антрепренера, который в минуту нужды решается на рискованную выходку, ставит всё на карту, надеясь на наше имя, и в то же время недоумевает, изумляется, не находя в нас своих излюбленных Бушарди или Д'Эннери[73]. Смешно было слушать, как этот человек говорит о своей «публике», о публике, освистывающей в Шатле решительно всё, что этот «интеллигентный» директор ей так старательно навязывает. Нам противно думать, что нашу пьесу будут ставить тут и, тем более, что ее будет ставить этот господин. И потому мы все трое тут же решили представить пьесу на суд предварительной цензуры, надеясь каждый про себя, что желаемое запрещение положит конец делу.

12 сентября. Сегодня нас как будто изломало лихорадкой, как после безумной ночи за картами. После покупки дома почти за 100 тысяч франков, покупки безрассудной с точки зрения буржуазного благоразумия при нашем небольшом состоянии – мы еще отдаем две тысячи франков, сумму слишком высокую даже для каприза императора или Ротшильда, за японское чудовище – за обворожительную бронзу, которая, как что-то подсказывает нам, непременно должна стать нашею. В сущности, это невероятно, сколько волнения вносим мы в нашу столь плоскую жизнь: мы так холодны внешне, а в душе такие безумцы, такие страстные и влюбчивые! Мы называем влюбчивым только того, кто разоряется из-за страсти к любимому предмету – к женщине или к вещи, к предмету искусства – одушевленному или неодушевленному.

16 сентября, Отей. Мы еще не совсем уверены, что все это не во сне… Подлинно ли наше все это – эта большая красивая игрушка, эти две гостиные, солнце, играющее в листве, купы высоких деревьев, веером расстилающиеся по небу, этот улыбающийся уголок земли и полет птиц над ним?

17 сентября. Да, они наши, этот дом и сад, а в доме (о, мы бежим! бежим от парижского шума!) мы слышим топот лошади в невидимой конюшне при доме направо и возню крикливых и плаксивых детей в доме налево, и шум поездов, проносящихся мимо дома с гудком и свистом, от которых вздрагивает наша бессонница.

18 сентября. Вот уже несколько дней, как мы здесь, на бивуаке. Да, мы водворились сюда бедняками, имея всего 10 тысяч франков ренты, и это по нынешним временам! Но мы всегда были безрассудными. Так Эдмон, еще студентом, получая по 1200 франков в год на содержание и удовольствия, отдал на аукционе Бутурлина четыреста франков за «Телемаха» на пергаменте[74].

30 сентября. Мы провели две недели, обустраивая этот дом, где проживем остаток наших дней. Мы мечтаем о новых находках для художественного убранства его; глаз радуется тому идеальному освещению, которое заливает собою и преобразует наши рисунки, нашу керамику, наши ткани. Две недели ушли на беготню по дому вверх и вниз, на придумывание контрастов и гармонических сочетаний для стен… Усталость мозгов от приятных грез и напряженной работы мысли сладко сливается с разбитостью всех членов.

8 октября. Человек только в диком состоянии владеет своим имуществом. Везде, где есть цивилизация, правительство, управление, налоги, там человек уже не вполне хозяин своему добру.

21 октября. Идеал романа: посредством искусства создать самое живое впечатление истинно человеческой правды, какова бы она ни была.

14 декабря. Сегодня у нас завтракал наш поклонник Эмиль Золя. Мы с ним встречаемся в первый раз. По первому впечатлению он показался нам типом воспитанника Нормальной школы, несколько важничающим; но вглядевшись поближе, мы открыли в молодом силаче удивительно нежные штрихи, тонкую, фарфоровую лепку в очертаниях лица, в рисунке век, в любопытных неровностях носа; одним словом, вся его фигура высечена как будто по образцу мужчин из его книг – этих сложных и, при всей их мужественности, несколько женоподобных людей.

Затем в нем поражает какая-то болезненность, крайняя нервозность природы, из-за чего вас пронизывает ощущение, будто вы видите меланхолическую жертву какой-то скрытой болезни сердца.

Вообще, человек это непокойный, тревожный, глубокий, сложный, трудно познаваемый.

Он говорит нам о трудностях своей жизни и необходимости найти издателя, который купил бы его на шесть лет, за 30 тысяч франков – и таким образом обеспечил бы его с матерью и дал возможность написать «Историю одного семейства», – роман в восьми томах. Ему хочется писать «крупные штуки», а не такие «низкие, грязные статьи, – почти кричит он, негодуя на самого себя, – какие я принужден писать для "Трибуны", среди людей, идиотскому мнению которых я поневоле подчиняюсь! Да, надо сознаться, что это правительство своим равнодушием, своим незнанием таланта, незнанием всего того, что пишется, поневоле заставляет нас искать приюта у оппозиционных газет – те по крайней мере нас кормят. Ведь правда, у нас только это и есть… – И, помолчав немного, Золя прибавляет: – У меня так много врагов, и так это трудно – заставить говорить о себе!..»

Только изредка в речи его, сквозь горькую жалобу, повторяющую нам и ему самому, что ведь ему только 28 лет, слышатся нотки воли, язвительности и яростной энергии. Заканчивает он словами: «Да, вы правы, мой роман сошел с пути… Надо было оставить только три действующих лица. Но я последую вашему совету, напишу пьесу! Ведь мы пришли позже, мы знаем, что вы – наши старшие братья, вы и Флобер. Вы! Даже ваши враги, и те сознаются, что вы сказали новое слово в искусстве. Они думают, что это пустяк, а это всё!»

1869

1 января, полночь. Мы обнялись в саду нашего дома, при лунном свете нового года.

Днем мы отнесли к [издателю] Лакруа нашу рукопись, «Госпожу Жервезе», и оставили свои карточки у принцессы. Вот и весь наш день Нового года.

3 января. Если слушаться болезнь, то надо лечь и до Страшного суда не вставать.

5 февраля, полночь. Правим последнюю корректуру «Госпожи Жервезе». Мы вспомнили внезапно тайну рождения и развития этой книги, нашего родного детища, создания нашей мысли, поистине сходного – по своему чудесному и таинственному происхождению – с рождением живого существа.

Смерть этой женщины у порога папского дворца сочтут, может быть, пустой фантазией, а между тем это правда или почти правда. Та женщина, наша родственница, историю жизни которой мы рассказали в этом романе, умерла именно так: одеваясь, чтобы ехать на аудиенцию, и мы только на два часа отодвинули ее смерть.

Мы перечитываем место о чахотке; его не было бы, если бы мы не записали, не запомнили, не оживили того, что, за десертом у Маньи срывалось с языка у доктора Робена в ответ на наши расспросы[75].

То, чему мы придали ясность и силу, ни за что не удалось бы этому ученому, пораженному слогом и смелостью нашего пера: он почувствовал бы перед бумагой ту же слюнявую робость, делал бы те же опасливые поправки, которые он присылал нам на полях наших корректур.

Удивительны источники будущего произведения: из воспоминания о грязи можно извлечь нечто возвышенное! Никто не догадывается, что заключительные слова героини взяты из ужаснувшего нас рассказа, намертво застрявшего в наших ушах: это слова жалкой проститутки, которая, возвращаясь домой утром после целой ночи, даром проведенной на улице, кричит матери, не отворяющей ей дверь: «Мама, мама, отвори же! – А потеряв терпение, добавляет: – Вот же говно какое!» Такие находки можно назвать жемчужинами в навозе.

17 февраля. Является врач, которого я просил у другого врача. Он меня ощупывает, поворачивает в разные стороны, выслушивает, выстукивает по всем больным местам – и находит изъян, возникший в результате двадцати лет антигигиеничной литературной жизни. Врач напугал нас обоих, и весь день прошел в трепете беспокойства.

Вечером мы надеялись освежиться, повеселеть, стряхнуть уныние нездоровья и усталость напряжения, ободриться какими-нибудь любезностями, лестными банальностями, так благотворно врачующими писателей. Но пришел Тэн и начал с того, что упрекнул нас за слова, которые не приняты в обществе, которых нет в словаре. «В каком словаре? В вашем?..» Он допускает, что недурны некоторые описания, хоть и написанные нервно, и в заключение находит, что конец ему не интересен, так как он читал Святую Терезу.

Автор «Путешествия по Италии» говорит нам все это тоном кислым, раздраженным, отрывистым, причем в цвете его лица мы замечаем больше желчи, чем обыкновенно. Вот и весь наш успех. Надо признаться, нашу книгу пока не балуют вниманием. Вообще, я не знаю, что за злой дух противоречия веет сегодня в разговорах в нашей гостиной.

22 февраля. С тех пор как вышла наша книга, у нас ни одного письма, ни слова, ни даже самого банального комплимента от кого бы то ни было. Ничего, кроме доброго рукопожатия и красноречивого поздравления Флобера. Этот заговор молчания для нас глубоко оскорбителен.

20 марта. Возбуждать к себе уважение и ненависть – вот наше призвание в этой жизни.

22 мая. Все эти дни – жизнь как в аду. От соседей справа слышно фырканье лошади, оно распространяется по всему дому и напоминает какой-то подземный гром. От соседей слева – с семи часов утра до девяти вечера – пронзительный, мучительный, бесконечный писк трех маленьких девочек, от которого мы бежим из нашей гостиной, из нашего сада, из всех уголков дома. В нашем болезненном состоянии, при малокровии, болях желудка, бессоннице, мы изнемогаем под этой пыткой.

И вот уже несколько дней, как мы в Пасси, спим в меблированной комнате для коммивояжеров – да, мы, имеющие свой дом, свою мебель, обитую тканями Бове, свои кровати, которые раньше служили герцогиням и в которых, верно, нам не придется спать. О, ирония судьбы!

10 июня. Отъезд на воды в Руайя. Приступ печени. Всю ночь в вагоне я корчусь, как перерезанный пополам червяк.

2 июля. Мы уезжаем из этого скучного края, от этих вод страдания, шумных гостиниц, от этих табльдотов, ежедневно удлиняющихся для новых дураков.

7 июля. Опять целый день этот безумный шум с обеих сторон. Надо уходить в Булонский лес и там лежать в траве, как бездомным бродягам.

1 августа, Сен-Гратьен. Сегодня здесь обедает принц Наполеон. Он беседует весьма любезно, и у него поистине поразительная этнографическая память: он припоминает названия и описания всех мест, где только бывал, и утверждает, что на свете есть только одно наслаждение – путешествовать. Это лучшее занятие, продолжает он, для тех, кто не может уже отдаваться любовным приключениям, и сам он теперь заменил любовь путешествиями.

Недавно я писал, что знатные люди не любят около себя больных. Приношу, однако, повинную. Принцесса отвела нас обоих в уголок и самым нежным, самым дружеским образом упрашивала нас уйти из нашего раздражающего дома, очень мило высмеяла меня за то, что я боюсь показывать ей свою грустную мину и стесняюсь хворать у чужих, наговорила множество милых, кокетливых вещей, подсказанных сердцем.

Она не отпускает нас вечером под дождь, а сегодня утром, пока я еще в постели, посылает мне премилую записку, спрашивая о здоровье и уговаривая нас пожить на ее вилле Катинá, взяв с собой и нашу служанку.

25 августа. Вчера во время спора по поводу Франка, члена Академии, принцесса сказала мне колкость про мою болезнь печени. Сегодня, за завтраком, я все еще чувствовал обиду; она же все расхваливала Франка, и у меня, в болезненном раздражении, с которым я не справился, вырвалось: «Что ж, принцесса, вам бы сделаться еврейкой!»[76]. Фраза была невежлива, неприлична, груба, и только я сказал, как страшно пожалел о ней.

После завтрака, когда я извинялся перед принцессой, высказывая ей глубокую мою привязанность, и когда в моем бесконечно глупом, нервном состоянии слезы мои капали на ее руки, которые я целовал, она заразилась моим волнением, обняла меня, поцеловала в обе щеки и сказала: «Что вы, что вы, да я вас простила! Вы ведь знаете, как я вас люблю… Последнее время я сама, видя всё то, что творится в политике, бываю так нервна!..»

И сцена кончилась минутой взволнованного молчания, закаляющего и укрепляющего дружбу.

15 октября, Трувиль. Узнаем здесь про смерть Сент-Бёва. Право, плохо платит покойному пресса за всю его к ней любезность…

1 ноября. Нам явно не везет. Сегодня мы водворились в Катинá, куда нас пригласила принцесса, чтобы избавить от шума нашего дома, а тут пробуют колокола, пожертвованные здешней церкви. Священник велит звонить в них день и ночь, по десяти минут каждые четверть часа. Хворать – и не иметь возможности хворать у себя дома! Перевозить свои страдания с места на место, из своего дома в дом, куда пригласили вас друзья!

10 ноября. Как бы то ни было, мы работаем. Заканчиваем нашего «Гаварни»[77].

14 декабря. Все нравственные страдания превращаются при нервных болезнях в боль физическую, так что кажется, будто тело выносит вторично то, что только что вынесла душа. О, эти пустые, мрачные дни, наполняемые обливаниями и томительными прогулками вдоль нескончаемой аллеи, которая ведет из Отейя в Булонский лес!..

1870

1 января. Сегодня, в Новый год, ни одного гостя, никого, кто бы любил нас. Никого. Одиночество и страдания.

5 января. Ночью, в бессоннице, ворочаясь в постели и не засыпая, я пытался, чтобы как-то развлечь себя, вернуться в воспоминаниях к моему далекому детству.

Я вспомнил Менильмонтан, замок, подаренный герцогом Орлеанским одной оперной танцовщице, сделавшийся впоследствии собственностью нашей семьи, где жили наши дядя и тетя де Курмон, Арман Лефевр с женой и моя мать, которая была в дружбе с этими обеими дамами. Я мысленно видел старый театр, рощицу, где мне бывало жутко, где были похоронены родители моей тетушки, и беседку в виде греческого храма, где дамы ожидали возвращения своих мужей: одного – из министерства финансов, другого – из министерства иностранных дел.

Наконец я вспомнил Жермена, нашего старого садовника – эдакого невежу, который бросал в вас граблями, если ловил вас на краже винограда. Как сейчас у меня перед глазами оригинальный чудак, старый дядя моей тетушки – вот он возится в углу сарая, налаживая какой-то экипаж на трех колесах, из которого должен получиться самокат.

И замок, и сад, и рощица представляются мне большими, огромными, как всё то, что мы видели детскими глазами.

Дальше воспоминания мои перенеслись к первой моей молодости, к моему пребыванию у дяди Альфонса, рожденного быть священником, но в силу обстоятельств занявшегося торговлей в Англии; разорившись по вине своего компаньона, внезапно уехавшего в Ост-Индию, он удалился, с Горацием в кармане и с незатейливой своей подругой, в небольшое имение в Луарэ.

Каждый день мы проводим по нескольку часов в водолечебном заведении, в этом доме страдания и пытки, где к плеску воды и жестокому «шшш» душа примешиваются вздохи, жалобы и подавленные вскрики. В коридорах встречаются неуклюжие фигуры, плохо прикрытые купальными халатами, слышатся вопросы врача: «Как почивали?» и ответы: «Плохо! Нехорошо!»

После долгих-долгих месяцев я снова беру перо, выпавшее из рук моего брата. В первую минуту я хотел прекратить этот дневник на его последних заметках, на словах умирающего, возвращающегося к своей молодости, к своему детству… «К чему продолжать эту книгу? – говорил я себе. – Карьера моя кончена, честолюбие умерло…»

Сегодня я думаю то же, что и вчера, но испытываю некоторое облегчение, рассказывая самому себе об этих месяцах отчаяния, может быть, имея смутное желание запечатлеть все, что есть в них раздирающего душу, для друзей моего любимого брата. Зачем? Не умею ответить, но я как будто одержим этим желанием.

Итак, я опять принимаюсь за этот дневник, пишу по заметкам, набросанным в ночи слез и страдания, заметкам, которые можно сравнить только с криками, облегчающими сильную физическую боль.

При наступлении ночи мы молча гуляли в Булонском лесу. Брат в этот вечер был грустен, грустен как никогда. Я сказал ему:

– Что же, мой друг, положим, тебе надо будет лечиться год, другой, но ведь ты молод, тебе нет еще и сорока лет, неужели тебе мало останется времени на писание книжек?

Он взглянул на меня с удивленным видом человека, который понимает, что тайна его мысли открылась, и ответил, напирая на каждое слово:

– Я чувствую, что никогда больше не буду работать… никогда!

И все, что я ни пытался возразить, только делало более сердитым тон, которым он продолжал повторять свою отчаянную фразу. Эта вчерашняя сцена причинила мне жестокую боль. Всю ночь я чувствовал в себе мрачное, сосредоточенное отчаяние его лица, его голоса, его позы.

Бедный!

Я понял тайну его неистовства в труде в течение октября и ноября, понял, почему тогда не мог оторвать его от стула, на котором он с утра до ночи, без перерыва, отказываясь от отдыха, сидел над последней книгой, подписанной его именем. Писатель торопился, с настойчивым упрямством, не теряя ни минуты, спешил выжать последнее из своего ума, из своего таланта, близкого к крушению.

Я думаю о последнем абзаце нашей книги «Гаварни», который Жюль однажды утром в Трувиле прочел мне, пока я еще лежал в постели. Он составил этот абзац ночью, во время бессонницы. Не могу передать словами ту глубокую грусть, которую я ощутил, пока он декламировал мне с почти набожной торжественностью этот небольшой отрывок. Мы раньше советовались об этом куске и хотели написать его позже. И тут я понял, что, оплакивая Гаварни, он оплакивает самого себя, и фраза «Он спит около нас на кладбище в Отейе» засела в моей памяти, преследуя меня с каким-то неотвязным жужжанием.

В первый раз тогда мне пришла в голову мысль, которая никогда раньше не приходила, – мысль, что он может умереть.

Февраль. Сегодня ему было хорошо, очень хорошо. Раньше он решал за нас обоих, а теперь так трудно уговорить его решиться на что-нибудь!.. Но сегодня он меня удивил, пожелав идти к каскаду дю Буа, в Булонский лес. Погода была прекрасная, и по узким дорожкам гуляли мужчины и женщины со счастливым видом людей, расстающихся с зимою и дышащих весенним воздухом.

Жюль шагал, высоко подняв голову, часто опущенную в последнее время от утомления; шагал весело, с разными ребячески милыми выходками, которые как бы говорили мне: «Ну что? доволен ты? Мне лучше, я весел, и, не правда ли, я еще не совсем поглупел?»

И все время, пока мы гуляли, искрилось все, что было тонкого и едкого в его уме, и он бесконечно комментировал толпу, в которой мы находились. «Ты ничего не отвечаешь, – проронил он вслед за прелестным словечком о парочке старых любовников, – тебе жалко видеть меня таким, да?» Я еле отвечал, так я был упоен, так я поглупел, будто видел перед собою чудо. Боже мой! Если бы это могло продолжиться… Но у меня были такие ужасные разочарования после таких же многообещающих дней!

Он никуда не хочет идти, никому не хочет показываться, он говорит, что «стыдится самого себя».

Март. Такт – вот что было его особенностью. У него – человека тончайшего душевного склада – это свойство, коренящееся и в инстинкте, и в рассудке, сказывалось ярче, чем у кого бы то ни было. И эта его аристократическая способность исчезает. Он уже не владеет грацией вежливости, соответствующей общественному положению людей, с которыми он встречается, не владеет грацией ума, соответствующей развитию людей, с которыми имеет дело.

С некоторых пор – и это с каждым днем становится все заметнее – Жюль нетвердо выговаривает буквы:

р у него скрадывается, к превращается в т. Когда он был ребенком, было для меня что-то милое и прелестное в этом детском лепете, я любил слушать, как его речь спотыкалась на этих согласных, мне нравилось, когда он «седился на томилицу». Припоминать теперь это детское произношение, слышать его голос, как слышал я его в том далеком смутном прошлом, мне страшно…

О, многие станут говорить, что я не любил брата, что истинная любовь не «описательна». Это меня не тронет, я убежден, что любил его больше, чем когда-либо было любимо человеческое существо теми, кто это говорит. Не преминут прибавить, что следует молчать о некотором унижении любимого человека, о некоторой его душевной слабости, вызванной болезнью. Да, одно время мне не хотелось писать об этом; некоторые фразы раздирали мне душу, когда я их переписывал для публики. Но, подавляя всякую чувствительность, я подумал, что для истории словесности полезно написать беспощадную картину агонии и смерти мученика литературы и несправедливости критики.

А может быть, это я сам такой странный человек, что мое горе и отчаяние невольно обращается в литературу.

Какой-то четверг в апреле. Погода к грозе. Полное отупение. Жюль отказывается говорить. Все послеобеденное время, надвинув на лицо соломенную шляпу, сидит под деревом в печальной неподвижности.

8 апреля. Его теперь трогает одно только: краски природы, особенно неба.

В его сосредоточенности, в его самоуглублении, в его погружении в самого себя есть такая бесконечная грусть, и она указывает на такие ужасные вещи, происходящие внутри его существа, что мне хочется плакать, глядя на него.

Однажды, когда именно – не знаю, я попросил брата подождать меня минутку в пассаже «Панорам»[78]. Он, указывая на решетку бульвара, сказал: «Это здесь, не правда ли?» Он уже не узнавал «Панорам»!.. В другой раз он не мог припомнить правильного написания фамилии Ватто, которая была ему родной. Он дошел до того, что с трудом различает гири, с которыми делает гимнастику: ему требуется приложить усилие, чтобы отличить большие от средних, а средние от малых.

И несмотря ни на что, в нем еще жива наблюдательность, и он удивляет меня иногда замечаниями истинно писательскими. Тайна, необъяснимая, недосягаемая тайна заключается в сопротивлении, в цепкой жизненности известных умственных способностей при общей атрофии мозга; тайна в неожиданных словах и размышлениях, живых и глубоких, вырывающихся из общего летаргического сна; тайна, ежеминутно отрывающая вас от вашего отчаяния и заставляющая думать: «А может быть!..»

Внимание – этот процесс умственного овладевания тем, что происходит вокруг вас, – действие столь простое, легкое, быстрое и бессознательное при здоровье мозговых способностей, это внимание уже не в его воле. Чтобы проявить его, Жюлю нужно приложить огромное усилие, напряжение, от которого наливаются жилы на лбу и после которого он делается совершенно разбит. В это любимое мною лицо, где были ум, ирония, тонкое и злое остроумие, прокрадывается – я вижу это! – с каждою минутою все сильнее угрюмая маска слабоумия. Я страдаю, страдаю так, как, кажется, ни одному любящему существу не дано было страдать!

Он почти никогда не дает ответа на вопросы. Спросишь его, отчего он так грустен, – он отвечает: «Ну, вечером я буду читать Шатобриана». Читать вслух «Замогильные записки» – вот его мания. Он меня преследует ими с утра до ночи, и надо делать вид, будто его слушаешь.

Мало-помалу он теряет способность любить, теряет свою человечность. Другие для него как будто перестали существовать: в нем возобновляется хищный эгоизм ребенка.

У него есть отчаянная формула. Когда он случайно берется за книгу и попадает на одну из своих, он говорит: «Хорошо было написано». Никогда не скажет: «Хорошо написано». В этом жестоком прошедшем времени есть холодное признание того, что писатель в нем умер.

16 апреля. Ему мало своей болезни, он ежеминутно мучится воображаемыми болями: рассматривая какое-нибудь покрасневшее или побелевшее из-за складки в белье место на коже, он изображает на лице мучительный страх.

Что всего ужаснее в этих болезнях мозга, это то, что они не только разрушают умственные способности, а понемногу подкапываются у любимого существа под его чувствительность, под нежность и привязанность, отнимают у него сердце… Той милой дружбы, лучшей доли нашей жизни и моего счастья, я уже не нахожу, не вижу у него. Нет, я уже не чувствую на себе его любви – вот величайшее мое мучение, и всё, чем бы я себя ни уговаривал, нисколько меня не утешает.

Неотступная мысль овладела мною, и мучает меня одно искушение, о котором я не хочу писать. Если бы я не слишком сильно любил его!.. А может быть, для этого я люблю недостаточно сильно…

Меня терзает его глухая вражда ко всякому рассуждению, как будто в его уме порвалась цепь мысли и он возненавидел логику. Когда представляешь ему какой-нибудь довод – даже самым ласковым тоном, – от него не дождешься ни ответа, ни обещания исполнить то, о чем его просишь. Он замыкается в упрямом молчании, лицо его покрывается какой-то злобной тучей, в нем проявляется нечто новое, незнакомое, скрытное и враждебное.

Лицо его стало смиренным, пристыженным. Он избегает чужих взглядов как свидетелей его приниженности, его падения… Давно уже разучился он смеяться, улыбаться.

18 апреля. Грустные, как тени в пейзажах смерти, мы посетили сегодня Медон-сюр-Сен, долго ходили по берегу реки, где нас раньше так радовали и солнце, и вино, и женщины, и здоровье нашей молодости. День за днем присутствовать при разрушении всего того, что составляло изящество молодого человека, в высшей степени утонченного, видеть, как он тычет куски рыбы прямо в солонку, как держит вилку в кулаке, как ест точно беспомощное дитя – это слишком… Мало того, что этот мозг перестал производить, творить, что в нем воцарилась пустота. Нужно было еще поразить брата в тех мелочах грации и изящества, которые, мне думалось, останутся навсегда нетронутыми у человека благородного происхождения, хорошего воспитания, утонченных привычек! Нужно было, наконец, чтобы – как от удара карающих богов древности! – весь природный аристократизм, все преимущества внешнего благородства пали в нем до животного состояния. Гуляя целыми днями по пустынным аллеям этого проклятого Булонского леса, смотреть со стороны на людей веселых, живых, радующихся вольной жизни, благодарных за само свое существование, – всё это невольно наводит на мысль о самоубийстве.

Сегодня на залитой солнцем дорожке, по которой мы каждый день в 11 часов возвращаемся после обливаний, Жюль остановился перед кустами, окаймляющими дорожку, и долго говорил мне о сходстве тени от веток, веточек, еле распускающихся листочков с рисунками японского альбома, а потом распространялся о том, как мало похожи французские рисунки на рисунки, набрасываемые солнцем. Затем он начал признаваться – с экзальтацией, которую я уже отвык встречать у него, – в своей склонности к искусству Дальнего Востока.

24 апреля. Когда брат что-нибудь читает и прерывает чтение, то не может уже найти место, где остановился, и после долгих поисков кидает мне наконец робким голосом: «Где?»

Около 30 апреля. Приводит меня в отчаяние не ослабление в нем ума, даже не потеря памяти, не всё это вместе, наконец, но что-то неопределенное, что я могу сравнить только с появлением какого-то другого существа, прокрадывающегося в него.

Ремесло, которое занимало его еще долго после прекращения работы, теперь его уже не занимает: Жюль смотрит на свои книги так, как будто никогда и не писал их.

Окаменелая неподвижность по целым часам; только веки дрожат над беспокойными, блуждающими зрачками.

2 мая. Когда разговариваешь с ним, то кажется, что имеешь дело с человеком, просыпающимся от сна. Своим «что?» он заставляет вас два-три раза повторить один и тот же вопрос и отвечает, наконец, с тоскливым усилием.

Сегодня вечером – мне стыдно даже вспомнить об этом – из-за того, что он не слушался меня и не хотел делать что-то для своего здоровья, я вдруг так расстроился, почувствовал такое раздражение, что потерял над собой контроль и ушел из дому, бросив ему на прощание, что не знаю, когда вернусь. Итак, я сказал ему, что ухожу, чтобы он не ждал меня – и он совершенно равнодушно дал мне уйти. Ночью я бегал по Булонскому лесу, тростью рубил траву и листья, убегал от крыши собственного дома, когда она показывалась за деревьями. Наконец, очень поздно, я вернулся.

Когда на мой звонок отворилась дверь, я увидел наверху лестницы дорогое дитя мое. Он только что встал с постели, выскочил ко мне в одной сорочке. И как только я услыхал его голос, обласкавший меня всевозможными дружескими вопросами, то немедленно испытал почти бессмысленную радость, вновь узнав это сердце, в которое уже перестал верить.

6 мая. В несчастье во мне проявилась безжалостность к несчастью других. Я отвечаю нищему: «У меня ничего нет» – и сам удивляюсь равнодушию моего тона.

8 мая. Сегодня воскресенье. Чтобы развлечь брата, спасти от самого себя, я увез его обедать в Сен-Клу. Мы сели за стол на площадке, против заходящего солнца, Сены, больших деревьев парка и холма Бельвю, где Шарль Эдмон счастливо живет в своем доме и куда я уже не смею везти Жюля.

Пришли шарманщики, заиграли, и я почувствовал, как глаза мои наполнились слезами. Я поскорее увел его на набережную и дал волю своему горю, а он глядел на меня встревоженно и не понимал…

9 мая. Сегодня он читал страницу из «Замогильных записок» и вдруг рассердился из-за слова, которое плохо произносилось. Он вдруг замолчал. Я подошел к нему. Передо мной сидит окаменевшее существо, которое мне не отвечает, сидит молча над открытой книгой.

Я прошу его продолжать. Он все молчит. Я смотрю и вижу в нем что-то странное: и слезы, и испуг в глазах. Я обнимаю, приподнимаю, целую его. Тогда губы его с усилием начинают испускать звуки, уже не слова, а шепот, какой-то мучительный, ничего не выражающий шепот. Какое-то ужасное немое мучение, которое не может высвободиться из-под его белокурых дрожащих усов… Боже мой! Уж не паралич ли речи?..

Понемногу все утихает, но он не может ничего выговорить, кроме «да» и «нет», и смотрит мутными глазами, будто ничего не понимает. Вдруг он опять берется за книгу, кладет ее перед собою и хочет читать, непременно читать. Начинает: «Кардинал Па…» и больше ничего, не может договорить слова[79]. Возится в кресле, снимает свою соломенную шляпу, водит по лбу нетерпеливыми пальцами, царапает себе лоб, будто роет у себя в мозгу, мнет страницу, подносит ее к глазам.

Отчаяние этой воли, озлобление этого усилия не поддаются описанию. Нет, никогда я не бывал свидетелем такого мучительного, такого жестокого зрелища! То было бешеное отчаяние писателя, производителя книг, который видит, что уже и читать не может.

Ах, если бы можно было видеть, что в такие минуты творится в его мозгу! У меня всё еще перед глазами душераздирающая мольба его взгляда во время этого страшного припадка.

Около 20 мая. В галопе всех этих ландо, колясок и карет, во всей этой движущейся роскоши, опрокидывающей в зелень аллей яркие краски последней моды, я поражен видом суровой черной одежды сестры милосердия, едущей в одном из экипажей: напоминание о смерти среди общего веселья и блеска.

В «Таверне» возле нас сидит молодой человек, озабоченный, поглощенный своими мыслями, ничего вокруг себя не замечающий. Заказывает он только ломтик холодного ростбифа да кофе с водкой. Вот уж поистине современный обед: не здоровое наслаждение едой, но искусственное возбуждение сил, выматываемых современной жизнью.

Около 30 мая. Он, как маленький ребенок, занят только тем, что ест и что надевает на себя. Неравнодушен только к сладостям и радуется обновке.

31 мая. Я болен и ужасно боюсь умереть. Брата моего поместят тогда в лечебницу для душевнобольных и попечителем, пожалуй, назначат одного из его друзей-завистников.

5 июня. В руках его скрыто нечто разрушительное: он беспрестанно мнет, терзает, старается скомкать всё, что попадает ему в руки. На каждый вопрос – первое его слово «нет», как у несчастного ребенка, который живет в постоянном страхе наказания.

Подолгу сидя со мной в комнате, он – отсутствует.

– Где ты, мой друг? – спрашиваю я его вчера.

– В пространствах… пустоты… – ответил он после нескольких минут молчания.

11 июня. Сегодня утром он ни за что не мог припомнить ни одного названия своих романов, а между тем он еще владеет двумя замечательными способностями: живописного обозначения, которым характеризует прохожего, и редкого эпитета, которым описывает вид неба.

Вечером, в ресторане, я был мучительно взволнован. Гарсон подает брату полоскательницу. Тот с нею неловко обращается. Неловкость его была не так важна, но на нас глядели, и я сказал ему с некоторым нетерпением: «Мой друг, будь же поосторожнее, нам никуда нельзя будет ходить». И тут он принимается плакать, говоря: «Я не виноват, я не виноват!» – и дрожащая рука его судорожно хватается за мою, лежащую на столе. «Я не виноват, – повторяет он, – я знаю, как огорчаю тебя, но я часто хочу и не могу!» И его рука сжимает мою, и его «прости» берет меня за душу. Тогда мы принимаемся плакать уже оба, закрываясь салфетками, к удивлению других обедающих.

Да, повторяю: если бы Бог хотел, чтобы он умер, как умирают все, у меня, может быть, и хватило бы мужества перенести это, но дать ему умирать понемногу, с каждым днем отнимая у него всё, что составляло мою гордость, – это выше моих сил.

Я не мог опомниться, я не верил своим глазам, своим ушам! Вернувшись неожиданно из Италии, Эдуард Лефевр де Беэн сегодня является к нам завтракать. При виде товарища детства[80] жизнь будто внезапно пробуждается в брате: он буквально меняется в лице. Он стал разговаривать, ему пришли на память и имена, и прошлое – я считал это для него навсегда утраченным. Он говорил о своих книгах, с вниманием и удовольствием принимал участие в общем разговоре и как будто навсегда освободился от своего «мрачного я». Мы смотрели, слушали, оба удивлялись произошедшей перемене…

Я провожал Эдуарда до экипажа. Дорогою он не мог скрыть своего удивления: он нашел Жюля в гораздо лучшем состоянии, чем опасался, судя по письмам матери. И доверяя этой минуте воскресения, мы невольно произносили такие слова, как «выздоровление», «исцеление»…

Но это продолжалось очень недолго. Я оставил брата в саду, и, когда я вернулся, счастливый, возбужденный надеждами, которые явились у меня и у Эдуарда, я нашел Жюля в его любимой соломенной шляпе, надвинутой на глаза, с ужасающей неподвижностью устремившим взгляд вниз. Я заговорил с ним, но он не отвечал…

О, что за грусть! Это уже не грусть предыдущих дней, с оттенком неумолимости, несколько охлаждавшей мою нежность; это грусть беспредельная, унылая, бесконечная, грусть души, идущей на Голгофу, грусть изнемогающего в Гефсиманском саду! Я оставался с братом до ночи, не имея мужества ни говорить с ним, ни расспрашивать его.

12 июня, воскресенье. Мне нужно было на свободе овладеть своим отчаянием. Я оставил его на минутку в саду и пошел бродить по аллеям парка. Но скоро веселый шум тарелок, смех детей, радость этих людей, обедавших на воздухе, прогнали меня домой.

И на пути назад мне бросилось в глаза, под плющом над калиткой нашего сада – № 13.

Ночь на 18 июня, воскресенье. Два часа ночи. Я встал и заметил Пелажи у постели моего бедного дорогого брата. Он не говорил, не приходил в себя с четверга, с двух часов дня. Я прислушиваюсь к его неровному дыханию. В тени занавесок я вижу перед собою пристальность его взгляда. Каждую минуту его рука, спускаясь с постели, задевает мою; с губ его просятся наружу какие-то недоконченные слова, обрывки слов, которых не разберешь.

В открытое окно, поверх больших черных деревьев, входит и стелется по паркету белый, электрический, как в балладе, лунный свет… В зловещем молчании слышится только звук часов нашего отца, по которым я время от времени проверяю пульс младшего его сына.

Несмотря на три приема брома, взятых в четверти стакана воды, он ни минуты не спит; голова его ходит по подушке беспрерывным движением, справа налево, поскольку полна бессмысленным шумом парализованного мозга. Он пробует произносить то одним то другим углом рта наброски фраз, обломки слов, недоделанные слоги, сначала выталкиваемые силой, но под конец замирающие, как вздохи…

Вдали слышно, как воет собака, воет к смерти… А вот и час, когда просыпаются дрозды и слышится свист их в заалевшем небе. За занавеской все еще светит белый луч взгляда его полузакрытых глаз, не спящих при видимой недвижности…

Третьего дня, в четверг, брат еще читал мне «Замогильные записки» – это ведь было единственное занятие, единственное развлечение бедного ребенка. Я заметил, что он устал, читает плохо, и попросил его прервать чтение, предложил прогуляться в Булонском лесу. Он несколько упирался, потом уступил; вставая, чтобы выйти вместе со мной из комнаты, он пошатнулся и упал в кресло. Я поднял его, понес на кровать, спрашивал, что с ним, хотел заставить его говорить, хотел услышать его голос…

Увы, как и во время первого припадка, он испускал одни звуки, уже не слова. Обезумев от страха, я спросил его, узнает ли он меня. На это он ответил резким насмешливым хохотом, будто хотел сказать: «Неужели ты так глуп, что спрашиваешь?» Последовала короткая минута спокойствия; кроткий, улыбающийся взгляд его вглядывался в меня. Я поверил, что этот припадок походит на тот, что произошел в мае… Но вдруг Жюль запрокинул голову и закричал хриплым, гортанным, страшным голосом. Я поскорее затворил окно.

