Гу Бёнмо

Пенсия для киллера

Аркадия

Санкт-Петербург

2022

Gu Byeong-mo

Bruised Fruit

Перевел с английского Владимир Медведев

Дизайнер обложки Александр Андрейчук

© Gu Byeong-mo, 2018

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство Аркадия», 2022

* * *

Что делать наемному убийце, когда силы на исходе, а по возрасту пора на пенсию? А если к тому же этот киллер — женщина?

В свои шестьдесят пять героиня по кличке Когти живет в маленькой квартирке в компании лишь старой дворняги Гири. Обычно женщины этого возраста выходят на пенсию и мирно проживают остаток дней в кругу детей и внуков. Вот только Когти не похожа на других старушек. Она — наемный киллер.

Неверные мужья, корпоративные шпионы, личные враги — больше сорока лет Когти убивает их с безжалостной эффективностью, строго следуя правилу: чем меньше знаешь своих жертвах, тем лучше. И вот, после стольких лет безупречной работы, она совершает непростительную ошибку: полученная на задании травма приводит к знакомству с семьей молодого врача, и теперь последняя глава в карьере Когти грозит обернуться ее собственной кровавой кончиной.

* * *

Глава первая

Оказавшись в пятницу на излете дня в метро, радуешься, если удается сохранить пространство толщиной с листок бумаги между телами соседей, практически слипшимися, прижатыми друг к другу, словно моллюски. Но все же испытываешь чувство облегчения посреди волн резких запахов мяса, чеснока и алкоголя, исходящих от соседей по вагону: ведь это означает, что наступил конец рабочей недели. И на мгновение отключается экзистенциальная тревога о том, будет ли у тебя через год, через месяц или даже через неделю повод снова спуститься в метро в час пик.

На очередной станции двери раздвинулись, выплеснув наружу поток трудящихся, и она вошла в вагон, влившись в общую усталость, суету и желание поскорей оказаться дома, где можно наконец бросить измученное тело на кровать.

Седые волосы женщины прикрывала фетровая шляпка цвета слоновой кости. Еще на ней были блузка с неброским цветочным узором, льняной плащ хаки классического покроя и черные брюки-дудочки. Облик завершала средних размеров коричневая сумочка. На вид женщине было лет шестьдесят пять, хотя, если судить по глубине и количеству морщин на лице, можно было дать и все восемьдесят.

Ни ее поведение, ни одежда не обращали на себя особого внимания. Если кто-нибудь на долю секунды и выделил бы ее в толпе таких же пожилых пассажиров метро, то только случайно. Например, нищий наткнулся бы на нее, оглядывая верхние полки в поисках старых газет, которые он собирал, переходя из одного вагона в другой. Или если бы она, облаченная в мешковатые фиолетовые штаны в горошек и резиновые тапки, плюхнула бы посреди прохода огромный мешок, воняющий имбирем и свежевыжатым кунжутным маслом, при этом громко заявив: «Ох, спина болит!», а потом заставила бы кого-нибудь подняться и уступить место, да еще и подтащить ее скарб к сиденью. Впрочем, причина могла быть и другой. Все бы наверняка уставились на нее и не отрывали взгляда, пока она не покинет вагон, будь у нее не аккуратная стрижка с завивкой, как подобает пожилой женщине, а седые распущенные патлы длиной до пояса, неумело запудренные пигментные пятна и подведенные нетвердой старческой рукой глаза. Или, что еще хуже, если бы она накрасилась ярко-красной помадой и нацепила костюм в пастельных тонах с мини-юбкой.

Само существование пожилых граждан первого типа вызывает в окружающих отвращение, но вот второй тип стариков настолько неуместен в приличном обществе, что попросту оскорбляет наблюдателей. Однако, к какому типу ни относится старик, особой разницы нет: люди попросту не желают о нем думать.

В этом смысле вошедшая в вагон женщина служила идеальным примером пожилого гражданина: она выглядела благонравно, достойно и почтенно. Вместо того чтобы с громкими стенаниями вцепиться в вертикальный поручень у дверей, скрючившись в три погибели, она сразу направилась в конец вагона к сиденьям, предназначенным для пожилых, хотя все места там и были заняты.

Она не стала жаловаться на грубые манеры нынешних юнцов и не возмущала молодых своим видом, будучи одета в полном соответствии с возрастом: от шляпки до обуви. Не слишком модная, но достойная одежда, которая могла быть куплена на рынке Тондэмун, в соседней лавке или на распродаже в супермаркете. Женщина не горланила песни с красным от выпивки лицом, сунув бутылку в карман походной куртки или спортивного рюкзака. Она, словно актер массовки, незаметно вписалась в картинку, будто всегда тут и была: заботливая пенсионерка, которая мечтает посвятить оставшиеся годы уходу за внуками, доживая свои век в соответствии с въевшейся в кости привычкой к экономии.

Окружающие продолжили сидеть, уставившись в экраны телефонов, отгородившись от происходящего наушниками и покачиваясь на бесконечной волне вместе с остальным человечеством. Они моментально забыли о том, что среди них появился человек преклонного возраста: они изъяли пассажирку из своего сознания как явление неважное, вторичное. А то и вовсе ее не заметили.

На очередной остановке сошел старик с палкой — он так кашлял, словно старался извергнуть наружу все внутренности, — и женщина села на освободившееся место. Она надвинула шляпку пониже и достала из сумочки карманную Библию в переплете из искусственной кожи. В вагоне метро никого не удивишь видом пожилой женщины, читающей Библию — слово за словом, водя по странице лупой. Пока старушка не начнет хватать пассажиров за рукава и причитать про Иисуса, Небеса, грешников и ад, никто на нее и не глянет. На исходе лет многие обращаются к религии. Как только смерть начинает маячить на горизонте, люди бросаются читать Библию или буддийские писания. Вот если бы пассажирка принялась читать цитатник Конфуция или Мэн-цзы, демонстрируя изощренное интеллектуальное любопытство, или, что еще более неожиданно, особенно для пожилой женщины, держала бы в руках труды Платона, Гегеля, Канта, Спинозы, а то и, упаси боже, «Капитал», это привлекло бы к ней удивленные взгляды. И многие задались бы вопросом, а действительно ли она понимает смысл написанного.

Но поскольку ни внешность, ни поведение пассажирки не выбивались за рамки базовых норм, следования которым от нее ожидали окружающие, женщина, не привлекая излишнего внимания, сидела, склонив голову, и читала Библию через увеличительное стекло. В какой-то момент она подняла взгляд, чтобы посмотреть на пассажиров, находившихся наискосок через проход.

Там спиной к ней стоял мужчина лет под шестьдесят. Он как будто задремал, держась за свисающий сверху ремень. Черные кончики его седых волос свидетельствовали о том, что ему, похоже, некогда покраситься заново. Мужчина был одет в темно-коричневую кожаную куртку, черные брюки-слаксы и потрепанные черные ботинки от Феррагамо. На ремешке вокруг запястья болталась кожаная папка — такие папки, набитые документами и счетами, обычно носят коллекторы, работающие на нелегальных ростовщиков. Некоторое время пассажирка не сводила глаз с мужчины, которого мотало взад-вперед вместе с поездом.

Тут задремавший внезапно очнулся. Похоже, от неловкости момента он вдруг уперся пальцем в лоб сидевшей напротив него девушки. Та ошеломленно взглянула на него, потом нахмурилась и вновь уставилась в телефон. Но мужчина второй раз ткнул ее в лоб пальцем, на сей раз с большей силой. Окружающие поначалу приняли девушку за его дочь или невестку, но скоро стало очевидно, что они не вместе.

— Что вы делаете, аджосси[1]? — обиженно спросила девушка.

В ответ мужчина возмутился:

— Аджосси? Да как ты смеешь так со мной разговаривать, когда сама расселась тут и уставилась в телефон, а пожилой человек должен перед тобой стоять?

Люди начали перешептываться.

— Я беременна, — спокойно возразила девушка. После этого все окружающие, включая женщину с Библией, невольно обратили взгляды на ее живот. Однако свободный наряд не позволял определить, говорит ли девушка правду, хотя вид у нее был усталый, а лицо отекло.

Мужчина не унимался и, прочистив горло, продолжил:

— Вы, молодые девицы, больше не желаете выполнять свой долг. Не выходите замуж, не рожаете детей, а только болтаете про беременность, когда вам это выгодно. Думаешь, я не отличу беременную от толстухи, разожравшейся на жареной курятине и свиных ножках? Да будь ты и вправду беременна, думаешь, ты первая? Будто кроме тебя никто никогда не рожал. — С каждой фразой скандалист тыкал девушку в лоб, игнорируя ее попытки отвести в сторону его указующий перст.

Девушка оглянулась вокруг в поисках поддержки, но все мужчины среднего и пожилого возраста, сидевшие поблизости, прикрыли глаза, притворяясь спящими.

Тогда она шлепнула мужчину по руке и закричала:

— Хватит ко мне придираться! Говорю же, я беременна! Лучше бы попросили одного из мужчин уступить вам место.

Скандалист огляделся и, убедившись, что никто не придет ей на помощь, стукнул девушку по голове.

— Как ты смеешь врать про беременность и так разговаривать со старшими?

Голова девушки отлетела назад, ударившись о стекло. Несчастная принялась хныкать, хотя ей, похоже, не было особенно больно. Наконец женщина лет пятидесяти, сидевшая через проход рядом с местами для матерей и беременных, поднялась и тронула мужчину за плечо:

— Вон там есть свободное место.

Мужчина заворчал, изображая снисходительность, потом уселся и, скрестив руки на своей папке, закрыл глаза. Женщина подошла к пострадавшей девушке и похлопала ее по плечу:

— Агасси[2], то есть мамочка, не плачь. Не стоит расстраиваться из-за ерунды, особенно теперь, когда у тебя скоро будет малыш. — Женщина понизила голос: — Не огорчайся, не все люди такие. Этот мужчина еще даже не старый, он просто хотел…

Как раз в тот момент, когда объявили, что поезд приближается к очередной остановке, девушка вскочила и принялась кричать:

— Но мне-то приходится иметь с ним дело! Пусть даже все остальные не такие!

Тот, о ком шла речь, не мог так стремительно заснуть, однако глаза его оставались закрытыми, словно он и не слышал ничего. А девушка, отмахнувшись от проявившей сострадание женщины, ринулась из вагона на платформу. Непонятно было, то ли это ее остановка, то ли бедняжка просто решила, что с нее хватит.

Двери закрылись; пятидесятилетняя женщина, пошатнувшись, заняла вновь освободившееся место. Окружающие, бросавшие неодобрительные взгляды на скандалиста, уже забыли об инциденте.

Пожилая пассажирка тоже возобновила чтение Библии. Поскольку она изо всех сил старалась не привлекать внимания, женщину не мучили угрызения совести из-за того, что она не вмешалась. Она не сдвинулась бы с места даже в том случае, если бы никто не вступился за беременную, а просто продолжила бы незаметно наблюдать за расстроенной, рыдающей девушкой и ее обидчиком.

Через пять остановок, когда объявили следующую станцию и сведения о пересадках, мужчина открыл глаза и встал. Пожилая женщина спрятала Библию обратно в сумочку, засунула лупу в рукав и тоже поднялась. Она пристроилась непосредственно за скандалистом — не слишком близко, но так, чтобы между ними никто не смог протиснуться.

Поезд остановился, двери с тихим шипением раздвинулись. Однако двери на платформе не совпали с выходом из вагона, и, как часто случается на пересадочных станциях, наступил хаос: распихивая друг друга и не дожидаясь, пока все желающие сойдут, тетки с баулами начали проталкиваться внутрь к свободным местам.

Мужчина неожиданно замер как вкопанный. Рука с папкой потянулась к груди. Поскольку он перекрыл проход, окружающие принялись пихать и толкать его. По инерции он дернулся туда-сюда, и наконец его вынесло на платформу.

— Прочь с дороги! — кричали другие пассажиры, пытаясь обойти его, но мужчина продолжал блокировать движение толпы. Молодой человек, спешивший на пересадку, извернулся, чтобы не задеть его длинной спортивной сумкой, висевшей на плече. Но поскольку парень оказался слишком крупным и высоким, край сумки все-таки шлепнул мужчину по голове.

— Ой, простите! — оглянулся парень, но мужчина уже лежал ничком на платформе, подмяв под себя папку. Побледнев, молодой человек с сумкой начал озираться по сторонам, всем своим видом показывая, что он тут ни при чем.