В тот же миг по его красивому лицу побежали судороги, искажая все формы, сдвигая с места все черты; ужасные конвульсии дергали руки, будто выворачивая их, а перекосившийся рот выплевывал смешанную с кровью пену. Я сидел у его изголовья, держал его руки в своих, прижимал к сердцу, к груди его голову; я чувствовал, как его предсмертный пот смачивает мне понемногу сорочку и наконец течет по моим бедрам.

За этим припадком последовали другие, не такие сильные, во время которых его лицо приняло прежний вид. Вслед за припадками наступили спокойствие и тихий бред. Он поднимал руки над головою, протягивая их к какому-то видению, призывая его поцелуями. Он куда-то порывался идти, в усилиях, похожих на полет раненой птицы, в то время как на его успокоившееся лицо с налитыми кровью глазами, с белым лбом и полуоткрытым ртом с бледно-фиолетовыми губами ложилось выражение уже неземное, затуманенное и таинственное, как на лицах Леонардо.

Но чаще всего он бывал во власти кошмаров, судорожно и испуганно сжимался, прячась под одеяло, как будто спасаясь от призрака, упрямо усевшегося в глубине полога, и возмущался против него бессвязною речью; весь дрожа, он показывал пальцем на призрак, раз даже крикнул очень внятно: «Уйди прочь!»

Это были потоки оборванных фраз, сказанных тем ироническим тоном, с тем наклоном головы, с тем презрением ума и негодованием, которые были свойственны ему, когда при нем говорили какую-нибудь глупость или расхваливали что-нибудь нестоящее. Иногда, в непрерывном волнении лихорадки и бреда, он повторял какие-то действия из своей прежней жизни: делал жест, будто надевает лорнет, поднимал те гири, которыми я мучил его последнее время, занимался, наконец, своим ремеслом – делал вид, будто пишет.

Бывали беглые мгновения, когда блуждающие глаза его останавливались на моих глазах, на лице Пелажи и, казалось, узнавали нас. Но очень скоро его опять отвлекали то страшные, то смеющиеся видения…

Вчера вечером доктор Бени-Бард сказал мне, что все кончено: началось размягчение мозга внизу черепа, в затылке, и не осталось ни малейшей надежды. Затем – кажется, но я его уже не слушал – он говорил о нервах грудной клетки, поврежденных вследствие этого размягчения, и о скоротечной чахотке. Недавно еще, в тот день, когда я понял, что он не поправится, гордость, гордость за нас обоих говорила мне: «Лучше пусть умрет». Теперь я только прошу сохранить мне его в живых, хоть слабоумным, хоть беспомощным, на коленях прошу об этом.

Думать, что эта задушевная, неразлучная, двадцатидвухлетняя связь, эти дни и ночи, всегда, с самой смерти нашей матери в 1849 году, прожитые вместе, что всё это долгое-долгое время, за которое мы только два раза разлучались на целые сутки, – думать, что все это кончено, кончено навсегда! Не будет его около меня на прогулках. Не будет за столом против меня. Сквозь сон не буду чувствовать я, что он спит в комнате рядом. Не будет у меня его глаз, чтобы вместе видеть страны, картины, современную жизнь. Не будет рядом его ума, близнеца моему, чтобы раньше меня говорить то, что я хотел сказать, выражать то, о чем я думал. Через несколько дней, через несколько часов в мою жизнь, так всецело наполненную этою привязанностью, этим моим единственным счастьем, войдет самое ужасающее одиночество на земле – одиночество человека, потерявшего всё, что ему дорого.

Жертвами какого искупления мы избраны, спрашиваю я себя, мысленно переживая всю ту жизнь, конец которой наступит через несколько часов, – жизнь, которая от литературы, от упорного желания славы получила одно только презрение, оскорбления и свистки. Эта жизнь пять лет борется с ежедневными страданиями и кончается вот такою нравственною и физическою агонией; всюду, все время я вижу преследование убийственного рока. О милосердие, божественное милосердие! Как мы были правы, сомневаясь в нем!

Продолжение ночи с субботы на воскресенье, 4 часа утра. Смерть приближается, я это чувствую по его учащенному дыханию, по волнению, наступившему за относительным спокойствием вчерашнего дня. Я узнаю ее по всем тем знакам, что она накладывает на его лицо. Бедная голова его запрокинута на белой подушке, и резкая тень его похудевшего профиля с длинными усами обозначается ясно при свете догорающей свечи, при первых лучах рассвета.

Этот рассвет, эта зелень деревьев, выступающая из тени, это пробуждение неба и птиц с их блаженными звуками совпадают с агонией, с концом молодой жизни – как это ужасно! Свет падает на него, на его лицо, обрисовывает впадины и тени глаз и рта, и я вижу на этом любимом лице лишь суровую маску смерти.

10 часов утра. Минуты я отсчитываю по этим мучительным выдохам его короткого, тревожного дыхания.

Выражение этого лица в его золотисто-дымчатых тонах с каждой минутой все более и более становится похожим на головы Леонардо. И, глядя на его черты, я вспоминаю юношу с таинственным взглядом и загадочной полуулыбкой на какой-то старой, почерневшей от времени картине в одном из итальянских музеев.

В эту минуту я проклинаю литературу. Может быть, без меня он стал бы живописцем. С его дарованием он сделал бы себе имя, не изломав мозга, и был бы жив.

Я не взял ни сиделки, ни сестры. Глаза умирающего, если сознание будет им дано хоть на один миг, не должны встречать чужого лица.

Матушка! Умирая, вы вложили в мою руку руку вашего дорогого, самого любимого дитяти, вручили мне сына с таким взглядом, какой не забывается, – довольны ли вы мною?..

4 часа дня. Столько страданий, чтобы умереть! Такие мучительные усилия, чтобы проглотить кусочки льда не крупнее булавочной головки! Дыхание гудит, как контрабас, прерываясь продолжительным, хриплым стоном, раздирающим душу. В этом стоне прорываются слова, фразы, которых не уловить, но мне кажется, я слышал: «Мама, мама, ко мне, мама…» Два раза он внятно проговорил имя одной любимой женщины: «Май-я, Май-я».

Когда я вижу против себя за обеденным столом кресло, которое вечно будет не занято, слезы падают мне на тарелку и я не могу есть.

Не иметь веры – вот несчастье. Я дотянул бы оставшиеся мне дни среди успокоительно отупляющего однообразия жизни, посвященной Богу.

8 часов. Мятежное сердце точно приподнимает кости и кожу на его груди, шумное дыхание выходит с трудом, будто из глубины желудка.

Ночь с воскресенья на понедельник. Профиль Пелажи склонен над небольшим молитвенником, черная тень отражается на белой груде подушек, где исчезла голова больного и откуда слышен один только хрип.

Всю ночь раздается этот душераздирающий звук дыхания, похожий на звук пилы по мокрому дереву; он ежеминутно прерывается мучительными стонами и жалобными охами. Всю ночь его грудь бьется и приподнимает простыню. Бог не хранит меня от агонии того, что мне дорого, избавит ли он меня от вида последних конвульсий?

30 июня, понедельник, 5 часов утра. Ранний утренний свет скользит по его лицу: оно приняло кирпично-желтый, земляной оттенок смерти. Глаза в слезах, глубоко запавшие, с мрачным взглядом. В этих глазах выражение несказанного страдания и скорби. Создать такое существо, умное, самобытное, и сломить его в тридцать девять лет! Зачем?

9 часов. В мутных глазах вдруг появляется просвет улыбки, рассеянный взгляд долго останавливается на мне, будто медленно погружается в глубину… Трогаю его руку – мокрый мрамор.

9 часов 40 мин. Он умирает. Он умер. Слава Богу! Он умер после двух-трех тихих вздохов, как засыпает маленький ребенок!

Страшна неподвижность этого тела под простыней, когда в нем нет уже легких подъемов дыхания, нет жизни сна.

Глаза его вновь открылись всё с тем же страдальческим взглядом, как в последние дни жизни. Голова слегка приподнята на подушке, и кажется, будто он слушает что-то с тем высокомерным презрением, какое у него являлось всегда, когда говорилось что-нибудь плоское или пошлое. От всего лица веет грустью, слегка саркастическою. Взгляд будто следует за вами, после того как вы встретились глазами; минутами получалась бы иллюзия жизни, если бы не фиолетовый цвет ногтей на бледных руках его.

Обеды Маньи были учреждены Гаварни, Сент-Бёвом и нами обоими. Гаварни умер. Сент-Бёв умер. Брат мой умер.

Удовольствуется ли смерть одной половиной нас обоих или унесет скоро и меня? Я готов. Чем больше я на него смотрю, чем больше изучаю его черты, чем дольше вижу на этом лице невыносимое выражение нравственного страдания – не видал никогда, чтобы оно так долго держалось на лице покойника, – тем больше меня поражает сокрушающая душу грусть. И я будто читаю за пределами жизни его сожаление о неоконченном труде, о жизни, о старшем брате…

Вторник, час ночи. В ниспадающей тени полога вокруг его головы свет зажженной на ночном столике свечки, колеблемый ночным ветерком, придает его лицу оттенок жизни. Странно, но в эту ночь, первую ночь после смерти брата, я не чувствую отчаяния последних дней, не испытываю того раздирающего душу чувства, которого ожидал. Во мне подымается лишь какое-то мягкое и грустное умиротворение от сознания, что он избавился от мучений жизни. Но подождем, что будет завтра.

Сегодня утром, встав с постели, где я проспал несколько часов, я вижу, что он сохранил свое вчерашнее выражение, но уже под желтой окраской согретого воска. Я тороплюсь, спешу вобрать в себя это обожаемое лицо. Недолго уже мне смотреть на него… Слышно, как стучат на лестнице: это стучат металлические ручки гроба, который поторопились принести в виду сильной жары.

Имя – Жюль де Гонкур, – которое я так часто читал рядом с моим на обложке книги или в газете, я читаю сегодня на медной дощечке, вставленной в дубовый гроб.

На железной дороге, в первую нашу поездку в Виши, он страдал от приступа печени и спал, запрокинув назад голову. На один миг я увидел тогда в живом лице его лицо покойника. С того дня, каждый раз, как ему становилось хуже и меня брало беспокойство за него, это лицо являлось предо мною, как только я закрывал глаза.

Пелажи говорит: «Надо поесть, чтобы завтра были силы, завтра трудный день».

Перед трупом того, кто так любил меня, для кого только то и было хорошим, настоящим, что делал и говорил я, – меня мучит совесть за те выговоры, за ту суровость, за всю ту умную и жестокую систему действий, которой я думал вывести его из апатии, вернуть ему силу воли… Ах, если б я знал! Я бы всё скрывал, таил от него, всё смягчал, я бы только старался сделать из окончания его жизни то, что сделала бы из нее фантазия самой глупой материнской любви.

Вспоминаю грустные слова, часто составлявшие весь наш разговор.

– Что с тобой?

– Упадок духа…

– Отчего?

– Не знаю.

О, нет, он знал, он отлично знал. За два дня до последнего припадка он сказал своей любовнице, приходившей навестить его (я в то время ходил вниз за водой для него) – он сказал ей и не велел говорить мне: «Милая моя Мария, я очень плох, от этой болезни не выздоравливают, и смерть моя очень недалеко».

В двенадцать часов я увидал в дверях столовой шляпы четырех людей в черном. Мы пошли наверх, в маленькую комнату… Они сняли одеяло, накинули на него простыню и в одну секунду сделали из его худого тела длинный сверток. «Тише, – говорил я, – тише! Я знаю, что он умер, но все равно, тише».

Потом его уложили в гроб, устланный каким-то душистым порошком. Один из этих людей сказал:

– Если больно смотреть, то лучше вам выйти.

Я остался!

Другой прибавил:

– Может быть, вы пожелаете положить ему в гроб что-нибудь на память, так это лучше сделать прямо теперь.

Я сказал садовнику:

– Подите, срежьте в саду все розы, пусть он хоть это возьмет с собой из дома, который одно время так любил.

Набросали роз во все впадины кругом тела; одну белую розу я положил на простыню, немного приподнятую у губ. Потом завинтили крышку.

Кончено. Я сошел вниз.

Вместе с дружески нежной статьей Банвиля я получил из Англии письмо, помеченное днем смерти Жюля.

В этом письме один тамошний издатель просил разрешить ему перевод «Марии-Антуанетты». Это порадовало бы его…

22 июня, среда. Погода великолепная. Солнце заливает комнату через открытое окно, играет на крышке гроба, на цветах большого букета, поставленного в головах. Между этими цветами есть один цветок магнолии. За расцветом его бутона брат следил еще сам с любопытством и удовольствием, вспоминая любимую магнолию Шатобриана в его доме в Валле-о-Лу.

В комнате беспорядок, как перед отъездом. Одну секунду, нет, четверть секунды, одно мгновение, когда рассудок не поспевает за вами, мне думается – а гроб стоит тут же, – что Жюль пошел за экипажем, чтобы нам ехать, как всякий год, в Бар-сюр-Сен.

Глаза мои блуждают в небольшой комнатке по всем знакомым, привычным вещам, с которыми он прощался на ночь и здоровался, просыпаясь. Вот полог его кровати, сделанный из портьер нашей гостиной на улице Cен-Жорж: на их розовом фоне я когда-то, очень давно, написал акварелью портрет моего дорогого мальчика. Смотрю на большой рисунок кисти Ван Лоо, женский портрет, который он купил со мной вместе, в тот последний раз, когда мы были на аукционе. Смотрю на большой стол, как в студии художников, за которым мы так долго работали вместе; он еще запачкан чернилами нашей книги о Гаварни.

Долго допрашивая себя, я убеждаюсь наконец, что он умер от труда над формой, от заботы о слоге и стиле. Я вспоминаю теперь, как после целых часов, проведенных за переделкою, за исправлением какого-нибудь отрывка, после многочисленных усилий, потраченных на совершенство слова, в старании взять от французского языка все, что он может дать, и даже более того… после такой упорной, настойчивой борьбы, во время которой иногда случались и досада, и гнев бессилья, – я вспоминаю сегодня, как он опускался на диван в каком-то странном, бесконечном изнеможении, а потом молчаливо и долго курил…

9 часов. Вот звук церковных колоколов.

Надо думать о мелочах текущей жизни, надо отправлять письма.

10 часов. В саду я натыкаюсь на двух факельщиков, усевшихся на черные деревянные колоды среди высоких церковных подсвечников, залитых солнцем.

Гроб спускают по ступеням лестницы, где я столько раз, незаметно для него, поддерживал сзади равновесие его шаткой походки.

Среди людей, ожидающих нас в саду, я не узнаю одного старика. Велю спросить, кто это. Мне отвечают, что это Раво. Раво – это целый мир воспоминаний. Раво – старый кучер моих пожилых кузин де Вильдёй, славный человек. Лет тридцать тому назад – потом я его уже не встречал – он доставлял большую радость моему Жюлю, когда сажал его рядом с собою на козлы и давал вожжи в его маленькие ручки.

Несмотря на всё то, что видят мои глаза, несмотря на все то, что открывается моим чувствам из ужасной истины, – представление о вечной разлуке не укладывается у меня в мозгу. Беспощадное «никогда» никак не может стать частью моей мысли. Всё, что делается вокруг меня, представляется мне как-то смутно, как при наступлении обморока, и в ушах у меня по временам шумит, как от сильной воды, протекающей неподалеку.

Вижу, однако, что Готье и Сен-Виктор плачут. О! убийственно это церковное пенье с его вечным, неумолимым «Покойся с миром!». Ну да, конечно, после такой жизни, полной труда и борьбы, покой – самое меньшее, что он должен получить!

На кладбище мы едем по той же дороге, по которой так часто ездили к принцессе, потом теми же бульварами, где так часто блуждали в поисках наших описаний, когда писали «Жермини Ласерте» и «Манетт Соломон»… Потом я впадаю в какую-то дремоту, и меня встряхивает при крутом повороте на кладбище.

И вот я вижу, как он скрылся в склепе, где лежат отец и мать и где осталось еще место для меня.

Дома я лег в постель, положил поверх простыни его портреты и до ночи оставался с его образом.

23 июня, четверг. Сегодня утром я захожу в его комнату наверху и сажусь против пустой постели, с которой я каждый день заставлял его подыматься даже в сильнейшие холода прошлой зимы, чтобы идти с ним на обливания, который, как я думал, вылечат его.

На этой постели, за эти последние месяцы болезни, слабости, неловкости, я ему часто помогал одеваться и раздеваться. На ночном столике остался том, лежавший под подушкой, чтобы приподнять грустную голову покойника; цветы, которыми я засыпал его агонию, сгорели в камине и смешались с бумажками от свечей, горевших около его гроба; а на рабочем столе, вместе с письмами и визитными карточками, полученными в первую минуту, валяется и молитвенник Пелажи.

26 июня, воскресенье, Бар-сюр-Сен. Места, где сохранилось нечто из моей прежней жизни, теперь молчат, не говорят мне ничего нового, заставляют только вспоминать. В этом доме мы всегда бывали вдвоем, и теперь минутами случается, что я думаю о нем, будто он жив, или просто забываю, что он умер. Случаются звонки, при которых мне хочется вскочить со стула, думая, что это Жюль возвращается и дернул второпях колокольчик, бросая в дверях служанке: «Где Эдмон?»

30 июня, четверг. Я так несчастен, что возбуждаю вокруг себя какую-то особенную женскую сентиментальность. Что за милое письмо написала мне госпожа ***, и какую невыразимую нежность приносит оно мне!

Я никак не могу отделаться от одного воспоминания. Одно время я вздумал играть с братом на бильярде. Хотел развлечь его, но только мучил. Как-то раз, когда, вероятно, боль не давала ему играть внимательно и он то и дело попадал мимо, я слегка ударил его кием по пальцам. «Как ты груб со мною!» – сказал он. Тон его упрека – не то кроткий, не то грустный – всё еще звучит у меня в ушах.

18 июля. Я не болен, но тело мое не хочет ни ходить, ни действовать; ему противно всякое движение; оно жаждет неподвижности факира. Притом у меня непрерывно то нервное ощущение пустоты под ложечкой, которое вызывается глубоким потрясением; оно становится еще мучительнее от страха перед большой войной, которая теперь затевается[81].

23 июля, суббота. Хотелось бы мне увидеть его во сне. Мысль моя, весь день занятая им, надеется встретить его ночью, призывает его, желает его утешительного воскрешения в обманчивой правдивости сновидения. Но сколько я ни вызываю его, ночи мои пусты и не приносят мне воспоминаний о нем.

Сердце мое не лежит ни к чему; нет ни к чему охоты. Мой молоденький кузен Лабиль, прозванный нами в детстве Моряк, потому что готовился к службе на море, хотел увезти меня за границу – я не решился. Представлялся случай сдать дом – я колебался. У меня нет силы, необходимой для какого бы то ни было решения.

30 июля. В этом городе, в этом доме, куда мы каждый год приезжали вместе в течение двадцати двух лет, каждый шаг пробуждает прошлое, из которого встают воспоминания.

Тут было наше убежище после смерти матери, наше убежище после смерти старой Розы, тут проводили мы каждое лето каникулы после зимней работы, после каждой книги, выпущенной весной. На тропинках, где пахнет лавандой, по берегам Сены, у порогов реки, через которые мы перебирались с длинными палками, мы вместе составляли описания для «Шарля Демайи». В церкви мы вместе рисовали витражи, изображающие масленичное шествие быка. В винограднике мы узнали о смерти Гаварни. Здесь, на эту постель, которая осталась такою же, с тех пор как Жюль лежал на ней рядом со мной, бросили однажды рано утром письмо Тьерри, в котором он торопил нас вернуться в Париж, чтобы начать репетиции «Анриетты Марешаль».

И возвращаясь к началу, к самому началу тех лет, я вижу, как мы выходим из этой двери в своих белых блузах, с котомками за спиной – пускаемся в путешествие по Франции, в 1849 году. Он был такой хорошенький, розовощекий, еще безбородый; в деревнях, где мы проходили, его принимали за женщину, похищенную мною.

21 августа. В Булонском лесу. Когда смотришь, как падают под топором большие деревья – падают, шатаясь, как раненные насмерть, – когда видишь там, там, где была завеса зелени, поле, на котором белеют торчащие, как зубья гигантской бороны, острия кольев, тогда сердце наполняется ненавистью к пруссакам, виновникам всех этих убийств природы.

Я каждый вечер возвращаюсь по железной дороге с одним стариком, имени которого не знаю, умным и болтливым стариком: он, кажется, пожил во всех сферах общества и знает секретную хронику всего света.

Вчера он говорил об императоре, рассказывал про его женитьбу. Говорил, что анекдот этот пересказывал ему Морни, который его слышал от самого императора[82]. Однажды император спрашивал девицу Монтихо, очень настоятельно спрашивал, призывая ее к ответу, как взывают к чести мужчины, спрашивал ее, нет ли у нее какой-нибудь серьезной привязанности. Mадемуазель де Монтихо будто бы ответила:

– Не хочу вас обманывать, государь, и признаюсь, что сердце мое говорило, и даже не раз, но в одном могу вас уверить – я всё еще девица Монтихо.

На это уверение император ответил:

– Сударыня, быть вам императрицей![83]

27 августа, суббота. Золя пришел ко мне завтракать. Он говорил о задуманной им серии романов: честолюбие заставляет его взяться за эту эпопею в девяти частях, естественную и социальную историю одного семейства – с описанием темпераментов, характеров, пороков и добродетелей, по-разному развиваемых средою и разнообразно освещаемых, как отдельные уголки сада: где освещенные солнцем, а где погруженные в тень.

Вот его слова: «После скрупулезнейшего анализа чувств, который выполнил Флобер в "Госпоже Бовари", после утонченного анализа всех артистичных, пластических и нервных явлений, который проделали вы, после всех этих "ювелирных" вещей, этой чеканной работы, нет уже места молодым; им нечего делать! Сочинять, измыслить новый персонаж положительно невозможно; теперь разве только большим числом томов, грандиозностью замысла можно еще воздействовать на публику».

3 сентября. Что за жизнь среди этой великой и ужасающей неизвестности, которая окружает и давит нас!

Что за зрелище представлял собою сегодня Париж при известии о поражении Мак-Магона и о взятии в плен императора! Кто опишет уныние лиц, бессознательные шаги, бесцельно топчущие асфальт взад и вперед, черные пятна людей, собравшихся около мэрий, осаду газетных киосков, тройную линию читателей газет под каждым газовым рожком, тревожное шушуканье консьержей и лавочников у дверей, а там, за прилавками, на стульях, убитые позы женщин, одних, без мужей… Потом грозный гул толпы, в которой, вслед за оцепенением разражается гнев; масса людей, бегущих по бульвару с криком: «Поражение! Да здравствует Трошю!»[84]

6 сентября, вторник. Застаю за обедом у Бребана Ренана. Сидит один за большим столом в красном зале, читает газету, в отчаянии размахивая руками.

Входит Сен-Виктор, опускается на стул и восклицает:

– Апокалипсис!

Нефцер, Шарль Эдмон, Бертло[85] приходят один за другим, и обед протекает среди грустных речей. Говорят о поражении и о невозможности сопротивления, о бездарности правительства национальной обороны, о незначительности их авторитета у дипломатического корпуса и у правительств нейтральных государств. Клеймят дикость пруссаков, воскрешающих времена вандалов Гейзериха…

В течение разговора кто-то замечает:

– Оружие, требующее точности, не подходит французскому темпераменту. Наш солдат любит стрелять быстро, бросаться в штыки, а когда это невозможно, он парализован. Сделаться из человека машиной – это не по его части. В этом в настоящую минуту преимущество пруссаков.

Ренан, вскинув голову, отвечает:

– Во всех предметах, которые я когда-либо изучал, я бывал поражен превосходством немецкого ума и немецкого труда. Не удивительно же, если в военном искусстве, которое, по правде сказать, есть искусство низшее, они достигли того же превосходства, какое я констатировал, повторяю, во всех отраслях, изученных мною и хорошо мне знакомых… Да, господа, немцы – раса высшая!

– О-о-о, – раздалось со всех сторон.

– Да, гораздо выше нас, – продолжает, оживляясь, Ренан. – Католицизм делает из людей кретинов, воспитание иезуитов или монахов в школах для бедняков задерживает и душит добродетели высшего порядка, тогда как протестантизм их развивает.

И тут тихий болезненный голос Бертло низводит наши умы с высоты ренановских речей к угрожающей действительности:

– Господа, вы, может быть, не знаете, что мы окружены страшным количеством керосина, лежащего на складах у застав под Парижем, но из-за пошлины не ввезенного в город. Если пруссаки завладеют им и выльют его в Сену, то превратят ее в огненный поток, от которого загорятся оба берега. Так спалили арабский флот греки…

– Почему не предупредить об этом Трошю?

– Разве у Трошю есть время заниматься еще и этим?

Бертло продолжал:

– Если не взорвут шлюзы на Марне, то вся тяжелая артиллерия пруссаков прикатит по ней как раз к стенам Парижа. А додумаются ли их взорвать? Я мог бы многое рассказать – хватило бы до завтрашнего утра!

Я спросил его, надеется ли он, что комитет, в котором он состоит председателем, изобретет какой-нибудь новый истребительный снаряд[86].

– Нет, – отвечал Бертло, – мне не дают ни денег, ни людей, а я каждый день получаю по 250 писем. Нет времени для экспериментов. Можно бы кое-что и испытать, кое-что придумать, но времени, времени не хватает для большого опыта! Да и для того, чтобы ознакомить с ним военных. С одним артиллерийским тузом я говорил о керосине. «Да, говорит, его использовали еще в IX веке». – «Но американцы, в последнюю войну…» – «Правда, – отвечает мне он, – но это вещь опасная, мы же не хотим взорвать самих себя»… Видите, – прибавил Бертело, – и все у нас так!

Разговор за столом переходит на предполагаемые условия, которые нам предъявит прусский король: уступка части броненосного флота, смещение границ – некоторые уже видели это на новой карте у Этцеля[87], смещение, отнимающее у Франции несколько департаментов.

Обращаемся с расспросами к Нефцеру, но он не отвечает прямо и со свойственным ему тонким скептицизмом, прикрытым громким смехом, со своим тяжеловатым эльзасским акцентом, издевается над Гамбеттá, который, будто бы отправил в Страсбург нового мэра, труса, на место прежнего, мужественно сражавшегося[88]. Он обвиняет X… разбогатевшего на строительстве укреплений, а затем и других инженеров, которые, как говорят, записывают по триста рабочих там, где их работало всего пятьдесят.

Ренан, упорно держась своей мысли о превосходстве немцев, продолжает развивать ее двум своим соседям, пока Дюмениль не перебивает его новой выходкой:

– Что касается чувства независимости ваших немецких крестьян, то могу вам сказать, что я сам видел, когда охотился в Бадене, как их посылают за убитой дичью пинком в зад.

– Прекрасно, – отвечает Ренан, вдруг отвлекаясь от своей мысли, – я предпочитаю крестьян, которых толкают ногою в зад, нашим крестьянам, из которых общее голосование сделало наших хозяев…

Бертло продолжает свои горестные разоблачения.

Наконец я восклицаю:

– Значит, все кончено, нам остается только воспитать новое поколение для отмщения!

– Нет, нет! – кричит Ренан, вскакивая уже побагровевшим. – Нет, не месть! Пусть гибнет Франция, пусть гибнет Отечество! Царство Долга и Разума превыше всего!

– Нет, нет! – вопит в ответ весь стол. – Нет ничего выше Отечества!

Ренан встает и не совсем трезвыми шагами ходит вокруг стола, размахивая своими коротенькими ручками, цитируя отрывки из Писания и повторяя, что в них «всё!». Потом он подходит к окну, под которым продолжается обычное беспечное движение Парижа, и говорит мне:

– Вот что нас спасет: безучастность этого населения!

10 ноября, четверг. В эти дни все, положительно все, кого я вижу, нуждаются в душевном успокоении, в нравственном отдыхе; все хотят бежать из Парижа. Каждый говорит: «Как только это кончится, я уеду» – и называет какой-нибудь уголок Франции, неопределенный клочок земли где-нибудь в деревне, где можно будет вдали от Парижа и от всего, что его напоминает, по целым часам ничего не думать, ничего не помнить.

Очень возможно, что тот наш великий 89-й год, к которому никто даже из противников не подходит иначе, как с низкими поклонами, не так уж счастливо повлиял на судьбы Франции, как думали до сих пор. Может быть, теперь увидят, что, начиная с этого года, наша жизнь стала чередой подъемов и падений и вся состояла из починок общественного строя, который у каждого поколения требовал нового «избавителя». В сущности, французская революция убила дисциплину в народе, убила ту самоотверженность личности, которая раньше воспитывалась религией и другими идеальными чувствами. А то, что уцелело из этих немногих идеальных чувств, убито сначала нашим первым избавителем, Людовиком Филиппом, и фразою его первого министра «Обогащайтесь!»[89], обращенной к зарождающемуся среднему классу, а затем вторым нашим избавителем, Наполеоном III, его примером и примером его двора, как бы говорившими нам: «Наслаждайтесь!» И когда погибли все бескорыстные чувства, всеобщее избирательное право, это разрушительное, дезорганизующее мнение низших слоев общества, превратилось в настоящую власть над Францией.

У другого народа, у народа, всерьез любящего свободу и равенство, у народа образованного, одаренного критическим умом, 1789 год мог бы начать собою новую эпоху; но для темперамента Франции – скептического, хвастливого и беспечного – 89-й, думается мне, оказался пагубным.

12 ноября, суббота. Пусть не вздумает потомство воспевать грядущим поколениям героизм парижанина 1870 года. Весь героизм его состоял в том, что он ел бобы, приправленные не совсем свежим маслом, и ростбиф из конины вместо говяжьего – и то не замечая этого: парижанин не знает толку в еде.

13 ноября, воскресенье. Среди всего, что в настоящую минуту давит жизнь и грозит ей, есть одно, что ее поддерживает, подстегивает и почти заставляет любить – это тревога. Проходить под пушечными выстрелами, отваживаясь на прогулку до конца Булонского леса; видеть – например, сегодня – пламя, выбивающееся из домов в Сен-Клу; жить в постоянно окружающей вас тревоге, среди войны, чуть ни задевающей вас самих; близко соприкасаться с опасностью, всегда чувствовать, как у вас ускоренно бьется сердце, – всё это имеет свою прелесть, и я чувствую, что, когда это кончится, за лихорадочным наслаждением наступит скука – плоская, плоская, плоская.

1871

1 января, воскресенье. Какой грустный день для меня этот первый день года, который я осужден прожить в одиночестве, как и все последующие.

От плохой пиши, от постоянно прерываемого пушечной пальбою сна у меня сегодня мигрень. Я весь день пролежу в постели.

Бомбардировки, голод, сильный мороз – вот подарки к Новому году. Ни разу с тех пор как стоит Париж, не было в Париже подобного Нового года; и, несмотря ни на что, пьянство сегодня вечером наполняет улицы животным весельем.

Этот день наводит меня на следующую мысль: скептику, сомневающемуся в прогрессе, очень интересно и почти забавно констатировать, что в 1871 году первобытная сила, несмотря на столько лет культуры, несмотря на все проповеди о братстве народов и даже вопреки множеству договоров, обеспечивающих равновесие сил в Европе, грубая, повторяю я, первобытная сила может еще действовать и властвовать так же беспрепятственно, как во времена Аттилы.

24 января, вторник. Винуа заменяет Трошю[90]. Это перемена доктора у постели больного перед самой смертью.

Пальбы не слыхать. Почему? Приостановка этого грохота кажется мне дурным предзнаменованием.

Хлеб нынче такого качества, что последняя оставшаяся в живых из моих кур, рябенькая, забавная курочка, увидев его, ропщет, плачет, стонет и только поздно вечером решается поклевать его.

На бульваре против «Комеди Франсез» я попадаю в толпу, запрудившую улицу и загородившую дорогу омнибусам. Уж не новое ли это восстание? Нет, все эти задранные вверх головы, все эти руки, указывающие на что-то, все эти колеблющиеся дамские зонтики, это тревожное и радостное ожидание – всё это из-за голубя, может быть, принесшего депеши и севшего на одну из печных труб театра. В этой толпе я встречаю скульптора [Эрнеста] Кристофа; он говорит, что начались переговоры о капитуляции.

У Бребана, в маленьком зале, смежном с кабинетом, где скоро будут обедать, все расселись, убитые, на диван, по креслам и тихо, как в комнате больного, говорят о том, что ожидает нас завтра.

Уж не сумасшедший ли Трошю? Кто-то сообщает, что видел афишу – напечатанную, но не расклеенную, – предназначенную для войска, где Трошю говорит о Боге и о Мадонне, как мог бы говорить о них какой-нибудь мистик.

Другой из собеседников замечает, что оба они – и Трошю, и Фавр – тем именно и преступны, что с самого начала в душе были согласны с людьми, которые отчаивались и проповедывали безнадежность, а между тем и речами, и прокламациями своими до сих пор поддерживают в толпе ожидание спасения, уверенность в спасении. А это, прибавляет Дюмениль, опасно: капитуляцию подпишут, а – кто знает? – мужественная часть Парижа ее, пожалуй, и не примет.

Ренан и Нефцер делают отрицательные жесты.

– Берегитесь, господа, – продолжает Дюмениль, – мы говорим не о революционной части общества, мы говорим об энергичной буржуазной части общества, о той части войска, которая дралась, хочет драться и не может согласиться вот так, сразу, сдать ружья и пушки.

Два раза уже докладывали, что обед подан, но никто не слышит. Садимся, наконец, за стол. Каждый вынимает свой кусок хлеба. Кончили суп, а между тем Бертло принимается за объяснение наших неудач:

– Нет, дело не в преимуществе их артиллерии, а в том, что я вам сейчас скажу! Когда прусский начальник главного штаба получает приказ направить такой-то корпус на такую-то точку к такому-то часу, он берет карты, изучает местность, почву, рассчитывает, в какое время каждый корпус пройдет известную часть расстояния. Если он заметил откос, то берет свой инструмент (забыл, как он называется) и соображает, какая должна быть задержка. Одним словом, раньше, чем он ляжет спать, он уже нашел все десять дорог, по которым пойдет войско. Наш офицер главного штаба ничего подобного не делает; вечер он отдает увеселениям, а наутро, придя на место, спрашивает, собрались ли войска и где тот пункт, который предстоит атаковать. С самого начала кампании – и я повторяю: вот в чем причина наших неудач, – от Виссамбурга до Монтрету, мы ни разу не сумели собрать войско в определенном месте в назначенное время.

Подают седло барашка.

– О, – говорит Эбрар[91], – в следующий раз нам подадут самого пастуха. Эта баранья вырезка не что иное, как отменная собачья вырезка.

– Собачина? Вы говорите, что это собачина?! – восклицает Сен-Виктор плаксивым голосом капризного ребенка. – Гарсон, скажите: ведь это не собачина?

– Да вы уже в третий раз едите здесь собачину!

– Нет, неправда!.. Месье Бребан – честный человек, он бы нас предупредил. Собачина – нечистое мясо, – продолжает Сен-Виктор с комичной гримасой. – Конину – так и быть, но собачину!..

– Собачина или баранина, – бормочет Нефцер с полным ртом, – но я никогда не ел более вкусного мяса. А вот если бы Бребан подавал крысу… Я пробовал. Очень вкусно: что-то среднее между свининой и куропаткой.

Во всё время этой беседы Ренан кажется озабоченным: он бледнеет, зеленеет, затем бросает свою порцию на стол и исчезает.

– Вы знаете Винуа? – спрашивает кто-то Дюмениля. – Что это за человек, что он сделает?

– Винуа, – отвечает Дюмениль, – хитрец, он ничего не будет делать, разве изобразит из себя жандарма.

Затем следует выпад Нефцера против газет и журналистов. Апоплектическое его сложение сказывается с особенною яркостью: в нескладной речи, минутами буквально задыхаясь от ярости, восстает он против глупости, против невежества и вранья своих собратьев, которых он называет виновниками войны и которых обвиняет в роковом исходе ее.

Тут Эбрар требует молчания и, вынув из кармана листок бумаги, восклицает:

– Послушайте, господа, вот письмо мужа одной хорошо известной дамы: господина Дюдевана, мужа госпожи Санд. Он просит орден Почетного легиона, ссылаясь как на заслуги на свои рога – да, господа, на рога и на семейное несчастье, «принадлежащее истории».

Гомерическим хохотом встречают чтение этого смехотворного прошения. Но скоро опять серьезность положения заставляет нас вернуться к тому, как будут вести себя по отношению к нам пруссаки. Одни думают, что перевезут к себе наши музеи. Бертло опасается, что они конфискуют и изделия нашей промышленности. Это замечание ведет, уж не знаю какими путями, к длинному спору о красящих веществах, о цвете «турецкий розовый», а оттуда назад – к исходной точке разговора. Нефцер, наперекор другим, утверждает, что пруссаки захотят удивить нас своим бескорыстием, своим великодушием.

Аминь!

Когда мы выходим от Бребана на бульвар, слово «капитуляция», которого еще несколько дней тому назад никто, пожалуй, не решился бы и выговорить, теперь уже у всех на устах.

12 февраля, воскресенье. Был у Теофиля Готье, который из Нейи перебрался в Париж, на улицу Бон, в квартиру для рабочих на пятом этаже.

Я прошел через комнатку, где на подоконниках сидели обе его сестры в жалких платьишках, с седыми косичками, подколотыми под старенькие фуляровые платочки[92]. Мансарда, где сидит Тео, так мала и потолок в ней так низок, что дым его сигары наполняет ее всю. Здесь стоят железная кровать, старое дубовое кресло, стул с соломенным сиденьем, по которому расхаживают и потягиваются кошки, худые кошки голодного времени, какие-то тени кошек. Два-три эскиза висят на стенах и десятка три книг брошено на деревянные, наскоро прибитые полки.

Тео в красном колпаке венецианского фасона и в бархатной куртке, сшитой во время оно для посещений принцессы запросто. Теперь эта куртка такая грязная, такая засаленная, что похожа на куртку неаполитанского повара. И известный учитель словесности напоминает обедневшего дожа, жалкого и печального Марино Фальеро из драмы, сыгранной в захолустном театре[93]. В то время как он говорит – и говорит, верно, как некогда говорил Рабле, – я думаю о несправедливом вознаграждении за труд художника. Я думаю о богатой обстановке Понсона дю Террайля, которую видел сегодня утром: ее увозили куда-то после смерти хозяина, который загребал до 70 тысяч франков в год[94].

24 февраля, пятница. Сегодня вернулось ко мне что-то вроде вкуса к литературе. Утром охватило внезапное желание начать писать «Девку Элизу» – книгу, за которую мы с братом хотели приняться после «Госпожи Жервезе». Я даже набросал на клочке бумаги четыре-пять строчек. Может быть, с них начнется первая глава.

15 апреля. Сегодня утром работаю в саду. Слышу свист нескольких гранат, и два или три осколка падают очень близко. В доме немедленно поднимается крик: «В подвал, все в подвал!» И вот мы в подвале, как и наши соседи. Страшный грохот! Это форт Мон-Валерьен пускает в нас по гранате в минуту. Очень неприятно чувство беспокойства, которое овладевает вами при каждом залпе, в те несколько секунд, пока летит граната и держит вас в страхе, что упадет на дом, на вас самих.

Вдруг страшный взрыв. Пелажи, вязавшая хворост в другом подвале, стоя на коленях, от сотрясения падает оземь. Мы со страхом ждем крушения дома. Ничего. Я высовываю нос в полуоткрытую дверь. Ничего. И тут обстрел начинается опять – и продолжается вокруг нас около двух часов, задевая нас летающими осколками. Еще один осколок гремит по железу крыши. Чувствую страх, страх, которого раньше у меня не было.

Физические силы положительно покидают меня. Я приказываю положить на пол матрац, ложусь на него и лежу в какой-то полудремоте, каком-то оцепенении, сквозь которое ощущаю лишь грохот пушек – и смерть. Вскоре страшная гроза присоединяется к пальбе, и молнии, разрезая небо, приносят мне на дне моего подвала полное ощущение конца света.

Наконец, к трем часам, гроза утихает и стрельба становится реже. В промежутках между бомбардировками я пробираюсь вокруг дома. В самом деле, похоже, будто мой дом сделался мишенью Мон-Валерьена. Три дома, стоящих позади моего, получили только по гранате, а смежный с моим, два раза затронутый гранатами пруссаков, дал теперь трещину шириною с голову, от крыши до фундамента.

Говорят об ужасах предстоящей ночи. Мы расположились в подвале, отдушину заткнули землей и вереском, развели в печи огонь, и Пелажи постелила мне постель под лестницей.

7 мая, воскресенье. В эти жестокие дни я вспоминаю мою тяжелую жизнь и горестные часы, из которых она состоит, кажется, вся. Вспоминаю время, прожитое в коллеже, время более тяжелое для меня, чем для кого-либо другого из-за того чувства независимости, которое все время заставляло меня драться с товарищами сильнее меня. Вспоминаю свое призвание живописца, возможно, археолога, разбитое впоследствии по воле моей матери. Я вижу себя опять студентом, помощником присяжного поверенного, без гроша в кармане, осужденного на любовь в притонах, плохо уживающегося в среде вульгарных, буржуазных, ничего не понимающих однокашников, высмеивающих меня в моих художественных и литературных стремлениях со зрелой рассудочностью старых родственников.

И вот наконец я, не знавший никогда в точности, сколько будет дважды два, питавший отвращение к цифрам, вот я – чиновник казначейства, осужденный с утра до вечера складывать и вычитать. Два года, в которые соблазн самоубийства близко, совсем близко подходит ко мне.

Насилу достиг я независимости, получил возможность наполнить жизнь излюбленным мною трудом, насилу началось счастливое существование вдвоем с братом. Но не прошло и шести месяцев, как, возвращаясь из Африки, я заболеваю дизентерией; два года она держит меня между жизнью и смертью и навсегда расстраивает мне здоровье. На мою долю выпало лишь одно великое наслаждение: отдавать жизнь той работе, для которой я рожден, но и то среди нападок, ненависти, злобы, подобных которым, смею сказать, не встречал никто из наших современных писателей.

В борьбе проходит несколько лет. Брат мой долго страдает печенью, я – болезнью глаз. Потом брат заболевает, сильно заболевает, целый год болеет самой страшною болезнью, какая только могла опечалить сердце и ум, нераздельно связанные с его сердцем и умом. Потом он умирает. И тотчас же после его смерти в моей жизни, и без того удрученного, уничтоженного, начинаются война, нашествие, осада, голод, бомбардировки, междоусобицы. И все это касается нашего Отейя сильнее, чем какого бы то ни было района Парижа.

Я, право, не видал еще до сих пор счастья. Нынче я спрашиваю себя, не все ли теперь кончено, долго ли еще я буду видеть, не суждено ли мне скоро ослепнуть, лишиться единственного чувства, которое дает мне последние наслаждения моей жизни.

Парижане положительно взбесились. Я видел сегодня женщину, не из народа, а буржуазную женщину почтенных лет, которая дает пощечину мужчине, позволившему себе сказать ей лишь: «Оставьте версальцев в покое».

Сегодня газетчики кричат, размахивая новой газетой Жирардена: «Примирение без уступок!» Ну не простаки ли французы, если они принимаю всерьез этого фразера, щеголяющего чужими мыслями и не имеющего ни одной своей, этого хвастуна, жонглирующего антитезами![95]

Пробрался сегодня вечером в церковь св. Евстахия, где открывается клуб[96]. На алтаре, между двух ламп, стоит стакан подслащенной воды, а вокруг алтаря четыре или пять силуэтов – это адвокаты. В боковых проходах, стоя и сидя на стульях, публика из любопытных, привлеченная новизною зрелища. Ничего кощунственного не заметно в позах этих людей; многие из них при входе инстинктивным движением прикасаются к фуражкам, но, заметив, что все с покрытыми головами, входят так. Нет, это не профанация, которая состоялась в Нотр-Дам в 1793 году, никто не жарит селедку на дискосе[97], и только сильный запах чеснока наполняет священные своды.

Серебристый звук колокольчика, звенящего во время обедни, объявляет заседание открытым.

В это мгновение на кафедру выдвигается какая-то седая борода и, прополоскав горло несколькими пуританскими фразами, делает собранию следующее предложение: члены Национального собрания, как и другие должностные лица, отвечают своим частным имуществом за все неудачи этой войны, за тех, кто погибает как на стороне Парижа, так и на стороне Версаля… Предложение было подвергнуто голосованию, но не принято – уж не знаю по какому случаю.

Седую бороду сменяют панталоны жемчужно-серого цвета и неистовым голосом объявляют, что победу принесет только террор. Оратор требует учреждения третьей власти, революционного трибунала, с тем чтобы на городских площадях немедленно обезглавили бы предателей. Предложение было встречено громкими рукоплесканиями вокруг кафедры.

Третий оратор, отлично владеющий словарем 93-го года, сообщает, что у попов Сен-Сульписа нашлось 10 тысяч бутылок вина, и требует обысков в домах обывателей, где наверное спрятаны большие запасы.

Тут – хочу быть беспристрастным – на трибуну всходит член Коммуны в форме Национальной гвардии и говорит простодушно и прямо. Сначала он объявляет, что презирает «трескучие фразы», которые приносят «дешевую популярность», и что декрет о ломбардах, о расширении которого говорил его предшественник, не должен допускать ссуды свыше 20 франков по той причине, что если берешь взаймы, то надо думать и о том, чем заплатишь. Он прибавляет, что ломбард – собственность частная и им следует пользоваться, только зная, как вернуть то, что из него получаешь. Что Коммуна, наконец, не грабительская власть, и об этом надо помнить, а неосторожностью ораторов, подобных предыдущему, и распространяется в публике мнение, что члены Коммуны хотят раздела и отныне каждый, имеющий четыре су, будет принужден отдать из них два.

Потом, говоря о людях 93-го года, которыми, по его выражению, им постоянно «тычут в нос», оратор заявляет, что эти люди справлялись только с военными действиями и если бы им пришлось решать громадные и трудные задачи настоящего времени, то великаны 93-го года оказались бы, возможно, не ловчее людей года 71-го. И в заключение оратор бросает довольно красивую и мужественную фразу: «Что из того, если мы победим версальцев, но не найдем решения социального вопроса! Если рабочий останется в прежних условиях!»

Вокруг меня говорят, что имя оратора – Жак Дюран[98].

30 ноября. Сегодня меня навестил Путьё (Анатоль из нашей «Манетт Соломон»), интеллигентный бродяга, оригинальный, фантастический тип! Он всё тот же.

Ни одним седым волосом не больше на его голове, и ни одним пятном не меньше на его пальто.

Вот его история. Во время осады он из-за куска хлеба поступил в 99-й батальон; оставался в нем во все время Коммуны и имел счастье быть отосланным в Венсенн, следовательно, не сделал ни одного выстрела. За что же провел он пять месяцев в понтонах? Никто этого не знает, а он менее всех.

Батальон был взят в плен без малейшего сопротивления и загнан в камеры тюрьмы Мазас 29 мая. На второй день заключения входит в камеру бригадир и говорит:

– Напишите ваше имя на этом листе. Пишите, что поступили в Мазас 29 мая.

Путьё пишет. Бригадир глядит ему через плечо и прерывает его словами:

– Вы писали к архиепископу?[99]

– Нет.

– По поводу работы?

– Нет, я нигде не работал, кроме министерства просвещения и изящных искусств.

– Но вы знаете архиепископа по крайней мере с виду?

– Нет, видал его фотографии, но не обратил внимания.

Тем допрос и кончился.

Путьё понятия не имел об убийстве архиепископа и не придавал значения допросу; однако слово «несчастный», произнесенное в соседней камере одним ирландцем, товарищем его по плену, в то время как его допрашивали, несколько заинтриговало его.

Тут дверь распахивается, входит полицейский и с ним еще двое.

– Действительно, – обращается полицейский к одному из вошедших с ним, – тот, кажется, был выше ростом.

Тогда человек проводит по волосам Путье:

– Вы брюнет?

– Брюнет, с проседью.

– Покажите грудь, руки…

И глаза полицейского, казалось, ищут на обнаженных частях тела следы какой-то татуировки. Наконец, он опять смотрит Путье в лицо, долго и пристально вглядывается, а потом говорит:

– Нет, тот был рябой.

Нашли ли у Путье физическое сходство с одним из убийц? Или было сходство в почерке, которым были подписаны компрометирующие бумаги? Или, наконец, сыграло роль сходство его фамилии с фамилией некоего Утье, члена Лионской коммуны?

На третий день вечером его отправили с пятью другими пленниками, привязанным веревкою за руку ирландца, в Оранжерею Версаля. Дорóгой Путье, немного повздорив с ирландцем, громко заговорил; офицер сейчас же велел им выйти из строя и встать к стене. Путье ждал, что их тут же расстреляют, но командир закричал: «Верните этих людей, некогда нам здесь забавляться, расстреляем их на станции!»

На станции про них забыли, и они попали на поезд.

Странный тип был этот ирландец: коммивояжер революции, апостол фенианства[100], агент Интернационала: несчастный, неуклюжий, даже уродливый, но обладающий невероятной флегматичностью, поистине геройской невозмутимостью, он только повторял с комическим английским акцентом: «Курьезно, это просто курьезно» – в самые критические минуты, когда думал, что его сейчас расстреляют.

Приятели очутились в Оранжерее среди многих тысяч других пленных, наполнявших громадный подвал. Там стояла густая белая пыль, поднимавшаяся при каждом шаге – эдакие алебастровые облака, заставлявшие людей кашлять, чуть не выхаркивая все легкие.

Дни проходили под спудом смутного страха, что того или другого расстреляют не нынче, так завтра. Понемногу этот страх уступал угрозе менее страшной: ссылке. Тут Путье опять стал вполне моим Анатолем. Мозг его, разгоряченный мечтою о путешествиях, радостно встречает известие о ссылке, как самом простом средстве бесплатно прокатиться, осуществить наконец грезы об экзотических странах.

Поэтому, когда через два или три дня их спросили, кто хочет ехать, он сейчас же записался вместе с ирландцем. По наивности он думал, что их тут же повезут в Каледонию. Его вместе с товарищами сунули в вагон для скота, так прекрасно законопаченный, во избежание побегов, что к концу двух суток, пока они доехали до Шербура, хлеб их прокис от брожения; люди задыхались и ложились по очереди, чтобы хоть через скважины пола вдохнуть немного свежего воздуха.

По приезде их отвели на военное судно «Баярд». На палубе стащили с них все, кроме рубашек и башмаков. На другое утро, в половине пятого, им крикнули, чтобы они скатали свои одеяла и разулись, а затем устроили им общее наводнение, после которого пол не просыхал до десяти часов.

– Черт возьми, – заметил я, – плохо же вам приходилось!

– Ничего, – ответил Путье. – Зато ноги у меня теперь никогда не зябнут. Некоторые из нас вылечились от одышки. Мой ирландец харкал кровью – и что же? после дороги ему стало лучше. Умирали от дизентерии, от мочеизнурения[101], от цинги, но никто не умер от чахотки.

– Друг мой, – продолжал он затем, – любопытно, что через три дня у тех, кто при входе был, так сказать, обчищен дочиста, появились шахматные доски, сделанные из платков, с шашками, вырезанными из сукна двух цветов; явились кости из мыла; домино – уж не знаю из чего; микадо из веточек, выдранных из метлы. А когда нам дали мяса, нашлись артисты, которые из костей смастерили ножи! Да, ножи, которые складывались посредством пружины из сплетенной веревки, – настоящий шедевр…

И подумай только: к концу путешествия у всех имелись туфли и колпаки из бечевки, накраденной из веревок, которыми трут палубу. Мы пробыли в трюме три месяца и кроме первой недели, когда нам два раза давали сала, совсем не получали мяса: нас кормили исключительно горохом и бобами, что, к слову сказать, вызывало пренеприятное воспаление нёба.

Зато когда через три месяца мы в первый раз вышли на палубу и подышали настоящим воздухом, мы ползали на четвереньках и задыхались, как на воздушном шаре на высоте 6000 футов над землей.

Составились у нас разные общества. Одно во главе с Ля Волижем, первым балагуром в мире; в другом заправлял Виктóр, замечательный своими затеями. Он придумывал преостроумные игры с собственными импровизациями в стиле итальянской комедии. Ошеломляющая изобретательность была у этого человека! Я также состоял членом весьма приличного общества.

Надо еще тебе сказать, что когда меня привели в Оранжерею, у меня было ровно восемь су. Их у меня отняли, и я остался безо всего. Тогда, о благополучие! Синье прислал мне десять франков почтовыми марками – денег нам держать не позволялось. О! первая плитка шоколаду, купленная на эти деньги! до чего она показалась мне вкусной! Но это еще что! На марки я купил лист бумаги, за который взяли с меня пятнадцать су, плохой карандаш, стоящий один су, – я заплатил за него двадцать два… Я написал первый свой портрет, имевший громадный успех, так что пришлось нарисовать их шестьдесят семь, по два франка, благодаря чему я – смешно сказать! – сделался чем-то вроде банкира для всех!

Самое тяжелое время длилось три месяца. Нас было четыреста тридцать человек, и на нас было столько вшей, что нам приходилось искать их у стариков, а то бы те их совсем заели. Через три месяца нам позволили ходить по палубе, нам давали мяса, даже вина, и хотя вина давали только по одной десятой литра, все пьянели, что выходило довольно глупо в виду митральез[102], которые стояли на носу и на корме и которые, из любезности к нам, чистили и заряжали при нас каждое воскресенье.

Мои портреты произвели фурор. Даже командиру захотелось иметь портрет моей работы. Я рисую его. Рисую и его жену с дагерротипа. Положение мое меняется. Мне отводят каюту на палубе, разрешают работать. Сержанты обращаются со мной вежливо. Наконец, в один прекрасный день, мой добрейший командир, который, мне думается, сам уладил это дело, говорит: «Ну, готово» – и подает мне пропуск.

Поступил я туда 5 июня, вышел 21 октября, в день моего рождения. Я был последним из нашей компании. Мой ирландец отсиживал в это время 22-дневный арест.

Странно! Когда я обедал на свободе первый раз и увидал рядом с тарелкой вилку, мне пришлось сделать над собой небольшое усилие, чтобы вспомнить, зачем она нужна!..

1872

2 марта, суббота. Сегодня обедаем у Флобера – Теофиль Готье, Тургенев и я.

Тургенев – кроткий великан, милый варвар с седыми волосами, падающими на глаза, с глубокой складкой, пересекающей его лоб от одного виска до другого, с едва ли не детской болтовней. Он пленяет нас еще за супом той смесью наивности и тонкости, из которой состоит главное очарование славянской природы, очарование, еще усиленное у него оригинальностью ума и громадным космополитическим образованием.

Тургенев рассказывает нам, как, по выходе в свет «Записок охотника», он провел месяц в заключении. Тюрьмой служил ему архив полицейского участка, где он наводил справки о секретных делах. Штрихами, выдающими живописца и романиста, он описывает частного пристава, которого он, Тургенев, напоил однажды шампанским и который, заговорщически подталкивая его локтем, высоко поднял стакан «за Робеспьера!».

Потом он на минутку останавливается, углубляется в размышления и продолжает:

– Если бы я обладал тщеславием, то пожелал бы, чтобы на моей могиле написали только о том, что книга моя содействовала освобождению крестьян. Да, я только этого и просил бы. Император Александр велел сказать мне, что моя книга была одним из главных двигателей его решения.

Тео, который поднимался по лестнице, прижимая руку к больному сердцу, с мутными глазами и лицом белым, как маска паяца, ест и пьет автоматически, безмолвный, безучастный, напоминая лунатика, обедающего при лунном свете. В нем уже чувствуется умирающий, который несколько оживляется и забывает про свое грустное и сосредоточенное «я» лишь тогда, когда говорят о стихах и поэзии…

От стихов Мольера разговор переходит к Аристофану, и Тургенев, не сдерживая восторга, внушенного ему «отцом смеха» и способностью вызывать смех, которую он так высоко ценит и признает только в двух-трех людях из всего человечества, восклицает:

– Подумайте только, если бы отыскали потерянную комедию Кратина! Пьесу, которую считают выше всех произведений Аристофана! Комедию, слывшую у греков шедевром, словом, комедию о бутылке, сочиненную этим старым афинским пьяницей… Я, я не знаю, что бы я дал за нее, кажется, всё бы отдал!..

Выходя из-за стола, Тео опускается на диван со словами:

– В сущности, ничто меня уж не интересует. Мне кажется, что я уже где-то в прошлом… Мне хочется говорить о себе в третьем лице, глаголами «умершего времени», я чувствую, будто уже умер.

– У меня другое чувство, – говорит Тургенев. – Знаете, в комнате иногда бывает едва заметный запах мускуса, которого никак нельзя выветрить, истребить… Ну вот, вокруг меня есть какой-то запах смерти, уничтожения, разложения… – И прибавляет после короткого молчания: – Я объясняю себе это одною причиной. Думаю, это от невозможности, безусловной уже теперь невозможности любить. Я уже не могу любить, понимаете ли!.. А ведь это – смерть!

И так как Флобер и я начинаем оспаривать значение любви для литератора, русский романист восклицает, беспомощно опуская руки:

– Что касается меня, то вся жизнь моя насыщена женским началом. Нет ни книги, ни чего бы то ни было на свете, что могло бы заменить мне женщину.

Как это выразить? По-моему, одна только любовь дает тот полный расцвет жизни, которого не дает ничто больше. Одна она, не так ли?.. В ранней молодости у меня была любовница, мельничиха из окрестностей Петербурга. Я встречался с нею на охоте. Она была прелестна, беленькая такая, с карими лучистыми глазами – это у нас нередко. Она ничего не принимала от меня. Но однажды сказала мне: «Надо, чтобы вы сделали мне подарок». – «Какой?» – «Привезите мне из Петербурга душистого мыла».

Я привожу ей мыла. Она берет, уходит, возвращается, вся розовая от волнения, и протягивает мне свои слегка душистые руки: «Целуйте мне руки, как в гостиных, как целуете у петербургских барынь».

Я упал перед нею на колени. И знаете, во всей моей жизни не было минуты, стоящей этой…

22 марта, пятница. Тургенев с Флобером обедают у меня. Тургенев рисует нам странный силуэт своего московского издателя, продавца литературных произведений, который читать умеет, а по части письма – с трудом подписывает имя. Он описывает нам его окруженным двенадцатью фантастическими старичками, его чтецами и советниками, получающими по семисот копеек в год.

Затем он переходит к писательским типам, перед которыми бледнеет и наша французская богема. Он набрасывает нам портрет одного пьяницы, который женился на проститутке, чтобы иметь каждое утро рюмку водки… Этот пьяница написал замечательную комедию, которую Тургенев с радостью издал.

Вскоре он доходит до самого себя, и начинается сеанс самоанализа. Он говорит, что когда грустен, плохо настроен – ему довольно двадцати стихов Пушкина, чтобы вывести его из уныния, ободрить и взбудоражить; они внушают ему то восторженное умиление, которого он не испытывает ни от каких великих или благородных дел. Одна только литература способна давать ему то просветление духа, которое он узнает по какому-то физическому ощущению, по какому-то приятному чувству тепла на щеках. Тургенев прибавляет, что в гневе ощущает страшную пустоту в груди и в желудке.

24 марта, воскресенье. Гюго остался прежде всего писателем. Среди того сброда, который его окружает, среди глупцов и фанатиков, которых он вынужден терпеть возле себя, среди идиотских, убогих мыслей и слов, которыми его пытаются обмануть, знаменитый поклонник всего великого и прекрасного кипит от сдерживаемой ярости. Эта ярость, это презрение, это гордое пренебрежение сказываются в его стычках с единоверцами по всякому поводу.

11 апреля, четверг. Сегодня я вхожу к книгопродавцу Троссу, прошу его по-прежнему присылать мне каталоги. «В самом деле, вам перестали посылать! Мне сказали, что один из вас умер, и мне не пришло в голову, что остался еще другой!»

1874

1 января. Я кидаю в огонь прошлогодний календарь и, грея ноги у камина, смотрю, как чернеет, а потом исчезает в порханье огненных язычков этот длинный ряд сереньких дней, лишенных счастья, лишенных честолюбивой мечты, дней глупой, мелкой заботы.

14 апреля, вторник. Обед в ресторане у Риша с Флобером, Тургеневым, Золя и Альфонсом Доде. Обед талантливых людей, уважающих друг друга, который нам хотелось бы с будущей зимы сделать ежемесячным.

Начинаем с большого спора о разнице в способностях писателей, страдающих запорами или поносами, и переходим к структуре французского языка.

По этому поводу Тургенев говорит приблизительно следующее:

– Ваш язык, господа, кажется мне инструментом, изобретатель которого искал только ясности, логики, приблизительной точности, а теперь инструмент этот попал в руки людей самых нервных, самых впечатлительных, менее всего способных довольствоваться чем-то приблизительным.

Конец апреля. В настоящее время дело вовсе не в том, чтобы создавать в литературе новые типы, в которых публика не могла бы узнать своих старых знакомых, и не в том, чтобы найти своеобразную форму слога, а в том, чтобы изобрести лорнет, показывающий людей и вещи сквозь невиданные еще стекла, представить картину под новым, неизвестным доселе углом зрения. Дело в том, чтобы создать новые оптические условия!

Этот лорнет мы с братом и изобрели, и я смотрю, как пользуются им все молодые – с самою обезоруживающей наивностью, будто у них в кармане патент на это изобретение.

5 июня, пятница. Вчера завтракали у меня супруги Доде. Их отношения напоминают мне мои отношения с братом. Жена пишет, и я имею основание подозревать в ней художника слога.

Доде – красивый малый с длинными волосами, которые он каждую минуту великолепным жестом откидывает назад. Он остроумно говорит про бесстыдство, с которым сует в свои книги всё, что поддается его писательским наблюдениям, за что он и в ссоре с большей частью своей родни.

Затем Доде признается, что его гораздо больше поражает шум, звук, издаваемый живыми существами и предметами, чем вид их, и поэтому его часто подмывает использовать в своих книгах всякие «пиф», «паф», «бум» и т. п. Действительно, он близорук почти до слепоты; он, кажется, и в самом деле бредет по жизни как слепец – правда, довольно проницательный слепец. Жена его не красива, но показалась мне приятной и изысканной особой. Что касается мужа, то, несмотря на его чрезвычайную литературную плодовитость, несмотря на ум и тонкость, обнаруживаемые им в разговоре, я подозреваю у него темперамент импровизатора, мало способного копаться, углубляться, доискиваться до сути вещей, – темперамент, обрекающий его на то, чтобы играючи создавать несколько легковесную литературу.

8 июля, среда. Я еду на целый день к Доде, в Шанрозе, в излюбленный край Делакруа.

Доде живет в большом буржуазном доме в стиле XVIII века, построенном в миниатюрном парке. Этот дом оживляется присутствием прекрасного и умного ребенка, в лице которого мило соединяется сходство с отцом и матерью. Оживляется дом и прелестью матери, писательницы, которая всячески тушуется в силу своей скромности и преданной любви. Казалось бы, всё соединилось тут, чтобы заключить в четырех стенах блаженную безмятежность настоящих буржуа; а между тем сквозь веселость и милое опьянение словами чувствуется минутами и меланхолия, всегда присущая мастерской художника мысли.

Днем стоит невыносимая жара. За решетчатыми ставнями мы «эстетствуем» в полумраке, толкуем о приемах писательства, о кухне слога. Затем Доде начинает рассказывать мне о прозе и стихах жены. Госпожа Доде соглашается прочесть нам одно свое стихотворение. В нем поэтессе представляется, что беспорядочно спутанные нитки, которыми она только что вышивала на свежем воздухе воротничок, – это гнездо, свитое птицами ее сада. Очень, очень мило! Только женщина могла написать такую вещь, и я советую ей написать книгу, где бы ее главной заботой стала именно женская поэзия.

Она в самом деле совсем необыкновенная, эта госпожа Доде. Я никогда не встречал ни мужчины, ни женщины, другого такого читателя, кто бы так основательно знал все средства оптики и колорита, и синтаксис, и обороты, и разные фокусы нынешних литераторов. Но не случится ли теперь так, что это столь щедро одаренное создание погубит собственную свою оригинальность излишне усердным и излишне страстным изучением любимых писателей?..

Солнце зашло. Мы садимся в лодку и, скользя вдоль берега с удочками в руках, всё еще спорим и теоретизируем в шуме надвигающейся грозы и при дальних раскатах грома.

1875

8 января, пятница. Вот два или три дня, как я начинаю оживать и как мое «я» постепенно водворяется снова в то смутно-жидкое и пустое существо, которое осталось вместо меня после тяжелой болезни.

Я был очень болен. Чуть не умер. Прошлый месяц, уже простуженный, я все ходил по парижской слякоти в оттепель, пока, в одно прекрасное утро, не смог уже встать. Три дня был в жару и без памяти. В день Рождества пришлось позвать доктора, отысканного с помощью нашего консьержа. Врач объявил, что у меня воспаление легких и поставил мне на спину мушку величиной с бумажного змея.

Я пролежал одиннадцать дней, не смыкая глаз, и всё говорил, сознавая, что говорю вздор, и не будучи способным остановиться. Бред мой – это бешеная беготня по парижским магазинам редкостей, и я всё покупал, всё-всё, и сам уносил домой. В помутившейся моей голове появилось также какое-то превращение моей комнаты. Она стала больше и с бельэтажа опустилась вниз. Я сознавал, что этого быть не может, и все-таки видел ее такою. Однажды я ужасно разволновался: мне казалось, что японская сабля, бывшая всегда у меня на камине, пропала. Мне представилось, что люди боятся припадка безумия с моей стороны, что им страшно со мною.

В этом бреду, всё еще несколько отчетливом, писателю хочется анализировать себя, «написать» себя. К несчастью, заметки, которые я нахожу в записной книжке, невозможно разобрать. Одну только я мог прочесть: «Ночь 28 декабря. Я не могу, не умею больше спать; когда я непременно хочу заснуть и закрываю глаза, то передо мною появляется большой белый лист с рамкой и вычурной заглавной буквой: этот лист нужно заполнить, и я непременно должен его заполнить.

А когда он исписан, является новый, и опять новый, и так без конца».

15 января, понедельник. Флоберовским обедам не везет. После первого заболел я. Сегодня нездоров Флобер, лежит. Нас только четверо: Тургенев, Золя, Доде и я.

Сначала мы говорим о Тэне. Каждый из нас старается определить преимущества и несовершенства его таланта. Тургенев нас перебивает и говорит с присущей ему оригинальностью мысли и свойственным его речи мягким выговором:

– Сравнение будет не слишком изысканным, но позвольте мне, господа, сравнить Тэна с одной моей охотничьей собакой: она и искала, и стойку делала, одним словом, превосходно исполняла все, что требуется от охотничьей собаки, только чутья у нее не было – и я вынужден был продать ее.

Золя счастлив, весь сияет от отличного обеда, и я спрашиваю его:

– Уж не гурман ли вы, Золя?

– Да, – отвечает он, – это мой единственный порок. Дома, когда нет за столом чего-нибудь вкусного, я несчастлив, совсем несчастлив. Кроме этого у меня ничего нет. Остального для меня не существует. Ах, вы не знаете, что у меня за жизнь!..

И вот, внезапно помрачнев, он начинает расписывать свои невзгоды. Удивительно, до чего этот пузатый человек любит ныть, все его излияния полны меланхолии! Сначала он нарисовал нам одну из самых мрачных картин своей юности, описал свои ежедневные огорчения, оскорбления, которым подвергался, атмосферу подозрительности, его окружавшую, и даже нечто вроде карантина, на который были тогда обречены его сочинения.

Тургенев говорит вполголоса:

– Странно, один мой приятель, русский, очень умный человек, утверждал, что тип Жан-Жака Руссо – тип исключительно французский, тип, который только во Франции и встречается…

Золя, который его не слушает, продолжает свои стенания. За столом хором возражают, что ему не на что жаловаться, что для человека, которому нет еще тридцати пяти лет, он сделал недурную карьеру.

– Хотите, – восклицает Золя, – хотите, я открою вам всю душу! Вы сочтете меня за ребенка, тем хуже!.. Мне никогда не дадут ордена, я никогда не буду членом Академии, не получу отличия, ни одного отличия, которое утвердило бы мой талант в глазах публики! Для публики я всегда буду парией, да, парией!.. – и четыре или пять раз подряд он повторяет это слово «пария».

Тургенев смотрит на него с отеческой иронией, а потом рассказывает следующую симпатичную историю:

– Золя! Во время праздника, данного русским посольством по поводу освобождения крестьян, – события, в котором я, как вы знаете, играл некоторую роль, – граф Орлов (он мой приятель, я был у него на свадьбе шафером) пригласил меня обедать. В России я, может быть, и не первый из писателей, но в Париже, за отсутствием другого, вы согласитесь, что первый – я. Ну а при этом, знаете ли, где меня посадили? Меня посадили 47-м, ниже попа, а вам известно, с каким пренебрежением в России относятся к священникам!.. – и лукавая славянская улыбка мелькает в глазах Тургенева в заключение рассказа.

Золя продолжает оставаться в разговорчивом настроении и теперь рассказывает нам о своей работе, о том, как он ежедневно «высиживает» по сто строк, которые ему приходится «вырывать» из себя, о своем монашестве, о своей семейной жизни, лишенной иных развлечений, кроме партии в домино с женою по вечерам или посещения какого-нибудь земляка. Вместе с этим у него вырывается признание, что в сущности самое большое удовлетворение, самую большую радость он испытывает, сознавая, какое действие оказывает на Париж из своей убогой норы, какую власть имеет над ним. Он произносит все это неприятным тоном, словно берет реванш – он, горемыка, так долго прозябавший в нужде.

Во время всей этой исповеди писателя-реалиста слегка подвыпивший Доде напевает про себя прованские народные песни, словно полощет себе горло сладкозвучной поэзией лазурного неба.

25 апреля, воскресенье. У Флобера. Гости поверяют друг другу свои галлюцинации, вызванные болезненным состоянием нервной системы. Тургенев рассказывает, что третьего дня, услыхав звонок к обеду, он сходил вниз. Проходя мимо уборной Луи Виардо, он видел, как тот, спиною к двери, в охотничьей куртке, мыл себе руки, – и был крайне удивлен, когда входя в столовую, увидал его же за столом, на обычном месте.

Затем он рассказывает про другую галлюцинацию. Вернувшись в Россию после долгого отсутствия, он навестил приятеля, который при последнем их свидании был совершенным брюнетом. В ту минуту, как он к нему входил, он ясно видел, будто белый парик падает с потолка ему на голову, а когда приятель обернулся посмотреть, кто входит, Тургенев изумился, обнаружив его совершенно седым.

Золя жалуется на мышей, которые будто бы бегают вокруг него, на птиц, будто бы пролетающих то вправо, то влево от него. Флобер говорит, что когда он долго сосредоточивается, долго сидит нагнувшись над письменным столом, ему бывает страшно поднять голову: как будто кто-то стоит у него за спиною.

25 июля, пятница. Сегодня я написал крупными буквами на первом листе новой тетради: «Девка Элиза». И написав это заглавие, я вдруг почувствовал тоскливый страх, стал немедленно сомневаться в самом себе. Я словно допрашивал свой грустный мозг, и мне казалось, что я не найду более в себе сил, способности к работе, воображения. Я боюсь… боюсь этого произведения, к которому не приступаю с прежней уверенностью, какую имел, когда вместе со мною работал он.

7 августа, суббота. Сегодня вечером я находился в той приятной сосредоточенности, когда мозг снова начинает творить. Я чувствовал себя оторвавшимся от своего личного существования и, в легкой лихорадке, перенесенным в вымысел своего романа. Существа, рожденные моей мечтою, начинали принимать формы реальности; исписанные странички уже занимали свои места в смутном абрисе возникающего плана.

Вдруг звонок, и в моем ящике для писем оказывается письмо, извещающее меня, что торговец кожами, который должен мне 80 тысяч франков, не прислал причитающейся мне части ренты. Мне приходит в голову, что месяцы и годы могут пройти, пока я получу эту ренту, составляющую почти половину моего дохода, и что мне предстоят, пожалуй, неприятности судебного процесса.

Прощай, роман! Весь легкий вымысел улетел, затерялся в пространстве, как птица, в которую бросили камнем, и все усилия моего воображения ведут лишь к воссозданию словно живым рокового образа господина Дюбуа, частного пристава с улице Рамбюто, № 20.

22 августа, воскресенье. Сегодня я иду собирать «человеческие документы»[103] в окрестностях Военной школы. Никто никогда не узнает нашей природной застенчивости, нашего беспокойства среди этой черни, нашей брезгливости при соприкосновении с ней. Как дорого нам обходятся те документы, на которых мы строим наши книги! Ремесло полицейского сыщика, необходимое для добросовестного исследователя народной жизни, – самое отвратительное ремесло для человека аристократической природы.

Но соблазн новизны этого особого мира имеет в себе что-то притягательное, привлекательное – как неисследованная земля для путешественника; напряжение чувств, разнообразие наблюдений, усилие памяти, игра ощущений, беглая работа мозга, подслушивающего истину, – всё это опьяняет хладнокровного наблюдателя и заставляет его забывать, как в лихорадке, о тяжести и отвратительности его наблюдений.

9 сентября, четверг. Иногда я говорю себе, что к жизни надо относиться с тем презрением, которого она заслуживает со стороны умного человека. В ожидании грозящего мне разорения я должен думать только о возможности наблюдений за адвокатами, приставами и всем судебным миром, которые мне предстоят: несчастья, при которых у меня остается хотя бы кусок хлеба, не должны быть для меня ничем иным, как подспорьем моего писательства.

Я говорю себе всё это, но, несмотря на сверхчеловеческое равнодушие, которое стараюсь себе внушить, мещанская тревога о лишенной наслаждений жизни все-таки находит себе место в моей душе.

14 сентября, вторник. Отъезд из Парижа в Бар-сюр-Сен. Уезжаю туда с чувством радости от того, что вырвался из своего одиночества, которое в этом месяце удручало меня, как никогда прежде.