Однако люди с озабоченным видом продолжали свой путь, и даже те, кто остановился поглазеть издалека, не проявили никакого участия. Они лишь осуждающе смотрели на легкомысленного парня, давая ему понять, что он должен понести ответственность за случившееся. В итоге молодому человеку пришлось присесть рядом с жертвой и поинтересоваться:

— У вас все нормально?

Парень потряс упавшего за плечо, и только тут до него дошла вся тяжесть положения, в котором он оказался.

Подоспевшие социальный работник и служащий станции перевернули упавшего мужчину на спину. На фоне синюшного лица его застывшие распахнутые глаза напоминали бездонные туннели, вобравшие в себя темноту конца света. Поскольку теперь он лежал лицом вверх, никто еще не заметил сзади на кожаной куртке аккуратные линии разрезов.

Зайдя в последнюю кабинку в туалете, она отмотала длинный кусок туалетной бумаги, скомкала его, быстрыми движениями стерла остатки яда с короткого клинка и спустила бумагу в унитаз. Дома она наденет хирургические перчатки, чтобы окончательно избавиться от препарата. Тот относился к группе цианидов и, попав в кровоток, за считаные секунды вызывал паралич, так что при работе с ним приходилось проявлять осторожность, использовать защитные перчатки и быть крайне внимательной. Особенно если учесть, что в последнее время у нее начали дрожать руки. Она сложила лупу, в которой был спрятан клинок. Линза отразила упавший луч света, и он заметался по металлической поверхности стен кабинки. Женщина поскорее спрятала лупу в сумочку, пока девицы за дверью, которые мыли руки и болтали по телефону, не заметили вспышку света.

Потом она вышла из туалета и направилась к выходу. Чуть не столкнувшись с группой мужчин, она едва не потеряла равновесие, но удержалась и благополучно их миновала. Вниз по лестнице пронеслись рабочие в оранжевой униформе и перелетели через турникеты. Порыв воздуха, поднятый ими, шевельнул подол ее плаща.

Когда завершаешь задание в людном месте и заворачиваешь за угол…

«Разве я не говорил тебе, что нельзя замедляться и прижиматься к углам, что надо сделать болыпой-пребольшой круг? Ты можешь столкнуться с кем-нибудь или уронить что-нибудь. И этим на весь мир объявишь: вот вам на блюдечке все доказательства…»

Она помнила его лицо во время того разговора, будто это было вчера, поэтому выбрала самый запутанный маршрут до дома, какой только возможно: поднялась на улицу из метро, вернулась назад на квартал до автобусной остановки и там уже села в первый подъехавший автобус. Женщина сошла у станции метро самой дальней линии и направилась домой кружным путем по самому длинному маршруту, на который хватало сил. Петляя по улицам, раскинувшимся вокруг, словно сеть тонких линий на ладони, она не спеша двигалась к нужной точке сквозь зияющую темноту.

Глава вторая

На рассвете, когда Когти, облаченная в спортивный костюм, готовилась выйти на пробежку, проснулась Гиря и, виляя хвостом, подошла к ней. Поглаживая собаку по голове, Когти сообразила, что от усталости после вчерашней зачистки забыла налить в миску свежей воды и насыпать корм.

— Вот доживешь до моих лет, тоже будешь все забывать.

Воздух в квартире был сухим, и почти вся вода из собачьей миски испарилась, а несколько оставшихся кусочков корма окаменели: вся влага, которая в них когда-то была, давно высохла. Когти выкинула ошметки корма, поставила миску отмокать в раковину и снова посмотрела на Гирю:

— Хотя, пожалуй, по собачьим меркам мы с тобой ровесницы.

Когти вспомнила, как в последний визит ветеринар говорил, что собаке около двенадцати лет. Правда, она не могла сказать, когда именно и по какому поводу они ходили к ветеринару. Такие подробности быстро исчезали, выветриваясь из памяти. Когти даже точно не знала, сколько лет назад взяла собаку, где и почему. Может, это случилось дождливым днем, а она собиралась пройти мимо, прикрываясь зонтом, — так обычно разворачиваются события в журнальных рассказах про спасение животных, — но собачка взглянула на нее из брошенной посреди улицы коробки, и во влажных глазах бедняжки стояли печаль и боль страдающего живого существа.

Когти, скорее всего, возвращалась домой после задания. Хоть она и привыкла к специфике своей работы, но все же тогда она только что забрала чью-то жизнь. Возможно, хотя теперь она уже не помнила наверняка, в тот самый момент где-то в мозжечке вспыхнуло предчувствие: надо подобрать эту собаку, иначе будет беда. Одно Когти знала наверняка: она ни за что не купила бы щенка по Интернету или в ветклинике. И все же назвала собаку Гирей, чувствуя себя глупо от собственной сентиментальности.

— Пойдешь со мной? — спросила Когти, заранее зная ответ: Гиря уже давно перестала сопровождать ее на утренних пробежках, оставаясь нежиться и досыпать дома.

Когти заперла дверь и вышла на улицу. Оказавшись в квартале от своего дома, она вдруг засомневалась, наполнила ли собачьи миски водой и кормом. Она могла по рассеянности сунуть миску со свежей едой в холодильник. Но сейчас уже слишком далеко от дома, чтобы поворачивать назад. Порой ее преследовали подозрения, что она не отключила утюг или духовку, забыла закрутить кран в ванной. Когти спешила домой, и всякий раз тревога оказывалась ложной: уходя, она на автомате выключала и свет, и воду. Даже если сегодня она и забыла про миску, ничего страшного. Это же просто собачий корм, а она вышла всего лишь на пару часов, а не дней.

Теперь Когти добиралась только до родников в ближайшем лесопарке. Дистанция ее пробежек с каждым годом сокращалась, да и упражнений она больше не делала. Простейшее спортивное оборудование вроде брусьев, степперов или эллиптических тренажеров, установленное вдоль тропы для публичного пользования, помогало поддерживать общую форму, но она не помнила, когда последний раз качала пресс или бицепсы.

Конечно, при желании всегда можно приобрести квартальный абонемент в зал. Кости и мышцы сохранили достаточно силы, и ей не составит труда освоить силовые тренажеры. Она частенько видела, как некоторые старики потеют и напрягаются на снарядах.

Спортивные заведения отличались расположением и уровнем дохода посетителей. Рядом с ее домом была пара простеньких залов с видавшим виды оборудованием, но они предназначались для обоих полов, и мужики вечно занимали нужные ей тренажеры, так что туда было не пробиться. Помимо прочего, эти залы служили не столько для поддержания физической формы, сколько в качестве места встречи для жителей соседних домов.

Когти могла бы поискать специализированный фитнес-зал для пожилых в одном из бизнес-центров поближе к оживленному району Каннамгу, но решила подождать, пока не начнет совсем уж разваливаться. Вообще-то, она уже побывала в одном из таких мест, но молодая администратор за стойкой регистрации огорошила ее вопросом: «Вы из какого дома?» — словно проживание клиентки в этом комплексе подразумевалось само собой. Еще больше обидело ее удивление служащей, когда та услышала, что Когти не только не живет там, но и вообще не из этого района. Девушка произнесла:

— Понимаю, аджумма[3], но как вы узнали про нас?

Интересуясь у пожилой дамы, нашла ли та информацию в Интернете или услышала от друзей, администратор, наверное, хотела показаться вежливой и доброжелательной. Но для Когти это прозвучало как предупреждение: «Чужакам тут не место».

Девушка продолжала рассказывать о различных программах для поддержания и укрепления стареющих мышц и даже добавила:

— Рада сообщить, что у нас есть специальная группа для пожилых, такой больше нигде нет. Вы сделали прекрасный выбор…

Но Когти уже отвернулась, бросив сквозь зубы:

— Я вам не аджумма!

На самом деле все это были лишь отговорки, но существовала и настоящая причина, по которой Когти не ходила в спортзалы. Частенько инструктор, даже не приписанный к ней, подходил, когда она лежа отжимала штангу, и восхищался ее внушительными мускулами:

— Аджумма, даже не верится, что вам за шестьдесят. Мужчины вашего возраста еще способны на спортивные подвиги, но редко встретишь таких женщин. Большинство считает, что не стоит заморачиваться тренировками, и предпочитает тратить деньги — причем куда бо́льшие, чем стоимость абонемента, — на игрушки и конфеты для внуков. А все-таки, по какой системе вы занимаетесь?

Иногда другие женщины собирались вокруг и бесцеремонно жаловались, что их свекрови того же возраста, как и Когти, ни в какую не хотят заниматься. Или начинали зазывать ее на чай, невольно подтверждая, что еженедельные пешие походы пожилых посетителей спортзала обычно выливаются в банальные пикники с выпивкой, песнями и игрой в карты. А однажды занимавшаяся на соседней беговой дорожке молодая женщина протянула Когти свою визитку и сказала, что продюсирует вечернюю передачу, где показывают необычных людей. Продюсер пригласила Когти прийти и рассказать о том, как ей в столь преклонном возрасте удается сохранять такую потрясающую фигуру. Когти не стала на глазах у продюсерши рвать в клочья абонемент, который истекал только через двадцать дней, а просто прекратила ходить в тот зал и сменила телефонный номер, чтобы инструктор ее не беспокоил.

Более молодые специалисты по борьбе с вредителями, которые ходили в спортзал, вполне могли позволить себе принимать участие в телешоу, иметь поклонников и завистников, светить улыбками, продолжая при этом свою закулисную деятельность.

И хотя это не совсем то же самое, но она знала одного такого специалиста, мужа владелицы торговой интернет-фирмы, про которую в прошлом году рассказывали в телешоу об успешных предпринимателях. Видимо из скромности, ее муж старался не попадать в камеру больше чем на несколько секунд, не смотрел в объектив и не улыбался, а когда съемки проходили у них дома, то и дело перемещался, по привычке или специально. Однако предполагалось, что в бизнесе задействованы все члены семьи, и он не мог совсем отказаться от участия в шоу. В конце концов его засняли с продукцией фирмы в руке и поднятым в жесте одобрения большим пальцем.

Фирма производила детское питание, которое «с материнской заботой» готовилось поутру из свежих ингредиентов и доставлялось на дом, и муж владелицы теми же руками, которыми устранял вредителей, готовил на пару сладкую тыкву, молол фарш, резал тофу и шинковал морковку. Его официальное прикрытие вызвало у Когти насмешку и жалость, но потом она решила, что предыдущий опыт обращения с ножом наверняка пригодился ему в новой ипостаси. Когти не могла не отдать ему должное: требовалось большое искусство, чтобы играть роль преданного мужа, помогающего талантливой супруге развивать бизнес, а потом перевоплощаться в совершенно другого человека. Тут мало уметь при любых обстоятельствах оставаться невозмутимым: надо создать и поддерживать непересекающиеся личности, отдельные друг от друга формы существования. Для Когти, чье владение Интернетом сводилось к использованию почты и чтению статей, такой уровень раздвоения был слишком сложным и утомительным, да и зачем ей на старости лет так заморачиваться.

Как она слышала, тот специалист в начале года оставил их ряды, хотя его увольнение могло и не иметь отношения к телешоу — в конце концов, он фигурировал на экране меньше двух минут. Видимо, ему все-таки не удалось разделить свои социальные роли. Интересно, он по-прежнему готовит детское питание вместе с женой? Возможно, упаривая кашки, он смирился с тем, что его жизнь теперь посвящена семейному бизнесу, и вкладывает все силы и любовь в продукцию фирмы.

По мере того, как утро вступало в свои права, окружающие объекты стали приобретать четкие формы. Вокруг начали сновать толпы пожилых и не очень людей, претендующих на спортивные снаряды, и Когти, не желая толкаться в очереди, покинула парк.

Вернувшись, она обнаружила, что собачьи миски — наполненные, как и положено, — стоят на полу. Судя по выеденной середине горки корма, Гиря уже позавтракала. Поначалу собака отвлеклась от тряпичной куклы, которую грызла, и подскочила к хозяйке, но, едва ощутив поглаживание и человеческое тепло, вернулась на место и снова сосредоточилась на игрушке.

Не то чтобы питомица не любила хозяйку. Гиря хорошо усвоила привычки своего человека и поняла, что та все еще чуждается присутствия другого существа и не может к нему привыкнуть. Поэтому Гиря оставалась рядом, чтобы Когти не заблудилась и нашла дорогу домой после выполненного задания, однако соблюдала дистанцию, не нарушая пространства хозяйки, а лишь давая понять, что она все еще тут.

Войдя в агентство, Когти нажала на звонок, установленный на стойке в приемной. Решала, появившийся из архивной комнаты, выглядел заспанным и пытался подавить зевок. Зная, что никто посторонний не придет в агентство в такой час, он даже не удосужился разгладить смятую одежду и спутанные после сна волосы.