3 октября, воскресенье. Я снова в Париже и охвачен невероятной ленью – мне не хочется двигаться с места, выйти куда-нибудь. Меня нисколько не интересуют те три или четыре книги с моим именем на заглавном листе, которые в настоящее время печатаются или перепечатываются. Курить, рассеянно глядя на окружающее, – в этом, пожалуй, сейчас вся цель моего существования.

Молю только Бога дать мне умереть у себя дома, у себя в комнате. Мысль о смерти у чужих меня ужасает.

1876

1 января, суббота. Я теперь с ужасом вступаю в новый год. Я боюсь всех тех несчастий, которые у него в запасе и могут угрожать моему спокойствию, моему состоянию, моему здоровью.

7 января, пятница. Веселый, прелестный обед у Доде, за миской буйабеса и корсиканскими жареными дроздами[104]. Каждый знает, что сосед его понимает, и еда вкуснее в кружке уважающих друг друга талантливых людей.

У Флобера удовольствие выражается свирепыми заявлениями на самые разные темы, от которых милая госпожа Доде как-то боязливо сжимается; Золя от удовольствия, конечно, становится еще экспансивнее.

Тургенев, уже немного страдая от подагры, пришел в мягких туфлях. Он преоригинально описывает нам, что чувствует. Ему кажется, будто кто-то сидит в большом пальце его ноги и старается вырезать ноготь круглым тупым ножом.

24 января, понедельник. У Альфонса Доде. «Передать непередаваемое – вот что сделано вами, – говорит мне сегодня Альфонс. – К этому должны быть направлены все усилия. Но надо вовремя остановиться, иначе впадешь в маллармизм».

Затем госпожа Доде читает нам свою новую вещицу о том, как заря подсвечивает розовую кисею платьев, лазоревую бездну зеркал, красноватый, бледнеющий свет утра после бала.

28 февраля, понедельник. Когда в жизни происходят неприятности, надо иметь храбрость вскочить с постели, как проснешься, и износить, истаскать свою малодушную утреннюю трусость.

13 марта, понедельник. Тургенев говорил о комизме, который иногда примешивается к геройским подвигам. Он рассказывал, как один русский генерал после атаки, два раза отраженной французами, засевшими за стеной кладбища, приказал своим солдатам перебросить себя через эту стену.

– Ну, и как же это получилось? – спросил Тургенев этого генерала, очень толстого мужчину.

И вот что тот сообщил ему. Он очутился в луже и старался выкарабкаться и встать на ноги, но никак не мог. Опять падая в лужу, он каждый раз громко кричал «ура!». А француз пехотинец, глядя на него, не стрелял, а только, смеясь, кричал ему: «Свинья, вот толстая свинья!..» Но это «ура!» услышали русские из других частей, перебрались через ограду и скоро вытеснили французов с кладбища.

На днях, читая сказки Бальзака (цикл «Озорные рассказы»), я испугался того наивного восторга, с которым их читал. Мне стало почти страшно. Пишущий книги человек, если он еще способен сам писать, никогда не отрешается при чтении от некоторой критики. Раз он читает как буржуа, мне кажется, творческая сила начинает изменять ему.

4 мая, четверг. Сегодня слезы выступили у меня на глазах за корректурой нового издания «Шарля Демайи». Никогда, мне думается, не случалось никому описать с такою ужасающей правдивостью отчаяние писателя, вдруг ощутившего пустоту и бессилие своего мозга.

5 мая, пятница. Нашему «обществу пятерых» пришла фантазия поесть буйабеса в трактирчике позади «Комеди Франсез».

Сегодня все как-то особенно в ударе, разговорчивы.

Тургенев говорит:

– Мне, чтобы работать, нужна зима, мороз, как у нас в России, жгучий холод и деревья, покрытые кристалликами инея. Тогда… Еще лучше, впрочем, работать осенью, знаете, когда совсем нет ветра, когда почва упруга, а воздух как будто отзывается вином. Живу я в небольшом деревянном домике, в саду желтые акации – белых у нас нет. Осенью земля вся покрыта сухими стручками, которые хрустят, когда на них наступаешь, и воздух полон пения птиц – знаете, тех, что подражают пению других… ах да, сорокопутов. Там, совсем один…

Тургенев не оканчивает фразы, но крепко стиснутые руки его, которые он судорожно прижимает к груди, выражают то опьянение, наслаждение работой, которые он испытывает в этом уголке старой России.

– Да, то была свадьба по всем правилам, – слышен голос Флобера. – Я был совсем ребенком, одиннадцати лет от роду, и мне довелось развязать подвязку новобрачной. На этой свадьбе я увидел маленькую девочку и вернулся домой влюбленным в нее. Я готов был отдать ей свое сердце – выражение это уже было мне знакомо. А надо сказать, что в те времена моему отцу ежедневно доставляли целые корзины дичи, рыбы и всяческой снеди от благодарных больных, и корзины эти ставились утром в столовой. Тогда у нас дома постоянно велись разговоры об операциях, как о чем-то самом простом и привычном, и я, прислушиваясь к ним, начал вполне серьезно раздумывать, не попросить ли мне отца вынуть мое сердце. И вот я уже представляю себе, как возница дилижанса в фуражке с плюшевой полоской и с номерной бляхой вносит в корзине мое сердце, – да-да, мне очень живо рисовалось в воображении, как мое сердце ставят на буфет в столовой этой маленькой дамы. Я как-то не связывал принесение в дар своего живого сердца ни с какими ранами или страданиями.

Сейчас появилось целое поколение молодых сочинителей, никогда ничего не видавших, кроме типографских чернил; поколение мелких писателей без страсти, без темперамента; глаза их не видят ни женщин, ни цветов, ни предметов искусства, ничего прекрасного в природе. Они думают, что будут писать книги. Книги – книги, имеющие значение! – возникают только из воздействия на восторженную натуру писателя впечатлений красоты, впечатлений прекрасного или уродливого. Чтобы создать нечто настоящее в литературе, нужно, чтобы все чувства были широко раскрытыми окнами.

31 июня, понедельник. Болезнь без острых страданий – вещь вовсе уж не такая неприятная: это какая-то бессознательная распущенность мозга, находящегося пусть в лихорадочной, но дремоте. Мысли мои в такие минуты представляются мне в виде тех мелких, блестящих, чуть заметных точек, которые уносятся течением реки, выступившей из берегов, ныряют и снова всплывают, расходятся и исчезают в мутном потоке вод.

15 августа, вторник. Я думаю, что любитель искусства не родится вдруг, как гриб, что утонченность вкуса происходит от тяготения двух-трех поколений к изяществу предметов домашнего обихода.

Мой отец, военный, не покупал предметов искусства, но любил, чтобы всё, что служило в хозяйстве, было необыкновенно хорошего качества и неоспоримой красоты. Я помню, как в то время, когда муслиновое стекло[105] еще не вошло в употребление, он уже пил красное вино из бокала, к которому грубая рука не могла притронуться, не разбив его. Я унаследовал эту утонченность от отца. Самое лучшее вино, самый изысканный ликер не имеют цены для меня, если надо пить его из простого стакана.

1 сентября, пятница. Флобер говорит, что за последние два месяца, которые он провел в комнате, у него явилось какое-то опьянение трудом, что он работал по пятнадцати часов в сутки. Он ложился в четыре часа утра, а в девять вечера иногда сам удивлялся, что все еще сидит за письменным столом. Истинная поденщина, прерываемая лишь вечерним купанием в Сене. А результат этих девятисот часов работы – повесть в тридцать страниц.

3 ноября, пятница. Как полезны, плодотворны для воображения прогулки, которые я совершаю по вечерам, перед обедом. Проходишь мимо людей и не видишь их лиц; в лавках начинают зажигать газ, и он наполняет их смутным светом, в котором ничего нельзя разглядеть; движение волнует ваш мозг, а глаза, среди этих спящих вещей и скользящих, похожих на тени людей, отдыхают… Тогда мозг работает, тогда мозг творит.

Иду я так по Булонскому лесу до моста в Сен-Клу. Гляжу минутку на отражение в Сене бедной разоренной деревни и возвращаюсь той же дорогою. А записки, набросанные в записную книжку на ходу, почти ощупью, разбираются на следующее утро, в тишине кабинета.

12 ноября, воскресенье. В сущности, я не особенно сочувствую женщинам XVIII века, женщинам, чуждым непосредственного душевного движения, веры в Бога, веры в добрые и бескорыстные чувства, переполненным – за исключением двух или трех мне известных – «позитивизмом» и скептицизмом. Мне кажется, души у них – как у говорунов-адвокатов.

С некоторых пор меня соблазняет мысль совершить путешествие в Японию – и вовсе не ради собирания редкостей. Во мне живет мечта написать книгу в форме дневника, под заглавием «Год в Японии», книгу более богатую ощущениями, чем описаниями. Я уверен, что эта книга не была бы похожа ни на какую другую.

Ах, если бы я был на несколько лет моложе!

27 ноября, понедельник. Тургенев говорил, что из всех европейских народов немцы менее всего владеют верным художественным чутьем – за исключением музыкальной области. Мелкий, глупый, неправдоподобный вымысел, который заставляет нас отбросить книгу, кажется им приятным усовершенствованием действительности. Тургенев прибавил еще, что русский народ – народ лживый, потому что долго был в рабстве – любит в искусстве правдивость и реальность.

Провожая нас, он говорит о планах нескольких повестей. В одной из них он хочет описать ощущения старой лошади в степи, где трава ей по грудь. Остановившись, он добавляет: «Знаете ли, в Южной России встречаются стога с этот дом… На них влезают по приставной лестнице. Я часто в них ночевал. Вы и не подозреваете, какое там бывает небо: все синее, темно-синее, усеянное большими серебряными звездами… Около полуночи поднимается мягкая и величественная волна тепла. Упоительно! Я однажды лежал на спине, наслаждаясь именно такой ночью, и вдруг заметил – не знаю, долго ли это длилось, – что безотчетно твержу про себя «Раз-два, раз-два…»

13 декабря, среда. Отвратительное это ремесло – наше писательское. Весь конец моей книги написан в предчувствии, нет, в уверенности, что все мои усилия, все исследования, весь труд над слогом и стилем получат в награду лишь денежный штраф, тюрьму, быть может, лишение гражданских прав. Что я буду обесчещен французскими судьями, как будто меня застали в непотребном месте.

16 декабря, суббота. Очень трудно это объяснить. Мне кажется, будто слева и позади головы что-то тянет меня назад – что-то, напоминающее, вероятно, действие магнита на сталь или скорее – притяжение пустоты. И это нечто спускается, всё слева, на ребра, вдоль позвонков, до таза, как зыбкая волна, вызывая по всему телу ощущение потери равновесия.

Временное ли это недомогание или угроза удара, смерти в недалеком будущем? Не знаю, но меня очень огорчает моя недоконченная книга, и каждая глава, прибавленная к рукописи, – это еще одна победа. Я спешу, спешу, как человек, который боится не успеть дописать всех параграфов своего духовного завещания.

27 декабря, среда. Теперь, когда моя книга «Девка Элиза» почти кончена, выступает и смутно обозначается в моем воображении роман, которым я мечтаю проститься с вымыслами фантазии.

Мне хочется изобразить в нем двух клоунов, двух братьев, любящих друг друга, как мы с братом. Они работают вместе, как будто у них один позвоночный столб, и всю жизнь придумывают какой-то невозможный фокус, находка которого равнялась бы для них важному научному изобретению. Много тут подробностей о детстве младшего, о братской любви старшего, в которой есть нечто отеческое. Старший – сила, младший – грация, оба – поэтические натуры из народа, находящие выход в той фантазии, которую английский клоун вносит в демонстрацию своей силы.

Наконец придуман этот фокус, исполнению которого долго препятствовали неизбежные технические трудности. Но месть одной наездницы, любовь которой была отвергнута меньшим братом, заставляет их промахнуться. Разумеется, женщина появляется только мельком. У обоих братьев особый культ мускулов, удерживающий их от женщин, как от всего, что отнимает силы. Младший при неудавшемся фокусе получает перелом обоих бедер – и когда они приходят к убеждению, что он уже не может быть клоуном, старший, чтобы не огорчать его, отказывается от своего ремесла. Изобразить здесь все нравственные страдания, изученные мною у брата, когда он почувствовал в себе неспособность к умственной работе…

Однако любовь к ремеслу у старшего брата жива еще, и ночью, пока младший спит, он встает и упражняется, один, на чердаке, при свете двух сальных свечей. В одну такую ночь меньший брат просыпается, встает, ползет на чердак, и старший, обернувшись, видит, как слезы тихо струятся у него по лицу. Он кидает трапецию за окно, бросается в объятия брата, и оба плачут, плачут, нежно обняв друг друга.

Вещь короткая и вся сделана из чувства и живописных подробностей[106].

1877

20 марта, вторник. Сегодня я не могу сидеть дома, не могу работать, не могу дождаться вечера, когда надеюсь увидеть у Шарпантье обложку моей книги[107]. Вхожу к торговцам гравюрами и при звуках страшной грозы, превратившей день в ночь, пересматриваю коллекции, изо всех сил, но напрасно стараясь найти их очень интересными.

21 марта, среда. Сегодня выходит в свет «Девка Элиза».

Я у Шарпантье, отправляю посылки среди приказчиков, ежеминутно заглядывающих в дверь и кидающих мне: «X. заказал пятьдесят, а теперь хочет сто… Можно ли будет дать экземпляров пятнадцать Z.?.. Марпон[108] требует, чтобы ему прислали тысячу. Если книга запрещена, то получить ее тайком…»

И среди этой деятельной возни, среди шума лихорадочных отправок я пишу посвящения, пишу, волнуясь, как игрок, поставивший на карту все свое состояние, и спрашиваю себя: не будет ли этот так неожиданно обнаружившийся успех прекращен внезапно запретом министра? Не будет ли это признание моего таланта теперь, когда уже мне недолго осталось жить, еще раз задержано какой-нибудь неудачей вроде тех, которые всю жизнь преследовали нас с братом? И как только просовывается очередная голова, как только подают новое письмо, я жду ужасного «запрещено!».

Дорóгой на станцию в Отей я испытываю одну из чисто детских радостей любого автора: вижу какого-то господина с моей книгой в руках и как он, не дожидаясь, пока доедет до дому, читает ее прямо посреди улицы, под мелким дождем.

22 марта, четверг. Выходя из вагона, я прежде всего взглянул на витрину книжной лавки. Экземпляр моей книги остается на месте. То есть запрета не последовало…

В пассаже «Шуазель» я захожу к Рукетту.

– Ну, как продажи?

– Говорили сегодня утром на том берегу Сены, что вас запретят, я и снял книгу с витрины…

А между тем книжка с вопиющим заглавием выставлена везде. Может быть, думал я, она уже конфискована у Шарпантье и черед просто еще не дошел до мелких торговцев.

Вхожу к Ватону. Боюсь спросить его. Сам он ничего не говорит… Тоскливое беспокойство снедает меня. Внутри поднимается желчь, и во рту делается горько. Духом я герой, но телом – трус. Я готов всё перенести, на всё решиться, не идти ни на какие компромиссы, пойти в тюрьму, потерять уважение общества, но, черт возьми, я не могу заставить сердце оставаться спокойным, не биться судорожно, как сердце женщины…

Подходя к Шарпантье, я чувствую желание встретить кого-нибудь, кто объявил бы мне эту новость, чтобы мне не спрашивать самому.

Но вот я наконец вошел, вот отворил дверь и глазами ищу за прилавком: спешу узнать, тут ли еще стопки экземпляров. Тут наши стопки. Служащие по-прежнему откладывают пакеты, и отправка продолжается в полнейшем спокойствии. Слышу, что отправлено больше пяти тысяч экземпляров и что Шарпантье, намеревавшийся печатать шесть, велел немедленно прибавить еще четыре.

Я у Маньи. Подкрепившись красным вином и ростбифом, начинаю смаковать эту продажу 10 тысяч экземпляров в несколько дней… 10 тысяч! А мы, бывало, полторы продавали несколько лет! О, ирония жизненных удач и неудач! И в этом ресторане, где так часто против меня сидел мой брат, при виде пустого стула за моим столиком я думаю о нем, и грустно, грустно мне при мысли, что бедному мальчику достались от писательства одни только страдания.

23 марта, пятница. Один бывший посланник во время визита ко мне важно роняет: «Это очень серьезное заглавие!» – тоном, словно предвещающим близкое запрещение. Он мог бы слышать о чем-то подобном через высокопоставленных лиц.

Спровадив его, я, как обыкновенно это делаю при больших неприятностях, ложусь в постель. Пелажи нет дома. Слышу звонок, другой, третий – не встаю. Но как только посетители уходят, мне становится страшно. Может, это Шарпантье приходил сказать, что книга конфискована. В страхе живу до самого обеда, за которым застаю всех у Шарпантье в совершеннейшем спокойствии духа.

26 марта, понедельник. Я думал, что смерть брата и моя собственная старость несколько смягчат свирепость критики по отношению ко мне. Ничуть не бывало. Я уверен, что последняя горсть, которую бросят на мой гроб, будет горстью грязи.

27 марта, вторник. Сегодня один из «непорочных» нашей журналистики, вооружившись всем коварством урезанных цитат, фактически доносит на меня главному прокурору в передовице «Голуа». Остается удивляться, что он еще не утверждает в своей статье, будто я сам содержатель дома терпимости на улице Сютар, что я состою в нем пайщиком и книга моя только для того и написана, чтобы поднять дела дома. И это Тарбе, ядовитое сало, по выражению Сен-Виктора, тот, кто таскает с собой по всем премьерам омерзительную шлюху, столь хорошо известную всему Парижу. О, целомудрие журналистов, подобных Тарбе, сколько в нем скрыто злобы против честных людей!

28 марта, среда. Вечером сегодня – у принцессы Матильды. Ни слова, ни намека на мою книгу. Однако после обеда ее высочество, вдруг оставляя свое рукоделие и как бы очнувшись от долгой задумчивости, замечает: «О, Гонкур, неужели вас могут запретить?» Я благодарен ей за эту фразу, открывающую мне, что в глубине души она озабочена угрозами, нависшими над моей головой.

31 марта, суббота. Какая-то щемящая тоска от постоянного ожидания катастрофы. Бывают минуты, когда хочется только одного: чтобы кончилось, хотя бы и жестоким ударом, но кончилось.

Одному мне суждено видеть успех, подобный успеху «Анриетты Марешаль», – успех, в котором вся законная радость удачи, даже шумихи, если хотите, отравляется свистками «непорочных» и угрозой судебного преследования.

А как живительно и возбуждающе действует, однако, шумный успех, дерзкое выставление напоказ вашей книги – книги, рядом с которой, как вам уже кажется, не существует как будто других. Я только что видел на одном из новых бульваров большой книжный магазин, где выставлена одна только «Элиза», – и зеркальные окна показывают прохожим мое имя.

Довольно же буржуазных опасений, довольно глупых страхов! Я написал храбрую книгу, так будь что будет! И что бы ни говорили, я думаю, что талант мой окреп в несчастье, в горе. Да, мы с братом возглавили тот литературный процесс, который всё унесет с собою и станет таким же значительным, каким было движение романтизма. И если только я проживу еще несколько лет, если успею из среды низов, от мерзких сюжетов подняться до изящной реальности, то аминь старой музыке, конец условности, дурацкой условности!

3 апреля, среда. Получил письмецо от Бюрти: книгу мою сильно «щипали» в министерстве, но преследования не будет[109].

Я успокоился только наполовину; чтобы изменить всё это, довольно одного каприза властного лица или статьи в одной из больших газет.

После обеда принцесса взглянула на меня и нежно, как будто немного заинтригованная, сказала: «А вы пишете вещи, совсем на вас не похожие. Это ужасно, просто ужасно!» И не дает мне ответить.

5 мая, суббота. Вчера на обеде, который давали по случаю отъезда Тургенева в Россию, мы говорили о любви в книгах. Я утверждаю, что до сих пор любовь не изучалась в романах научным образом, что мы изображали только ее поэтическую сторону.

Золя, который сам навел разговор на эту тему – кажется, по поводу последней своей книги, – заявляет, что любовь не есть какое-нибудь особенное чувство; что она уже не так абсолютно захватывает людей, как обыкновенно описывается; что явления, которые сопровождают любовь, присущи также дружбе или патриотизму; что, наконец, вся интенсивность этого чувства вызвана только перспективой совокупления.

Тургенев говорит, что это не так. Он уверен, что любовь имеет свою собственную, совершенно особенную окраску и что Золя собьется с пути, если не допустит этого отличия любви от всех других чувств. Он говорит, что любовь производит на человека действие совсем иное, чем всякое другое чувство… что в истинно влюбленном человеке как бы уничтожается самая его личность. Он говорит о каком-то сверхчеловеческом бремени на душе… говорит о глазах первой женщины, которую любил, как о какой-то совершенно неземной вещи, бесплотной и не имеющей ничего общего с телесностью.

Беда в том, что ни Флобер со своими преувеличенными любовными описаниями, ни Золя, ни я никогда не были серьезно влюблены и потому не способны описать любовь. Это мог бы сделать Тургенев, но ему не хватает самоанализа, который мы вложили бы в наши описания, если бы были влюблены, как он.

13 мая, воскресенье. Нигде, кроме Японии, нет такого благоговения перед природой и ее созданием, хотя бы самым ничтожным. Нигде нет такого набожно-влюбленного внимания к малейшей козявочке, которое позволяет воссоздать в искусстве всю ее микроскопическую мелкоту.

Бодлер – великий, величайший поэт, но проза его не оригинальна. Всюду он лишь переводчик По, хотя и перестал его переводить и стремится быть Бодлером.

31 августа, пятница, Париж. Грустно бывает человеку, когда он достиг уже той известности, какой писатель только может достигнуть при жизни. Он как будто становится безучастным к своему успеху. Он чувствует, что новая его книга оставит его на той же точке, уже не двинет вперед. В силу некоторой авторской гордости и в силу любви к прекрасному он продолжает стараться изо всех сил, но мысль об успехе его уже не пришпоривает. Он отчасти похож на военного, удостоившегося высшего чина из тех, какие доступны его специальному роду оружия: он по-прежнему совершает громкие подвиги, но без увлечения, просто потому, что он храбр.

10 октября, вторник. Сегодня во мне впервые зашевелился новый роман – «Актриса Фостен». Я не направляю на книгу свою мысль, книга сама вдруг дает себя чувствовать усилением пульса и легкой лихорадкой.

18 декабря, вторник. Печальный конец года: о моих 80 тысячах франков ничего не слышно, а хронический бронхит держит меня по целым неделям взаперти, в моем грустном доме. Пелажи лежит больная – у нее ревматизм. А я рассчитывал, что это она закроет мне глаза. Неужели я и ее потеряю – бедную женщину, эту последнюю из всех, кто был ко мне привязан, и останусь один, совсем один на свете?

Тяжелые, мрачные дни: мученье утром, когда я спрашиваю у ее дочери, как она провела ночь, мученье вечером, когда прихожу домой и иду к ней наверх узнать, как она провела день.

1878

22 января, вторник. У Бребана. На нашем конце стола возник вопрос: чем современным заменить в умах французов те поэтические, идеальные, сверхестественные вещи, то химерическое, что дается детству легендами о святых и волшебными сказками? Жандарм материализма Шарль Робен воскликнул своим грубым голосом:

– А дадим им Гомера!

Нет, почтеннейший исследователь микроскопических предметов[110], нет! Песнь «Илиады» не скажет детскому воображению того, что говорит ему чудная сказка его старушки няни или кормилицы.

28 января, понедельник. Женщина, любовь – вот постоянная тема разговоров у умных людей за бутылкою и за едою.

Сначала разговор шаловлив, и Тургенев слушает нас в изумлении, чуть не в остолбенении Медузы, как варвар, предающийся любви лишь самым естественным и предсказуемым образом.

Его спрашивают, каким было самое сильное любовное ощущение, которое он испытал когда-либо в жизни. Он задумывается, потом говорит:

– Я был совсем молоденький, был девственен и знаком с желаниями постольку, поскольку это бывает в пятнадцать лет. У матери моей была горничная, красивая, но глуповатая – знаете, бывают такие лица, которым глупое выражение придает нечто величавое.

День был сыроватый, мягкий, дождливый, один из тех эротических дней, какой описал нам Доде.

Спускались сумерки. Я гулял в саду. Вдруг вижу… девушка эта подходит прямо ко мне – я был ее господином, а она моей крепостной, – берет меня за волосы на затылке и говорит: «Пойдем». Дальше были ощущения, похожие на те, что знаем мы все. Но вот этот мягкий захват моих волос с этим единственным словом до сих пор вспоминаются мне время от времени – и тогда я счастлив…

Потом мы говорим о душевном состоянии после удовлетворенного желания. Одни вспоминают о грусти, другие об облегчении. Флобер утверждает, что готов в такие моменты плясать один перед зеркалом. А Тургенев задумчиво поясняет: «Я словно заново начинаю взаимодействовать с окружающим. Предметы опять становятся реальными, какими не были на мгновение раньше. Я вновь чувствую, что я – это я и вот этот стол опять стал столом. Да, отношения между моей личностью и природою завязываются, устанавливаются заново».

23 апреля, вторник. Пусть критики говорят что хотят, но брат и я, мы все-таки останемся предтечами современного утонченно-нервного мироощущения.

13 сентября, пятница. Сегодня у меня была одна очень знатная русская дама, графиня Толстая, кузина писателя, пожелавшая «иметь счастье» познакомиться с автором «Рене Моперена»[111]. Не предчувствовал мой отец, участвовавший в русской кампании, когда под Москвой спасался от казацкого отряда со сломанным плечом и доедал последний кусок конины, – не предчувствовал он, что сына его оценит когда-нибудь соотечественница тех самых казаков.

21 сентября, суббота. Флобер, при условии, что вы разрешаете ему играть первые роли, а также поминутно открывать форточку, не смущаясь тем, что друзья простужаются, – будет вам добрым товарищем. Его чистосердечная веселость и искренний смех заразительны, а когда встречаешься с ним изо дня в день запросто, он выказывает такую пылкую дружественность, что невольно подкупает тебя.

* * *

Глубокомысленное замечание одной женщины в ответ на высказывание ее собеседника о том, что стареющему, седому мужчине нельзя уже рассчитывать на взаимную любовь: «Женщины не разглядывают, вернее, не видят отчетливо мужчин, которых любят!»

* * *

12 ноября, вторник. В зимних цветах есть особая прелесть, изящная, нежная хрупкость. Сегодня обеденный стол у Бребана украшен пышным букетом хризантем такого бледно-желтого оттенка, что они кажутся белыми, а на лепестках у них чуть лиловатая каемка. Я любовался и любовался этим букетом, не мог глаз отвести от него: он напоминает мне бледность посиневшего от холода детского личика.

Как-то на днях мне говорили, что теперь в Англии затягивание веревочной петли на виселице производится механическим способом. Это поистине прогресс, при котором уже нечего опасаться пробуждения человеческих чувств у палача.

1879

13 апреля. Странно, ведь я аристократ, а кажется, что один только я вложил в роман из народной жизни нежность, сочувствие к черни.

16 мая, пятница. Наконец выдался денек, когда я могу позволить себе удовольствие прочесть книжку – удовольствие редкое для писателя. А день серый, дождливый, прямо созданный для чтения. И вот я углубляюсь в путешествие по Замбези, в страну львов, где они встречаются сотнями и бродят по саванне. Весь день я с волнением прислушиваюсь к их рычанию на берегу больших рек, а вечером вдруг вспоминаю, что Бюрти читает лекцию о моих рисунках; Школа изящных искусств, где он читает, кажется мне чем-то далеким, как будто я сам в глубине Африки, – и я остаюсь на Замбези.

18 мая, воскресенье. На этот раз я снова думал, что особенности моей книги и мой почтенный возраст обезоружат критику. Но нет. По всей линии одни нападки. Все внезапно объявили, что «Братья Земгано» – книга отвратительная.

Ни один из критиков, кажется, и не заметил оригинальной попытки, сделанной мною в этой книге, – попытки возбудить внимание иным путем, чем любовной страстью, ввести в роман иной интерес, чем тот, который представляют романы с самого сотворения мира.

Ну да, на меня будут нападать, меня будут отрицать до самой моей смерти, а может быть, еще и несколько лет после нее. Должен признаться, что в глубине души у меня от этого какая-то тоска, она вызывает чувство разбитости, физическое утомление, и мне хочется только спать.

4 июня, среда. Сегодня в моем цветущем садике госпожа Ниттис[112], такая худенькая в своем длинном платье, опустившись в большое кресло, в котором она занимает не больше места, чем малый ребенок, рассказывала мне с паузами, со своими молчаливыми бледными улыбками, о первой счастливой поре замужества – на даче, среди розовых кустов, где-то в окрестностях Мальмезона. Дачу пришлось продать в минуту нужды. Как-то особенно подчеркивая свои слова и вкладывая в них все свое чувство, как часто делают больные люди, она с любовью вспоминала те дни, когда с утра до ночи служила мужу натурщицей, – дни, полные страха: она боялась воды, но ничего ему не говорила, сидя в белом платье в неспокойной лодке, дрожа от холода на закате дня и каждую минуту ожидая, что лодка опрокинется.

1880

1 февраля, воскресенье. Вчера Тургенев давал нам прощальный обед перед отъездом в Россию. Были Золя, Доде и я.

На этот раз он уезжает на родину с каким-то странным чувством неизвестности, которое он, как говорит, испытывал раньше, в дни молодости, на Балтийском море, когда пароход был окружен туманом и у него не было другого товарища, кроме обезьяны, прикованной к палубе.

Пока мы были одни, Тургенев начал рассказывать про образ жизни, который будет вести через шесть недель, про свой дом, про куриный бульон – единственное блюдо, которое умеет готовить его повар, – про свои беседы на небольшом балкончике, почти вровень с землею, с соседями крестьянами.

Как искусный наблюдатель и тонкий артист, он дает мне ясное представление обо всех трех поколениях современного русского крестьянства: старики – и он подражает их несвязной речи, в которой односложные слова и поговорки чередуются, никогда не приводя ни к какому заключению; сыновья этих мужиков – говоруны и краснобаи; и внуки – поколение молчаливое, дипломатичное, в котором чувствуется мощная разрушительная сила. Я заметил ему, что такие беседы, верно, очень скучны для него. Он отвечает, что нет, что бывает очень любопытно перерабатывать, в уединении и сосредоточении, всё то, что получаешь от этих безграмотных людей, у которых голова работает постоянно.

Входит Золя, опираясь на трость и жалуясь на ревматизм в бедре. Он сознается нам, что когда его последний фельетон появился в газете «Ле Вольтер», то показался ему до того отвратительно написанным, что им овладело чувство брезгливости. Он стал его переделывать, и, проработав над новым текстом целое утро, вечером сидел уже за переделкой напечатанного фельетона. И эта работа его убила, просто убила.

Наконец, является Доде со своим вчерашним успехом в «Водевиле» – успех этот буквально написан на его лице. Садимся за стол, и Золя все время повторяет, как припев, свою фразу: «Нет, придется мне изменить свои приемы! они мне кажутся изношенными… дьявольски изношенными!»

Обед начинается весело, но вот Тургенев касается в разговоре сердечного приступа, случившегося с ним недавно ночью и сопровождаемого появлением на стене, против его кровати, большого бурого пятна, которое в полудремоте кошмара показалось ему печатью самой смерти.

Тогда Золя тоже начинает перебирать всевозможные болезненные явления, которые вызывают ужасную мысль, что ему не кончить тех одинадцати томов, которые осталось написать.

Доде восклицает: «Я вот целую неделю чувствовал такой избыток жизни, что хотелось обнимать деревья! Затем, в одну ночь, без предупреждения, без всякой боли, я почувствовал во рту что-то бесвкусное, клейкое… – он делает жест, будто вытаскивает изо рта слизняк, – а за этим комком запекшейся крови потоки крови залили мою постель. Да, это был разрыв легкого. С тех пор я не могу плюнуть в платок и не посмотреть, нет ли там снова этой проклятой крови…»

И каждый по очереди рассказывает, каким образом подкрадывается к нему смерть.

8 мая, суббота. «Вы не едете в воскресенье к господину Флоберу?» – спросила меня Пелажи, когда ее дочь положила на стол депешу. А там стояло два слова: «Флобер умер». О, какое во мне смятение! Я не знал, что делаю, по какому городу еду в экипаже. Я почувствовал, что связь, которая иногда ослабевала, но никогда не прерывалась, еще соединяет меня с ним. И я в мучительном волнении вспоминал слезу, которая дрожала на его ресницах, когда он со мной прощался на пороге своего дома пару недель тому назад.

11 мая, вторник. Вчера я выехал в Руан вместе с Попленом[113]. В четыре часа мы были в Круассе, в этом отныне грустном доме; у меня духу не хватило там обедать. Госпожа де Команвиль[114] говорила с нами о дорогом покойнике, о его последних минутах, о книге, в которой, как ей кажется, он не дописал каких-нибудь десяти страниц.

И посередине этого довольно бессвязного повествования она начинает рассказывать нам про визит, который делала с ним недавно, чтобы заставить его пройтись. Визит к приятельнице, которая живет на другом берегу Сены и которая в тот день поставила в гостиной на стол нарядную розовую колыбельку, где спал ее младший ребенок. Возвращаясь домой, Флобер всю дорогу повторял: «Иметь такое маленькое существо в доме – это лучшее, что может быть в жизни!»

Утром Пуше[115] уводит меня в отдаленную аллею сада и говорит: «Он умер не от удара, он умер от эпилептического припадка. В молодости, вы знаете, с ним бывали припадки. Путешествие на Восток его, так сказать, исцелило. Шестнадцать лет их не было… Но неприятности в делах племянницы возобновили болезнь, и в субботу он умер от эпилептического припадка, от кровоизлияния в мозг. Племянница хотела, чтобы с его руки сделали слепок, – не удалось: руку свело в судорогах… Может быть, если бы я был тут и дал ему полчаса подышать, можно было бы спасти его…»

Ужасное впечатление – зайти в кабинет покойного: на столе его платок; на камине его трубка; томик Корнеля, который он читал вчера, небрежно вдвинут на полку…

Шествие тронулось. Мы взбираемся по пыльному подъему до небольшой церкви, той церкви, куда госпожа Бовари ходила исповедываться и где шалуны, которых журил кюре Бурнисьен, и теперь делают гимнастические упражнения у стены старого кладбища.

Меня раздражает на похоронах присутствие всех этих репортеров: каждый с бумажкой в ладони, куда он записывает имена присутствующих и географические названия, безбожно их перевирая.

Выходим из маленькой церкви и направляемся под палящим солнцем по нескончаемой дороге к главному кладбищу Руана. Беспечному собранию, которое находит церемонию несколько длинной, начинает улыбаться мысль о последующей пирушке. Заговаривают уже о камбале по-нормандски, о молодых утках с померанцевой корочкой; чьи-то губы уже шепчут названия известных улиц, и вот кто-то уже жмурится, как влюбленный кот…

Тем временем процессия доходит до полного запахом боярышника кладбища, лежащего высоко над городом, который окутан теперь фиолетовой тенью и похож на груду серых камней. Только гроб окропили святой водой, как все, испытывая жажду, спешат спуститься обратно в город с оживленными, смеющимися лицами.

Доде, Золя и я, мы уезжаем, отказавшись от участия в предстоящем кутеже, и возвращаемся домой, печально беседуя о покойном.

31 мая, понедельник. Сегодня принцесса Матильда приехала ко мне завтракать и сделала мне самый милый подарок, какой только могла сделать. Она сказала мне: «Дорогой Гонкур, в моем духовном завещании я отказала вам рисунки Гаварни, которые подарил мне Жирарден, когда мы с ним еще были друзьями. – А передавая следом альбом, премило добавила: – Так возьмите же его, а то здоровье у меня крепкое, и я, пожалуй, еще заставлю вас слишком долго ждать…»

6 июля, вторник. Я не чувствую себя больным, но чувствую утомление, доходящее до боли. Притом внутри моего существа происходят странные вещи: мне кажется, что нервы, приводящие в движение мое тело от затылка до пяток, слабеют, растягиваются так, что я боюсь как-нибудь внезапно упасть навзничь, как марионетка, у которой перерезали нитки.

15 июля, четверг. Уезжаю на целый месяц в провинцию – жить растительной жизнью.

27 августа, пятница. Сегодня во время сильного приступа мигрени «Актриса Фостен» вдруг ворвалась ко мне в мозг, и писательская лихорадка тотчас же овладела мной.

14 декабря, среда. Сегодня у меня был Золя. Он входит со своим обычным мрачным и растерянным видом, опускается в кресло, плаксиво жалуясь, как маленький ребенок, на болезнь почек, на песок, на сердцебиение. Потом заговаривает о смерти матери, о пустоте, которая теперь ощущается у них в доме; говорит обо всем этом со сосредоточенным умилением. А когда речь касается литературы и того, что он еще хочет сделать, Золя буквально не может сдержать страха, что не успеет…

Жизнь, в самом деле, очень искусно устроена ровно так, чтобы никто не был счастлив. Ведь вот человек, который наполнил весь мир своим именем, книги которого расходятся сотнями тысяч, который из всех авторов, пожалуй, наделал больше всего шуму при жизни. Так нет же, из-за своего болезненного состояния, ипохондрического темперамента он более несчастен, более уныл и более мрачен, чем самый обездоленный неудачник!