— А если бы пришел клиент? — поинтересовалась Когти. — Ты мог бы выглядеть и поприличнее.

— Клиент сначала позвонит. У нас ведь нет вывески.

— Ты опять спишь в архиве?

— Всю ночь пришлось кое-кому помогать. Кстати, хорошо бы перетянуть диван в архивной. Буйволовой кожей, например, вместо этой дешевки. Крысы уже насквозь прогрызли обивку. Этак я себе спину надорву.

— Если сам заплатишь за перетяжку, никто возражать не станет. — Когти протянула документы по проделанной работе: — Дело Кима завершено. Можешь составлять отчет.

— Вы ведь подтвердили смерть? — Решала говорил обычным тоном, но Когти раздражало, что в последнее время ей все чаще задают такой вопрос.

— Я знаю, что это часть твоей работы и спрашиваешь ты просто для галочки.

Но если в газетах пока нет информации о происшествии, обратись к криминальным репортерам.

— И ничего не узнаю. Тут еще один скандал разразился: масштабная попытка покрыть коррупцию в Национальном собрании[4].

— А мне какая разница? У них там вечно что-нибудь происходит. Вот только обидно, что ты не доверяешь слову пожилой женщины.

— О, я в курсе, насколько вы щепетильны. Я тут работаю уже десять лет! Однако…

— Что «однако»?

— Директор Сон требует точного соблюдения протокола.

Когти все понимала. Решала постарался смягчить ситуацию, но Когти чуяла, что Сон ее проверяет. Недавно ей исполнилось шестьдесят пять. В любой отрасли, даже если ты простая офисная крыса, не обремененная сложной работой, в таком возрасте человеку дают понять, что пора на пенсию. Конечно, Сон нервничает, ведь в их профессии надо уметь быстро адаптироваться, принимать решения и совершать физические усилия, иначе возникнет серьезная угроза не только для жизни самого специалиста, но и для всего агентства. Когти хорошо представляла возможную реакцию Сона на ее небрежность или малейшую ошибку. Ведь тогда от нее будет больше вреда, чем пользы.

И это не тот случай, когда Когти могла бы воспользоваться своим высоким положением и с достоинством напомнить: «Сон, я работала здесь, когда твой юный отец только-только возглавил агентство. Я, можно сказать, меняла тебе подгузники». Если бы такие доводы работали, агентство ничем не отличалось бы от захудалых семейных фирмочек, где не в состоянии уволить пожилого и бесполезного сотрудника из уважения к прошлым заслугам. Более того, она и сама не хотела, чтобы ее считали старым мешком с костями, гниющим в чулане. Когти давно решила: как только Сон намекнет, что хочет от нее избавиться, что она стала обузой, которую величают Бабушкой или Крестной только из уважения к статусу партнера-основателя, она тут же уйдет.

Все эти годы Когти забирала только фиксированную ежемесячную оплату, потому что не любила сама распоряжаться деньгами. Но реальная заработанная ею сумма, которая хранилась на счете агентства — если ее еще не разбазарили, — была довольно ощутимой. Когда Когти решит отойти от дел, она попросту возьмет весь свой гонорар.

Учитывая состояние рынка, ей не удастся приобрести целое здание, чтобы сдавать его в аренду, но денег вполне хватит, чтобы прикупить в жилом районе небольшое кафе, где подают жареную курятину и пиво. Если Когти не пустится слишком быстро расширять бизнес, не станет жертвой программы реновации и ее не кинут партнеры, оставив ни с чем, — есть все шансы спокойно прожить остаток жизни.

У нее не было жадных наследников, которые прибегут потрошить сундуки, как не было и родных, требующих дорогостоящего ухода. Так что им с Гирей хватит за глаза. А поскольку Когти не склонна болтать с незнакомцами, водить гостей и закладывать за воротник, ее ждет благополучное будущее. Чтобы преуспеть в таком нехитром бизнесе, совсем не обязательно быть душой компании.

Когда сотруднику за пятьдесят, он в любой момент может оказаться следующим в очереди на пенсию, какой бы высокий пост ни занимал раньше. Когти не раз наблюдала, как бывшие директора крупных дистрибьюторских компаний на свой пенсионный пакет открывали ресторанчик, где кормили прежних работодателей. Что бы ни стояло за этими историями, все пенсионеры считали, что открывают новую главу в своей жизни.

В наши дни, в условиях рецессии, лишь немногие счастливчики могут смолоду найти свой путь. И даже если его не найти, а просто осознать, что никакого предназначения и не было, надо готовиться к тому, что в старости придется открыть магазин или сдавать свою недвижимость. В тридцать или в сорок, не говоря уже про более преклонный возраст, трудно избежать потерь, поэтому мало кому удается как следует устроиться.

А она может в любой момент забрать свои накопления, и даже в условиях общего кризиса ее ждет вполне достойная жизнь на пенсии. Не придется вымаливать у детей деньги на карманные расходы или, что еще хуже, бесполезно гнить в съемной однушке на окраине.

Несмотря на заслуженную возможность расслабиться в кресле, в агентстве Когти предпочитала по-прежнему заниматься реальной работой. И дело было даже не в том, что она испытала бы беспокойство или пустоту, отступив от привычного образа жизни. Не так уж много специалистов по борьбе с вредителями могли позволить себе насладиться финальным актом судьбы, поскольку в большинстве случаев для бывалого оперативника работа заканчивалась в момент неожиданной смерти на задании. И лишь изредка сотрудники успевали выйти на пенсию, открыть ресторан или химчистку, а то и удалиться в буддистский монастырь. Преградой к безопасной старости являлась сама уникальная природа службы по борьбе с вредителями.

Такая работа напоминает навязчивую привычку или одержимость, в некотором роде очень близкую к наркозависимости или игромании: ты не в состоянии бросить ее и продолжаешь работать помимо своей воли. Представить себе, как человек, который сорок пять лет убивал людей, жарит кур или чистит пиджаки, это все равно как представить волка, высиживающего яйца.

Когти не сомневалась: тем, кто выжил на этой работе, предстоит куда более тщательно избавляться от прошлого при переходе к мирной, неторопливой жизни на пенсии, чем любому другому профессионалу.

Она порой задумывалась о том, что изменится, если вычеркнуть из жизни десять или даже сорок пять лет, когда вся суть существования и так состоит в череде потерь и вычеркиваний, после которых остается лишь слабый след наподобие разводов мела на школьной доске. Когти никогда не рассчитывала умереть своей смертью и была не прочь покинуть этот мир в нужный момент, будь то из-за внезапной гибели или в схватке во время выполнения задания. Но всякий раз, как она собиралась высказать эту мысль директору Сону, что-то ей мешало, и она отступала.

«Это не самая привлекательная работа. Не стану говорить, что я ею занимаюсь, потому что кто-то же должен. И смешно утверждать, что мною движет стремление к справедливости. Но если деньги, которые я заработал, избавляясь от вредителей, я смогу потратить позже, когда сам стану хуже паразита, это не так уж плохо, верно?..»

Когда-то Когти мечтала делить пищу и простые радости вроде прогулок по снегу с мужчиной, который ей это говорил. Но она знала, что такие мирные дни ей не суждены, что она не имеет права даже мечтать об этом, иначе он поднял бы ее на смех.

— Привет. — Бык вошел через заднюю дверь, и Когти оторвалась от своих размышлений. — Смотрите, это же Бабуля!

Его появлению предшествовали запах папоротника и нарастающее у Когти ощущение недовольства. Ничего хорошего встреча с этим парнем не сулила. Когти подписала бумаги, которые подал ей Решала, и взяла конверт с информацией по следующему заданию. Направляясь к выходу, она сунула конверт в сумку.

Внезапно Бык схватил ее за рукав.

— Бабуля, куда же вы? Побудьте с нами. — Он пригладил непослушную копну волос.

Быку еще не исполнилось и тридцати пяти — немного моложе Решалы, — и хотя он хамил ей при каждой встрече, Сон особо ценил молодого сотрудника за готовность идти навстречу пожеланиям клиентов.

Поначалу Когти сочла, что Бык перебарщивает с одеколоном, но ей сказали, что это его естественный запах. Отправляясь на задание, ему даже приходится глушить аромат папоротника дезодорантом. Чистое бахвальство: ей-то хорошо было известно, что молодые способные специалисты по борьбе с вредителями нарочно оставляют следы на месте работы, словно псы, которые метят столбы.

Как и глупый псевдоним Быка, его манера говорить демонстрировала незрелость и небрежное отношение к работе, к тому же он выглядел как пьяница, который потерял работу, дом и все прочее, включая гардероб и обеденный стол, и уже готов продать почку. Однако на самом деле все обстояло совсем наоборот: Бык был уверен в себе, не пил и не курил, считая, что алкоголь и сигареты замедляют реакцию, а его гардероб ломился от дорогих костюмов, которые он надевал на встречи с важными людьми. Естественно, Бык обладал всеми качествами, необходимыми специалисту по борьбе с вредителями, — скоростью, точностью и аккуратностью, — а вдобавок умел обращаться с клиентами.

В их бизнесе были специалисты, которые считали, что работу надо выполнять как можно быстрее и проще. А Бык старался удовлетворять даже самые смехотворные прихоти клиентов. Обычно хватает пары дней, чтобы отыскать и отработать цель, особенно если объект проживает в стране. Но иногда клиент просит до исполнения заказа посылать жертве различные намеки и сигналы. Как полотенце, краешек которого опускают в таз с водой и оно постепенно пропитывается влагой, так и жертва, измученная страхом и тревогой, начинает сочиться ужасом из всех физиологических отверстий, а уже потом от нее избавляются самым изощренным способом.

А бывают требования совсем уж замороченные и изуверские, например отрубать объекту пальцы по одной фаланге и все двадцать восемь фаланг посылать клиенту. Или просят сначала переломать жертве руки и ноги. Бык мог три месяца подряд выстраивать необходимые декорации, собирать схему воедино и кружить вокруг жертвы, сжимая кольцо. С объектом происходили многочисленные инциденты и подозрительные происшествия, которые нагоняли на него такой ужас, что становилось невмоготу дышать. Жизнь человека разрушалась шаг за шагом. И непосредственно перед тем, как цель была готова потерять рассудок, появлялся Бык собственной персоной.

На этой стадии специалисту по борьбе с вредителями приходилось тщательно контролировать душевное состояние жертвы, чтобы у последней не оставалось ни единого шанса сойти с ума. Тогда можно было завершить операцию и исчезнуть, а иначе убийство умалишенного стало бы актом милосердия, идущим вразрез с желанием клиента.

Однако Бык приступал к финальному действу неторопливо. Он выбирал наиболее жестокий метод, возможный при данных обстоятельствах, хотя чаще просто изменял обстоятельства, подгоняя их под свои затеи. Как уверял Сон, парень, судя по всему, получал от работы настоящее удовольствие. Впрочем, Бык никогда не улыбался, не впадал в экзальтацию и никак не демонстрировал радость или безумие: в работе он напоминал бесстрастного и уравновешенного хирурга или управляющего компанией на встрече с клиентом.

Из всех необычных просьб Бык отказывался выполнять только одну: записать на видео процесс исполнения или место действия. Разумеется, правила агентства запрещали передавать клиенту материалы, которые можно использовать в качестве улики, но Бык не пытался сохранить секреты фирмы или пощадить чувства клиента. Его коробила сама просьба, потому что он воспринимал ее как оскорбление своего профессионализма и недоверие к его работе.

Будь Бык типичным представителем профессии, он обладал бы парой странностей, например склонностью к мистике или к преувеличениям, однако Сон считал его простым и старательным парнем, если не брать в расчет некоторую привередливость.

Когти же удивляло в Быке другое: он прошел службу в спецназе — доказательств у нее не было, но они и не требовались — и никогда не ограничивался информацией агентства, дополнительно собирая кучу фактов о цели, пусть и ненужных. Еще он читал множество книг, хотя кто его знает, как и когда он применял новые знания, и неизменно, как и сама Когти, являлся за каждым новым заданием лично. Когти ходила в агентство скорее по привычке, сложившейся за долгие годы работы, но все молодые специалисты теперь получали задания и сопутствующую информацию через Интернет.

В последние три года Быка ей нахваливали и Сон, и Решала, но Когти запомнились лишь те четыре раза, когда они столкнулись в агентстве. Как ни странно, Бык все время насмехался и подкалывал ее.

С самой первой встречи.

— С вашим опытом, Бабуля, могли бы действовать более профессионально, чем обычные люди с улицы, — заметил он, когда их знакомили. — Я наблюдал за вами: ни дать ни взять домохозяйка, которая разделывает грудинку перочинным ножом.

Поначалу Когти решила проявить великодушие, ведь мальчишка годился ей в сыновья.

— Не всем же выглядеть круто. Я только рада, если меня принимают за домохозяйку. Важен результат, а не инструмент, будь то перочинный нож или тесак. А все-таки, откуда ты знаешь, как я пользуюсь ножом?

— Помните дело Пака? Я вас видел, Бабуля. Нанеся удар, вы сразу попали в цель, но в процессе повернули кисть. Вы это специально или просто дурная привычка? Возможно, у вас какой-то особый нож, но надо понимать, что таким образом смертельное ранение не нанесешь. Даже серьезного кровотечения не будет.

Когти была поражена тем, что не заметила слежку на месте происшествия. Умение Быка прятаться явно превосходило остроту ее чувств. С другой стороны, нельзя не отметить, что мальчишка углядел ее старый маневр всего за три минуты, пока Когти выполняла работу.

Она помолчала секунду.

— Мне и правда показалось, что там кто-то есть. Собиралась потом избавиться от свидетеля. Значит, это был ты. Может, поворачивать нож и не стоило, но цель-то я поразила. Не мне тебе указывать, где допустимо появляться, а где — нет, но не советую подглядывать за работой других.

Бык скривил губы.

Она могла прочесть его мысль: «Я знаю, что вы меня не заметили».

— А что, вас это отвлекает? И неужели вы, Бабуля, и правда полагаете, что смогли бы меня выследить и поймать?

Он напоминал взбрыкивающего и орущего ребенка, и Когти невольно улыбнулась.

— Кто знает? Но отвлекать коллегу за работой невежливо. Поставь себя на мое место.

— Значит, вы все-таки отвлекаетесь, Бабуля? А вот я нет. Даже если вы подойдете вплотную и уставитесь на меня, я продолжу начатое. Разве наша профессия не предполагает умения концентрироваться?

Сообразив, что эта мелкая шпана пытается высмеять притупившиеся реакцию и умственные способности старухи, Когти мигом перестала считать его забавным и холодно бросила:

— Иди поиграй в другом месте. Я уже не в том возрасте.

Она собралась уходить, но тут Бык спросил:

— Бабуля, а у вас есть дети?

Когти проигнорировала его вопрос и повернулась к бедному Решале:

— Скажи Сону, что ему стоит приструнить любимчика. С чего вдруг этот недоносок решил устроить разбор полетов?

— Я прослежу. — И Решала грозно посмотрел на Быка, словно раздраженный старший брат, усмиряющий младшего. Но тот, устроившись на диване, с бодрой улыбкой ковырял огромным мясницким ножом заусенец на ногте.

Когти была раздосадована тем, что не проявила твердости. Она не только позволила втянуть себя в разговор с глупым юнцом, но и едва не прониклась к мальчишке симпатией.

— Дело не в обидах. Среди коллег принято соблюдать дистанцию. Или теперь правила изменились? Может, я слишком отстала от жизни и сегодня вполне допустимо поджидать других агентов во время исполнения задания, чтобы потом вместе пообедать?

Решала замахал руками.

— Нет-нет, Крестная. Конечно, нет. Вы правы. Я вам позвоню…

Когти повернулась и вышла, хлопнув дверью и не дав Решале договорить. Это было два месяца назад.

Теперь Когти попыталась скрыть удивление.

Бык как будто почувствовал ее замешательство.

— Нынче холодно по утрам. Если будете ходить без теплого белья, колени начнут болеть.

Но ее беспокоило другое: хоть она и попыталась тут же вырвать рукав из его хватки, у нее ничего не вышло, и Когти с тревогой поняла, что мышечная слабость опережает попытки ей противостоять. А ведь она считала, что все под контролем. Допустим, после сбора урожая растение обречено увянуть, и существует объективная разница между силой молодого человека и пожилой женщины, к тому же перед ней коллега, а не цель, — и все же Когти понимала, что в ближнем бою она проиграла этому самоуверенному сопляку.

Бык не торопясь отпустил ее рукав. Когти так расстроилась из-за своей слабости — а вовсе не из-за реакции на мальчишку, — что ей и в голову не пришло уйти. Она уселась на диван.

— А вы не думали отрастить ногти? — вдруг спросил Бык.

Она недоуменно посмотрела на него. На сей раз он провел пальцем по вздувшейся на ее запястье вене. Когти ощутила, как по руке пробежал холодок, словно к ней прикасались не пальцем, а чем-то металлическим. Тонкая морщинистая кожа, казалось, готова была выпустить накопленную за многие годы пыль. Проследив за веной до округлых ногтей, аккуратно подстриженных до одного миллиметра, еще можно было заметить их едва различимый персиковый оттенок, но на трех разбитых ногтевых пластинках, похоже, собиралась проступить синева.

— А то пропадают почем зря, — продолжал Бык. — Даже жалко. Вас ведь раньше называли Ногти. Может, прежней остроты вам не достичь, но почему бы не отрастить настоящие ногти и не раскрасить их во все цвета радуги?

Она отдернула руку, воздержавшись от ответа вроде: «Если и отращу, то так располосую тебе лицо, что можешь и не пытаться собрать его обратно». Бык улыбнулся, показывая, что достиг своей цели.

— Видимо, вам есть перед кем покрасоваться, раз уж вы так разоделись, — глумливо ухмыльнулся он.

Какого черта? У Когти прямо сердце замерло. Но она продолжала сидеть с каменным лицом, ведь наглец мог просто строить домыслы. И все же, хоть Когти и считала, что ей удалось сохранить спокойный, невозмутимый вид, он-то мог заметить, как у нее дрогнули уголки рта или слегка дернулось веко. Она подавила в себе желание выпалить: «Почем тебе знать!» — это было бы равносильно тому, чтобы самой вырыть себе могилу. Она могла бы бросить: «Что за чушь? У тебя есть доказательства?» — и схватить его за горло. Когти нащупала во внутреннем кармане куртки складной нож. Она пыталась понять, имеют ли слова Быка какое-нибудь отношение к ранению, которое она получила около месяца назад, но о котором никому не сообщила. Однако мальчишка смотрел невинно и весело, давая понять, что всего лишь констатирует очевидное.

Покрасоваться? Перед кем? Решала не понял, на что намекает Бык, поэтому по очереди посмотрел на обоих спорщиков, но так и не смог прочесть у них на лицах ничего, кроме самодовольного любопытства Быка и едва заметного напряжения и настороженности Крестной. И хотя Решалу заинтриговала перебранка, он решил выяснить детали позже, а пока приготовился встрять, если Бык продолжит раскачивать ситуацию. Решала видел, что Крестная изо всех сил старается сдерживать враждебность и нешуточный гнев, и понимал: старуха вполне способна прибить перспективного новичка.

Наконец Когти взяла себя в руки и выпустила из пальцев нож.

— Не понимаю, о чем ты.

Она поднялась, не обращая внимания на внезапную боль, которая пробралась под рубашку и впилась в поясницу. Такое случалось последние лет десять, но после неприятностей, произошедших месяц назад, наступило серьезное ухудшение. Спину постоянно скручивала стреляющая боль.

Решала обеими руками затолкал Быка в архивную.

— Крестная тебе ничего плохого не сделала, не приставай к ней. Вот, держи папку, которую ты просил. — Он оглянулся на Когти и кивнул ей.

Когти понимала, чем обеспокоен Решала. Вражда между оперативниками была делом обычным, но в агентстве уже давно действовал запрет убивать по личным мотивам. Чтобы не нарушать это правило, фирма бралась только за один заказ, если интересы двоих клиентов могли пересекаться. Если отвергнутый клиент пойдет к другим специалистам, то и отлично: сохранить атмосферу доверия гораздо важнее, чем заработать дополнительные деньги. А если специалист все-таки нарушал неписаное правило и убивал ради собственной выгоды, другие находили предателя и принимали меры к тому, чтобы подобное не повторилось. Обычно у провинившегося отнимали часть тела, необходимую для выполнения заданий, тем самым лишая его возможности дальше работать в профессии. Как правило, оперативнику отрезали кисть или ступню; реже — выкалывали глаз. Так что, нащупывая в кармане нож, Когти не собиралась отдаться гневу и вскрыть наглецу глотку; она это делала скорее по привычке, вместо молитвы.

«Ты не продержишься долго в профессии, если будешь давать волю чувствам. И неважно, испытываешь ли ты гнев, смущение или жалость. Оскорбления необходимо пропускать мимо ушей. Ты женщина, а это значит, что тебе ох сколько раз придется делать вид, что грубость тебя не задевает». И с этими словами Рю швырнул в нее пепельницу.

Когти такого не ожидала и инстинктивно уклонилась, но, поскольку все произошло совершенно неожиданно, действовала недостаточно быстро, и пепельница задела ее волосы, а потом, ударившись о стенку, взорвалась на тысячи осколков, часть из которых полетела в Когти.

«Ты не должна была уклоняться. Это показывает, что у тебя плохая реакция. Самое важное — просечь ситуацию. А вдруг не я, а твой противник, разозлившись, швырнул бы в тебя пепельницей? Тут надо реагировать быстро и не позволить ему осуществить план. Если ты пригнешься, только дурак не раскусит сразу, кто ты такая на самом деле. Но хуже всего — если снаряд угодит в цель…»

Ногти, именно они из всех многочисленных частей тела. Этот глумливый недоносок, припомнивший ее прежнее прозвище, просто хотел достать противницу. Однако Когти не понимала, зачем он докапывается до ее прошлого. Чего ему надо от старой женщины? Она для него не такая уж привлекательная добыча. Вряд ли Бык мечтает досадить пожилой коллеге. А может, Сон тайно поручил не давать ей проходу, чтобы она сама ушла на пенсию? Но эту стратегию эффективной не назовешь, потому что они с Быком сталкивались не так уж часто.

Дело было не только в том, что раньше у нее было прозвище Ногти. Ее называли так много лет, пока ей не перевалило за сорок. Хотя на самом деле у нее было другое имя — Когти; его дал ей самый первый глава агентства, который был еще до отца Сона. Это имя означало не только агрессию, ведь животные еще и защищаются с помощью когтей. Но она считала, что псевдоним ей не подходит. Да и прозвище Ногти тоже: она никогда не отращивала ногти и не красила их, с самого первого задания и вплоть до нынешних дней. Однако тогдашний глава агентства впечатлился ее ловкостью и точными навыками в обращении с ножом, умением сделать дело аккуратно, без суеты и возни. Всякий раз, отправляя ее на задание, босс шутил: «Пойдет та, что с длинными ногтями», — и прозвище закрепилось. Хотя выбирать ему в то время не приходилось: она была единственным специалистом по борьбе с вредителями в его агентстве.

Коротко остриженные и ненакрашенные ногти — это один из сотен способов казаться менее заметной и внушительной. Срезанные гладкие ногти, которые не оставят следа даже на резине, скрывают врожденную агрессивность их обладателя.

Пройдя мимо магазинов одежды и косметики в подземном торговом центре рядом со станцией метро, Когти остановилась перед маникюрным салоном. Мастера с выкрашенными в яркие цвета волосами сидели рядами, склонившись, словно в молитве, над руками клиенток. Молодые дамы держали обе руки над столом перед собой, терпеливо сохраняя одно и то же положение, хотя порой не выдерживали и позволяли себе потянуться или наклониться. Все это напоминало сцену наказания арабских воришек, которым собираются отрубить кисти рук.

Дизайн ногтей вошел в моду, когда ей уже было за пятьдесят. Повсюду стали появляться салоны, и когда Когти бесстрастно проходила мимо них, ее не переставали озадачивать все эти женщины, которые доверяли посторонним свои руки и сидели в креслах, словно скованные наручниками.

Позже, когда начался спад в заказах и у нее появилось немного свободного времени, Когти узнала, что именно происходит в тех салонах. И хотя ей стало любопытно, она решила, что слишком стара для этого. Да и кого она собиралась впечатлить подобной фривольностью, в ее-то возрасте? К тому же, думала она, рано или поздно появится заказ, и ей неудобно будет возвращаться к мастеру и срезать всю эту красоту. Когти еще не знала, что искусственные ногти просто приклеиваются, и считала, что надо отращивать свои.

Перед кем ей красоваться.