1881

1 января, суббота. В моем возрасте просыпаешься в день Нового года с тревожной мыслью: «Проживу ли я этот год до конца?»

2 января, воскресенье. Все эти дни я счастлив, как ребенок, которого слегка опоили. Не чувствую своего тела; даже мой мозг, кажется, пришел в газообразное состояние. Я весь уношусь в мир «Актрисы Фостен», и это меня радует, доказывая, что воображение еще работает.

Удивительно, как деспотически захватывает мою мысль недоконченная глава: я должен написать ее сейчас же или она никогда мне не удастся!

1 марта, вторник. Сегодня утром я зачем-то зашел на кухню и услышал, как девочка (дочь Пелажи) говорила железнодорожному сторожу, подавая ему в окно чашку кофе:

– У нас сегодня Масленица?

– Да, да, – отвечал он, – моя мамаша (у него больная старушка мать) как проснулась утром, спросила: «Что же мы будем есть вечером? Сегодня праздник». – «Будем есть луковый суп, как всегда, а потом жареную картошку». – «Жареную картошку! – сказала мать. – В прежние годы мы ели гораздо лучше. Отец твой зарабатывал меньше твоего, а при нем мы на Масленице обедали недурно». – «Да ведь то было в Бретани, мамаша, и ты была здорова. Вспомни-ка, недавно еще в аптеке пришлось заплатить 50 су за твое лекарство!»

Я пошел наверх взять пять франков, чтобы добрая старушка повеселее справила масленицу, но подумав, что если дать сыну эти пять франков, то он их наверно сбережет для чего-нибудь более полезного, я велел купить им вина и провизии.

6 апреля, среда. Читаю начало «Актрисы Фостен» супругам Доде, Золя, Шарпантье и двум молодым писателям из «Медана»[116]. Я удивлен! Главы, составленные по горячим следам, по документам, полным жизненной правды, как будто не производят впечатления. Напротив, те главы, которыми я сам скорее пренебрегаю, главы, где царствует чистый вымысел, захватывают мою немногочисленную публику. Золя и вовсе принимает грека Атанасиадиса за лицо, срисованное с натуры.

12 апреля, вторник. Сегодня я писал для моего романа письмо Бланшерона перед самоубийством: писал его, плача как дитя. Будет ли оно воздействовать на нервы читателя, как подействовало на мои?

11 июня, суббота. Эти субботние обеды у Ниттиса действительно прелестны.

При входе вы видите самого Джузеппе через полуоткрытую дверь прихожей. Он говорит вам, вкусно щелкая языком, протягивая руку, но не смея схватить вашу: «Я готовлю блюдо!»

Вот он опять в столовой, перемешивает макароны в огромном блюде или добавляет что-то в рыбный суп. Все садятся за стол, и является какое-то вдохновение, плод взаимной симпатии и понимания друг друга с полуслова. Веселье выливается в безобидное дурачество, шалости, сумасбродные выходки, вольные, но изящные остроты. В доме царит благодушие.

Перехоим в мастерскую. Глаз любуется японскими украшениями на стенах, и с сигаретами в зубах вы слушаете хорошую музыку, какую-нибудь из сонат Бетховена, волнующую всё, что есть духовного внутри вашего существа.

15 июля, среда. Иду рассматривать уборные актрис в «Комеди Франсез» – для описания уборной Фостен. Эти уборные – любопытное проявление новейшего вкуса рококо и живописности в меблировке, и верно уж мало похожи на уборную Мадемуазель Марс[117].

Вот уборная мисс Ллойд[118] похожая на будуар кокотки: камин с золоченой решеткой и на нем терракотовая статуэтка, потолок с порхающими амурами, китайские тарелки на стенах, рядом другая небольшая уборная с зеркальным потолком и стенами.

Вот уборная крошки Самари, где вы сразу чувствуете себя как в мастерской у богемного художника[119]: весь потолок из японских вееров, прикрепленных к белой раме; по стенам графические рисунки; неряшливый, заваленный всякой всячиной туалетный столик.

Уборная Мадлен Броан своим старомодным изяществом, своей ситцевой обивкой, фотографиями в рамках напоминает скромную комнатку буржуазной женщины 1840-х.

У Круазетт[120] бросается в глаза сдержанная роскошь: богатая мебель, золоченая бронза, шелковая обивка и драпировки необычных оттенков, только что введенных в моду знаменитыми драпировщиками.

21 августа, воскресенье. Иногда бросая перо, – а сейчас я бросил его, кончив одну главу, где старался передать разбитость всего моего существа после смерти брата, – я позволяю себе воскликнуть: «Не бойся, милый, я всё еще тут! И вдвоем нам удалось подорвать столько всего устаревшего – да еще во времена, когда для этого нужна была храбрость, – что придет в ХХ веке день, когда кто-нибудь да скажет: „Ведь всё это сделали они!“»

14 сентября, среда. Вот уже три недели, как я работаю с десяти утра до десяти вечера, выходя из моего кабинета только для того, чтобы поесть, и отдыхая один вечер в неделю, по субботам. Но я разбит, как старая кляча; чувствую, что мысль моя не выносит больше «Фостен», что она избегает уже моей книжки.

28 октября, пятница. Сегодня на улице Сен-Жорж глаза мои встретили вверху, в самой глубине площади, объявление громадных размеров: на нем огромными буквами написано «Актриса Фостен». Объявление обращено в сторону дома, где мы с братом провели столько лет в безвестности, без шума, без славы.

Знает ли кто-нибудь, откуда я взял сюжет первой сцены «Актрисы Фостен»? В 1851 году, когда мы жили несколько недель в Сент-Адресс, госпожа Дюбюиссон, чахоточная актриса, в которую был влюблен еще один гость дома, Асселен, заигрывая с моим братом, сказала, что он не посмеет забраться к ней в комнату, а он полез по решетке и в одну секунду был у нее. Тогда Асселен побледнел, взял меня под руку и, сказав: «Вам не хочется еще спать, пройдемся», увлек меня снова к морю, на то место, где мы все только что провели вечер, и начал говорить мне, нет, кричать среди тишины и сумрака дивной ночи о своей любви к этой женщине. Именно этот великолепный взрыв страсти я и попытался передать в «Актрисе Фостен».

Да, эта книга полна таких воспоминаний!

31 октября, понедельник. Афиши всех цветов и всех размеров покрывают стены Парижа, и везде красуется колоссальными буквами «Фостен»! На железной дороге – раскрашенное объявление не менее сорока метров длины и почти трех метров ширины. Нынешний номер «Ле Вольтера» вышел в 120 тысячах экземпляров, которые раздавались прохожим. Сегодня же на бульваре роздана хромолитография, изображающая сцену из романа, роздана в количестве 10 тысяч экземпляров, и раздача будет продолжаться всю неделю.

2 ноября, среда. Какое-то особенное состояние, когда не знаешь, что ешь, когда вдруг замечаешь себя говорящим вслух, когда ощущаешь в голове и пустоту, и рой сумбурных мыслей, а вместе с тем и какое-то смутное счастье в груди, и слабость в ногах. И это растворение в счастье жизни смешано с нервным беспокойством, которое толкает вас вон из дома, чтобы удалить хоть на полсуток могущую свалиться на вас неприятность.

3 ноября, четверг. Сегодня мрачная грусть, глубокое уныние. Видел Лаффита в редакции «Ле Вольтера»[121]. Сквозь вежливость его слов проглядывает разочарование в ожидаемом успехе, почти стыд за смелость моей вещи. Провел вечером несколько минут в «Одеоне» с семейством Доде, слушая, как Руссейль со сцены выкрикивает стихи, высмеивающие мою книгу[122].

10 ноября, четверг. Все еще длится нервное ожидание неприятностей, и по-прежнему я с утра ухожу из дома.

Меня, собственно, интересуют только парижане… Провинциалы, крестьяне, одним словом, все остальное человечество для меня не что иное, как естественная история.

24 ноября, четверг. Теперь хотелось бы мне провести недельку далеко-далеко, в глуши, куда никогда не приходит почта и где я бы целый день стрелял кроликов.

1882

4 января, среда. Сегодня принцесса была у одного знакомого мне художника. Вдруг она заплакала, говоря, что ей хочется видеть вещи, которые могли бы развлечь ее, развеять ее грусть, и прибавила, что ей нужно, чтобы друзья ее немножко «удочерили». У этого высочества действительно есть высокие качества души.

17 января, вторник. Сегодня вышла «Актриса Фостен».

19 января, четверг. Моя книга буквально везде. У Марпона я вижу экземпляры из пятой тысячи, а у Лефийеля удивился небывалому успеху. Вдруг изыскания мои прерываются криками на бульваре: «Отставка Гамбеттá!» Неужели я осужден всю жизнь быть тем самым человеком, первая книга которого вышла в день государственного переворота!

20 января, пятница. И сегодня хорошие вести. Вышла большая статья Сеара[123]. Получил восторженное письмо от Гюисманса[124]. Госпожа Доде весь день провела за статьей для газеты «Тан». Прелестная вещица, по словам ее мужа, в которой она меня выставляет кем-то вроде литератора – знатока женщины. Наконец, выходя от Шарпантье, я сталкиваюсь в воротах с Бурже[125], который непременно хочет проводить меня часть дороги, чтобы поговорить о моем романе, от которого он «словно опьянел».

21 января, суббота. Джузеппе Ниттис на днях начал писать пастелью большой портрет жены – изумительнейшую симфонию светлых тонов. На фоне зимнего ландшафта, красиво одетого снегом, мы видим госпожу Ниттис в платье цвета белой розы с обнаженными плечами и руками, слегка прикрытыми кружевами, в оборках которых есть и белое, и розовое, и желтое в тех неопределенных оттенках, которые даже нельзя назвать красками. И в этой легкой, прозрачной гармонии, в этой поэме белизны – и зябкой, и согретой – нет на первом плане ничего, кроме черного пятна – лакового подноса с голубой китайской чашечкой. Я никогда не видал в живописи ничего столь туманно-светлого и столь нового по качествам пастели, столь далекого от прежних приемов искусства.

29 января, воскресенье. Я получил от госпожи Доде письмо с любопытным сообщением. В коллеже, где учится ее сын, темой для французского сочинения было описание смерти какого-нибудь лица. Три воспитанника, один за другим, прочли описание смерти, в котором приводили сардоническую агонию актрисы Фостен[126]. Она описывала крайнее изумление учителя, вовсе незнакомого с современной литературой. А молодой Леон посмеивается себе в бороду, которой еще нет.

7 февраля, вторник. Валлес, завидующий любому шуму, который поднимается не из-за него, и готовый допустить мое громкое «я» только в прошедшем, но не в настоящем, выражает по поводу моей книги почти добродетельное негодование[127]. Он выставляет меня каким-то маркизом де Садом и довольно красивым сравнением сопоставляет мой роман с «жужжанием шпанской мушки под больничным колпаком». Ну да, моя сардоническая агония – почти выдумка, фантазия… но возможная, вероятная. Я бы и не рискнул ее использовать без одного свидетельства. Вот что случилось с Рашель. У нее была старая служанка, к которой она была очень привязана. Эта старая служанка заболела, и заболела очень серьезно. Однажды ночью актрису пришли будить, говоря, что больная при смерти. Рашель сошла вниз вся в слезах, в самом искреннем горе; но не прошло и четверти часа – и артистка уже погружается в изучение агонии этой женщины, в миг сделавшейся для нее чужой, просто «сюжетом».

8 февраля, среда. Ведь мои собратья не замечают, что «Актриса Фостен» не похожа на книги, которые я писал раньше. Они как будто не замечают, что в этом романе есть нечто совершенно новое: в изучение действительности введены поэзия и фантазия – я попытался развить реализм, придать ему некие литературные полутона и светотени, которых ему недоставало. И в самом деле, разве предметы менее правдивы, если их видишь при лунном свете, чем под лучами полудня?

Да, есть что-то новое в последней моей книжке, и легко может быть, что лет через двадцать возникнет целое направление, как то, что уже ныне существует после «Жермини Ласерте».

14 февраля, вторник. Страшный грипп принуждает меня сегодня сидеть дома, а из внешнего мира до меня не доносятся никакие слухи про мою книгу.

Не ирония ли это – именно в то время, когда «Жиль Блас»[128] изображает моего почтальона, согбенного под тяжестью дамских писем, доставляемых мне каждый час и целый день![129]

17 февраля, пятница. Чувствую себя очень плохо и таким слабым, что еле стою на ногах; совершенно не способен работать. Развлекаюсь тем, что опять вношу изменения в свое завещание: назначаю на память друзьям и знакомым кое-что из моих коллекций.

6 марта, понедельник. Сегодня мы возобновили наши прежние «обеды пятерых», на которых уже нет Флобера, а остались Тургенев, Золя, Доде и я. Нравственные потрясения у одних и физические страдания у других вновь наводят разговор на тему о смерти: смерть или любовь – странное дело! – вот о чем мы всегда говорим после обеда. И разговор продолжается до одиннадцати часов, иногда как будто уклоняясь в сторону, но постоянно возвращаясь к своему мрачному предмету.

Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, буквально отравляет ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, глаза невольно ищут в ней место, где будет стоять его гроб.

Золя рассказал, что когда в Медане умерла его мать и лестница оказалась слишком узкой, гроб пришлось спустить в окно, и что теперь, как только глаз его встречает это окно, он спрашивает себя, кто первый в него выйдет – он или жена?

– Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем мозгу, и очень часто – у нас теперь в спальне горит ночник, – очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже не спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаем, что думаем о смерти… из стыдливости, да, из какого-то чувства стыдливости… О, эта страшная мысль! – И в глазах Золя появляется ужас. – Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою секунду-другую, охваченный невыразимым страхом.

– Для меня, – замечает Тургенев, – это очень привычная мысль, но когда она приходит, я ее отгоняю, вот так, – и он делает рукою отрицательный жест. – Для нашего брата есть что-то спасительное в славянском тумане!.. Он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости идти до конца в выводах. У нас, когда человека застигает метель, говорят: «Не думайте о холоде, а то замерзнете!» Ну вот, благодаря этому туману славянин во время метели не думает о холоде, а у меня мысль о смерти быстро исчезает и рассеивается.

16 июля, воскресенье. Супруги Ниттис приезжают ко мне сюрпризом, и мы трое проводим вместе последние часы дня, рассматривая коллекцию видов Парижа XVIII века. Она, бедняжка, горько опечалена катарактой, которая появилась у нее на одном из глаз и держит ее в страхе потерять зрение. Ниттис все еще не поправился после воспаления легких, а я болею и озабочен – как это бывает в мои годы – мыслью, что мы расстанемся и я их, может быть, уже не увижу, этих милых друзей. Мы в полутьме перелистываем прошлое Парижа, и есть что-то сладостное в соприкосновении наших трех печальных душ, словно объединенных этими старыми рисунками.

17 июля, понедельник. Я мучаюсь томительным беспокойством, что не смогу больше работать. И думаю, что тогда придет – как приходит иногда внезапное чувство боли, долго бывшей лишь глухим ощущением, – жестокое откровение моей старости без жены и без детей, откровение моего жизненного одиночества, всего, что есть беспощадного в моем положении. Всего этого я не чувствую, пока мой мозг творит и вокруг меня толпятся образы из моей книги.

26 ноября. Очень может быть, что некоторые честные люди не любят в литературе правды, но можно быть вполне уверенным, что все бесчестные ее ненавидят.

* * *

Посвящаю эту мысль всем политическим деятелям. Я нахожу, что наилучший способ быть полезным своей стране – это прожить свою жизнь так, чтобы не взять ни одного су из государственной казны.

1883

25 января, четверг. Монархия, умеряемая философской мыслью, – вот, в сущности, та форма правления, которая меня устроила бы. Но что я за глупец, ведь это правительство Людовика XVI!

9 февраля, пятница. Золя говорил вчера у Доде, что есть у нас одна беда, что мы испытываем слишком большую потребность нравиться себе, нам нужно, чтобы написанная нами страница, едва будучи законченной, сразу доставляла нам маленькие радости – благозвучной ли фразой, удачным ли оборотом или украшеньицем, к чему мы привыкли с детства.

4 марта, воскресенье. Я ищу для романа «Шери» нечто, совсем не похожее на роман. Мне мало того, что интриги не будет. Я хотел бы, чтобы композиция была иная, чтобы книга имела характер мемуаров. Слово «роман» решительно не подходит больше к нашим книгам. Нужно другое название, я ищу его, но пока не нахожу. Следовало бы, пожалуй, использовать слово «истории» во множественном числе, с каким-нибудь эпитетом, но в том-то и штука! эпитет!.. Нет, для романа, каков он теперь, нужен был бы термин в одно слово.

2 апреля, понедельник. Я потратил целый день, день, когда нужно было работать, на «первое представление весны», на смеющуюся радость первого веселого дня.

3 апреля, вторник. Сегодня утром, когда я встал, мне сделалось дурно, я должен был ухватиться за мебель, чтобы не упасть. Все же я был бы счастлив кончить начатый роман… А там пусть возьмет меня смерть, если захочет, – довольно с меня жизни.

20 апреля, пятница. Обед у Шарпантье. Говорим о «молодых». Оплакиваем в них недостаток живости, веселости, молодости. Приходится констатировать грусть всего нашего молодого поколения. Я говорю, что это очень просто: молодежь не может не тосковать в стране, где померк ореол славы и где жизнь так дорога.

Тут Золя выезжает на своем коньке «Виновата наука!». Он отчасти прав, но это не всё.

Когда я сказал по поводу конца «Отверженных», что он, кажется, слегка позаимствован у Бальзака, Золя, сохраняя свой полубрюзгливый-полускучающий вид, бросил в мою сторону:

– А разве все мы не происходим один от другого?

– Более или менее, мой милый, – ответил я.

Черт возьми, я понимаю, ему выгодно, чтобы это положение было бесспорным, – ему, который написал «Западню» после «Жермини Ласерте», а «Проступок аббата Муре» – после «Госпожи Жервезе»… Но сколько он ни ищи, ему не найти книг, являвшихся родителями моих книг, какими мои стали для его собственных!

Право, Золя – весьма любопытная фигура! Это самая исполинская личность, какую я знаю; однако вся она лишь подразумевается: все его теории, все мысли, все словопрения ратоборствуют единственно лишь во славу его писаний и его таланта.

25 апреля, среда. Настоящий литератор – это наш старина Тургенев. Ему только что вынули из живота кисту, и он говорил Доде, который его на днях навещал: «Во время операции я думал о наших обедах – искал слова, которыми мог бы точно передать вам ощущение от стали, прорезающей мне кожу и проникающей в мясо. Это как будто банан, который разрезают ножом!»

6 июня, среда. Сегодня у меня был воспитанник коллежа, один из тех больших бородатых учеников, у которых на лице что не волос, то прыщ. Он преподносит мне свои восторги и сообщает, что в настоящую минуту интеллигентные воспитанники, зубрилы и любители литературы в коллеже делятся на два лагеря: будущие воспитанники Нормальной школы, поклонники Абу и Сарсе[130], и другие, на которых, будто бы, из всех современных писателей самое сильное влияние имеют Бодлер и я.

7 июля, суббота. Во мне живет постоянная забота о том, чтобы продолжить себя после смерти, пережить самого себя, оставить изображение себя, своего дома. К чему?..

7 сентября, пятница. Сегодня церковный обряд у гроба Тургенева заставил выйти из парижских домов целую толпу людей богатырского роста, с расплывчатыми чертами лица, бородатых, как Бог-Отец, – целую Россию, о существовании которой в столице и не подозреваешь. Было также много женщин – русских, немок и англичанок, – благоговейных и верных читательниц, пришедших поклониться великому и изящному романисту.

31 декабря, понедельник. Пристанищем моего духа весь конец этого года были столовая и рабочий кабинет Доде. Здесь я находил у мужа – живое и сочувственное понимание моих мыслей, у жены – полное любви и преданности уважение ученицы к учителю, и постоянную ровную дружбу, без взлетов и падений – у обоих.

1884

5 февраля, вторник. Сегодня за обедом у Бребана говорили о том, как нынче подавляется ум ребенка, ум юноши громадностью преподаваемых ему предметов. Говорили, что над новым поколением производят опыт, результат которого пока трудно предвидеть. И среди спора один из собеседников иронически начинает развивать мысль, что, пожалуй, всеобщее обязательное образование лишит будущее общество образованного мужчины и подарит ему образованную женщину: утешительная перспектива для будущих мужей!

7 февраля, четверг. Обед у госпожи Команвиль, племянницы Флобера.

Общество состояло из бывших красавиц – жен биржевых маклеров, баронесс, вышедших замуж за художников, синих чулков – журналисток, светских людей, занимающихся лингвистикой, знатоков клинописи, румынских химиков.

Обед давался в маленьком особняке зажиточного буржуа. И роскошь особняка, шелковая обивка стен, спокойное, сытое довольство хозяев дома нагнали на меня какую-то грусть и навели на мысли о последних годах жизни бедного Флобера, окончательно разоренного этой благополучной супружеской парой и вынужденного курить сигары по одному су за штуку. Право, отличная выдумка – эти брачные соглашения!

Пасхальное воскресенье. Весь день провел за чтением переписки Стендаля. Его душа кажется мне такой же черствой, как его проза.

* * *

Уход от литературы представляется мне выходом в отставку, что всегда влечет за собой скуку, приближение к спокойной неподвижности смерти.

18 апреля, пятница. В книжной лавке Шарпантье у всех на устах улыбка, возвещающая об успехе. Из восьми тысяч экземпляров первого тиража «Шери» шесть тысяч проданы.

19 апреля, суббота. Этого предисловия к «Шери» я, разумеется, не написал бы, если бы у меня не было брата. Меня-то теперь более или менее признают и книги мои продаются – да, я удовлетворяю этим двум условиям успеха в нынешней его форме. Это бесспорно. Но я чувствую потребность в горькой и мучительной жалобе на ту несправедливость, которую встречал до самой смерти брат мой, после всего того, что он сделал со мною вместе. В сущности, в озлоблении на мое предисловие меня больше всего удивляет, как мало понимают эти самые критики, которые то и дело нападают на буржуа за недостаток художественного чутья.

Говорю, например, о японском направлении в искусстве, а они думают, что это искусство создало только те немногие смешные безделушки, про которые им сказали, что это – верх безвкусицы и отсутствие рисунка. Несчастные! Они до сих пор даже не заметили, что весь наш нынешний «импрессионизм» порожден созерцанием японских рисунков и подражает их светлым тонам. Они не заметили и того, что западный художник признает при росписи тарелки лишь украшение, помещенное в середине предмета или же состоящее из нескольких частей, из которых две всегда под пару друг другу и уравновешиваются взаимно; а подражание в современной керамике рисунку, сдвинутому на одну сторону предмета, рисунку несимметричному, означает измену культу греческого искусства, по крайней мере в орнаментации.

Есть у меня пуговица, железная пуговица, которой японец прикрепляет к поясу свой кисет. На этой пуговице, пониже лапки невидимого журавля, летящего вне гравированного медальона, видно только отражение этого журавля в реке, освещенной луною. Неужели народ, в котором ремесленник-поэт способен на подобные вымыслы, не годится в учителя искусства другим народам?

Говоря, что Япония производит в настоящее время переворот в зрительном вкусе западных народов, я утверждал, что Япония внесла новые краски, новую декоративную систему, если хотите, наконец, новую поэтическую фантазию в создание предметов искусства, фантазию, которой вы не встретите в самых совершенных украшениях средних веков.

24 мая, суббота. Любопытно, как в настоящую минуту по всем газетам с любовью проходит и повторяется один и тот же протест против всего самобытного в литературе. Все решительно утверждают, что всё в литературе уже было сказано другими, что нет ничего нового, что нет открытий. Они не хотят, эти добрые критики со своим детским гневом, не хотят гения, оригинального ума. Они готовы утверждать, что «Человеческая комедия» Бальзака – плагиат, подражание «Одиссее», и что все остроты Шамфора придуманы еще Адамом в земном раю.

20 августа, среда.

– Ну, что Ниттис?

– Очень плох!

Так отвечает мне Луиза, кухарка, в прихожей его дома в Сен-Жермене.

Почти тотчас же я слышу на лестнице задыхающийся голос:

– А, это вы, иду… – и вижу бедного моего Ниттиса с подозрительной желтизной в лице, с угрюмым беспокойством в глазах, от выражения которых мне делается жутко.

Мы садимся на диван в гостиной, и он рассказывает мне о своем расстройстве зрения.

– Да, – говорит он голосом жалобным, какой бывает у людей очень ослабевших, – когда я читал, мне казалось, будто кое-где вырвано, знаете, будто дыры такие, как от выстрела дробью в бумагу… Предупредил врача… ведь это могло быть и действие дигиталиса… Он дал другое лекарство… стало лучше… Но однажды мне нужно было писать этюд… погода была как сегодня… Вдруг мне показалось, что я вижу тучи мух… вы бывали в Англии, вы видали, какой бывает там «черный туман». Ну вот, то же самое было у меня в глазах… Ах, как я испугался!.. Ведь, знаете, одно время здешний доктор не знал, что думать, думал, что у меня болезнь спинного мозга, по глазам… Наконец, на днях, он меня успокоил: ему теперь кажется, что вся штука в сердце…

– А я всегда завидовал вашему здоровью, – сказал я после паузы. – Ведь началось с того бронхита, два года тому назад, не так ли?

– С бронхита?.. Нет, – ответил Ниттис. – Это – утомление всей жизни, молодость, проведенная за работой, когда некогда бывало поесть, в Англии, где я по целым дням писал среди тумана… да мало ли что…

За несколько минут перед тем как нам расстаться, он роняет тихим голосом:

– Видите ли, когда вы так измучены, как я, уж не поправиться…

Я ухожу, убитый горем, от бедного моего друга, обреченного на скорую смерть.

21 августа, четверг. Не прошло и нескольких часов после того, как я записал эти грустные впечатления, как пришла депеша: «Приезжайте скорее. Господин Ниттис внезапно скончался».

На станции Сен-Жермен я встречаю Дину, которая едет в Париж покупать готовый траур для своей госпожи. Бедная девушка рассказывает мне на своем малопонятном жаргоне, прерываемом рыданиями, о внезапной смерти Ниттиса. Он проснулся в семь часов, она поставила ему на затылок четыре банки, которые предписал тамошний врач, но на этот раз банки держались плохо, и больной нервничал. Однако затем он заснул, проснулся в половине девятого, оделся, но вдруг стал жаловаться на сильную боль в голове.

Горничная, расчесывавшая ему волосы частым гребнем, вдруг заметила, что он не может уже держать голову, что она у него опускается, падает, и спросила, что с ним. Ниттис сначала отвечал только стонами, болезненными вздохами, потом вдруг, трогая себе лоб, воскликнул: «Ах, у меня здесь пустота! Я умираю!» Дина перетащила его на постель. Он уже не говорил, не открывал глаз, а только судорожно сжимал руки. Так как доктор всё не приходил, позвали студента из больницы, который и объявил, что у моего друга паралич всей левой половины и прилив крови к мозгу.

Прихожу в этот грустный дом, в этот дом, всегда казавшийся мне обителью счастья. Госпожа Ниттис, растрепанная, в расстегнутом лифе, из-под которого выглядывает ночная кофта, в криво сидящей юбке, с блуждающими глазами, беспрерывно ходит взад и вперед по длинной гостиной, иногда опускаясь в кресло или на диван, но сейчас же вставая опять и продолжая свою бесконечную прогулку, с трудом волоча усталые ноги, но не в силах остановиться. Так ходит она без остановки, без отдыха, время от времени восклицая: «О, Боже мой!» – крик, от которого у нее как будто разрывается грудь, – и поднимая обе руки над головой в жесте отчаяния.

И внезапно она исчезает в соседней комнате, из которой слышится сухой стук ее колен, ударившихся о пол, и потом звук поцелуя. Она ведет меня в эту комнату, небольшую белую комнатку, убранную японскими веерами, в которой две зажженных свечи распространяют в сумерках розовый свет. Тогда я вижу наконец его, моего бедного, дорогого друга. Никогда еще не видал я смерти, столь похожей на сон, на такой улыбающийся сон; сон, в котором недоставало, для полного обмана, только тихого волнения груди под простыней.

– Это слишком, слишком жестоко! – восклицает несчастная женщина, останавливаясь против вас, с безумным вопросом во взгляде и на губах. Вы молчите, а она продолжает сгорбившись ходить взад и вперед. Через длинные промежутки вылетают у нее фразы:

– Любовь других… нет, нет, непохожа на нашу… Никто не может знать… А ведь так просто: у меня родных нет… у него тоже… Мы друг для друга были всем… – И через несколько минут снова: – Да, вся моя жизнь, всё, что я думала, что делала, всё было только ради него, всё, чтобы угодить ему, нравиться ему! Если я покупала ленточку… И так будет всегда, до последнего часа, до последнего часа…

И еще какие-то фразы, бог знает к чему относящиеся, вроде «Он ведь говорил, что у него горько во рту!». Затем начинаются воспоминания, подробности путешествия на Везувий, смешанные с бессвязными, бессмысленными речами. И постоянно, как в молитвах, повторяется одна и та же фраза: «Ах, как мы несчастны!» – и эту фразу она твердит подряд и под конец уже шепчет ее, едва внятно, как вздох.

Наконец, мы уговариваем несчастную женщину лечь около ее ребенка, чтобы ему не было страшно, когда он проснется. А я остаюсь сидеть ночь у покойника.

22 августа, пятница. В час дня вваливается в дом приказчик похоронного бюро.

Удручающее впечатление производит утро, среди ясного равнодушия природы и веселого пробуждения всех тех домашних животных, которых он так любил, – гусей, уток, кур, козы. Выхожу в столовую выпить чашку кофе, и сейчас же его хорошенькая белая кошка взбирается ко мне на плечо и садится на ворот моей куртки, как привыкла делать с хозяином, во время его завтрака.

Госпожа Ниттис, которая ночью пять или шесть раз проходила мимо нас, как привидение, является в гостиную и снова принимается за свое неутомимое скитание. После двух-трех кругов она вдруг останавливается и говорит, медленно, с надеждой в глазах, как будто улыбаясь сквозь слезы:

– Утром я подумала, что это неправда! – И не переставая ходить, шепчет: – Сегодня утром, странно, я не могла собраться с мыслями… но теперь они возвращаются, да, опять встают на место… – И вдруг, будто увидев у себя под ногами яму, пропасть, она начинает кричать: – А! Я погибла! Что со мной будет?!

Ей говорят, что надо думать о ребенке, жить для него.

– Ах, да, – отвечает она, – а то легла бы на землю, как паршивая собака… пусть придет болезнь, смерть, я бы рада…

В половине десятого приходит Дюма; сговариваемся, сколько будут стоить похороны, и отправляемся подписать свидетельство о смерти. Выходя от мэра, Дюма довольно любезно предлагает мне зайти с ним поесть чего-нибудь. Мы завтракаем в каком-то кафе, и все время за завтраком Дюма говорит о Жирардене очень любопытные вещи.

Дома уже работают бальзамировщик с помощниками, и я, сидя в углу гостиной, откуда мне ничего не видно, так заметно бледнею, что меня просят выйти в сад.

И я иду, сажусь в уголок сада, любимый покойным, где стоят парусиновая палатка, садовая кушетка, гамак, – уголок, из которого он устроил себе нечто вроде мастерской под открытым небом.

Переехав в Сен-Жермен, Ниттис тут писал свою последнюю картину или, скорее, последний свой эскиз, задуманный как продолжение «Завтрака в саду», писанного в прошлом году. Он мне показывал этот эскиз – который он бросил писать, когда у него начало портиться зрение, – в прошлый вторник, среди банок варенья, приготовленных его женою; по-детски веселый, он бесконечно заставлял меня любоваться красивыми оттенками ягод, впитывать острый аромат овощей.

Этот туманный эскиз изображает его жену в белом платье, лежащую в гамаке, но почти перпендикулярно, почти стоя. В такой оригинальной позе она рассказывает маленькому Жаку, который сидит рядом с нею в соломенном креслице, одну из тех чудных сказок, которые она так мило придумывает.

Сегодня вечером я возвращаюсь в Париж. Загляну в редакции газет и попрошу хоть немного написать о знаменитом покойнике.

23 августа, суббота. В одной из редакций, где я вчера был и где, еле оправившись от вида бальзамирования, сказал, что не чувствую себя в силах составить заметку, меня спросили:

– Был ли он высокого роста или невысоким? Брюнет или блондин? Грустен или весел?

Я имел наивность ответить редактору, задававшему мне эти вопросы:

– Это была натура веселая, в веселости его было нечто особенно привлекательное, нечто, напоминающее остроумную и бойкую веселость итальянской комедии.

Сегодня утром я развертываю газету и читаю, что «господин Гонкур смотрит на господина Ниттиса как на персонаж из итальянской комедии». Ах, как больно от этого непостижимого толкования моих слов!

Приехав в Cен-Жермен, я нахожу несчастную женщину как будто успокоенной, притихшей, умиротворенной. С почти сухими глазами, гладко причесанная, она по-прежнему ходит по своей гостиной, но медленно, правильно, почти как в процессиях, как ходят по хорам певчие, которых она и напоминает в своей черной косынке, сложенной наподобие монашеского капюшона. Ходит она, обняв себя и пальцами поддерживая локти, но время от времени непередаваемо беспомощным движением опускает руки.

Она продолжает говорить, но голосом уже угасшим, с паузами, все более и более походя на человека, который говорит во сне:

– Мне плакать нельзя… – и почти тотчас: – Нет, видите ли, как только я сяду, я думаю о таких вещах, о которых не надо думать, а когда хожу, когда разговариваю, я ничего не думаю…

Она долго молчит, а затем, оглядываясь в сторону гроба, который завтра увезут, повторяет с невыразимою грустью:

– А когда его здесь не будет… когда его не будет…

24 августа, воскресенье. Госпожа Ниттис сидит в маленькой гостиной, где она всегда принимала по вторникам. Глаза у нее как стеклянные, губы белые, она неподвижна, как изваяние, и когда ей нужно сделать движение, сказать слово, то движения ее кажутся усилием, а голос так тих, что надо приблизить ухо, чтобы услышать хоть что-нибудь. Но она хочет присутствовать при всем, при всем.

Смерть 38-летнего мужчины, такого любезного, такого изобретательного в придумывании удовольствий и наслаждений для своих гостей, этого живописца, истинного живописца, возбудила вполне естественное сочувствие, которое сказалось в изумительной и трогательной роскоши цветов, возложенных на его гроб.

Вот госпожа Ниттис в церкви. Она просила, чтобы пения не было, но певцы все-таки явились, благодаря, кажется, любезности итальянского посланника. И вот я чувствую, как чудный дребезжащий старческий голос пронизывает ее тоскою, беспокойством, страхом упасть в обморок, не быть в состоянии дойти до конца. Я прошу отворить дверь – и, торопливо окропив гроб святой водой, она выходит и садится в траурную карету, куда сажают и маленького Жака.

Мы у двери временного склепа; несчастная женщина словно застыла, запрокинув назад голову, с закрытыми глазами, с шепотом молитвы на губах. Она протянула руки вперед, как слепая, и делает этими руками в черных шерстяных перчатках судорожные движения: есть нечто трагическое в этих жестах.

При последних словах священника мы боимся, что с ней сделается дурно, и она, не поворачиваясь, тянет за собой маленького Жака, обвив руку вокруг его шеи и как бы опираясь ему на плечи; вдова с сиротою – перед нашими глазами грациознейшая и трогательнейшая скульптурная группа.

14 октября, вторник. Получаю сегодня из «Одеона» письмо, извещающее меня, что вскоре у них возобновят «Анриетту Марешаль». Дай Бог! Я действительно начинаю беспокоиться насчет будущего. Вдруг я заболею или придется потратить сразу сумму покрупнее для дома. От моих десяти тысяч годового дохода благодаря налогам остается не более девяти; при нынешних ценах и при том, как поставлен у меня дом, этого, право, очень мало. Ну да, люди благоразумные скажут: напрасно вы не купили себе процентных бумаг на те двадцать тысяч франков, которые в течение десяти лет тратили на редкости… Но, спрашивается, если б я был благоразумным, как они, имел бы я тогда талант, благодаря которому я заработал эти деньги?

8 ноября, понедельник. На днях я поистине наслаждался и умом, и сердцем, читая письма моего брата из пачки, найденной у Луи Пасси[131]; письма его молодости, которые рисуют мне вновь, в новом свете, моменты нашей жизни, уже наполовину изгладившиеся из памяти и как будто выступающие из тумана, в который годы облекают воспоминания далекого прошлого.