Когти вспомнила голос Быка, и смутные образы, словно не подлежащие расшифровке коды, слились воедино. Она и не подозревала, что все это в ней еще живо — остатки желаний, которые, как ей казалось, давным-давно угасли и пропали. Она нахмурилась. Маникюр? Она привыкла закрываться при появлении даже тени желания, не давая ему ожить и просочиться сквозь поры, но теперь ее манили вещи бессмысленные и бесполезные; вещи, которые существовали лишь ради красоты.

И все из-за слов наглого мальчишки, в хриплом голосе которого слышалась насмешка пополам с угрозой.

Когти подошла поближе, чтобы разглядеть выставленные в витрине искусственные ногти. Изящные лепестки, готовые затрепетать и слететь с пальцев разбитой горем девушки; лавандовые птахи, которые вот-вот упорхнут с ногтя прямо в небо. Абстрактные узоры, все очень красиво. Однако из-за дальнозоркости Когти не очень хорошо видела, и поэтому цвета и узоры напоминали скорее о старых порезах и шрамах, покрывавших все ее тело.

Пока пожилая женщина, то отстраняясь, то прищуриваясь, рассматривала витрину, ее заметила управляющая, которая делала маникюр девочке в школьной форме.

— Аджумма, вы хотите постричь ногти? Присядьте, пожалуйста, я подойду через минутку, — предложила управляющая.

Школьница обернулась посмотреть на Когти и нахмурилась, а потом сдвинулась в сторонку, будто боялась пропитаться старческим запахом. Спускаясь в метро, Когти то и дело встречалась с подобной подсознательной реакцией, и это движение неизменно уязвляло ее. Однако сейчас она замялась по совсем другой причине.

Управляющая предложила подстричь ногти, потому что при виде простой одежды и скромного вида старушки решила, что та вряд ли пожелает наклеить новые ногти с блестками, узорами и стразами. Разумеется, мастер была готова любой клиентке сделать массаж каждого ногтя и обернуть руки горячим полотенцем. Но у Когти уже были пострижены ногти, отрезать там больше нечего, к тому же никакая она не аджумма.

Передернув плечами, Когти развернулась и устремилась к выходу из метро. Она скорее почувствовала, чем увидела, как головокружительно танцуют в витрине искусственные ногти, словно их выпустили вдогонку за ней.

Глава третья

Это была регулярная проверка, не предусматривающая никакого сложного оборудования, способного просветить каждую клеточку организма. Диспансеризация для лиц старше сорока включала общий анализ крови и формальный осмотр с измерением давления и флюорографией.

Подобные обследования не выявляют проблем серьезнее повышенного давления или риска диабета. Но стоит только заказать снимки других частей тела или сдать кровь на восемнадцать различных показателей, и цены моментально взлетают. Кроме того, процесс сразу осложняется различными подготовительными процедурами вроде голодания или необходимости выпить контрастное вещество. А самое некомфортное исследование — эндоскопия. Государство покрывает все расходы, кроме седации, и очень неприятно глотать эндоскоп наживую. Хотя представить, как ты лежишь беспомощная, без сознания, совсем невыносимо.

И все же Когти никогда не пропускала ежемесячный осмотр, пусть это и была чистая формальность. Если она пренебрежет даже диспансеризацией, если не подтвердит, что давление у нее все еще в пределах нормы и никакого диабета нет, это будет равносильно тому, чтобы сдаться, разлениться. Как только примешь изменения в дряхлеющем теле, уступишь старости, следующее задание будет провалено. Потом провалишь еще одно, а в их деле провал часто означает смерть.

В клинике ей не пришлось называть свое имя, поскольку медсестра Пак сразу узнала ее и приветственно поклонилась. Вся приемная была заполнена утомленными родителями. Вид у них был такой, будто им все равно, даже если послезавтра наступит конец света, а детишки рыдали из-за высокой температуры или больных животов и сучили ножками. И все взгляды были устремлены в конец коридора на дверь смотрового кабинета номер три.

Когти специально пришла сегодня, а не в выходные и не в понедельник, чтобы избежать наплыва пациентов. Но их все равно оказалось много — и виной тому была холодная погода. Когти проверила имя доктора на акриловой табличке и уселась ждать.

Занимающая ветхое здание клиника работала без выходных, с девяти утра до одиннадцати вечера. Здесь поочередно принимали специалисты на контракте: терапевты, ортопеды, отоларингологи и педиатры. Жители соседних домов могли обратиться сюда со своими болячками даже поздним вечером, если поднялась температура или у ребенка заболел животик, — и не приходилось тащиться в университетскую больницу.

У здешних врачей не было четкого графика, поэтому и не существовало никакой гарантии, что принимавший вас вчера доктор сегодня окажется на месте. Дорогостоящего диагностического оборудования тоже не было, поэтому в серьезных случаях больных направляли в более крупные медицинские учреждения.

В теперешнее время, когда медицина все больше переходит в частные руки, государственная клиника теряет свою значимость и о ней вспоминают лишь в том случае, когда помощь требуется посреди ночи. Еще пять лет назад, как хорошо помнила Когти, в приемной не было ни одного свободного стула. Теперь же ее довольно скоро вызвали в смотровой кабинет.

Прослушав ее сердце, доктор Чан отложил стетоскоп и кивнул стоявшей рядом молодой медсестре Ким. Та немного помедлила, но потом вышла, прикрыв за собой дверь. Она работала здесь недавно, всего каких-то полгода. Поначалу, когда доктор Чан давал ей понять, что хочет остаться наедине с пациенткой, медсестра глядела на него озадаченно. Но сегодня, пусть девушку все еще смущала непонятная ситуация, она молча вышла: как и все начинающие ассистенты, она научилась не задавать лишних вопросов, когда доктор просил ее о чем-то.

Разумеется, медсестры обсуждали происходящее между собой, представляя всякие сценарии, среди которых самым популярным был мелодраматический: пожилая женщина приходит каждый месяц и неизменно просится на прием к доктору Чану. Как правило, она уходит без каких-либо направлений или рецептов, так зачем же она возвращается, рассуждали сплетницы, причем доктор Чан всякий раз отсылает медсестру из кабинета, после того как прослушает сердце пациентки. Все это очевидно свидетельствует о страстном романе, приключившемся на склоне лет. И хотя связь врача с пациенткой нельзя назвать изменой — она никогда не была замужем, а Чан в свои пятьдесят восемь разведен, — медсестрам нравилось описывать их роман солеными словечками. Возможно, причина крылась в том, что подобные отношения слишком сложно характеризовать в терминах обычной жизни.

— Если у вас были недомогания, следует мне об этом сообщить, — произнес доктор Чан. — Я должен знать о любых проблемах, даже если мы и не включим их в выписку.

— У меня боли в пояснице, но не очень сильные.

— Дать вам направление к ортопеду?

— Я не хочу, чтобы остались записи.

— Могу попросить устно. Скажу, что вам не помешал бы курс физиотерапии.

— Хватит и обезболивающего пластыря.

— Ну хорошо.

— Это не все на сегодня, — сказала Когти.

— Не все? Что вы имеете в виду? — Доктор Чан перечитал записи в ее карточке на экране компьютера на предмет того, что мог упустить.

Когти была поражена. Неужели он и правда не в курсе?

— Похоже, у вас нет никаких серьезных жалоб, — продолжал врач. — Разве что полгода назад была простуда с повышенной температурой. Если вас беспокоит, например, плотность костей или другие показатели, которые нельзя исследовать здесь, я могу дать направление к специалисту. Но если вас тревожит память, если вы, к примеру, обнаружили телефон в холодильнике или у вас в микроволновке взорвались часы, к несчастью, это время берет свое, тут я ничем не помогу. Мне неловко говорить вам такое, учитывая, что я на семь лет вас моложе, но я и сам уже не тот, что был раньше, хотя пока в состоянии о себе позаботиться. Но, по моему мнению, пока вы продолжаете работать, деменция вам не грозит. Разумеется, предрасположенность к болезни не зависит от профессии, так что в случае малейших сомнений можете сдать анализы. Но для вас, как я считаю, это будет пустой тратой времени.

Когти и в самом деле хотела бы проверить, насколько соответствует нормам и ухудшается ли ее память по мере старения. Но сегодня она совсем не это ожидала услышать от доктора Чана. Если он знал об инциденте месячной давности, но предпочел сделать вид, что пребывает в полном неведении, то надо отдать должное его способности сохранять лицо. С другой стороны, врач вынужден был соблюдать осмотрительность, ведь он сотрудничал с агентством уже почти пятнадцать лет — простой работяга-доктор, который обслуживал специалистов по борьбе с вредителями, исцелял их ранения и недомогания, снабжая разнообразными препаратами. Такое сотрудничество было возможным только потому, что доктор Чан сам руководил клиникой.

— Э-э… ну… Я говорю не об этом.

— Вас беспокоит что-то другое?

Похоже, доктору Чану и впрямь ничего не известно о том, что произошло месяц назад, в ту ночь, когда она совершила ошибку, которая чуть было не стоила ей жизни. Все случилось словно в насмешку за ее мечты о том, как она выйдет на пенсию, купит закусочную и будет готовить жареную курятину.

— …Нет. Спасибо. — Когти поднялась. Должно быть, доктор Чан действительно не знает про ту ночь или продолжает умело притворяться. В любом случае она была ему благодарна.

— Так я пошлю результаты в агентство, как обычно? Или напрямую вам? — деликатно поинтересовался доктор Чан. Принимая во внимание, что они оба немолоды, он уточнил, не лучше ли послать результаты к ней домой, если они окажутся плохими. Таким образом врач предупредит ее заранее, и она сможет подготовиться к пенсии на своих условиях. Но Когти лишь улыбнулась и покачала головой:

— Все в порядке. Можете послать их Решале.

— Я вижу, вы не теряете уверенности.

Однако дело было не в уверенности: Когти не хотела, чтобы в агентстве ее жалели. Если бы ее спросили, когда именно, в каком возрасте она согласится, что больше не приносит пользу агентству, — каков был бы ответ?

Но сейчас рано об этом думать. Она продержалась столько времени, потому что сумела избежать смерти. И вряд ли ей пора размышлять о будущем или планировать свою отставку. Она все еще в форме. Сердце стучит без сбоев, и, хотя порой начинаются спазмы в мышцах или сбивается дыхание, Когти ни разу не забывала, где находится, что делает и почему. Все составляющие ее личности пока что работали.

И все же, покидая клинику, она не испытывала облегчения. Если доктор Чан не прикидывался и вправду был в неведении относительно инцидента той ночью, это означало, что ее невольный союзник все-таки ничего никому не сообщил, сохранив происшествие в тайне. Но почему? Да, он дал обещание молчать, но события того дня действительно были из ряда вон выходящими.

В ту ночь месяц назад задание у водоема в округе К неожиданно закончилось редкой для Когти рукопашной схваткой. Шустрая жертва оказала ожесточенное сопротивление, и, что еще хуже, Когти сама проявила легкомыслие.

Целью был пятидесятилетний мужчина, нелегально торговавший разрешениями на работу в такси. Словно подтверждая, что он не вчера родился и бывал в разных переделках, он быстро заметил слежку и, нажав на газ, завилял из стороны в сторону. Понимая, что она засветилась, Когти все равно продолжила погоню.

На заброшенной двухполосной дороге стояла такая темень, что приходилось полагаться только на фары дальнего света. На скорости сто восемьдесят километров в час Когти обогнала автомобиль цели и заставила затормозить, подставив бок своей машины. У преследуемого скорость была сто пятьдесят километров в час, он рефлекторно нажал на тормоза, вывернул руль и улетел с дороги в кювет. Увидев в зеркале заднего вида, как его машина кувырком падает вниз, Когти попыталась замедлить движение, однако на такой скорости сработало автоматическое экстренное торможение, и она ударилась головой о руль.

Спотыкаясь, оперативница выбралась из салона и увидела, что рука жертвы торчит из-под окутанной облаком пыли машины, похожей на перевернувшуюся кверху пузом черепаху. Будь Когти помоложе, она не забыла бы перерезать сухожилия на руках и ногах, прежде чем проверять состояние жертвы: это сломило бы его окончательно и подавило волю к жизни. Но тогда, действуя в туманной жаркой темноте, Когти совершила грубую ошибку: решила сначала вытащить жертву из-под обломков машины, а уж потом добить, хотя мужчина, скорее всего, и так был изуродован до неузнаваемости. Увы, хитрец лишь имитировал потерю сознания. При первой возможности он схватил Когти за обе лодыжки и рванул на себя. Она упала навзничь прямо на острый камень, торчавший из земли: времени сгруппироваться не было. Не успела она подняться, как мужчина навалился на нее всем телом.

Когти была настолько миниатюрной, что за всю карьеру ей ни разу не приходилось противостоять тому, кто был меньше и легче нее. Но, по правде говоря, она впервые боролась со столь высоким мужчиной. И все же, хоть объект и выглядел очень крупным, она понимала, что стеснение в груди вызвано не только тяжестью его веса. Сердце у нее заколотилось, и она стала задыхаться. И тогда мужчина сорвал с нее шапку.

Конечно, телосложение преследователя вызвало у него подозрения, но, убедившись в том, что перед ним женщина, объект вдруг почувствовал уверенность в себе. Он победно подскочил и принялся пинать ее по ребрам, сталкивая вниз по склону к пруду.

— Ты сделала большую ошибку, — прокряхтел он. — Думала, сумеешь меня достать? Кто тебя послал? Вот дерьмо, да ты старуха! Но и будь ты юной красоткой, я бы все равно тебя не пощадил. Кто тебя послал, говори! Жить хочешь? Тогда иди и скажи им: пусть в следующий раз пришлют суку получше. Понятно? Если девок не найдется, пусть, по крайней мере, пришлют мужика моего размера. А то куда это годится?

Всякий раз, повышая голос в конце вопроса, мужик пинал ее все сильнее, словно поддерживая нарастающий ритм. Когти скатилась уже до самой воды, но вцепилась в заросли тростника, чтобы не свалиться в пруд.

— Говори! Кто тебя послал?

Скривившись, Когти невольно усмехнулась.

За сорок пять лет работы в службе по борьбе с вредителями она почти никогда не знала заказчика.

Противник схватил ее за шиворот и, заломив руку, ударил головой о землю.

— Смеешься? Ты и правда смеешься? — Он навалился на нее всем телом. — Кто ты? — Объект жарко дышал ей прямо в ухо.

Поскольку он сразу не понял, кто его преследует, и начал пытать наемного исполнителя, стало ясно, что желающих убить мошенника могло быть несколько. А это говорило о его образе жизни. Когти увидела здесь определенную иронию. Лежа лицом в грязи с подогнутыми коленями, она пробормотала:

— А тебе-то самому сколько лет?

Разумеется, она знала, что ему пятьдесят три, и помнила мельчайшие детали его биографии: например, когда, где и сколько раз он встречался со своей нынешней любовницей.

— Разве прилично молодому сопляку столь грубо вести себя со старшими при первой же встрече? — сказала она укоризненно.

Противник внезапно дернулся, отпустил ее руку и посмотрел вниз. Блеснувший в ночном воздухе клинок глубоко вошел ему в грудь. Инстинктивно мужчина потянулся дрожащими пальцами к рукоятке, хотя вряд ли ему удалось бы вытащить нож. Так и не достигнув цели, объект завалился на бок. Когти поднялась на ноги. Сейчас вся кровь жертвы прилила к тому месту, где лезвие ножа пронзило сердце. В итоге конечности ослабли, дыхание застряло в горле. Голова противника оказалась у ног убийцы, выпученные глаза блестели. Если сейчас пнуть его по лбу, они вылетят из орбит и покатятся по земле.

Когти толкнула тело, чтобы перевернуть его на спину. Может, если бы мужчина понял, что она собирается сделать, он потянулся бы к ней и повис обеими руками у нее на ногах.

Она ступней отодвинула его руки прочь и наступила на рукоять ножа, словно желая убедиться, что полураздавленный извивающийся червь уже мертв. Сквозь подошву обуви она почувствовала слабую вибрацию, которую еще посылали рассеченные мощные мышцы и вены в его сердце. Оперативница пошевелила ногой рукоять ножа взад-вперед, спокойно наблюдая, как руки и ноги жертвы задергались, а потом безжизненно упали.

— А ты не особенно умен. Так я и подумала. Когда хочешь прикончить кого-то, сначала проверь, нет ли у него оружия. Я дала тебе достаточно времени, но ты так гордился собой, что забыл об осторожности, — пробормотала Когти, хотя жертва уже не могла ее услышать.

Так или иначе, она говорила не для него: ей казалось, что нечто подобное сказал бы Рю, если бы стоял сейчас рядом. У нее вошло в привычку представлять Рю и разговаривать от его имени, словно под гипнозом.

Когти запихала тело в мешок и погрузила в багажник. После этого она нацепила одноразовые бахилы с липучками вокруг лодыжек, которые используют при дезинфекции или стерилизации помещении, и прошла обратно по маршруту, которым сюда добралась. Она затоптала собственные следы и разбросала вокруг землю, более-менее разровняв ее и восстановив максимально возможный естественный вид.

Проблема была только в перевернутой машине, которую не удалось бы сдвинуть. Когти оставила вмятину в том месте, где вытащила жертву из салона, а потом, вооружившись снятыми с убитого ботинками, наделала следов вверх по склону. Примерно прикинув рост жертвы, она старалась оставлять отпечатки на расстоянии семидесяти сантиметров друг от друга — такова ширина шага среднего мужчины. При этом Когти не забыла замести собственные следы, шаркая по земле ногами, обутыми в бахилы.

Полиция предположит, что мужчина случайно вылетел с дороги, однако смог сам вылезти из перевернутой машины и направился к шоссе за помощью. Но потом таинственно куда-то пропал. Не исключено, что следователи заподозрят неладное, увидев следы на земле, и примутся искать в водоеме. Но, что бы они ни выловили из воды, тела жертвы там не будет.

Пока суть да дело, она выиграет немного времени. На этом отдаленном участке дороге камер не было. А поскольку их машины не сталкивались, никаких осколков и фрагментов металла на шоссе не останется. Даже если найдутся какие-нибудь неопознанные кусочки, они могут принадлежать любой проезжавшей здесь машине.

Оперативницу беспокоили следы от шин, но сразу определить, какой именно транспорт их оставил, будет достаточно сложно. Пока начнут вычислять принадлежность следов, их много раз пересекут другие автомобили.

Когти потерла утомленные глаза, продолжая при свете фонарика собирать все, что смогла найти, включая отдельные волоски. Она было решила, что ее подводит севшее с возрастом зрение, но чувствовала себя все хуже. Наконец ей стало ясно, что причина дурноты заключается в травме спины, которую Когти получила, упав на камень. Кровь уже хлюпала у нее в складках одежды. Запоздало осознав создавшееся положение, Когти разыскала злополучный камень и выкопала его из земли, убедившись, что вокруг не осталось никаких остатков ткани или крови.

Камень, мусор и все собранные на месте зачистки улики Когти погрузила в машину и в последний раз огляделась. Было бы лучше, если бы машина жертвы скатилась в воду, тогда все свидетельства аварии ушли бы на дно и никто ничего не узнал бы до следующей чистки водоема. Но пожилой оперативнице никак не под силу было передвинуть разбитую машину. Кроме того, оставались и другие улики: например, пятна масла под перевернувшимся автомобилем, с которыми она, в своем теперешнем состоянии, не могла ничего поделать.

До мемориального парка Когти доехала уже в четыре утра. И хотя крематорий еще не открылся, сторож Чхве, которому она позвонила с дороги, ожидал оперативницу на парковке. Он тут же открыл багажник и взвалил мешок с телом на плечо. Когти безмолвно последовала за ним.

Войдя в здание крематория, Чхве кинул мешок на выдвижную платформу, без промедления открыл дверцу последней, девятнадцатой секции печи и повернул выключатель.

— Еще что-нибудь надо уничтожить?

Повозившись, Когти поставила рядом с трупом ботинки жертвы.

— Серьезно? А вы в курсе, что кожу сжечь не так-то просто? — заворчал Чхве.

— Так пусть горит подольше. Тебе не впервой.

Чхве махнул рукой, то ли раздражаясь, то ли соглашаясь. Но когда она достала из мешка тяжелый камень и положила его на стол, сторож был готов разразиться в ее адрес проклятиями.

— Да ладно! Вы же знаете, что камни вообще не горят. Неужели это не очевидно?

— Просто оставь его в огне, сколько сможешь, а потом брось где-нибудь в парке. Там повсюду камни. — Зная, что Чхве сделает всю работу быстро и точно, несмотря на ворчание, Когти отвернулась, как только платформа исчезла в печи. — Счет вышли Решале, как обычно.

— Кожа, да еще камень… Это обойдется в два раза дороже обычного, говорю я вам.

Внезапно Когти показалось, что жар от пламени, объявшего труп и остальные улики, достиг ее затылка. Однако, скорее всего, это были отголоски боли от раны.

У нее даже не было времени проверить, идет ли еще кровь. Спина по-прежнему оставалась влажной и горячей, веки с каждой минутой тяжелели, а перед глазами все расплывалось. Кровь пропитала заднюю часть брюк, но Когти не могла остановиться. Если съехать с дороги даже ненадолго, она рискует больше не открыть глаза. Вцепившись в руль одной рукой, она попыталась связаться с доктором Чаном, но его телефон был отключен. Может, и неразумно просить его принять раненую в клинике в пять утра, но что за идиот отключает на ночь телефон, занимаясь таким делом!

За последние лет пять она несколько раз заезжала в клинику, если простужалась или собиралась пройти медосмотр. Но ни разу не обращалась к доктору Чану за экстренной помощью, поскольку ей удавалось избегать серьезных ранений: во-первых, Когти и сама могла залатать себя, если удавалось дотянуться до раны, а во-вторых, ее задания обычно заканчивались без осложнений.

Теперь ей пришлось задуматься над вопросом, была ли легкость, с которой она разбиралась со своими жертвами, результатом сохранившихся навыков или все-таки дело в беспечности людей. По мере разрастания агентства Когти доставалось все меньше заказов, а в последнее время ей и вовсе давали сравнительно несложные задания. Может, это была поблажка старой сотруднице, а может, таким образом ей намекали, что пора готовиться к пенсии.

И все же она часто поражалась, как легкомысленно многие относятся к своей безопасности и насколько просто застать их врасплох. Люди, которые доверяли свою жизнь профессионалам, — начальники из крупных компаний, повсюду ездившие с помощниками, или знаменитости, нанимавшие частных охранников, — вели себя слишком расслабленно и неосторожно. Даже если рядом находились самые опытные телохранители, беспечность потенциальных жертв сводила на нет все меры по их защите.

Конечно, существовали городские легенды, преувеличивающие роль хаоса в обществе, вроде того, что иностранцы похищают людей на органы, а зарубежные корпорации уничтожают национальную культуру, хотя в последнем была виновата рецессия. Стабильно росли продажи различных приспособлений для самозащиты, но, если судить по статистике преступлений, она не показывала особого увеличения, которое свидетельствовало бы о приближении конца света. Если раньше газеты сообщали о пяти из десятка нарушений, произошедших за сутки, то в сегодняшнем гиперинформированном мире девять из десяти происшествий становились достоянием общественности. А благодаря круглосуточному циклу новостного вещания одно и то же происшествие освещалось по нескольку раз в десяти различных средствах информации. Масс-медиа склонны раздувать события — ради собственной выгоды или в целях отвлечь общественность от важных политических изменений, — и людей кидает от одной новости к другой, пока они не потеряют остроту восприятия после бесконечных повторов и не вернутся к обычной расслабленной жизни, словно ничего не случилось. В итоге общество теряет осторожность перед лицом опасности.

Пока не произойдет что-нибудь еще более шокирующее. В глубине души все жители уверены, что и они сами, и их родные и близкие готовы противостоять угрозе, в результате чего физически и, что еще важнее, психологически становятся слишком уязвимыми, как не до конца сотканная материя или открытый сейф.

«Даже если они невозмутимы, словно опавшие листья на земле, пусть все твои инстинкты будут настороже. Как только ты решишь, что противники не представляют для тебя никакой угрозы, это в ту же минуту обернется против тебя. Относись к ним как к клиентам, от которых зависят и твоя жизнь, и твой кошелек…»

Когти изо всех сил старалась не заснуть и силой удерживала на руле соскальзывающую руку. Случившееся было результатом потери бдительности: она слишком долго имела дело с неподготовленными идиотами. Воздух в салоне вибрировал от наставлений Рю, разбередивших ее зарубцевавшуюся память.

Хоть бы добраться до дома… Там Когти всегда держала под рукой аптечку первой помощи. Правда, сейчас она помнила только, что аптечка у нее есть, но где именно, сказать не могла. Впрочем, Гиря, несмотря на нелестную кличку, собака полезная и сообразительная. Если хозяйка рухнет прямо у порога, Гиря, учуяв запах крови, может догадаться принести аптечку, хотя Когти не была уверена, что ей хватит сил очистить рану и сохранить при этом ясность ума.