Эти старые письма направили мою мысль даже дальше, к годам еще более далеким, чем те, про которые они рассказывают. Они воскресили во мне полное жизни воспоминание о моей белокурой маленькой сестрице Лили. Вижу ее перед собою, когда она в 1832 году приезжала с кормилицей в пансион Губо, чтобы увезти меня оттуда, от холеры. Вижу ее перед собою, мою дорогую малютку, синеглазую, белокурую: она не хотела сидеть рядом со мною, а уселась на подножку экипажа, чтобы лучше видеть меня, пожирать меня глазами, как смотрят только дети на того, кого обожают. Бедное дитя! На следующую же ночь, дорóгой, в дилижансе, она заболела холерой. Невыносимо вспомнать об этом путешествии с умирающим ребенком на руках: отец с матерью не хотели останавливаться в деревнях и маленьких городках, через которые мы проезжали, боясь не найти там хорошаго доктора. В Шомон мы довезли ее уже едва живую.

16 ноября, вторник. Я переделываю верх своего дома, снимаю перегородки и пробую сделать из трех небольших комнат, выходящих в сад, нечто вроде мастерской, где собираюсь устроить, по просьбе моих друзей, литературную говорильню по воскресеньям.

1885

25 января, воскресенье. Сегодня Доде с женой у меня на новоселье, на моем «Чердаке». Они остаются долго, очень долго, до сумерек; наедине, в полумраке, мы разговариваем с сердечной откровенностью.

Доде говорит о первых годах своей семейной жизни; говорит, что жена его не знала о существовании ломбардов, а когда узнала, то из стыдливости никогда их не называла, а лишь говорила ему: «Вы были там!» Но прелестно то, что молодая девушка, буржуазно воспитанная, нисколько не смущалась своей новой жизнью – среди этих бедняков, вечно ищущих, где бы пообедать, откуда достать двадцать франков, у кого занять панталоны.

– Так ведь она, – восклицает Доде, – милая моя женушка, ровно ничего не тратила на себя! У нас еще сохранились расходные книжки того времени, где записаны, рядом с золотым, взятым мною или еще кем-нибудь, – 30 сантимов для нее на омнибус.

Госпожа Доде прерывает его, простодушно вставляя:

– Я думаю, что в то время я была еще не вполне развита и не давала себе отчета…

Я бы скорее подумал, что в ней жила вера счастливых и влюбленных людей, надежда, что всё впоследствии уладится.

Доде говорит, что все те годы он ничего не делал, что в нем была только потребность жить, жить деятельно, сильно, шумно, потребность петь, заниматься музыкой, бегать по лесам, чуть-чуть навеселе искать, с кем бы повздорить. Он сознается, что в то время у него не было ни малейшего литературного честолюбия; но был какой-то инстинкт, который заставлял его всё записывать, даже сны, и это доставляло ему удовольствие.

Он уверяет, что его переделала война, вызвав из глубины сознания мысль, что он может умереть, ничего прочного не оставив. Тогда он взялся за работу, а вместе с работой зародилось в нем и честолюбие.

23 апреля, четверг. В прошлом году госпожа Команвиль просила у меня совета по поводу издания писем Флобера: кому бы поручить написать предисловие? Я ей ответил, что она напрасно трудится искать биографа для своего дяди: ведь она сама воспитывалась в его доме и провела, так сказать, всю жизнь около него.

Сегодня она читает мне свою заметку, и биография Флобера действительно вышла прелестной: тут и простота стиля, и подробности о старой няньке, имевшей на Флобера влияние, и мрачноватая обстановка жилища при руанской больнице, и жизнь в Круассе, и вечера в беседке, в самой глубине сада, завершавшиеся фразой Флобера: «Ну, время возвращаться к "Бовари”», – фразой, которая рождала в уме девочки представление о каком-то месте, куда ее дядя отправляется по ночам.

Но конец заметки несколько скомкан. Чувствуется утомление человека, непривычного к перу и выдыхающегося через несколько страниц. Я уговорил ее снова приняться за этот конец и дополнить его, особенно описание тех тяжелых лет, когда жизнь писателя опять совершенно слилась с ее жизнью.

Повесть Доде о его книгах наводит меня на мысль, что если собрать из нашего дневника всё, что относится к сочинению каждой нашей книжки, наши будущие поклонники найдут со временем интересную и поучительную историю наших романов, от их рождения до появления в свет.

Вечером я обедаю с Дрюмоном, который счел своим долгом выставить меня в одной своей статье как развратителя нового поколения. Госпожа Доде мило ему выговаривает, а он остроумно защищается, ссылаясь на свои принципы, принуждающие его по временам вынимать клеймо и метить им, к великому своему сожалению, человека даже очень ему симпатичного[132].

17 мая, воскресенье. Бьёрнсон будто бы говорил Гюисмансу о том литературном обожании, которое, якобы, питают ко мне в Дании и других странах, окружающих Балтийское море; там, говорят, ни один человек, мало-мальски интересующийся литературой, не засыпает, не прочитав страничку из «Фостен» или «Шери»[133].

22 мая, пятница. Забавный народ эти французы! Не хотят более ни Бога, ни религии, Христу уже не молятся, а Виктору Гюго – молятся и провозглашают новую религию, назначая Гюго своим божеством.

1 июня, понедельник. Мне тошно смотреть на эти народные гулянья, и я благодарен болезни, которая позволяет мне в них не участвовать. Мне кажется, что население Парижа, лишенное при Республике любимых своих торжеств, просто заменило похоронами Виктора Гюго шествие карнавального быка[134].

15 июня, понедельник. Воля моя теперь похожа на старую извощичью клячу: чтобы ее разогнать, заставить исполнить то, что требуется, надо тормошить ее, кричать ей: «Ну, пошла!», стегать хлыстом.

27 сентября, воскресенье. Душа женщины похожа на те бездны морские, скрытые глубоко под волнением бурь, из которых только изредка лот приносит науке ничтожный обломок какого-нибудь организма или неизвестного предмета.

1886

28 февраля, воскресенье. Любопытны эти светские женщины – женщины остроумные или, скорее, пикантные. Если поживешь с ними известное время, чувствуешь, что они совершенно бессодержательны, пусты и не могут составить вам осмысленной компании. И мысль их, неспособная серьезно и продолжительно оставаться около вас, беспрестанно убегает к какой-нибудь мелкой ничтожности – к вчерашнему туалету, к вечеру, куда нужно поехать завтра, или просто за дверь гостиной в надежде, что вот сейчас эту дверь отворит какой-нибудь господин и подарит, взамен скуки, овладевшей ими, развлечение нового персонажа.

12 марта, пятница. Любовница из народа никогда не станет вполне товарищем тому, с кем живет. Она окажет ему преданность в бедствиях, болезнях, драматических происшествиях; но пока жизнь течет тихо и покойно, любовник из другого общественного слоя, чем она, всегда встретит в ней скрытность и даже неприязнь народа к аристократии.

1887

10 марта, четверг. Те немногие женщины, которых я любил, любил не только сердцем, но и частицею мозга, не были моими. И все-таки я уверен, что если б я захотел, они сдались бы. Но я наслаждался этим чувством, этим невыразимым обаянием честной женщины, доведенной до края падения, которую вы держите в соблазне и страхе этого падения.

2 апреля, суббота. Даю здесь выписку из газеты «Французский курьер», как образец критики моего «Дневника». Такие статейки теряются, забываются, а когда их цитируешь на память, тебе не верят. Хорошо, когда сохраняется нечто из подлинного текста, чтобы впоследствии можно было судить, как тонко в католической и консервативной партиях понимают меня или брата.

«Шедевр самомнения – это "Дневник братьев де Гонкур". Вышел первый том; он содержит не менее четырехсот страниц, за которыми последуют еще восемьсот. Найти в нем хоть одну главу интересную, хоть одну строчку, из которой вы узнали бы что-либо новое, – невозможно! <…>

Хотите сделаться писателем? Хотите через несколько лет увидеть свое имя на светло-желтой обложке с обозначением числа экземпляров? Начинайте с сегодняшнего дня, засядьте смело за дневник в таком роде: "27 марта. – Завтрак сегодня в восемь часов. Просмотрел газеты… Дождь, солнце, ливень… – Обед у N… Нас было за столом двенадцать человек; у шестерых мужчин – эспаньолки, у шестерых дам – рыжие волосы". Озаглавьте "Дневник моей жизни", или "Документы о Париже", или как вам угодно. Я вам ручаюсь, что штук сорок будет продано».

Разумеется, число напечатанных экземпляров не есть в моих глазах достоинство книги, но тем не менее та самая книга, которой критик пророчил сорок экземпляров, дошла до восьмой тысячи…

Светлое Воскресенье, 10 апреля. В сущности, очень тяжело не иметь подле себя женского сердца, сердца умной женщины, с которой можно было бы делиться страданиями гордости и писательского тщеславия…

11 апреля, понедельник. Даже у такого старика, как я, замирает сердце, когда он получает от молодой, красивой, белокурой женщины вот такие письма:

«Первый день Пасхи. Я уверена, что растревожила вас. Ведь я так хорошо вас знаю, и эта мысль омрачает мне праздник. Дети разбрелись по углам и повторяют басни и сценки к сегодняшнему вечеру. С утра весь дом полон цветов; мне хочется, чтобы и к вам пришла сегодня цветущая Пасха, и я собрала для вас несколько веточек – вот они.

Но прошу вас, об этом – ни слова, ни одной живой душе.

Ваша подруга просит вас быть немым, но не глухим.

До среды».

Глядя на эти скачущие строчки и следы от цветов на бумаге, я думал, как было бы отрадно прожить оставшиеся мне годы окруженным нежными заботами той, что написала мне это письмо. Затем я вспомнил нашу жизнь, всю без остатка отданную, посвященную, принесенную в жертву литературе, и сказал себе: надо идти до конца, надо отказаться от женитьбы, надо сдержать слово, данное мной умирающему брату, – основать Академию, которую мы с ним задумали.

17 апреля, воскресенье. Сегодня, не знаю почему, меня преследует воспоминание о моей кормилице в Лотарингии, чернобровой и черноволосой женщине, в которой, без сомнения, текла испанская кровь и которая меня обожала с каким-то безумием. Вижу, как когда я только что съел единственный спелый абрикос на деревце, росшем у нас во дворе, абрикос, предназначенный моим отцом для угощения гостей, – вижу, как она с прекрасным бесстыдством утверждает, что абрикос съела она, и подставляет плечи под удары хлыста, которым отец все-таки наказывает меня, не веря словам этой милой женщины!

Вижу ее за несколько часов до ее смерти, в больнице Дюбуа; зная, что умирает, она беспокоится только о том, что моя мать, пришедшая ее навестить, может на полчаса опоздать на обед. Эта смерть – самое простое отречение от жизни, которое я когда-либо видел: она уходила из жизни, будто перебиралась на новую квартиру.

29 сентября, четверг. Доде говорит, что после Бурже появилась целая серия психологических романов, авторы которых, по примеру Стендаля, хотят изображать не то, что их герои делают, а то, что они думают. К несчастью, мысли, если они не очень высоки или не очень оригинальны, наводят скуку, тогда как действие, хотя и посредственное, может еще увлекать своим движением.

Он прибавил, что эти психологи более способны описывать внешние, чем внутренние явления, то есть в состоянии прекрасно описать жест, но душевное движение – довольно плохо.

10 октября, понедельник. Мне попалась статья газеты «Либерте» и в ней отчет о книге Павловского и о его разговорах с Тургеневым[135].

Наш покойный друг оказывается очень свирепым в своих суждениях о нас: нападает на нашу изысканность, отрицает нашу наблюдательность – и всё это в легко опровержимых замечаниях.

Например, по поводу ужина цыган ночью на берегу Сены (начало «Братьев Земгано»), где встречается описание ивы, которую я называю серою по наблюдению, записанному на месте, он говорит: «Известно, что ночью зеленое становится черным». Да не прогневается тень русского писателя, но мы с братом более живописцы, чем он, о чем свидетельствуют посредственные картины и отвратительные предметы искусства, которыми он был окружен. Я утверждаю, что ива, виденная мною, была серой, а вовсе не черной. И в том же описании эпитет сине-зеленый, сказанный про воду, старый эпитет, так часто употребляющийся, заставляет его восклицать: «Как изысканно!»

По поводу «Фостен» Тургенев прячется за госпожой Виардо, говоря, что наши наблюдения над чувствами женщин актрис в высшей степени неверны. А то, что он находит неверным, записано частью по наблюдениям, сообщенным Рашель, частью по драматической исповеди Фаргейль[136] в длинном письме, хранящемся у меня.

Тургенев – и это неоспоримо – говорил превосходно, но как писатель он ниже своей репутации. Я не стану оскорблять его, предлагая судить о нем по его роману «Вешние воды». Да, он пейзажист, замечательный живописец лесной глуши – но как живописец человека он мелок. В нем не хватает смелости, необходимой наблюдателю. Действительно, в его книгах нет суровости его родины, суровости московской, казацкой, и соотечественники Тургенева по его книгам кажутся мне такими русскими, какими описал бы их русский, доживающий век свой при дворе Людовика XIV. Помимо отвращения его темперамента ко всему резкому, к беспощадно правдивому слову, к грубому колориту, у него была еще прискорбная покорность требованиям издателя. Об этом свидетельствует «Русский Гамлет»: Тургенев сам признавался при мне, что вследствие замечаний редактора урезал оттуда четыре или пять весьма характерных фраз. По поводу смягчения Тургеневым человеческих характеров его страны у нас с Флобером однажды завязался самый горячий спор, какой мы когда-либо устраивали: он утверждал, что эта суровость – потребность лишь моей фантазии, что русские, скорее всего, именно таковы, какими их рисует Тургенев. Впоследствии романы Толстого, Достоевского и других, кажется, вполне оправдали мое мнение.

12 октября, среда. Вспоминая про неприязнь, можно сказать, про писательскую несправедливость Тургенева по отношению к Доде и ко мне, я нахожу причину этой несправедливости в одном качестве, одинаковом у Доде, моего брата и меня, – в иронии. Примечательно, как иностранцы и провинциалы робеют перед этим чисто парижским свойством ума и часто питают антипатию к людям, речь которых как будто скрывает тайные и секретные насмешки, им недоступные.

1888

7 сентября, пятница. Успех русского романа в настоящую минуту вызван главным образом раздражением наших благонамеренных ученых-литераторов популярностью натуралистического французского романа и желанием затормозить эту популярность.

Неоспоримо одно. Это такая же литература: та же реальная жизнь людей, взятая с ее печальной, человеческой, не поэтической стороны, – как например, у Гоголя, самого типичного представителя русской литературы.

Ни Толстой, ни Достоевский, ни другие не выдумали эту русскую литературу; они заимствовали ее у нас, щедро сдобрив ее Эдгаром По. Ах, если бы под романом Достоевского, которому так изумляются, к мрачным краскам которого так снисходительно относятся, стояла подпись Гонкура, какой поднялся бы вой по всему фронту!

И вот человек, нашедший этот ловкий способ отвлечь от нас внимание, человек, который так непатриотично помог чужестранной литературе воспользоваться расположением и восхищением, да, восхищением, принадлежащим нам по праву, – это господин де Вогюэ. Ну не заслуга ли это перед Академией, которая в скором времени призовет его в свое лоно?[137]

1889

22 января, вторник. Мы беседуем с Золя о нашей жизни, целиком отданной литературе, как этого не делал еще никто и никогда, ни в какую эпоху, и приходим к выводу, что были подлинными мучениками литературы, а быть может, просто вьючными животными.

Золя признается, что в этом году, на пороге своего пятидесятилетия, он испытывает новый прилив сил, влечение к земным радостям. А потом, внезапно прервав себя, говорит: «Моей жены нет здесь. Ну так вот. Всякий раз, как я встречаю молодую девушку – вроде той, что идет мимо, – я говорю себе: "Разве это не лучше книги?"»

11 февраля, суббота. В сущности, у Шекспира, несмотря на всё «человеческое», собранное им в окружающей его среде и налепленное в его трагедиях на существа других веков, человечество кажется мне чем-то химерическим. К тому же его люди иногда страшно придирчивы, страшные спорщики и в острой форме страдают болезнью англосаксонского племени – страстью к прениям, к схоластическим прениям.

Наконец, противно мне в этом бесспорно величайшем писателе прошлого отсутствие воображения. Да, да, это неопровержимо, драматические писатели всех стран, начиная с самых знаменитых из древних и кончая нашим Сарду[138], все они лишены воображения и пишут с других. Так и наш несравненный Мольер.

Известно, что почти все его пьесы, его знаменитые сцены, все те словечки, которые каждый знает наизусть, все, почти все они краденые, за что критики его одобряют, но я – нет.

Ну и Шекспир такой же господин, он тоже – увы! – выкапывает свои типы из старых книжек, и, несмотря на соус гениальности, под которым он их подает, повторяю, он мне противен. Великим человеком я называю только того, кто извлекает свои творения из собственного мозга. Вот почему Бальзак для меня величайший из великих.

Короче говоря, я признаю в четырех или пяти лучших трагедиях Шекспира только превосходную сцену сомнамбулизма леди Макбет, где она пытается стереть кровавое пятно на руке, и сцену Гамлета на кладбище, в которой он достигает высшей точки прекрасного.

21 февраля, четверг. Большой обед у Доде. Говорят о речи Ренана в Академии, а так как я позволяю себе признаться, что правдивость моего ума и характера возмущаются противоречиями его мысли, бесконечными «да» и «нет», содержащимися в каждой его фразе, устной или письменной, то госпожа Доде, с той милой непосредственностью, которую она иногда выказывает, роняет, как будто говоря сама с собою: «Да, правда, у него нет твердости убеждения».

28 февраля, четверг. Читаю сегодня вечером в «Тан» фразу, с которой президент Карно обратился к рабочим во время посещения табачных фабрик: «Глубоко благодарен вам за оказанный мне прием, дорогие мои друзья. Ведь вы мои друзья, потому что вы рабочие».

Спрашивается: существует ли фраза, когда-либо сказанная каким-либо льстецом королю или императору, более смиренная, чем эта фраза льстеца народу?

12 марта, вторник. Эйфелева башня наводит меня на мысль, что в сооружениях из железа нет ничего человеческого, вернее – ничего от старого человечества, ибо для возведения своих жилищ оно пользовалось лишь камнем и деревом. Кроме того, в железных строениях плоские части всегда отвратительны. Для взора человека, воспитанного на старой культуре, нет ничего безобразнее, чем первая площадка Эйфелевой башни с рядом двойных кабинок: это железное чудовище терпимо только в своих ажурных частях, похожих на решетку из веревок.

1 апреля, понедельник. Это неоспоримо, и я должен в этом сознаться: в момент возобновления «Анриетты Марешаль» за меня была вся молодежь, она и теперь со мной, но уже не вся. Декаденты, хотя они продолжают более или менее мой стиль, оказались моими противниками. К тому же нынешняя молодежь представляет одну любопытную черту, отличающую ее от молодых поколений других эпох: молодые люди не хотят признавать отцов и воображают себя в двадцать лет, при детском лепете таланта, первооткрывателями, которые умеют все находить сами. Эта молодежь подобна Республике: она зачеркивает прошлое.

2 апреля, вторник. Разговор с Доде о французской женщине, названной Мольером, в одном из его предисловий, «более умственною, чем чувственною». Доде восстает против неверного изображения женщин в современном французском романе, где они все одержимы эретизмом[139]; восстает против французских женщин, неверно описанных романтизмом, – женщин, обезумевших от трагических страстей. И мы говорим, что хорошо бы написать разумную и остроумную статью, которая действительно описала бы французскую женщину в литературе.

12 апреля, пятница. Сегодня вечером я сжег седые волосы моей матери и белокурые волосы моей маленькой сестры Лили, белокурые, как у ангелов… Да, надо предупредить ту профанацию, которая ожидает после смерти старого холостяка дорогие ему святыни.

19 апреля, пятница. Я хотел сегодня работать, но трели птиц, безумное снование рыб, пробуждающихся после зимней спячки, легкое жужжание насекомых, белые звезды маргариток в траве, блестящие в лучах солнца гиацинты и анемоны, нежная синева неба, упоительный воздух первого весеннего дня… всё это располагает к лени и весь день удерживает меня в саду.

21 апреля, воскресенье. Я положительно верю, что умственная жизнь, ежедневное живое столкновение вашего ума с чужими умами – всё это противодействует старости и замедляет ее приход. Замечаю это, когда сравниваю себя с буржуа моего возраста, которых знаю лично. Уж, конечно, они старше меня.

22 апреля, понедельник. Вот до чего я дожил: второй том «Переписки» Флобера занимает меня гораздо больше, чем роман, созданный воображением.

1890

1 января, среда. В первый день нового года такому больному старику, как я, только и можно, что вертеть в руках новый календарь и думать, что 365 дней – это еще много, и вопрошать по очереди каждый месяц, просить его, чтобы дал знать каким-нибудь маленьким, таинственным знаком, не он ли тот месяц, когда мне придется умереть.

10 января, пятница. В этом проклятом доме позади моего сада день и ночь, ночь и день раздается лай двух дворовых собак, который расстраивает мне нервы, по целым ночам не дает мне спать. Если бы я не отыскал тех внутренних ставень, которые заказал для брата во время его болезни, мне пришлось бы ночевать где-нибудь вне дома. Ах! неужели шум будет раздражающим мучением моих последних лет! Шум! шум! это отчаяние всех нервных людей в современных городах!

В прошлую среду Мопассан, который только что нанял квартиру на улице Виктор Гюго, говорил мне, что ищет отдельную комнату, где сможет ночевать, – из-за проезжающих мимо дома омнибусов и ломовых.

За обедом толковали о литературе, и принцесса внезапно проронила:

– Но зачем же вам новое?

Я отвечал:

– Потому что литература обновляется, как все земное… И переживают свой век только стоящие во главе этого обновления. Потому что и вы сами, не подозревая того, восторгаетесь только революционерами литературы в прошлом. Потому что… возьмем пример, – потому что Расин, великий, знаменитый Расин был зашикан, освистан поклонниками, покровителями старого театра, и этот самый Расин, с именем которого на устах громят современных драматургов, в то время был революционером, точно таким же, как некоторые из нынешних.

1 февраля, суббота. Провел день у Тиссо с супругами Доде.

При входе раздаются небесные звуки фисгармонии, на которой играет сам художник, и, в то время как он идет нам навстречу, взгляды привлекает ярко освященная дыра, за которой стоит начатая акварель. Дыра эта проделана в куске материи, представляющей собою как бы поднятый занавес детского театра, на нем маленькие фигурки изображают одно из событий Страстей Господних[140]. Вся картина освещена красноватым мерцанием, как освещается Плащаница в Великую Пятницу.

Затем перед нами проходят сто двадцать пять картин, которые Тиссо поясняет нам вполголоса, точно в церкви. Иногда, сбиваясь с тона своей набожной речи, он пропускает словечко парижского жаргона; так, по поводу этюда Магдалины он замечает: «Видите, она не первой свежести!»

Рисунок его очень точен, очень строг; он передает и кремнистую поверхность горной страны, и неровность почвы, истоптанной стадами баранов, и изумрудно-зеленый блеск травы весною, и фиолетовую сухость русла, и силуэты маслин, напоминающих церковные подсвечники. Тут есть и красивые изображения внутреннего убранства домов с большими стеклянными просветами в свинцовых рамах – между прочими и дом Ирода и его жены. Но истинно прекрасны, волнующи и трогательны рисунки Смерти на кресте, многочисленные, передающие час за часом все страдания Распятого на вершине Голгофы, и изнеможение святых жен, и любовное объятие Магдалины, обвивающей руками древо креста.

И по мере того как развертывается драма, Тиссо оживляется, воодушевляется все больше, говорит все более глубоким, более взволнованным шепотом. Он придает изображаемому такие чувства, какие могли бы составить любопытное добавление к апокрифическим евангелиям.

Бесспорно то, что эта жизнь Христа в ста с лишком картинах, в которых умелое воспроизведение реальной среды, местностей, рас, костюмов соединяется с мистицизмом художника, постепенно вызывает великую жалость и грусть – ту умиленную грусть, которой не даст вам ни одна книга.

10 апреля, четверг. Раньше пытались передать очарование, живость, лукавство женского лица; а сейчас о наших почитаемых пастелистах, приверженных розовому цвету обмороженного тела и фиолетово-серым тонам, можно было бы сказать, что они стремятся выразить лишь усталость, смятение, сердечные неурядицы, – словом, всякого рода физические и нравственные недомогания, какие только могут отпечататься на лице женщины.

4 мая, воскресенье. Доде очень верно говорит, что литература, после того как она последние годы находилась под влиянием живописи, начинает в настоящее время переходить под влияние музыки и становится такою же звучною и вместе с тем такою же неопределенной, бесформенной, как и сама музыка.

Эредиа, говоря о поэтах настоящего времени, подтверждает, что их стихотворения – это не более чем модуляции, почти без определенного смысла, что сами они называют «монстрами» эти бесформенные наброски стихов, где пробелы заполняются – до подправки и полной завершенности, – словами безо всякого значения[141].

9 мая, пятница. Чем дольше я живу, тем больше прихожу к убеждению, что нервный мужчина гораздо утонченнее, гораздо чувствительнее и гораздо брезгливее при соприкосновении с вещами и существами низшего порядка, чем женщины, у которых, в сущности, утонченность – только поза.

20 мая, вторник. Думаю о несправедливости судьбы – счастливой и несчастной – лошадей, собак и кошек и нахожу, что у животных то же, что и у людей.

12 июня, четверг. Когда любишь кого-нибудь, как я любил брата, то как будто заново хоронишь его всякий раз, когда бываешь на похоронах, и все время так и звучит в голове безнадежный вопрос: «Неужели эта разлука будет вечной, вечной, вечной?»

8 июля, вторник, Шанрозе. Весь вечер прошел в рассказах то отца, то матери про женитьбу Леона (Доде), вот уже несколько лет безумно влюбленного в Жанну Гюго[142].

9 июля, среда. Разговариваем на террасе. Вспоминаем Гюго, и госпожа Локруа сообщает подробности о его житье на острове Гернси[143]. Гюго вставал на заре, летом в три часа утра, и работал до двенадцати дня. После двенадцати – ничего: чтение газет, переписка, которой он всегда занимался сам – у него не было секретаря, – и прогулки. Замечательная черта – необыкновенная правильность этой жизни: каждый день двухчасовая прогулка, но по одной и той же дороге, чтобы не опоздать ни на одну минуту; госпожа Локруа, выведенная из терпения этим однообразием, получает в ответ: «Если пойдешь другой дорогою, не знаешь, что может случиться, пожалуй еще опоздаешь!»

Все ложились ровно в половине девятого: хозяин требовал, чтобы в это время все были в постели, и раздражался, зная, что госпожа Локруа сидит в своей комнате. Железный организм, как известно. Зубы у него все сохранились до самой его смерти, и за несколько месяцев до нее он этими самыми зубами разгрызал абрикосовую косточку. А глаза! Он работал на Гернси в стеклянной клетке без штор, она была залита светом, от которого у всякого другого перестали бы видеть глаза и растаял мозг.

31 июля, четверг. По поводу нескольких слов, оброненных мной за обедом, Жеффруа сказал: «Я катался со смеху! Самое забавное – это то, что у вас, пессимиста, есть словечки свирепо-веселые»[144].

3 октября, пятница. Гюго в организации своей жизни был методичен до невероятия. Когда начинало темнеть, он с огнем уже не читал – ни одной строчки из газеты, ни строчки письма. Он и письмо клал в карман, говоря, что прочтет завтра. Госпожа Локруа рассказывала нам сегодня, что в начале войны, когда все задыхались от нетерпения в ожидании известий, в один из туманных дней, когда газеты пришли только к вечеру, он не дотронулся ни до одной из них, а только просил сказать ему, что в них.

7 октября, вторник. Обед с каким-то русским, камергером императора, который утверждает, что Тургенев не истинный русский, что он разыгрывал в Париже нигилиста, а там у себя держался отъявленным барином. По мнению этого русского, только первые произведения Тургенева имеют ценность – в них он дал настоящее изображение своей страны.

Насколько я понял своего собеседника, самым русским из современных русских писателей в России считают Достоевского.

27 октября, понедельник. Я провел сегодня весь день у Ленуара, отыскивая и улавливая знакомые черты брата в эскизе медальона, который Ленуар вырезает для его могилы[145]. Мне удалось, руководя скульптором, устранить грубую материальность, которую он придал его лицу с красивым маленьким ртом, его подбородку, который все художники удлиняли в ущерб верхней части головы. Мне удалось восстановить и точную линию носа. И теперь я чувствую даже радость, вглядываясь в разложенные на диване нечеткие фотографии и недоконченные рисунки, когда понемногу мне удается, насколько позволяет память, придать этому маленькому комку глины черты любимого профиля…

28 октября, вторник. Удивительно, что я всю жизнь создавал литературу, которая… доставляет неприятности. Сначала это были романы с натуры, потом революционные пьесы, совершившие переворот в театре, наконец – мой дневник. А мало ли людей, которым писательство только щекочет нервы.

Сегодня, по моей просьбе, мне посылают из газеты «Эко де Пари» репортера, которому я поручаю ответить на нападки Ренана. Канву для ответа даю я сам.

Вот тот отрывок, который он должен вставить в свою статью, ничего не изменяя, ничего не прибавляя:

«– Вы читали интервью газеты "Ла Франс" по поводу вашего дневника об осаде Парижа и Коммуне?

– Да, я прочел ее с некоторым удивлением, ибо вот портрет Ренана, сделанный мною в предпоследней из моих книг: "Ренан становится все более милым и дружески-любезным, по мере того как вы ближе узнаете его и сходитесь с ним. Это тип душевной грации при внешней неуклюжести. Апостол сомнения, он обладает высокой и разумной приветливостью жреца науки". Да, я его друг, или, по крайней мере, я был его другом, но иногда я враг его мысли, как я это и написал в посвящении посланного ему экземпляра.

Действительно, все знают, что Ренан принадлежит к числу великих мыслителей, презирающих многие из человеческих убеждений, перед которыми еще благоговеют люди более скромные, подобные мне. Им не слишком приятно слышать, как этот мыслитель провозглашает, что в настоящую минуту культ отечества устарел так же, как культ короля при старом режиме. Я не хочу здесь пускаться в подробности по поводу разговоров, приведенных в последнем томе, о котором, впрочем, Ренан утверждает, что вообще его не читал, равно как и прежние, но даю честное слово, – а люди, которые меня знают, могли бы засвидетельствовать, что никогда не слыхали от меня лжи, – даю честное слово, что разговоры, записанные мною в четырех томах, это, если можно так выразиться, стенографические записи, передающие не только мысли разговаривавших, но большею частью и их слова. Я верю, что читатель умный и непредубежденный согласится, что моим искренним желанием было представить настоящими тех людей, портреты которых я писал, и что ни за что на свете я не захотел бы приписать им слова, каких они не говорили.

Господин Ренан называет меня "господином с длинным языком". Я принимаю упрек и ничуть этого не стыжусь, тем более что мой "длинный язык" повинен не в разглашении сведений о частной жизни людей, а всего лишь в обнародовании мыслей и идей моих современников, документов интеллектуальной истории века… Да, повторяю еще раз, я ничуть этого но стыжусь. Ибо с тех пор, как существует мир, все мало-мальски интересные мемуары были написаны только теми, у кого был "длинный язык"; мое преступление состоит только в том, что я еще жив, хотя прошло целых двадцать лет с того времени, когда из-под моего пера вышли эти записи; но, по-человечески говоря, не могу же я испытывать угрызения совести из-за того, что еще жив».

9 ноября, воскресенье. Благоговение молодых писателей перед теми произведениями литературы, которые берут действующих лиц и обстановку из прошлого, благоговение, заставляющее их предпочитать «Госпоже Бовари» «Саламбо», – напоминает мне почтительное изумление зрителей райка на представлениях с действующими лицами и обстановкой нашей дореволюционной монархии.

1891

27 марта, пятница. О, как несчастлив тот, кто, как я, наделен чуткими нервами, улавливающими всё, что творится в душе моих близких, подобно тому как больное тело бессознательно ощущает малейшие колебания температуры в окружающей среде! Так, например, по голосу Доде я сразу угадываю, правду ли он мне говорит, истинны ли добрые известия, которые он мне приносит, или это пустые слова, сказанные по дружбе, чтобы доставить мне радость, залечить мои раны, польстить мне, – всё, что угодно, кроме правды.

2 апреля, четверг. Обед у Золя, данный им в день его рождения. Ему сегодня 51 год. Доде был за столом мило задорным. Он говорил, какой хороший «торговец счастьем» мог бы из него выйти: он уверяет, что, расспросив человека о его темпераменте, его вкусах, его среде, он способен сразу понять, какое счастье ему нужно.

7 апреля, вторник. Да, она сохраняется и у стариков, эта внутренняя радость, которую испытываешь, когда ложишься спать после хорошего рабочего дня.

11 апреля, суббота. Свобода и дешевизна жизни – вот что должно было дать нам республиканское правительство. А между тем правительство нашего времени принимает те же свободоубийственные меры, что и прежнее. Приведу как пример хотя бы театральную цензуру… Что же касается дешевизны, то жизнь в Париже, да и в провинции, стоит сейчас почти в десять раз дороже, чем при Луи-Филиппе.

19 апреля, воскресенье. Доде говорил мне сегодня вечером о том, как он несчастен с тех пор, как не ходит пешком и не может помогать бедным. «Да, – отвечает он жене, напоминающей ему о добрых делах, которые они по-прежнему делают вместе, – да, правда, но это не то, в этих добрых делах я уже не играю роли Провидения, сверхъестественного существа, если хочешь, являющегося бедняку, бродяге, нищему, встреченному на дороге».

И он рассказывает, необыкновенно мило и с тем остроумием, которое идет от сердца, как однажды темной ночью измученный бродяга свалился у фонтана против дома его тестя, в Шанрозе; как этот бедняк в тоскливой неуверенности вопросительно смотрел на перекрестке то на одну, то на другую дорогу, сомневаясь, в конце которой из них больше надежды на ужин и ночлег; как он, наконец, отважился выбрать одну, сделал несколько шагов – и вернулся, обескураженный…

Тогда, именно в ту минуту, Доде завернул в бумажку пятифранковую монету и бросил ему из-за притворенных жалюзи. Представьте себе ошеломление несчастного при виде крупной монеты, найденной в бумажке, и вопросительные взгляды, которые он бросал на темный безмолвный дом, и поклоны наудачу в окна, и мгновенное исчезновение из боязни, что то была ошибка и его вернут назад!..

19 мая, вторник. У человека, обладающего артистическим вкусом, вкус этот не ограничивается живописью; у него есть вкус и в фарфоре, и в чеканке, и в переплете – во всем, что имеет отношение к искусству. Скажу больше, вкус сказывается даже в оттенке его панталон. А господин, считающий себя любителем картин, единственно картин, и считающий себя знатоком искусства, – просто болтун, без истинной любви к искусству, напустивший на себя вид только для шику.

31 мая, воскресенье. На «Чердаке» разговор опять возвращается к завоеванию французской литературы иностранною. Констатируем у современной молодежи склонность ко всему туманному и таинственному и презрение к ясности. По поводу этого переворота, совершившегося в умах, Доде делает любопытное сообщение о том, что раньше во французских коллежах самый «шикарный» курс был курс риторики: тут были и знаменитые профессора, и воспитанники, предназначавшиеся для великого будущего; после же войны с Германией и симпатии, и популярные профессора перешли на курс философии.

Мы с Доде чувствуем себя униженными, глядя на нашу литературу – онемеченную, обрусевшую, обамериканившуюся. Но Роденбах[146] возражает нам, замечая, что, в сущности, такого рода влияния в литературе полезны, что они-то и питают литературу, что через некоторое время, когда эта пища переварится, чужеродные вещества, усилив нашу мысль, исчезнут в общем организме.

От этих заимствований мы переходим к изворотливости нашей современной молодежи, которая в наш «век подражания» не заимствует, как делали простодушные ее предшественники, у своих старых писателей, а потихоньку грабит поэтов голландских и американских, неизвестных еще, неисследованных, и выдает свои подражания за оригинальное творчество – при полном отсутствии серьезной критики.

21 июня, воскресенье. Эрман[147], возвратившийся из Москвы, говорил про русских – довольно остроумно и, пожалуй, верно: «Да, они очень милы, но немного удивлены нашей чрезвычайной симпатией к ним, так как сами они таковой не чувствуют!»

16 июля, четверг. Гальперин-Каминский сообщает нам, что Достоевский был эпилептик, как наш Флобер[148]. А так как меня весьма интересует культ, которого русские удостаивают своих писателей, он нам рассказывает, что на похоронах Достоевского, при виде стечения народа и всеобщего набожного настроения, один мужик спросил: «Он кто, святой?»

17 июля, пятница. Во время прогулки сегодня утром Доде спросил меня, мучился ли мой брат вопросами загробной жизни. Я отвечал, что нет, во время болезни, в разговорах, он ни разу не сделал ни одного намека на это.

Тогда Доде спросил, каковы мои убеждения на этот счет, и я отвечал, что, несмотря на сильное желание опять увидеть брата, я верю в полное уничтожение личности после смерти; верю, что мы – существа самые ничтожные, хоть и живем несколько дней вместо одного, и что если есть Бог, то ожидать второго шанса для каждого из нас значило бы возлагать на него слишком большую ответственность. Доде говорит, что записал однажды приснившийся ему сон: он ходил по терновому полю, и созревшие стручья лопались с легким, чуть слышным треском; этот поминутный треск он сравнивал с нашей жизнью.