Но она все равно нажала на педаль газа, повторяя про себя: антисептик, бинты, антибиотики, обезболивающее. В прежние времена, когда кровь не переставая бушевала в ее упругих венах, а гибкое тело напоминало крепкое яблоко, которому нипочем падение на землю, до такого никогда бы не дошло. Кровотечение давно бы уже прекратилось, и рана беспокоила бы Когти не больше незначительной царапины. Начнем с того, что и выполнение задания не привело бы к схватке… но так было раньше.

До дома оставалось километров пятнадцать, когда оперативница подъехала к перекрестку и заметила свет в окне на третьем этаже старого здания клиники, стоявшего на бульваре через дорогу от рынка. Похоже, внутри кто-то был. Конечно, медсестра, запирая клинику на ночь, могла забыла выключить свет, но если в клинике в такое время кто-то работает, то это наверняка владелец. Может, доктор Чан подменял другого специалиста и не заметил, как разрядился телефон. Все это были лишь отговорки, чтобы оправдать собственные ошибки и неправильные решения, но у Когти не было сил ехать до дома. Она с большим трудом, в полубессознательном состоянии дотянула до клиники, быстро припарковалась и двинулась ко входу в здание.

Лифт находился на третьем этаже. Когти нажала кнопку вызова, и кабина тут же начала спускаться. Как только двери открылись, оперативница прошмыгнула внутрь мимо выходившего оттуда старика. Из поясницы прямо до самых щиколоток продолжала струиться кровь, и это помешало Когти обдумать, почему кто-то выходит из здания в такой час. Наоборот, она еще больше уверилась в том, что доктор Чан на месте. Должно быть, старик тоже врач и приходил к владельцу клиники за срочной консультацией. Но разве люди в таком возрасте еще работают?

Дверь в коридор была чуть приоткрыта, в регистратуре и приемной было темно, но в третьем кабинете горел свет. Окружающие объекты и пространство все больше погружались во мрак, и Когти не смогла разобрать имя врача на табличке. Она распахнула дверь в полной уверенности, что это кабинет доктора Чана. Даже если его там нет, она найдет инструменты и препараты, чтобы залатать себя.

— Доктор Чан.

Стоявший спиной мужчина в белом халате слегка наклонился и обернулся. Он выглядел значительно моложе доктора Чана, словно прожил только половину его жизни. И хотя перед глазами у Когти все уже плыло, она понимала, что это не ее врач. Что в такое время мог здесь делать работник на контракте? К тому времени, когда до нее дошло, что надо отсюда уходить, врач уже шагнул к ней со словами: «Вам плохо?»

Когти попятилась, и настенный календарь вдруг ринулся к потолку, светодиодные лампы опрокинулись на пол, а лицо молодого доктора исказил мунковский крик. И все накрыла тьма.

Итак, это стало роковым проколом, первым за четыре с лишним десятилетия ее карьеры в службе по борьбе с вредителями.

Когда Когти очнулась, она лежала на боку и что-то давило ей на спину от шеи до поясницы. Кисть была заклеена пластырем. Женщина проследила за длинной прозрачной трубкой, тянущейся из-под пластыря, и увидела, как из флакона у нее над головой медленно, словно сироп, капает жидкость.

— Как вы себя чувствуете?

Заслышав настороженный голос позади себя, она тут же вспомнила, что находится в третьем кабинете, и вздрогнула.

Рука врача опустилась на простыню.

— Прошу вас, не шевелитесь. Я наложил швы и забинтовал рану. Так как вы уже были без сознания, анестезия не потребовалась. У вас было сильное кровотечение, особенно из раны на спине. Она сантиметров десять в длину. Одежда прилипла к коже, так что пришлось ее срезать. Прошу за это прощения.

Этот голос точно не принадлежал доктору Чану. Отчасти рефлекторно, отчасти по привычке действовать подобным образом в случае возможной атаки Когти подняла руку к груди, но вместо ножей ощутила только свое голое тело и еще глубже осознала невыгодность собственного положения. Сообразив, что под тонкой простыней она совершенно нагая и рука врача лежит прямо на ней, Когти почувствовала унижение и замешательство.

В первую очередь надо было как-то заставить молчать этого врача. Он наверняка догадался, кто она такая. Может, и не понял в точности, чем она занимается, но, снимая с нее одежду, не мог не заметить во внутреннем кармане куртки набор ножей. Тут любой идиот сообразит, что дело нечисто. Но, как ни странно, подобные мысли не пришли оперативнице в голову. И не потому, что сознание затуманили лекарства и боль, или потому, что ее беспокоили последствия, которые возникнут, если она устроит неприятности в клинике, с которой сотрудничает агентство.

— Хорошо, что вы успели вовремя, — продолжил доктор. — Одежда запечатала рану, и кровотечение прекратилось, иначе вам потребовалось бы переливание крови. Окажись вы тут чуть позже, без него не обошлось бы. Ситуация могла стать очень серьезной, приди вы немного… Ой, прошу прощения. Я говорю очевидные вещи?

Она дернула плечом, давая врачу понять, чтобы он убрал руку.

— Кто вы такой?

При обычных обстоятельствах Когти никогда не разговаривала так грубо с незнакомыми людьми, независимо от их возраста. Правда, ей не так уж часто приходилось общаться с теми, кто не работал в службе по борьбе с вредителями. Но сейчас резкий тон был необходим, чтобы взять ситуацию под контроль. Возможно, ей придется убить молодого врача, который уже начал что-то подозревать.

— Я интерн, принимаю пациентов по средам и пятницам.

— Встаньте так, чтобы я вас видела.

Она услышала, как зашуршали по полу тапочки, когда врач подошел к стулу, стоявшему перед койкой, и уселся. Поскольку Когти ни с кем, кроме доктора Чана, не имела дела, она понятия не имела, кто этот человек и сколько времени он тут работает. На вид ему было лет тридцать пять. Ну, может, ближе к сорока. Жалко лишать жизни такого молодого парня, подумала Когти, изгибаясь под простыней. У врача был ясный и незлобивый взгляд. Похоже, он относился к тому типу людей, которые вывернут наизнанку все карманы и отдадут последнее нуждающимся. Но, судя по его реакции, он как-то уж слишком быстро разобрался в происходящем.

— Не стоит так озираться по сторонам. Я никому не звонил. Здесь больше никого нет.

Когти перевела взгляд на него. Вместо того, чтобы поблагодарить доктора и поинтересоваться, почему он никого не вызвал, она продолжала с подозрением рассматривать его волевой подбородок. Может, этот человек и не врач вовсе, а замешан в чем-то нехорошем. Ведь он не стал вызывать полицию даже после того, как увидел содержимое ее карманов. Для оперативницы такая реакция была делом обычным: привычка всех подозревать и все подвергать сомнению служила ей залогом выживания.

Когти обратила внимание, что даже те хирургические инструменты, которые обычно находились на виду, сейчас старательно убраны. Правда, на столе в стаканчике для карандашей виднелись пинцет и ножницы с тупыми концами, но даже если она сейчас бросится туда, то не сможет в один прыжок достать их. И не из-за боли, а потому что на ней нет никакой одежды. Сначала придется закутаться в простыню, которая будет сковывать движения.

«Остановишься — и тебя схватят. Ты можешь лишиться всего, включая одежду. И тогда ты должна забыть, что ты — женщина. Да и кто будет тебя разглядывать? Кому это придет в голову в такой момент? Если есть хоть малейшая возможность повернуть ситуацию в свою пользу, делай то, что должна, даже если ты голая. Иначе проиграешь из-за минутной гордости…»

Однако ситуация, о которой предупреждал ее Рю, раньше не случалась. Жизнь Когти за всю карьеру ни разу не подверглась угрозе. С годами она перестала посещать общественные бани, чтобы не выставлять напоказ большие и маленькие шрамы, покрывающие тело, но даже сейчас в глубине души понимала, что не сможет проигнорировать отчаянное желание прикрыться.

Доктор заметил, как она шныряет взглядом по сторонам.

— Не знаю, что вы ищете, но я убрал все колющие и опасные предметы. Иначе я не смогу объяснить своему боссу, что здесь произошло…

Теперь этот врач, настоящий или фальшивый, внушал ей доверие. Однако у нее не было ни малейшего желания рассказывать ему, кто она такая и чем занимается. Да и зачем ей делиться воспоминаниями с таким сопляком?

— Весьма находчиво для такого молодого человека. Вы знаете, кто я?

— Пациентка? — пожал он плечами.

К тому времени Когти под простыней уже сорвала пластырь и вытащила иглу. В следующую секунду она выбросила вверх руку и, сорвав флакон с лекарством с капельницы, разбила его о металлическую рейку кровати. По всему кабинету разлетелись брызги раствора и осколки стекла. Врач рефлекторно заслонился, прикрывая лицо. А еще через секунду Когти прижимала доктора к стенке, держа его за горло. Острые грани разбитой бутылки были направлены ему прямо в глаз. Причем оперативница завернулась-таки в простыню, не в состоянии забыть про свою наготу.

— Слушайте меня. Продолжите свои шуточки — и это воткнется вам прямо в мозг. Говорите правду. Давайте. Для начала, что вы тут делаете в такую рань?

Когти целилась доктору в глаз, но при желании могла одновременно порезать ему и нос.

— Ваши швы… они разойдутся.

Молодой мужчина был так близко к ней, что Когти слышала его малейший вдох и чуяла тонкий аромат увлажняющего крема, смешанный с запахом антисептика. Но при этом она не почувствовала ни дурноты, ни головной боли. Такой дружелюбный, добрый и заботливый тон, когда парню вот-вот взрежут сонную артерию?

— Неважно. Кто вы?

— Говорю же, интерн. Я пришел сюда, чтобы помочь отцу. Он торгует фруктами на соседнем рынке и начинает работу с рассветом, ведь скоро наступит Чхусок[5], а у отца разболелась спина. Вот я и пришел в клинику до открытия, чтобы сделать ему рентген и дать болеутоляющих. Получается, что я использую ресурсы клиники в личных целях.

Когти припомнила старика, выходившего из лифта.

— Поймите, — продолжал доктор, — нам обоим есть что скрывать. Может, не стоит никому рассказывать о случившемся? Вы согласны? Мне совершенно все равно, чем вы там занимаетесь, я просто не хочу, чтобы меня уволили за кражу медикаментов.

Можно ли ему доверять? Не проболтается ли он, пусть и случайно, например в разговоре с медсестрой? Обдумывая сложившиеся обстоятельства, Когти посильней нажала на горло доктору. Она может найти его и потом, если он не сдержит слово. Но тогда ее карьере наступит конец. В зависимости от того, как будут развиваться события, это, скорее всего, будет стоить Когти жизни. Она взвесила жизнь человека, прижатого к стене, и возможные последствия.

В конце концов Когти отпустила его, оттолкнув в сторону, отчего доктор ударился плечом о шкаф и рухнул на пол. Пока он, кашляя, расправлял одежду, она угрожающе стояла над ним с горлышком разбитой бутылки в руке.

— Забудьте все, что здесь произошло. Вы ничего не видели, и тут ничего не было.

— Да, я понял. И меня тут не было, пока не началась моя смена. Знаете, вам лучше это опустить.

Однако Когти не намеревалась расставаться с «розочкой», пока не накинет какую-нибудь одежду и не выйдет отсюда.

— Интернам не положено зашивать раны. Вы всегда злоупотребляете служебным положением, когда кто-нибудь истекает кровью?

— Ну конечно, нет. Просто случай был экстренный. И вышло не очень. Возможно, останется шрам. Вам не стоит принимать ванну в течение недели. Швы рассосутся месяца через два. — Доктор посмотрел на часы и принялся наводить порядок. Он и вправду собирался покинуть клинику до прихода медсестер.

Когти немного расслабилась. За годы работы она привыкла не доверять незнакомцам и довела до совершенства способность чувствовать, когда человек говорит правду. Этот доктор не испытывал по отношению к пациентке никакой враждебности, хотя она напала на него, после того как он спас ей жизнь. Молодой врач выполнил свой долг и держался отстраненно и безразлично. Даже притом, что обстоятельства дела были из ряда вон выходящими.

Когти бросила «розочку» на койку и посмотрела в окно. Была уже половина седьмого, и на улице начали появляться люди. Рядом находился рынок, и прохожих здесь попадалось больше, чем в спальном районе. Что же делать? В простыне можно добежать до машины, но потом придется добираться до дома. Оперативнице совершенно не улыбалось привлечь чье-нибудь внимание за те несколько секунд, пока она будет садиться в машину и вылезать из нее. В рентгеновском кабинете должна найтись больничная одежда, пусть даже только рубашки.