15 августа, суббота. Сегодня старый доктор Бланш говорил любопытные вещи о культе Богородицы у девушек из рабочего класса. Он рассказывал, как был однажды у одной бедной швеи, страдавшей тяжелой болезнью сердца, да к тому же горбатой; около постели, где она лежала, причитала сумасшедшая старуха, мать больной. У бедняжки на комоде стояла статуэтка Богоматери, перед которой горел старый ночник. Увидев, как глаза доктора на мгновение остановились на гипсовом изображении, она повела рукой и проговорила: «Вот только это и помогает мне переносить эту жизнь».

Другой раз он видел еще одну бедную работницу, тоже горбатую, тоже с болезнью сердца. Ее маленькая Мадонна была вся в цветах, и бедняжка сказала ему с какой-то страстью: «Да, она – вся моя помощь, вся моя защита в этом страшном мире».

О, не свиньи ли те, кто управляет страной и старается убить веру у этих бедных девочек! Они ведь не обеспечивают им при этом рая на земле и преспокойно издеваются над ними, со всем своим «равенством и братством», крупными буквами выведенным на дверях их министерств!

15 октября, четверг. Молодая румынка приходила в мой дом, желала меня видеть. Услышав, что меня нет дома, она едва не заплакала: прийти еще раз, в среду, она не может. Через несколько минут она возвращается и говорит Пелажи: «Не можете ли вы подарить мне что-нибудь, что принадлежало бы господину де Гонкуру?» И Пелажи, не желая меня беспокоить, отдает ей карандаш, которым она записывает свои расходы.

31 октября, суббота. Месяц, целый месяц уже ревматизм жжет меня как огнем и каждую ночь лишает меня сна! А днем я чувствую себя до того усталым, что должен лечь, и хотя не сплю, но по крайней мере немного успокаиваюсь в горизонтальном положении. И все мое развлечение в комнате с закрытыми ставнями, где обои как будто подернуты тенью, – состоит в изучении световых эффектов на единственном панно, на которое падает немного света. Это медальон с пастушкой в том полуиспанском костюме, который ввел в моду Ван Лоо; она наливает стакан вина пастуху в коротких штанах цвета бледно-желтой розы на фоне пейзажа с голубоватыми деревьями и далью в кремовых тонах.

Сцена эта выступает в узкой полосе света, в волшебно-мягком сиянии послеполуденных лучей.

1 ноября, воскресенье. Доде говорит об интересе, какой могла бы представить книга, описывающая детство и молодость людей, пробившихся самостоятельно и ставших известными. Он описывает удивление, которое испытал, обнаружив у Тэна сходство своего бурного детства с детством Байрона.

Затем он высказывает сожаление о том, что «Маленького человека» он написал, когда еще не умел «видеть». Я советую ему заново сделать книгу, будто первой и не бывало. В самом деле сравнение между обеими книгами было бы любопытно: одна – из того периода, когда у писателя не было еще наблюдательности; другая – написанная в ту минуту, когда эта наблюдательность дошла до степени острой проницательности.

9 декабря, среда. Говорят, что Мопассан поражен манией величия. Он думает, что получил графский титул, и требует, чтобы его называли графом.

Доктор Поплен, которого предупредили, что Мопассан начинает заикаться, еще летом не замечал у него этого недуга, но его поражали невероятные преувеличения в рассказах писателя. Действительно, Мопассан рассказывал, как он отдавал визит адмиралу Дюперре на его эскадре в Средиземном море и каким громадным числом пушечных выстрелов он был приветствован – выстрелы эти будто бы стоили несколько сот тысяч франков. Поплен не мог удержаться, чтобы не указать Мопассану на громадность этой суммы.

17 декабря, четверг. Сегодня утром мне нехорошо, совсем нехорошо. Я попросил Доде устроить мне консультацию с доктором Потеном[149] и зайти ко мне на минутку, поговорить о серьезных делах.

Ночью, в лихорадке, я видел преуморительный кошмар. Одна девица, за которою я в былое время ухаживал, появилась передо мной в длинной траурной мантии; из ее шлейфа внезапно выскочил с бумагой в руках маленький священник, похожий на чертенка, выскакивающего из коробочки, и, разложив эту бумагу на моей постели, заставлял меня подписать брачный договор.

1892

18 марта, пятница. Сегодня, в те часы, когда день незаметно переходит в ночь и когда мысль моя меланхолически обращается к прошлому, стараясь найти в нем тех дорогих существ, которых уж не стало, я дал войти сумеркам в мой рабочий кабинет – не приказал подавать лампу. Понемногу образ отца, которого я потерял двенадцати лет, явился мне при свете почти догоревших углей в камине, явился в таинственном тумане, бледный, стушеванный, как бы на рисунке пастелью, висящем у вас за спиной и отраженном в зеркале, которое стояло бы перед вами.

И в смутной памяти своей я снова вижу перед собою высокую фигуру, худое лицо с большим сухим носом, с узенькими бакенбардами и живыми, умными черными глазами: про них говорили – «черносливины господина Гонкура». Вижу низко подстриженные волосы, словно колосья, прикрывающие семь борозд, – напоминание о семи сабельных ударах, полученных молодым лейтенантом в бою под Порденоне[150]. Лицо, в осунувшихся и усталых, хотя и молодых еще чертах которого сохранилась боевая энергия тех воинственных физиономий, которые кисть Гро набрасывала на негрунтованном холсте.

Я вижу его походку военного, когда после чтения газет в старой читальне, которая сохранилась до сих пор в пассаже у Оперы, он целыми часами вышагивал по Итальянскому бульвару, от улицы Друо до улицы Лафит, в обществе двух или трех приятелей с лентами Почетного легиона в петлице. Вижу их воинственные лица, длинные сюртуки бонапартистского покроя, вижу, как они останавливаются через каждые двадцать шагов и оживленно беседуют, перегораживая бульвар и бешено жестикулируя.

Я вижу его в гостиной девиц де Вильдёй, дочерей министра Людовика XVI, старых кузин моей матери, в этой громадной холодной гостиной с голыми белыми стенами, с редко расставленной, покрытой чехлами мебелью, где всегда на спинке какого-нибудь стула висел забытый ридикюль одной из сестер, а с квадратных жардиньерок свисали какие-нибудь жалкие цветы.

Вижу его перед собой в этой гостиной, которую можно было бы принять за гостиную герцога д'Ангулемского; вижу, как он спиной прислонился к камину, как иронически насмешливо смотрят на старушек его черные глаза, как он кидает в мертвую тишину этого торжественного салона словечко, от которого так и покатываются две древних девицы в платьях цвета мертвых листьев и сюрприз дофина.

Вижу его в Бреванне, где в пору моего детства проходило лето нашей семьи, под ярким солнцем июльского или августовского утра. Вижу, как он идет большими шагами, за которыми еле поспевают мои маленькие ноги, с палочкой, выдернутой дорогою из виноградника; он ведет меня с собою выпить стакан воды из Фонтана Любви – это родник, который бьет среди лугов, испещренных маргаритками, и дает воду самого свежего, самого чистого вкуса. Иногда палочку заменяет перекинутое через плечо ружье, и я вижу, как отец, без ягдташа и без собаки, вдруг прицеливается, обнаружив цель, которую я по своей близорукости не могу рассмотреть: это заяц попался ему под выстрел, и он дает мне его нести.

Я вижу его перед собою, всё в том же Бреванне, в день уборки фруктов, в круглом окне чердака, как в рамке; вижу, как он кидает яблоками в деревенских мальчишек, собравшихся у нас на дворе. Казалось, будто вся эта толкотня и драки из-за упавших плодов веселили моего отца, напоминая ему настоящую войну в миниатюре.

Я вижу его… нет, сколько я ни стараюсь припомнить, головы его я не могу видеть – помню только руку на простыне, еще живую, невыразимой худобы, которую мне велят поцеловать. А вечером, когда я возвратился в пансион Губо, во сне, похожем на кошмар, предстала передо мною моя тетка, та потрясающая женщина, из которой я сделал госпожу Жервезе, та самая, которая научила меня в детстве любить красивые вещи. Она предстала предо мною такой живой, что можно было засомневаться, сон ли это, и сказала: «Эдмон, твой отец не проживет и трех дней». Это было в ночь на понедельник, а во вторник вечером пришли за мной, чтобы взять меня на похороны отца.

Моя мать… ее образ оживляется в моей памяти миниатюрным портретом 1821 года, сделанным в год ее замужества… Я его держу теперь в руке. Невинное лицо, глаза небесного цвета, очень маленький серьезный ротик, белокурые волосы, завитые в локоны и падающие легкими колечками; три нити жемчуга на шее; белое батистовое платье с атласными полосками, пояс и браслеты, а на голове голубой бант под цвет ее глаз.

Бедная моя мать! Жизнь, полная страданий и несчастий! Смерть двух малюток дочерей, жизнь с мужем, постоянно страдавшим от ран и от последствий русского похода, похода, в котором он с начала до конца участвовал с раздробленным правым плечом. А ведь он был еще молод и храбр, раздражался невозможностью опять поступить на военную службу, принять звание адъютанта короля, как сделали два его товарища, участвовать в алжирской кампании… Остается она вдовой с небольшим состоянием и землей, за которую плохо платят арендаторы. Неудача преследует ее во всем, что бы она ни предпринимала как мать семейства: она теряет в неудачных вложениях все сбережения, сделанные ради детей, сбережения, для которых она себе самой во всем отказывала.

И я вижу снова кроткое, грустное лицо ее с теми изменениями в физиономии, которые не передаются ни одним портретом. Вижу три или четыре момента, сохраняющие для вас будто снимок любимого существа в обстановке одного какого-нибудь дня. Вот я, опасно больной после плохо вылеченного коклюша, лежу на ее большой постели, а рядом с ее головою, склонившейся надо мною, склоняется ко мне и голова ее брата Армана, красивая и милая кудрявая голова бывшего гусара (в обеих наших семьях все почти были военные). И вдруг, внезапно – я не понимал почему, – откинув простыню с моего исхудавшего тела, она падает в объятия брата, заливаясь слезами.

Вижу ее снова в день масленицы, когда каждый год она устраивала пирушку для детей родственников и для их маленьких приятелей и приятельниц и когда весь этот маленький мир швейцарок, рыбачек, маркитанток, арлекинов, матросов и турок наполнял своей шумной веселостью тихую квартиру на улице Капуцинов. Только в этот день веселье этого детского карнавала окружало ее и отражалось и на ее лице прелестным сиянием.

Я вижу ее снова в те годы, когда, отказавшись от света, никуда уже не выезжая, она сделалась прекраснейшим репетитором моего брата. Вижу ее в старомодной спальне, уставленной фамильной мебелью; вижу в маленьком кресле возле моего брата, который готовит уроки. Головы его почти не видно из-за старинного бюро красного дерева, сам он сидит на толстом томе, на котором сидел все время, пока был маленьким.

Она, моя мать, держит в руках книгу или вышивание, но скоро опускает их на колени и замирает в мечтательном созерцании перед красавцем сыном, уже получавшим награды на конкурсах коллежа, перед обожаемым своим любимцем, наполнявшим веселостью и остроумием дома друзей, куда она его возила.

Я вижу ее, наконец, мою бедную мать, на смертном одре, в ту минуту, когда на лестнице раздается шум тяжелых башмаков сельского кюре, соборовавшего ее; вижу, как она, уже не в силах говорить, кладет в мою руку руку брата, с незабываемым взглядом матери, измученной тревогою о том, что станется с молодым сыном, оставляемым при самом вступлении в жизнь на произвол своих страстей и не вступившем еще на определенный жизненный путь…

30 августа, вторник. На днях, когда я правил корректуру нового издания романа «Госпожи Жервезе», меня посетило желание написать портрет настоящей госпожи Жервезе, моей тетушки, и рассказать, каково было влияние этой редкой женщины, госпожи Нефтали де Курмон, на мою жизнь.

Мне случается иногда, когда я прохожу по Рю де ла Пе, видеть эту улицу не такой, какова она теперь: я ищу под именами, изглаженными из моей памяти, лавки и магазины, которые были на этом месте лет пятьдесят-шестьдесят тому назад. И удивляюсь, что там, где теперь ювелир Раво и парфюмерный магазин Герлена, нет больше английской аптеки, которая помещалась справа или слева от больших ворот, помеченных № 15. Над аптекой, в первом этаже, находилась и находится до сих пор большая квартира, где жила моя тетка.

Глаза мои сохранили о ней далекое воспоминание – память о ее пышных волосах, окружавших сиянием ее выпуклый перламутровый лоб; о ее глубоких, мечтательных глазах с темными полукружьями; о чертах ее тонко высеченного лица, которым чахотка сохранила на всю жизнь нежность молодости; о ее худощавой груди под свободно ложившимися складками материи; о строгих линиях всей ее фигуры; наконец, о красоте ее души, которую я в романе немного сбил и перемешал с красотою госпожи Бертло.

Я должен, однако, сказать, что несколько суровый вид этой женщины – ее серьезный взгляд, меланхолическая важность, которой она себя окружала, внушали мне, когда я был еще совсем маленьким, некоторый страх: мне бывало не по себе возле нее, в ней было мало земного, жизненного.

Из квартиры, где я в первый раз увидал тетку, я помню только одно: ее уборную с бесчисленным множеством хрустальных флаконов, на которых утренний свет отражался отблесками сапфира и аметиста и от которых мое молодое воображение, под влиянием только что прочитанного «Алладина», уносилось вместе со всем моим существом в сад, где все плоды из драгоценных камней. Помню, как я – не знаю, при каких обстоятельствах – ночевал две или три ночи у тетки, и то чисто физическое наслаждение, какое я испытывал в этой уборной с волшебными лучами, моя себе руки до локтей миндальным молоком – умыванием, бывшим в моде у изящных женщин поколения Луи-Филиппа.

Спустя несколько лет тетка моя поселилась во втором этаже углового дома на площади Вандом, в прекрасной старинной квартире, стоившей, черт возьми, кажется, не меньше 1800 франков. В веселой гостиной с видом на площадь тетка всегда читала – под портретом, во весь рост, ее матери, портретом, напоминающим ее сестру – светскую даму. Это одна из лучших картин Грёза, которые я знаю, где под грациозной живостью французского мастера чувствуется плавная скоропись Рубенса. Художник, дававший ей уроки, когда она была еще барышней, представил ее, уже замужнюю, со всей тонкостью ее красивого личика, ее изящной фигуры, стоящей спиною к клавикордам, на которых одна ее рука берет аккорд, в то время как другая держит апельсин с тремя зелеными листиками – без сомнения, в память ее пребывания в Италии во времена дипломатической карьеры в этой стране ее мужа.

Когда вы входили в гостиную, у читающей медленно поднимались веки, точно она выплывала из своего чтения, как из пучины. Когда я стал постарше, понемногу прошла застенчивая боязливость, которую я раньше испытывал около нее. Я начал привыкать к ее серьезной улыбке и, не умея объяснить себе почему, после часов, проведенных у нее, уносил с собою в коллеж на всю неделю впечатления более глубокие, более прочные и пленительные, чем те, которые давали мне где-либо в другом месте.

В этой второй квартире я помню, как сквозь сон, обед, на котором присутствовала Рашель в самом начале ее успехов, Андраль, врач моей тетки, брат ее с женой, моя мать и я, – обед, во время которого талант великой актрисы принадлежал только нам и я чувствовал себя очень важным и очень гордым в числе других гостей.

Но этот обед происходил зимою, когда я бывал у тетки только по праздникам, на несколько часов, между тем как летом месяц каникул становился целой эпохой, когда моя маленькая жизнь с утра до вечера близко соприкасалась с ее жизнью. В то время тетка владела в Менильмонтане целым небольшим дворцом, пожалованным герцогом Орлеанским какой-то из знаменитых блудниц. О, каким волшебным рисуется в моей памяти это место, которое я, из страха разочароваться, никогда с тех пор не посещал! Роскошный дом XVIII века; громадная столовая, украшенная большими панно с пейзажами и полногрудыми фламандками, продающими плоды, – вероятнее всего, кисти Йорданса; три зала с вычурными резными деревянными панелями; большой сад с подстриженными деревьями, где прятались два храма Амура; фруктовый сад с виноградными лозами по шпалерам, как в Италии, ревниво охраняемый старым садовником Жерменом, который запускал в вас граблями, если вы попадались на краже винограда; небольшой парк, а за парком тенистая рощица, где были похоронены отец и мать моей тетки; целый лабиринт двориков и конюшен, в одной из которых можно было встретить старого чудака, дальнего родственника, занимавшегося устройством какого-то трехколесного экипажа.

Но любимым моим местом в этом доме был разрушенный театр, к тому времени уже превратившийся в сарай для садовых орудий: зал с провалившимися сидениями, как в церквях древней Италии, под открытым небом. Там я садился на расшатанные камни и по целым часам смотрел в черное углубление сцены – на пьесы, разыгрывавшиеся в моем воображении.

В этом герцогском доме проводили вместе лето три невестки: моя тетка, жена ее брата, нынешнего посланника у папы, и моя мать.

У моей тетки не было презрения к ребенку, к мальчишке, коль скоро она замечала в нем признаки умственных способностей. И там, в деревне, она позволяла мне почти весь день быть с нею, давала разные маленькие поручения, брала меня с собою в сад, и я носил за ней корзину для цветов, которые она всегда сама выбирала для ваз в гостиных, забавляясь моими «отчего!» и удостаивая их серьезных ответов.

Я держал себя немного отстраненно, как бы охваченный каким-то набожным благоговением по отношению к этой женщине, казавшейся мне существом иного порядка, чем прочие мои родственницы. Своей осанкой, манерой говорить, обращением, выражением лица, ласковой улыбкой она завоевывала надо мной такую власть, как никто, никто другой. Случалось так, что моя мать, не доверяя своему собственному авторитету, когда я совершал какой-нибудь проступок, просила ее побранить меня, и тетка немногими надменно-презрительными словами до того смущала меня – никогда притом не вызывая во мне инстинктивного ропота мальчугана, чувствующего себя виноватым, – до того смущала, что я из-за незначительной провинности испытывал настоящий стыд. Впрочем, чтобы лучше показать эту женщину и – повторяю – влияние, которое она имела на меня, вот описание одного воскресенья в Менильмонтане, взятое из «Дома художника».

«К двум часам дня три женщины в светлых муслиновых платьях, в прюнелевых туфельках с лентами, охватывающими лодыжку, как на рисунках Гаварни из журнала "Мода", спускались вниз по дороге, направляясь в сторону Парижа.

Прелестное трио составляли эти женщины: тетушка со своим смуглым лицом, светящимся душевной красотой; ее невестка – белокурая креолка с лазоревыми глазами, бело-розовой кожей и ленивой томностью во всем теле; моя мать, с таким нежным лицом и маленькими ножками.

Они доходили до бульвара Бомарше и Сент-Антуанского предместья. В эти годы моя тетушка была одной из четырех-пяти жительниц Парижа, влюбленных в старину, в красоту прошлых веков – венецианский хрусталь, статуэтки из слоновой кости, мебель с инкрустацией, генуэзский бархат, алансонские кружева, саксонский фарфор. Мы приходили в антикварную лавку в тот час, когда хозяин собирался пойти пообедать в какой-нибудь закусочной близ Венсенского леса, и ставни были уже закрыты, а дневной свет, пробиваясь сквозь полуоткрытую дверь, терялся во тьме среди нагроможденных вещей. И в этом полумраке, в смутном и пыльном хаосе, три прелестные женщины вели лихорадочные, торопливые раскопки, шурша, как суетливые мышки в куче обломков. Они забирались в самые темные закоулки, немного опасаясь запачкать свои свежие перчатки, и кокетливым движением, кончиком ноги, обутой в прюнелевую туфельку, слегка подталкивали к свету куски позолоченной бронзы или деревянные фигурки, сваленные в груду наземь у стены. И всегда в завершение этих поисков – какая-нибудь удачная находка, которая вручалась мне, и я нес ее, словно святые дары, устремив глаза на носки башмаков, ступая осторожно, чтобы не упасть.

Полные пылкой радости от совершенной покупки, мы возвращались домой, и даже по спинам этих трех женщин можно было судить о том, как они счастливы; время от времени тетушка поворачивала ко мне голову и, улыбаясь, говорила: "Смотри, Эдмон, не разбей!"»

Эти воскресенья, конечно, сделали меня тем любителем редкостей, каким я всегда был и каким останусь на всю жизнь.

Но я обязан тетке не только любовью к искусству, малому и великому, но и самой моей любовью к литературе. Тетка моя была женщиной трезвого ума, воспитанного, как я уже говорил, на серьезном чтении, и ее речь, при самом милом, самом женственном голосе, была речью философа или художника, выделяясь из буржуазного языка окружающих меня людей, глубоко действовала на мое сознание, интригуя и пленяя его.

Помню, как она высказалась по поводу какой-то книги непонятной мне фразой и фраза эта долго хранилась в моей детской памяти, занимала мой мозг, заставляя его работать. Мне даже думается, что я услышал от нее впервые, гораздо раньше, чем это сделалось общеупотребительным, слова «субъективный» и «объективный». Уже тогда она научила меня любить выражения изысканные, образные, слова яркие, подобные, по прекрасному сравнению Жубера, «зеркалам, в которых мы видим нашу мысль», и это со временем сделало из меня страстного любителя всего написанного хорошо.

Бедная тетушка! Я вижу ее несколько лет спустя после продажи домика в небольшом деревенском доме, снятом на скорую руку во время ее болезни в окрестностях города. Дом был презабавный – с зубцами на крыше, лепился к большой стене с садиком в углублении, как в колодце.

Было утро. Тетушка еще не вставала. Флора, старая горничная с бородавкой на носу, всегда ходившая вприпрыжку, когда в доме бывало неладно, сказала мне, что ночь прошла нехорошо. Едва поцеловав меня, тетя сказала горничной: «Дай мне платок». И я заметил, что та подала ей платок, уже служивший ей ночью: он был весь в крови, и тетушка старалась спрятать его в своих исхудалых руках. И я вижу ее снова – перед отъездом в Рим, на улице Тронше, в неясных очертаниях, как бы стушеванною, в тумане от запахов лекарственных трав.

6 декабря, вторник. Одна моя приятельница, которая лечится у Грюби, передавала мне следующий рассказ старого венгерского доктора о Гейне.

Грюби позвали на консилиум вместе с другими докторами, к глазному врачу Сителю, чтобы подать мнение о болезни глаз у Гейне, который в то время еще не был тем знаменитым поэтом, каким сделался впоследствии. Грюби приписывал эту болезнь начинавшемуся расстройству спинного мозга и предложил лечение, но так как большинство было против, его не послушали.

Прошло лет десять или двенадцать. К Грюби опять явился доктор и привез его к Гейне. Отворяя дверь, проводник доктора Грюби сказал больному:

– Я привез вам спасителя!

А Гейне, обратившись к нему, воскликнул:

– Ах, доктор, зачем я вас не послушался!

Трудно было Грюби скрыть свое впечатление, когда он увидел вместо молодого и сильного мужчины паралитика, почти слепого, лежащего на ковре, прямо на полу.

Однако Гейне, несмотря на все свои страдания, сохранил бойкое и живое остроумие. И когда Грюби подверг его очень подробному исследованию, он спросил:

– Надолго меня еще хватит?

И Грюби отвечал:

– На очень долго.

Гейне живо возразил:

– Хорошо, только не говорите моей жене.

Перед уходом, желая уяснить, до какой степени дошел паралич мускулов рта у больного, Грюби спросил его, может ли он свистеть. Поэт, пальцами приподнимая себе безжизненные веки, проговорил:

– Не могу, даже на лучшей пьесе Скриба!

1893

31 января, вторник. Сегодня мне хотелось бы ответить на статью моего приятеля Бауэра[151], метившего, кажется, в мое предисловие к комедии «Долой прогресс», где я высказываюсь против скандинавского и славянского влияния на наш театр, но я чувствую себя слишком плохо, чтобы писать статью.

Я хотел бы возразить на слова Бауэра о том, что французский театр вдохновлялся греческой трагедией, латинскими комедиями и испанскими пьесами и что ту же пользу принесет французской сцене и северное вдохновение. Я хотел бы возразить, что вдохновения греческие, латинские и испанские были вдохновениями родственными, исходящими из одной семьи с нами. Я хотел бы напомнить Бауэру, как однажды в разговоре с Золя, Доде и Тургеневым о смерти мы коснулись того особенного тумана, свойственного северным умам, того «славянского тумана», по выражению Тургенева, про который он говорил: «Этот туман спасает нас от логики нашей мысли, от преследований дедукции». Но дело в том, что туман этот находится в полном противоречии с произведениями нашего театра, который весь – ясность, логика и ум!

На утверждение, что натуралистический театр погиб от того, что выводил характеры исключительные, я хотел бы смиренно заметить, что масса шедевров, таких как «Дон Кихот», «Вертер», «Племянник Рамо», «Опасные связи» и пр. – описывают личностей исключительных, которые созданы гениальными писателями и находят через пятьдесят лет толкователей, превращающих эти исключительные характеры в типические.

Я хотел бы также спросить, как он думает: смотрят ли нынче действительно в Норвегии на ибсеновских героинь как на типы норвежских женщин? Думает ли он, что трехактная пьеса «Фрекен Юлия» была бы сыграна, если бы Стриндберг был француз? А затем ему следовало бы признаться – ему, единственному защитнику революции в театре, – что всё, что дозволено иностранцам, не дозволено нам, что критика запрещает нам создавать театр возвышенный, философский, оригинальный, который превосходит театр, замкнувшийся на жизни современной буржуазной семьи.

26 мая, пятница. Грустно в мои годы уезжать из дома. Надо думать о возможности внезапной смерти и оставлять распоряжения.

Сегодня утром в мой кабинет вошли Жеффруа и Каррьер[152] с громадным букетом полевых цветов. Они поздравляют меня в мой 71-й год рождения. Внимание этих двух сердечных друзей меня тронуло.

После обеда была у меня госпожа Сишель и предложила, самым любезным образом уход за мною ее сына в Виши – на неделю-две[153].

28 мая, воскресенье, Виши. Доктор Фремон выслушивает меня и, и тщательно щупая, находит у меня в боку мою печень (не слишком объемистую, по его словам), этот больной орган, который независимо от меня инстинктивно сокращается и оберегает себя от прикосновения и выслушивания.

Грустно опять быть здесь, где мой брат был уже так болен; ходить одиноко под сводами бледных платанов, от которых старый парк с гуляющими по нему больными с их желтыми лицами кажется меланхолическим преддверьем чистилища.

13 июля, четверг. Доде говорит мне о слабости, наступившей у него после трехдневного желудочного приступа, и я отвечаю, что боль, конечно, требует большей затраты сил, чем любое физическое упражнение; что, может быть, со временем изобретут прибор, которым можно будет определять количество сил, израсходованных на приступ печени или на ревматические страдания, и тогда удивятся той сумме энергии, которую уносит какая-нибудь острая болезнь.

16 июля, воскресенье. Внутреннее удовлетворение, счастливая полнота жизни после труда – переделки в пьесу первой части «Актрисы». После лености болезни, после целых месяцев болезни, это какое-то воскрешение мыслящего существа от долгой каталепсии.

17 августа, четверг. Говоря о женщинах сегодня утром, Доде сказал: «Можно было бы написать нечто любопытное о вдовстве женщин, когда уже прошло у них самое горе. Это большей частью период избавления, когда они снова чувствуют себя свободными и вступают в свои права. И среди этих чувств воздвигается у них в душе памятник, созданный из множества иллюзий относительно их прошлого, так что даже женщины, не бывшие счастливыми в замужестве, воображают, что любили своего тирана, и поют ему хвалу.

Но в то же время встречаются женщины, слишком угнетенные замужеством, которые, и освободившись, не в силах уже отделаться от прежнего рабства».

28 октября, суббота. Ах, печень моя становится, наконец, несносною. Через каждые два-три дня – по припадку, неизвестно от чего, отвращение к пище, потливость каждое утро, и желчь, поминутно разливающаяся по лицу.

5 ноября, четверг. После обеда Леон Доде начинает вдруг, со свойственным ему увлечением, провозглашать, что Вагнер – гений выше Бетховена, и, горячась всё больше и больше, доходит до того, что объявляет Вагнера гением одной величины с Эсхилом, ставит его Парсифаля рядом с Прометеем.

На это отец ему возражает, что в области нечленораздельной речи, каковой можно назвать музыку, Вагнер подарил его ощущениями, подобных которым не давал ему ни один композитор, но в области речи членораздельной, то есть в литературе, он знает людей, стоящих несравненно выше него, между прочими – хотя бы Шекспира.

Тогда Роденбах, который присутствует здесь же, говорит – и говорит он сегодня вечером великолепно, – что настоящие великие люди независимы от моды, от восторгов, от эпилептических маний известного времени; превосходство Бетховена в том, что он говорит мозгу, тогда как Вагнер действует только на нервы; что из музыки Бетховена вы выносите чувство ясного спокойствия, тогда как после Вагнера вы разбиты, как будто боролись с морскими волнами во время сильной бури.

25 ноября, суббота. Кажется, я предан анафеме в мэрии 6-го округа женщинами из «Лиги эмансипации» – за все плохое, что высказал в своих книгах по адресу прекрасного пола; они не решились отлупить меня на дому, но полны решимости отправить мне энергичное письмо. По крайней мере так говорит репортер из «Молнии», явившийся узнать, получил ли я означенное письмо.

3 декабря, воскресенье. У издателя Плона на днях говорили, что велосипед убивает книжную торговлю: во-первых, затратой денег на покупку машины, затем затратой времени, которой эта езда требует от людей, не оставляя им свободных часов для чтения.

8 декабря, пятница. Вчера я наконец получил знаменитое «женское» письмо, предающее меня анафеме. Письмо учтиво, и я не отвечаю.

29 декабря, пятница. В последней своей книге Леон написал сатиру на современных докторов: нечто вроде странствований нового Гулливера по медицинскому миру. Он говорит, что эта книга не представляла для него ничего интересного, так как в нее вложен накопившийся запас наблюдений и он не имел наслаждения выдумывать, представлять себе, воображать. На это я отвечаю ему, что он должен остерегаться воображения и что, мне думается, красота настоящих книг достигается правильным выбором из накопленного запаса наблюдений.

1894

4 мая, пятница. С понедельника я жду каждый день – а сам я болен, и в желудке у меня только молочный суп, которым меня кормят четыре раза в день, – жду какого-нибудь возмущенного или оскорбительного письма по поводу того или другого параграфа моего «Дневника».

30 мая, среда. Обед на улице Берри с маркизой Монтебелло, французской посланницей в Санкт-Петербурге[154], женщиной, миловидность которой становится еще пикантнее от крошечной родинки на щеке. Она описывает, весьма остроумно и изящно, большие придворные празднества, «пальмовые балы», где на ужине для тысячи человек каждый стол стоит под пальмой, утопая в роскоши цветов, какой себе нельзя представить; богатство костюмов описать невозможно, а императрица, женщина очень маленького роста, вся исчезает в блеске своих изумительных бриллиантов величиною с пробку графина. «Эти балы подавляют», – говорит маркиза.

25 июня, понедельник. Сегодня утром, в постели, когда я развертываю «Эко де Пари», глаза мои падают на напечатанную крупными буквами строчку: «Убийство господина Карно».

Эта газета, со своим описанием на трех страницах завтрака с паштетом á la Борджиа и чествования того самого человека, смерть которого объявлена на четвертой странице «в 12 часов 45 минут», – трагический документ бренности всего человеческого.

Не везет, не везет мне в издании моих книг. Первая моя книга «В 18… году», вышла в свет в день государственного переворота Наполеона III, а в день выхода седьмой части «Дневника братьев Гонкур», может быть последней моей книги, изданной при жизни автора, убийство президента республики задерживает и объявления, и отзывы о ней.

27 июля, пятница. Длинная прогулка в экипаже по Сенарскому лесу вдвоем с Доде. Он очень нежен со мною, говорит о привязанности ко мне его жены, которая меня любит как родного, и внушает мне уверенность, что, несмотря на все, что было сказано, сделано и придумано завистниками против нашей дружбы, эта дружба никогда, ни на минуту не была поколеблена.

Мельком он сознается мне, как чувствителен к нападкам в печати; дело доходит до того, что он не читает теперь ни одной из последних направленных против него статей.

Я, со своей стороны, сообщаю ему мои приемы нейтрализации литературного нападения: я кладу статью в конверт, запечатываю его и читаю через два или три месяца после ее появления – тогда яд уже улетучился.

4 августа, суббота. Молодые люди, воспитанные в деревне и проводившие целые часы в созерцании пейзажа или в наблюдении за поплавком над удочкой, выносят из этих слишком продолжительных взаимодействий с природой какую-то сонную леность, какое-то оцепенение, бездействие ума, мешающие им сделать что-либо в жизни. Лихорадочная потребность труда и творчества проявляется почти всегда у людей, выросших среди суеты больших городов.

26 августа, воскресенье. Вся моя жизнь прошла в поисках оригинальной обстановки для тех мест, где я живу. Один день – одно, другой – другое. На прошлой неделе – покупка шелковых платьев, изношенных дамами XVIII века, – для внутренних обложек в переплеты книг того времени. И всегда такие маленькие выдумки, которые не пришли бы на ум другому. И выходит, что на второстепенные вещи, которыми пренебрегают натуры не художественные, я потратил столько же воображения, сколько и на свои книги.

29 августа, среда. Народ совершенно просто говорит и делает иногда прекрасные вещи, которые, увы! не заносятся в историю. Пелажи рассказывала мне, что когда у нее умер отец, державший в одной деревушке в Вогезах табачную торговлю вместе с мелочной и овощной лавкой, ее мать собрала всех детей и сказала: «Послушайте, вот две книги, где записаны все, кто нам должен. Некоторые из них платить не захотят. Если вы согласны, я сожгу эти книги. Кто честен и кто может, тот сам отдаст. Что же касается других, то я бы не хотела, чтобы их дети, которые не виноваты в неудачах или в недобросовестности родителей, страдали от вас за их долги». И реестр сожгли.

30 августа, четверг. Я и не помню, сколько месяцев я не бывал ни в одном из так называемых увеселительных заведений – всё хворал. Сегодня вечером я попадаю в цирк, на любимое мое зрелище физических упражнений, на настоящее зрелище. И вот, до начала представления, я прохаживаюсь с наслаждением по передним и конюшням этого учреждения, которое я до некоторой степени увековечил в «Братьях Земгано».

Вижу необыкновенного артиста на трапеции: человека, летающего в пространстве. И странно, какое впечатление вызывает во мне это зрелище: я слежу за ним не только глазами, но и всеми своими трепещущими нервами и вздрагивающими от напряжения мускулами.

Затем – темнота. Цирк весь обит черным, и вороной конь, на котором скачет, стоя, Лойа Фюллер, залит электрическими огнями всех цветов: фиолетовыми, розовыми, зелеными; и целый ураган материй и вихрь юбок освещены то огнем заката, то бледной утренней зарей.

Ах, какой великий изобретатель идеального – человек, сколько чудесного и сверхъестественного сделал он из этого зрелища с помощью вульгарных тканей и этого пошлого освещения!

4 октября, четверг. Менье приносит мне сегодня переплеты с обложками из старинных шелковых материй, собранных мною из разных мест. Это в самом деле прелестнейшая орнаментация книги, и коллекция украшенных таким способом томов имеет еще то преимущество, что представляет собою альбом образчиков костюмов XVIII века.

11 ноября, воскресенье. Открытие «Чердака». Собрались все. Примоли говорит о Дузе, актрисе, с которой он провел неделю в Венеции[155]. Он мне говорил уже раньше, что Дузе могла бы сыграть «Фостен» в Германии или в Лондоне. Женщине этой, по его словам, недостает многого, но, несмотря на это, она большая актриса.

Описывает он Дузе как актрису удивительной театральной независимости: она собственно «играет» только в тех местах, которые подходят к ее таланту;

в других же, которые ей не нравятся, она ест виноград или придумывает себе разные развлечения. В одной пьесе, где актрисе нужно было говорить о дочери, он заметил, как она вдруг, нисколько не заботясь о публике, перекрестилась и послала поцелуй за кулисы – поцелуй настоящей своей дочери, которую обожает.

Доде читает нам сегодня из своего «Бонне». Я ошибался. Я думал, что он восторгается этой книгой за ее «провансализм»; но нет, этот Бонне – лирик в прозе, и мне в первый раз только попался образец творчества крестьянина, из такого уголка Франции, где солнце своим светом действительно «озаряет» мысль[156].

2 декабря, воскресенье. Сегодня вечером у Доде неожиданно появляется Лоти. Он рассказывает про свое сорокавосьмидневное путешествие по пустыне, описывает свой восторг при восходе и закате солнца в прозрачном воздухе, не затуманенном испарениями, и все это в избытке здоровья, которым он, по его выражению, обязан своему «бедуинскому темпераменту»[157].

10 декабря, понедельник, на Сене в 5 часов дня. Вода с фиолетовыми отливами, по которой скользят пароходики, с бахромой из белой пены на баке, под ярко-розовым небом, на котором рисуется с одной стороны Эйфелева башня, с другой – минарет Трокадеро.

Никогда еще Париж, при криках вечерних газетчиков, суете экипажей, летучей быстроте велосипедов, деловитой толкотне и грубой спешке прохожих, не представлялся мне так ясно столицей страны безумия, населенной полоумными. И никогда Париж моей молодости, Париж моего зрелости не казался мне таким бедствующим, как Париж нынешнего вечера. Никогда еще столько томных женских взглядов не просило у меня обеда, никогда столько жалобных мужских голосов не просило у меня милостыни.

«Да, – говорил я сегодня вечером у госпожи М., – вот оно, это новое освещение газом, керосином, электричеством, этот беспощадно белый, резкий свет рядом с кротким, молочным сиянием свечей. Как хорошо понимал ночное освещение XVIII век, когда женской коже оставлялась вся мягкость ее тона, когда она обливалась смягченным и рассеянным мерцанием лампы среди желтовато-белых драпировок, светлые ткани которых впитывали в себя свет!»

1895

7 января, понедельник. Обед у Роденбаха.

У Малларме действительно обворожительная, остроумная речь; ум не злой, но до некоторой степени насмешливый. Говорят про статью Стриндберга – о более низкой ступени развития женщины, – основанной на изучении чувств, вывод которой неоспорим относительно вкуса и обоняния. По поводу этой «низшей ступени» я привожу наблюдение из одной медицинской книги, где говорится, что у мужского скелета всегда есть какая-то индивидуальная черта, чего нет у женских: женские скелеты как будто изготовляются гуртом.

26 января, суббота. Некий Морис Тальмейр отделывает мой «Дневник» и обвиняет меня в том, что я стараюсь заставить забыть место, занимаемое моим братом в нашем труде. И это в ту минуту, когда я только что добился, и не без труда, чтобы одна из улиц Нанси, которую хотели назвать улицей Эдмон Гонкур, была названа улицей Братьев Гонкур!

10 февраля, воскресенье. Один господин, недавно разведенный с женою, говорил одному из моих друзей: «Нынче бóльшая часть развитых девушек смотрит на замужество как на опыт, опыт, имеющий мало шансов прочности. Эти девицы не стесняются высказывать, что сначала они мало знают мужчин и этот первый брак не более как изучение, практическое изучение мужчины в лице мужа; изучение, дающее им возможность сделать обдуманный выбор во второй раз, для второго брака».

Совсем уже под конец вечера Доде говорит мне со своего места:

– На обеде в прошлую пятницу Шарпантье ничего не говорил вам?

– Нет.

– Наверно? Ничего не говорил?

– Нет, честное слово!

Доде встает, садится подле меня и говорит мне почти на ухо:

– Не следовало бы мне говорить вам, но так как Золя не сдержал слова у госпожи Шарпантье, несмотря на наше обещание никому ничего не говорить, то и я могу сказать вам. Итак, президент республики, вследствие обмена двух кавалерских орденов, получил для вас офицерский, и Пуанкаре хочет председательствовать на банкете, чтобы вручить его вам. Должен вам сказать, что Золя вел себя превосходно, очень горячо взялся за дело, сам предложил, один, отправиться к министру, но я не захотел, и мы были вдвоем.

Затем следует пресмешной рассказ о том, как Золя и Доде представлялись в министерстве, как Золя захотел нести шляпу Доде, чтобы тот мог опираться и на трость, и на его руку, и как он произносил свой спич, держа в руках обе шляпы.

20 февраля, среда. Итак, я буду офицером Почетного легиона! В сущности, я спрашиваю себя: доставляет ли мне это очень большое удовольствие? И, право, не знаю, что сказать. Когда моя мысль касается этого назначения, она не останавливается на нем, как останавливается на таких событиях жизни, которые дают вам истинную радость, и тотчас же переходит на что-нибудь другое.

Да, я испытал бы более глубокую радость, если бы мог видеть одну из двух моих пьес сыгранною талантливыми актерами.

Перечитывая «Голуа», которую бегло просматривал утром, я нахожу заметку, где говорится, что мой банкет, может быть, отложится по случаю смерти одного из членов комитета. Надеюсь, что этого не произойдет. Жизнь постоянно между руганью и похвалами приводит меня в нервное состояние, от которого я желал бы поскорее отделаться, что позволит мне спокойно засесть за корректуру восьмой части «Дневника» и за новую мою книгу.

Сегодня вечером на улице Берри встречаюсь с организаторами моего банкета, с Эредиа, который будет говорить вместо Коппе, заболевшего бронхитом, и Ренье, который будет говорить от имени молодежи[158]. А затем мне сообщают, что у Пуанкаре грипп, и спрашивают, желаю ли я после всех высказанных в газетах сомнений, чтобы банкет состоялся послезавтра. Ничего не знаю, но весь этот банкет уже надоел мне до смерти, и осталось одно только раздраженное желание, чтобы это кончилось, кончилось поскорее.

21 февраля, четверг. Эта беспокойная жизнь вызывает в вас не страдание, а какую-то физическую тоску, которая отзывается на сне и на пищеварении.

Вхожу сегодня вечером к Доде и говорю:

– Я вам очень благодарен за то, что вы объявили в «Фигаро», что, несмотря на всё, банкет состоится.

– Значит, вы не видели Жеффруа, – прерывает меня Доде. – Всё изменилось. Сегодня утром появилась такая статейка… И вдобавок, я получил письмо от Катюлля Мендеса, который находит, что неприлично пировать в такой день… Наконец Клемансо, сопровождаемый господином Жеффруа, пришел просить, и очень красноречиво, чтобы отложили… Как быть? Я упирался до трех часов, но потом побоялся, что вас выпотрошат, и объявил, что по вашей просьбе банкет откладывается.

Черт возьми! Вот несчастный банкет! Я нахожу, в сущности, что откладывается он в угоду действительно преувеличенных требований. Как! по случаю смерти какого-то господина, с которым я встретился один раз в жизни на обеде редакции «Эко де Пари», банкет мой не может состояться на другой день после его смерти! Но нынче, когда по городу ходит инфлуэнца, кто знает, не умрет ли до будущей недели еще какой-нибудь член комитета! Ах, если бы это был реакционер, а не республиканец!

28 февраля, четверг. Получаю сегодня утром письмо от незнакомки, и глубоко им тронут. Присоединяясь к тем приветствиям, которыми меня будут чествовать завтра, она рассказывает, что однажды бежала из дома, где погибли все ее девичьи надежды, всё ее женское доверие, из дома этого она увезла с собою только наши дорогие для нее книги, дававшие ей самые сильные литературные впечатления. Дама прибавляет, что, живя уже много лет в Париже, она никогда не думала навестить своего брата, который все еще жив, но зато много раз приходила молиться на могилу моего покойного брата, и что в пятницу, радуясь почестям, которые мне будут оказывать, и сострадая мне в том, что я приму их один, она опять пойдет на кладбище.

Сегодня вечером я нахожу Доде озабоченным; через некоторое время он наконец высказывается. Он говорит, что еще находится под впечатлением известия, что Коппе болен воспалением легких и что вчера он был «совсем плох», по выражению консьержа. Добрый мой друг боится, что банкет еще раз отложится. К счастью, сегодняшние известия лучше. Но я не могу удержаться от слов: «Теперь уж лучше не откладывайте, разве по причине вашей собственной смерти, или я отказываюсь от банкета!»

Затем Тудуз описывает мне суматоху, произведенную в прошлую пятницу в ресторане отсрочкой банкета. В тот день у них было больше ста звонков; прислуге буквально некогда было есть.

1 марта, пятница. Премилое внимание госпожи Роденбах. Она прислала мне сегодня утром, со своим белокурым бебе, еще сидящем на руках у няньки, огромный букет роз с премиленькой запиской отца: «Константин Роденбах выражает господину де Гонкуру уважение и восторг будущего столетия, которому они оба будут принадлежать».

После визита бебе я развертываю газету и приятно поражен, читая статью Дрюмона – вроде тех, какие он писал в то время, когда мы были друзьями. Он также присоединяется к тем, кто будет меня приветствовать.

Затем потянулись бесконечные часы дня, в конце которого вас ожидает что-нибудь волнующее: и невозможность оставаться дома, и потребность пройтись – а глаза ничего не видят, и ноги не знают, куда идти.

У входа – громадная толпа и такой беспорядок, что Шолль, прождав сорок минут на лестнице, теряет терпение и отказывается от банкета. Наконец, назло гарсону, который не хочет меня впускать, я пробираюсь в верхнюю гостиную, в то время как Доде уселся внизу в банкетном зале.

Меня встречают горячими, пылкими рукопожатиями. Одна из этих рук – рука Лафонтена – подает мне букетик фиалок, с карточкою его жены, на которой написано: «Анриетта Марешаль, роль игранная в 1865 году»[159].

Идем к обеду; спускаясь одним из последних, на первом повороте лестницы я останавливаюсь, пораженный красотой и величественным видом этого высоченного, в два этажа, великолепно освещенного зала с искусно расставленными столами на триста десять кувертов, заполненного веселым шумом рассаживающихся гостей.

Слева от меня сидит Доде, а справа министр (все еще с гриппом), который любезно говорит мне, что отказался вчера от обеда у президента, чтобы поберечь здоровье на сегодня. Подают десерт. Франц Журден[160] встает и читает депеши из Бельгии, Голландии, из Германии, между которыми есть две строчки от Георга Брандеса: «Все скандинавские писатели будут со мною сегодня, когда я воскликну: „Слава инициатору!“»[161]

Среди этих депеш попадается и привет одного садовода из Гарлема, желающего окрестить моим именем новый сорт гиацинта. А также письма и депеши от друзей-писателей, которые не могут присутствовать на банкете.

Затем министр начинает говорить речь, такую речь, какую никогда не произносил ни один министр, награждая писателя орденом. Он здесь как министр, а чуть ни со смирением, как милости, просит от имени правительства, чтобы я принял орден.

Оставляя в стороне мою персону, недурно будет констатировать, что до сих пор люди из правительства обыкновенно свысока вручали ордена писателям и художникам и что на этот раз они впервые как бы считают за честь дать орден одному из них. Впрочем, невозможно было вложить больше тонкой похвалы, больше почтительной, нежной дружбы в эту речь настоящего ученого, от которой, признаюсь, я на одну минутку даже прослезился.

Затем следует речь Сеара, трогательная речь о старых временах и наших литературных сношениях. Затем изыскано литературная речь Ренье. После Ренье говорит Золя, который великодушно сознается, что он как писатель и нам кое-чем обязан и что, готовясь писать «Рим», он вспоминает «Госпожу Жервезе».

После Золя Доде говорит как друг, нежно и растроганно:

– Мы пили за знаменитого мужа, за Гонкура – романиста, драматурга, художественного исследователя. Мне хочется выпить за друга, за верного и любящего товарища, за того, кто был добр ко мне в очень тяжелые минуты. Выпьем за Гонкура в частной жизни, каким его знают некоторые из нас, сердечного и кроткого, снисходительного и наивного, хотя обладающего зоркими глазами, неспособного на низкую мысль, на ложь, даже в гневе…

Тогда встаю я и говорю:

– Господа и любезные собратья по искусству и литературе! Я не способен связать десяти слов в присутствии десяти человек, а вас здесь более, господа! Итак, я могу только благодарить вас немногими короткими словами за ваше дружеское сочувствие и сказать вам, что этот вечер, которым я обязан вам, вознаграждает меня за многое жестокое и горькое, встречавшееся на моем литературном поприще. Еще раз: благодарю!

Идем наверх – пить кофе и ликеры, и тут меня обнимают, мне представляют людей, имена и лица которых я уже забыл, представляются итальянцы, русские, японцы. Мне кажется среди всего этого, что я вижу себя в зеркале с блаженно-глупым выражением лица, какое, вероятно, бывает во время буддийской нирваны.

Бьет одиннадцать. Я чувствую, что умираю с голода, потому что буквально ничего не ел. Знаю, что братья Доде, Баррес и молодые Гюго будут ужинать вместе, но боюсь, как старик, внести охлаждение в эту буйную молодую компанию. К тому же я надеюсь найти дома немного шоколаду, так как я просил своих женщин сделать себе угощение в ожидании меня. Но когда я прихожу, нет больше ни шоколаду, ни пирожков, все съедено.

Я вернулся домой с великолепной корзиной цветов в руках, корзиной, которая стояла передо мною во время обеда и которую я, в своем волнении, не разглядел хорошенько, заметив только записку госпожи Мирбо, пославшей мне эти цветы. Дома, потрогав и рассмотрев ее, я замечаю, что это масса букетиков, предназначавшихся для петлиц всех членов комитета! Как глупо… как глупо!..

9 августа, пятница. «Санктус» Бетховена, который пели сегодня после завтрака, так сильно волнует меня, что глаза наполняются слезами. Это церковное пение бередит во мне всё, что я пережил скорбного, и я, скептик, неверующий, на которого никогда не подействует красноречие проповедника, я чувствую, что меня могло бы обратить в веру церковное пение или музыка, происходящая от него.

1 октября, вторник. Я никогда не могу вдоволь насмотреться на воду и провожу много времени перед водопадом Сен-Жан-д'Эра, где мирное течение воды вдруг спадает мощной стеной и увенчивается серебристой пеной, из которой брызжут хрустальными трезубцами струи жемчужин и алмазов, вновь соединяющихся внизу в широкое зеркало неподвижной, синеватой воды, на поверхности которой умирают, лопаясь, пузырьки клокочущего водопада.

3 октября, четверг. Недавно я говорил кому-то: «Да, в дневнике я хотел собрать всё, что теряется любопытного в разговоре».

5 октября, суббота. Я глубоко убежден и имею этому доказательства, что женщина сорока лет, когда у нее нет ни мужа, ни любовника, становится по временам, в глубине души, помешанной.

27 декабря, пятница. В этой книге – последней, которая будет издана мною при жизни, я не хочу закончить «Дневника братьев Гонкур», не записав истории нашего сотрудничества, не рассказав его начала, не описав его изменений, не отметив из года в год в этом совместном труде преобладание то старшего над младшим, то младшего над старшим.

Во-первых, два абсолютно различных темперамента: брат мой – натура веселая, задорная, экспансивная; я – натура меланхолическая, мечтательная, сосредоточенная. И факт любопытный – два мозга, получавшие от столкновения с внешним миром впечатления совершенно одинаковые. В тот день, когда мы перешли от живописи к литературе, брат мой, признаюсь, был уже более опытный стилист, лучше владел фразою, был, словом, более писатель, чем я. А я имел перед ним то преимущество, что лучше видел и, в общей массе вещей и существ, еще не разобранных и не освещенных, лучше различал то, что могло быть обращено в материал для литературы – для романа, повести, пьесы.

И вот мы начинаем писать: мой брат под влиянием Жюля Жанена, я – под влиянием Теофиля Готье; и легко узнать в роман «В 18… году» эти два плохо связанных вдохновения, которые придают нашей книге характер произведения в два голоса, в два пера.

Выходят затем: «Литераторы» (книга, изданная вторично под заглавием «Шарль Демальи»), где меньше моего: остроумие, блестящие, бравурные странички вроде тех, которые он повторил позже в «Манетт Соломон», принадлежали моему брату, а я в этой книге работал больше над архитектурою, над общим планом.

Затем появляются одна за другою биографии художников и исторические книги, написанные более или менее под моим давлением и под влиянием присущего моему уму тяготения к истине в настоящем и прошлом: произведения, где, пожалуй, главным вкладчиком был я.

В этом ряде трудов совершилось слияние, смешение наших стилей, соединившихся в один слог, очень самобытный, очень «гонкуровский»…

В братском соперничестве по поводу совершенства стиля случалось, что и брат, и я, мы оба старались отделаться от того, что нам досталось от старших: брат мой – от пестроты стиля Жанена, я – от материализма стиля Готье. И мы оба искали, стремясь вместе с тем к новизне, стиля мужественного, конкретного, краткого, на латинской основе, приближающегося к слогу Тацита, которого мы в то время много читали. А главное, нам опротивели резкие краски, к которым я раньше был несколько склонен, и мы старались в описании внешних предметов одухотворять их с помощью деталей, взятых из внутреннего мира человека.

Мало-помалу выходило так, что в написании книги брат мой стал заведывать слогом, а я – самым созданием. На него стала находить презрительная лень к тому, чтобы искать, вспоминать, выдумывать – хотя когда, бывало, ему вздумается, он находил подробности более изящные, чем я. Может быть, уже тогда, болея печенью и пользуясь водами Виши, он начинал страдать переутомлением мозга. Впрочем, ему всегда было противно слишком большое «производство», «урожай книг», как он говорил. И многие от него слышали: «Я родился для того, чтобы написать во всю мою жизнь только единственный томик в двенадцатую долю листа в духе Лабрюйера, и ничего больше, кроме этого томика».

Итак, он исключительно из любви ко мне был моим соратником до самой смерти, роняя иногда с болезненным вздохом: «Как? Еще книгу? Неужели мало мы их написали?..» Иногда, думая о той ужасной трудовой жизни, которую я ему навязал, я чувствую угрызения совести и страх: не я ли ускорил его конец?

Но хотя он и предоставлял мне всю композицию, самое сочинение книг, но оставался страстным художником слога, и я описал в письме к Золя, на другой день после смерти брата, с какой любовной заботой он следил за выработкой формы, за чеканкой фразы, за выбором слов; как он переделывал отрывки, написанные нами вместе и сперва вполне удовлетворявшие нас; как он перерабатывал их по целым часам с каким-то почти злобным упорством, здесь изменяя эпитет, там вводя в период ритм, далее переделывая оборот фразы и утомляя, растрачивая свой мозг в поисках совершенного, столь трудного, иногда даже невозможного для французского языка выражения ощущений… И после такого труда он, разбитый, молча сидел подолгу на диване в дыму крепкой сигары.

Никогда он не отдавался этому труду над слогом с бóльшим ожесточением, чем в последнем романе, который ему было суждено написать, причем, быть может, та самая болезнь, которая уже собиралась погубить его, давала ему в некоторые минуты даже религиозное упоение.

КОНЕЦ

Примечания

1

Переворот привел к ликвидации Второй республики и установлению Второй империи. – Здесь и далее – Прим. ред.

2

Жюль Габриэль Жанен (1804–1874) – литературный критик.

3

Арсен Гуссэ (1815–1896) в 1851 году был администратором «Комеди Франсез».

4

Огюст Лирё (1810–1870) – театральный критик.

5

Луи-Поль Бриндо (1814–1882) – актер «Комеди Франсез».

6

Поль Гаварни (1804–1866) был известным графиком, карикатуристом и иллюстратором.

7

Александр Путьё – художник и бродяга.

8

Надар (Гаспар Феликс Турнашон; 1820–1910) – фотограф, карикатурист, журналист и писатель.

9

Имеется в виду журналист Эммануэль Вене, который потерял работу после закрытия «Корсара» в первые дни Второй империи.

10

Маргарита Саки, урожденная Лаланн (1786–1866) – французская акробатка, эквилибристка, танцевала на проволоке.

11

Все перечисленные выше – журналисты и литературные критики, работавшие в то время в «Корсаре», «Фигаро» и «Журналь де Пари».

12

Луи Эно (1824–1900) – писатель и путешественник.

13

Роже де Бовуар (1807–1866), известный романист и драматург, был женат на театральной актрисе Леокадии Доз (1822–1859) и развелся с ней еще в 1850 году.

14

Вопрос Гюставу Рулану (1816–1878), генеральному прокурору апелляционного суда, касался острополемического очерка «Лоретка» об излишней романтизации «падших женщин» после «Дамы с камелиями».

15

Пьер-Селестен Латур-Демулен (1822–1888) – консервативный политик и книгоиздатель.

16

Автор сборника сказок – Теофиль Ферре (1812–1864).

17

С другом братьев Гонкур Полем Сен-Виктором (1825–1881), известным художественным и театральным критиком, их сближала, по-видимому, общая неприязнь к литературной богеме.

18

Тереза (настоящее имя Эмма Валадон; 1837–1913) – певица варьете.

19

Фантош (устар., от франц. fantoche) – марионетка.

20

Шарль Эдмон Чоецки (1822–1899) – писатель и журналист, эмигрировавший во Францию из Польши в 1844 году.

21

Мари-Шарлотта-Эжени Дош (1821–1900) – известная театральная актриса.

22

Аполлония Сабатье (1822–1890), художница, модель, содержанка, была хозяйкой модного литературного салона.

23

Действие романа «Саламбо» происходит в Карфагене в 240 г. до н. э.

24

Луи Гиацинт Буйе (1821–1869) – поэт и драматург, был другом Флобера.

25

Этот сюжет войдет в книгу братьев Гонкур «Сестра Филомена» (см. ниже).

26

Альфред Арман Вильпо (1795–1867) – знаменитый хирург.

27

Луи-Амеде Ашар (1814–1875) был пропулярным автором множества авантюрных романов.

28

Издательство братьев Леви выпускало в свет произведения Бальзака, Гюго, Ламартина и Тьера.

29

Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768) – один из основателей классической археологии и искусствоведения.

30

«Тут жилище мое» (лат.) – перефразированная цитата из Книги Иезекииля.

31

Премьера оперы Шарля Гуно состоялась 28 февраля 1862 года.

32

Александр Мансо (1816–1865) – любовник, компаньон, секретарь Жорж Санд.

33

Здесь: самое важное (лат.).

34

Роза Маленгр – служанка Гонкуров.

35

Матильда-Летиция Вильгельмина Бонапарт (1820–1904) – дочь брата Наполеона Жерома, хозяйка знаменитого салона, пожелала видеть братьев Гонкур после прочтения их «Марии-Антуанетты».

36

В квартале Сен-Жорж селились в середине XIX века куртизанки, любовницы почтенных буржуа.

37

С 1853 года одиночное заключение было заменено во Франции исправительной системой: заключенные отбывали трудовую повинность в общих помещениях, но без права разговаривать друг с другом.

38

Шарль-Филипп де Шенневьер-Пуантель (1820–1899) – искусствовед и писатель.

39

Альфред-Эмельен Неверкерк (1811–1892) – скульптор, любовник принцессы.

40

Элиза Рашель, известная театральная актриса и хозяйка салона, к тому времени уже умерла.

41

Речь идет, по-видимому, о статье Тургенева «Гамлет и Дон Кихот».

42

В разные годы Тэн преподавал философию и историю искусств.

43

Как и Юло д'Эрви, одно из действующих лиц романа Бальзака «Кузина Бетта».

44

Роман Бенжамена Констана «Адольф» – один из самых заметных романов французского романтизма.

45

Пьер Миньяр (1612–1695) – живописец академического направления времен Людовика XIV, а Поль Бодри (1828–1886) – представитель того же направления, но спустя два века.

46

Лина Каламатта, дочь гравера Луиджи Каламатты, была женой сына Жорж Санд, Мориса.

47

Здесь: петанк.

48

Альфред Виктор де Виньи (1797–1863) – модный романист, представитель аристократического, консервативного романтизма.

49

Кипсек (устар., от англ. keep содержать и sake вещь) – роскошное издание с гравюрами и картинками.

50

Жюль Мишле (1798–1874) – историограф и публицист, «не историк, но один из величайших поэтов Франции» (Тэн).

51

Граф Шарль-Франсуа д'Осмуа (1827–1894), политический деятель, в молодости выступал как драматург и написал вместе с Флобером и Буйе феерию «Замок сердец».

52

На горе Кармель (современная Хайфа) расположен древний монастырь кармелитов.

53

Фердинанд Мари де Лессепс (1805–1894), дипломат и предприниматель, организовал строительство Суэцкого канала и руководил им с 1859 по 1869 годы.

54

О встречах с братьями Гонкур и о жизни Герцена в эмиграции читайте в книге Натальи Огаревой-Тучковой «Воспоминания. 1848–1870» («Захаров», 2016).

55

Франсуа Рюд (1784–1855) был женат на двоюродной сестре Эммануэля Фремье Софи (которая тоже занималась скульптурой).

56

Шарль де Турнемин (1812–1872), художник-ориенталист; в 1864 году подружился с братьями Гонкур, которые написали свой роман «Манетт Соломон» на основе впечатлений художника от путешествия по Малой Азии.

57

Эжен-Эммануэль Амори-Дюваль (1808–1885) – художник.

58

Чарльз Фредерик Уорт (1825–1895), знаменитый английский модельер, и его жена и муза, бывшая модель Мари Верне.

59

Нестор Рокплан (1805–1870) – журналист, редактор «Фигаро».

60

«Гораций и Лидия» – драма Понсара, которой в день премьеры «Анриетты Марешаль» открывалась программа, состоявшая обычно из двух пьес.

61

Освистание пьесы – это выпад против Бонапартов, объясняется дружбой Гонкуров с принцессой Матильдой, а не качеством самой пьесы.

62

Битва у чешской деревни Садова (3 июня 1866 года) стала самым крупным сражением австро-прусской войны и закончилась победой Пруссии.

63

Небольшой городок Лангр в Шампани – родина Дени Дидро.

64

Анатолий Николаевич Демидов (1812–1870) очень плохо обращался с молодой женой, что и вызвало недовольство Николая.

65

Принцесса Матильда была еще невестой своего кузена, будущего Наполеона III, но помолвка была расторгнута.

66

Одна из характеристик, данная Николаю I Герценом, звучит так: «…подозрительный, холодный, упрямый, безжалостный, лишенный величия души, – такая же посредственность, как и те, что его окружали…»

67

Дорогу в Альпах войску Ганнибала действительно преградил обвалившийся огромный камень. Нагрев его с помощью огромного костра, воины облили его уксусом и, когда известняк стал крошиться, ледорубами пробили в камне зигзагообразный проход.

68

Жозеф Мери (1797–1866) – популярный поэт-сатирик, родившийся в Марселе.

69

Эдуард Тьерри (1813–1894), литератор и театральный деятель, был в эти годы директором «Комеди Франсез».

70

То есть по трагедии популярного, но скоро забытого драматурга Франсуа Понсара «Шарлотта Корде» (1850), представлявшей собой скорее пасквиль.

71

Жан-Батист-Гаспар Дебюро (настоящее имя – Ян Кашпар Дворжак; 1796–1846) – знаменитый актер, мим, создатель образа меланхоличного Пьеро.

72

Герой этой мистерии пытается найти покой в гостинице, но Безумие сейчас же населяет ее жильцами, поднимающими чудовищный шум.

73

Авторы популярных в то время мелодрам и водевилей.

74

Первая знаменитая библиотека графа Дмитрия Петровича Бутурлина (1763–1829), директора Эрмитажа и известного библиофила, состояла из 30 тысяч томов, частью очень редких, сгорела в 1812 году; вторая, составленная им уже во Флоренции, была продана его наследниками с публичных торгов в Париже.

75

Шарль Филипп Робен (1823–1885) был врачом многих писателей, включая Флобера, Мериме, Мишле и братьев Гонкур.

76

Речь, по-видимому, шла об Адольфе Франке (1810–1893) – французском философе еврейского происхождения.

77

Монография «Поль Гаварни. Человек и творчество» вышла в 1873 году.

78

Одна из знаменитых крытых торговых галерей в Париже.

79

Бартоломео Пакка (1756–1843), министр папы Пия XVII; о нем упоминается в «Замогильных записках».

80

Эдуард Лефевр де Беэн – сын Армана Лефевра.

81

19 июля 1870 года правительство Наполеона III объявило войну Пруссии.

82

Шарль Огюст Жозеф Луи де Морни (1811–1865), политический деятель и финансист, был единоутробным братом Наполеона III.

83

Императрица Евгения, жена Наполеона III – урожденная Мария Эухения Игнасия Агустина Палафокс де Гусман Портокарреро и Киркпатрик, графиня де Монтихо.

84

Луи Жюль Трошю (1815–1896), военачальник и политик, в тот момент мэр Парижа, был вскоре после поражения при Седане избран президентом правительства национальной обороны.

85

Пьер Марселен Бертло (1827–1907), химик, историк науки, был другом Эрнеста Ренана.

86

Речь идет о Научном комитете обороны, занимавшимся изготовлением нового оружия.

87

Пьер Жюль Этцель (1814–1886), писатель и издатель, был другом и издателем Жюля Верна.

88

Леон-Мишель Гамбеттá (1838–1882) – республиканец, член Законодательного корпуса от Парижа.

89

Речь идет о популярном лозунге Франсуа Гизо (1787–1874), премьер-министра Луи-Филиппа I.

90

Генерал Жозеф Винуа (1803–1880) был назначен главнокомандующим всех парижских войск.

91

Адриен Эбрар (1833–1914) – журналист.

92

Фуляр (от франц. fouler – валять) – легкая шелковая ткань для платков, косынок и других предметов одежды (устар.).

93

Драма Байрона «Марино Фальеро, дож венецианский».

94

Пьер Алексис де Понсон дю Террайль (1829–1871) – популярный и очень плодовитый писатель-романист.

95

Эмиль Жирарден (1806–1884), известный журналист, был сторонником войны; во время осады Парижа издавал свою газету в Бордо, нападая на временное правительство.

96

Один из клубов коммунаров, которые старались использовать под свои заседания по вечерам церкви рабочих предместий.

97

Дискос (от греч. δίσκος – круглое блюдо) – сосуд для литургии.

98

Член Коммуны Жак Луи Дюран был убит в Париже 25 мая 1871 года.

99

Речь идет об архиепископе Парижа с 10 января 1863-го по 24 мая 1871 года, Жорже Дарбуа (1813–1871) – католическом епископе, расстрелянном коммунарами 24 мая в числе высокопоставленных заложников.

100

Фении (от англ. Fenians, др. – ирл. fían – военная дружина древних ирландцев) – ирландские сепаратисты, объединившиеся в 1861–1862 гг.

101

Патология водно-солевого обмена, несахарный диабет.

102

Митральеза (от франц. mitraille – картечь) – скорострельное артиллерийское орудие.

103

Термин, введенный Эдмоном Гонкуром, как одним из основателей «натуральной школы»: документальные свидетельства человеческой жизни.

104

Корсиканские дрозды действительно имеют особый вкус, которым они обязаны можжевеловым ягодам и плодам плюща, мирта, рябины, шиповника.

105

Декоративное стекло, имитирующее легкие полупрозрачные занавеси.

106

Роман «Братья Земгано» был написан в 1879 году.

107

Жорж Шарпантье (1846–1905) – издатель Золя, Флобера, Мопассана и Гонкура.

108

Шарль Марпон (1838–1890) – издатель, книготорговец и популяризатор литературы.

109

Филипп Бюрти (1830–1890) – художественный критик, журналист и редактор.

110

Робен был не только врачом, но и ученым-биологом, специалистом по гистологии.

111

Речь, по-видимому, идет об Александре Андреевне Толстой (1817–1904), двоюродной тетке Толстого, мемуаристке, приятельнице многих писателей и поэтов.

112

Леонтин Люсиль Грувель, жена итальянского художника Джузеппе де Ниттиса (1846–1884), друга Гонкура и Бюрти.

113

Клодиус Поплен (1825–1892) – художник и филолог, поэт, друг братьев Гонкур, Флобера и Мопассана.

114

Племянница Флобера Каролина Команвиль.

115

Шарль Анри Пуше (1833–1894) – естествоиспытатель и анатом, друг Флобера.

116

«Вечера в Медане» – это сборник рассказов разных авторов, опубликованный в Париже в 1880 году Жоржем Шарпантье.

117

Анн-Франсуаз Сальвета, знаменитая Мадемуазель Марс (1779–1847), была актрисой ярко выраженного романтического направления.

118

Мари-Эмили Джолли (1842–1897), мисс Ллойд, актриса «Комеди Франсез».

119

Жанна Самари (1857–1890) – актриса, любимая модель Ренуара.

120

Мадлен Этель Броан (1833–1900) и Софи Круазетт (1847–1901) – актрисы «Комеди Франсез».

121

Жюль-Жан Лаффит (1838–1904) – директор «Ле Вольтера».

122

Мари-Сюзанна-Розалия Руссейль (1840–1916) – драматическая актриса.

123

Анри Сеар (1851–1924) – писатель и литературный критик.

124

Жорис-Карл Гюисманс (1848–1907) – писатель, один из участников сборника «Вечера в Медоне».

125

Поль Бурже (1852–1935) – писатель и критик, чьи произведения пользовались огромным успехом.

126

Гонкур использовал в своем романе редчайший клинический случай «патологической» агонии, когда лицо умирающего искажается судорожной гримасой смеха.

127

Жюль Валлес (1832–1885) – писатель, социалист и революционер.

128

«Жиль Блас» – парижский литературный журнал.

129

Гонкур обратился к читательницам с просьбой открыть ему «тайники своих сердец», поскольку женские мемуары нужны были ему для нового произведения.

130

Эдмон Франсуа Абу (1828–1885), публицист и беллетрист, и Франциск Сарсе (1827–1899), популярный французский критик, фельетонист и публицист, оба окончили Нормальную школу.

131

Луи Пасси (1830–1913) – историк и политик, многолетний друг Жюля Гонкура.

132

Эдуард Адольф Дрюмон (1844–1917) – публицист и политик.

133

Бьёрнстьерне Мартиниус Бьёрнсон (1832–1910) – знаменитый норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии.

134

Виктор Гюго умер 22 мая 1885 года.

135

Исаак Яковлевич Павловский (1852–1924), журналист и переводчик, большую известность которому принесли его воспоминания о Тургеневе («Souvenirs sur Tourgueneff», 1887), тем не менее большинство биографов Тургенева, в том числе и французских, не склонны считать достоверными приведенные Павловским сведения об отношении Тургенева к Гонкурам и Доде.

136

Анаис Фаргейль (1819–1896) – драматическая актриса.

137

Имеется в виду труд Вогюэ «Русский роман» (1886), сыгравший большую роль в знакомстве французского читателя с русской реалистической литературой XIX века.

138

Викторьен Сарду (1831–1908) – самый популярный драматург Второй империи.

139

Повышенная возбудимость, раздражительность (мед.).

140

Основной темой творчества Жана-Жозефа Тиссо (1836–1892) было изображение Ветхого Завета и жизни Христа.

141

Жозе Мария де Эредиа (1842–1905) – французский поэт-романтик кубинского происхождения.

142

Сын Альфонса Доде Леон женился на внучке Гюго Жанне, но скоро они развелись.

143

Алиса Локруа – вдова второго сына Гюго, Шарля.

144

Гюстав Жеффруа (1855–1926) – журналист, искусствовед и писатель, один из будущих основателей Гонкуровской академии.

145

Шарль Амабль Ленуар (1860–1926) – художник и скульптор.

146

Жорж Роденбах (1855–1898) – журналист и писатель, друживший с Доде и Прустом.

147

Абель Эрман (1862–1950) – драматург и прозаик, зять Жоржа Шарпантье.

148

Илья Данилович Гальперин-Каменский (1858–1936) – переводчик с французского и популяризатор науки.

149

Карл Эдуард Потен (1825–1901) – терапевт, доктор медицины.

150

Речь идет об итальянском походе Наполеона, сражении в апреле 1809 года.

151

Анри (Генри) Бауэр (1851–1915) – театральный критик, незаконнорожденный сын Дюма-отца.

152

Эжен Каррьер (1849–1906) – художник-пейзажист.

153

Огюст и Филипп Сишели – владельцы магазина с предметами искусства с Дальнего Востока, который любил Эдмон Гонкур.

154

Магдалена Гюлемине (1853–1930), жена французского посланника Гюстава Луи Ланна, маркиза де Монтебелло (1838–1907).

155

Джузеппе Наполеоне Примоли (1857–1927) – итальянский коллекционер и фотограф.

156

Речь идет о предисловии Доде к переведенной им с прованского книге Батисто Бонне (1844–1925) «Ви д'Энфан» (1894), автобиографическом рассказе о своем детстве неграмотного крестьянина в сельской местности.

157

Пьер Лоти (настоящее имя Луи Мари-Жюльен Вио; 1850–1923) – офицер флота и писатель, известный колониальными романами из жизни экзотических стран.

158

Франсуа Коппе (1842–1908) и Анри де Ренье (1864–1936) – оба и поэты, и прозаики.

159

Луи-Мари-Анри Томá Лафонтен (1826–1898) – актер и его жена Виктория Лафонтен (1840–1918) – актриса.

160

Искусствовед и архитектор модерна Франц Журден (1847–1935) был женат на подруге госпожи Доде и дружил с Доде, Гонкуром и т. д.

161

Георг Моррис Кохен Брандес (1842–1927) – датский литературовед, публицист, теоретик натурализма.

Content

Эдмон Гонкур, Жюль Гонкур
Дневник братьев Гонкур

Предисловие Эдмона Гонкура

1851

1852

1853

1854

1856

1857

1859

1860

1861

1862

1863

1864

1865

1866

1867

1868

1869

1870

1871

1872

1874

1875

1876

1877

1878

1879

1880

1881

1882

1883

1884

1885

1886

1887

1888

1889

1890

1891

1892

1893

1894

1895

Примечания