На столе Когти увидела два бумажных пакета. В одном были сложены ее вещи, а в другом — наспех подобранная неброская черносерая одежда в стиле той, что была на ней.

— Я сходил на рынок, пока вы спали, — объяснил молодой врач. — Не знаю, подойдет ли вам, но я выбирал вещи, похожие на ваши.

— Да вы подготовились. Сколько я должна? — Когти начала быстро надевать обновки, пока доктор, отвернувшись, собирал с пола осколки.

— Это недорого. За мой счет.

— Я вижу, вам неловко брать деньги, но так не пойдет. Если будете упираться, оставлю столько, сколько сочту достаточным. Включая плату за прием.

Она услышала, как молодой врач усмехнулся.

— Ну хорошо. Куплю на них мороженое дочке.

Когти на секунду перестала продевать руку в рукав. Слово «дочка», словно мороженое, таяло в ухе. Потом Когти быстро застегнулась и взяла пакет со старыми вещами.

— Спасибо.

— Подождите. — Доктор потянулся и достал что-то с высокого шкафа. — Вы чуть не забыли. — Он протянул ее инструменты, запечатанные в стерильный пакет.

Оперативница вырвала пакет у него из рук.

— Что вы с ними сделали?

— Боитесь, что я ими готовил еду? Просто помыл и простерилизовал.

— Если проболтаетесь… — Когти не закончила фразу о том, как она прирежет или утопит его. Возможно, их пути никогда больше не пересекутся. Она закрыла за собой дверь и, прижимая руку груди, чтобы унять дыхание, бегом спустилась по лестнице.

Закончив уборку и собираясь на выход, доктор заметит, что из-под клавиатуры торчат четыре хрустящие купюры по пятьдесят тысяч вон каждая. Представит ли он при этом, как обрадуется неожиданному подарку его дочка, или покачает головой в ответ на необязательную щедрость пожилой женщины? Но почти наверняка, подумала Когти, доктор улыбнется. Представляя себе его улыбку, она крепко вцепилась в руль и тряхнула головой: наверное, в охватившей ее слабости виновата потеря крови.

Пройдя профилактический осмотр у доктора Чана, Когти зашла на рынок, находящийся рядом с клиникой. Над узкими рядами нависал прозрачный купол. Новый рынок больше не походил на традиционный: все прилавки были модернизированы и единообразны по стилю и размеру. Они выстроились в бездушной реальности, не вызывая никаких ностальгических воспоминаний о том, как она бродила по старым рядам. Более того: если, покупая пакет фасоли, она попросила бы скидку или дополнительную горсть, на нее посмотрели бы с недоумением.

Что говорить, в самом центре рынка теперь красовался универсам, увешанный объявлениями о скидках и подарках в честь открытия. Размеры универсама и ассортимент товаров ничем не отличались от тех, что были в других гипермаркетах, хоть этот и не входил ни в какую торговую сеть. Когти не понимала, зачем здесь вообще универсам, если рядом есть ларьки, лавочки с сушеной рыбой и забегаловки. Она не знала, что рыночные поставщики пытались таким образом противостоять строящемуся в километре отсюда гипермаркету. Объединением универсама с мелкими лавочками они надеялись привлечь покупателей к традиционному рынку и составить конкуренцию сетевым магазинам.

Когти миновала лавку, где торговали лекарственными препаратами из органов черного козла, и остановилась перед прилавком с фруктами. Владелец, которого она здесь часто встречала, должно быть, отлучился за новой партией товара, так как навстречу покупательнице, прихрамывая, поспешила его жена. После минутного колебания Когти спросила, есть ли в продаже персики.

Чтобы быть во всеоружии, оперативница без труда выяснила имя молодого доктора, который оказал ей помощь в то утро. Она также узнала, где работают его родители. Молодого доктора звали Кан. Кан и Чан. Чан и Кан. Когда Когти в неурочный час ворвалась в клинику, медсестра накануне вечером успела заменить именную табличку на двери кабинета, но раненая потеряла слишком много крови и была на грани обморока, поэтому не заметила небольшую разницу в именах.

Неважно, что было тому причиной, но Когти совершила серьезную ошибку и чуть не спалилась. Ну да, она не раскрыла, чем занимается, и не назвала агентство, но род ее занятий был очевиден. Если бы ее спаситель не предпочел закрыть на это глаза, оперативница оказалась бы в рискованной ситуации: агентству обязательно стало бы все известно, реши доктор Кан поступить ответственно и сообщить об инциденте в кабинете номер три в то утро, причем Когти совсем не была уверена в том, что молодой доктор не проболтается. Она любила свою работу, и ей совсем не улыбалось закончить карьеру с позором.

Конечно, не очень корректно говорить о любви к подобной работе. Но и не совсем правильно определять это чувство как одержимость физической стороной дела, или привычку основательницы агентства, или уверенность в том, что только она знает, как надо работать. Другими словами, Когти была связана с этой профессией неразрывно, словно пуповиной. Пуповиной, которая только что давала питание, но внезапно разорвалась, обвилась вокруг шеи и начала душить насмерть.

Женщина за прилавком достала коробку с сочнейшими на вид белыми персиками.

— Говорю вам, это чистый нектар. Сами тают во рту!

В коробке лежала дюжина персиков.

— Это слишком много. Мне нужно всего четыре, — покачала головой Когти.

На самом деле ей хватило бы и двух: один она съест сама, а второй отдаст Гире. Но какой торговец захочет продавать пару персиков? Ладно, они с собакой съедят по две штуки.

— Всего четыре? Какая же у вас семья? Фрукты пролежат дольше, чем вы думаете. Так что вам не придется торопиться их есть. — Продолжая говорить, продавщица положила в полиэтиленовый пакет четыре персика и, прежде чем протянуть его покупательнице, добавила еще один. Ее движения были плавными и естественными.

Когти выбрала чистые купюры, чтобы расплатиться, и, забирая пакет, вгляделась в лицо пожилой продавщицы и ее дрожащие тусклые ресницы. Беспрерывный тремор век свидетельствовал о хронической усталости или недостатке минеральных веществ. Несмотря на прохладу в необогреваемом ларьке, женщина вся взмокла, и Когти поняла, что та нездорова.

Это напомнило ей о вселенской материнской жертвенности. Матери отдавали все, что у них было, ради образования и процветания детей, не заботясь о себе, обходясь болеутоляющими, и так до тех пор, пока им ничем уже нельзя было помочь. Похоже, сын этой женщины не добился успеха, который прочили ему родители, не стал профессором в университетской больнице и не открыл собственную практику.

В любом случае теперь такая щедрость встречалась нечасто: во время рецессии и разгрома традиционных рынков редкий торговец положит в пакет лишний персик, тем более что Когти купила не восемь и не шесть, а всего лишь четыре штуки. Доктор Канн, с виду безразличный, должно быть, пошел в свою мать, если оказал пациентке помощь, не входившую в его компетенцию, да еще и купил ей новую одежду.

Как раз в этот момент подъехал владелец ларька. Он остановил свой велосипед, едва удержавшись на ногах и задев при этом сумку покупательницы.

— Ох, простите, пожалуйста.

Супруга накинулась на него:

— Я же говорила тебе, не надо ездить на велосипеде, если не можешь удержать равновесие. Ты представляешь, что будет, если ты испортишь женскую сумочку? Она может стоить несколько миллионов вон, неуклюжий ты старик.

— Думаешь, я специально это сделал?

Пока супруги препирались, Когти размышляла, стоит ли признаться, что ее сумочка — всего лишь подделка стоимостью двадцать пять тысяч вон. Но тут она увидела, как пожилой мужчина снимает с багажника велосипеда маленькую девочку с желтым рюкзачком за плечами, на котором были написаны название и телефон ее садика.

— Бабушка! — закричала девочка, устремляясь к прилавку. — Дедуля и правда ужасно водит велосипед. Не хочу больше с ним ездить.

— Хэни, я не то имела в виду, — успокоила ее бабушка. — Ведь другого выхода нет: пешком не дойти. Так что придется ездить с дедушкой, хоть и страшновато, ладно?

— Я поеду в папиной машине!

— Папа занят, ты же знаешь. Сегодня он работает в одной клинике, а завтра — в другой…

Девочка надула губки. Значит, вот как выглядит дочка доктора Кана. Интересно, мороженое с каким вкусом он ей купил в тот день? А может, он подарил малышке новое платьице. Говорят, нынче цены на детские вещи до смешного завышены — не исключено, что Когти оставила слишком мало. При виде симпатичной родинки на скуле девочки оперативница невольно улыбнулась. Ей подумалось, что молекулы всей вселенной прилипли к пухлой щечке малышки, а в крови девочки ритмично пульсируют собранные вместе эпохи и языки целого мира. Может, таково естественное ощущение, возникающее при виде юной девочки, пусть Когти и не знала, какие чувства должна испытывать, поскольку не обзавелась внуками. Но те, кто боготворит океан, совсем необязательно живут на побережье. По сути, Когти ощущала изумление и восторг перед лицом этого маленького недосягаемого существа, являющегося воплощением всех ее нерастраченных эмоций.

— Ее матери, видимо, тоже некогда, — пробормотала она словно бы себе под нос и тут же испытала укол совести, ведь ей уже было известно, что жена доктора Кана умерла. Но в подобной ситуации большинство женщин ее возраста не стали бы молчать и спросили бы, куда подевалась мать ребенка, раз девочку из садика забирает дед. Когти и хотела выглядеть обычной любительницей совать нос в чужие дела, тоскующей по тем временам, когда дети жили с ней.

— Ее мама уже на небесах.

— Ой, простите. Мне стоило промолчать, — отозвалась Когти, изображая удивление и опуская шляпку пониже на нос. Будь она настоящей сплетницей, начала бы причитать: «Как печально! В таком возрасте!» — предположив, что мать ребенка ушла из жизни молодой, хотя ничего в точности не знала. Подобных сплетниц не трогает боль других людей, они лишь удовлетворяют собственное любопытство, но Когти не смогла заставить себя сделать это.

— Ничего страшного. Это случилось давно. Что-то пошло не так во время родов этой малышки, и в большой университетской больнице ничем не смогли помочь. Так не стало нашей невестки. Она была совсем молодая и даже ничем серьезным не болела.

В голосе женщины все еще звучало негодование. Когти частенько приходилось выслушивать жизненные истории своих ровесниц, готовых открыться любому незнакомцу, встреченному в парке Пагоды или в метро. На основе этих рассказов впору было писать книги.

— И как такое могло случиться при муже-враче? — продолжала продавщица. — Он был совершенно потрясен, возмущался и не хотел мириться с подобной некомпетентностью. Но его товарищи и начальство предпочли не вмешиваться и заставили сына замолчать. Бороться бесполезно. Кто-нибудь потребовал компенсации? Нет. Кого-нибудь наказали за врачебную ошибку? Конечно, нет. Мы все люди, и наш сын сам мог легко оказаться в подобной ситуации. Он всего лишь хотел, чтобы ему принесли официальные извинения, но ничего не добился. В конце концов позвонил хирург или профессор из той больницы, и знаете, что он сказал? «Все, кто требует искренних извинений, втайне рассчитывают на солидную компенсацию». Представляете? Разве можно так оскорблять людей? Вот поэтому сын ушел из университетской больницы и теперь работает на полставки в разных клиниках. Слава богу, ради дочери он не попытался свести счеты с жизнью.

— Должно быть, ему пришлось нелегко, — заметила Когти. — Да и вам трудно одновременно присматривать за лавкой и воспитывать внучку. Может, уже пора… — Осознав, что перешла границу, оперативница осеклась. Она чуть не ляпнула, что молодому доктору пора снова жениться, прямо в присутствии маленькой девчушки, которая с любопытством прислушивалась к ее словам. Когти не хотела никого ранить намеренно, она просто поддалась неумеренному любопытству.

Однако продавщица поняла, о чем идет речь.

— Ну а кому он интересен? Сын не стоматолог и не пластический хирург, зарабатывает мало. У него нет даже своей практики. Да и Хэни уже не младенец, а мы простые лавочники. Кому нужна такая обуза? Вы же знаете, чего хотят молодые люди в наши дни. Да, сын — врач, но какой от этого толк?

Тут вмешался ее супруг, который прежде привязывал к багажнику велосипеда ящик с яблоками:

— Да хватит уже жаловаться! Ты задерживаешь покупательницу.

Смутившись, продавщица сняла с колен девочку и открыла кассу, чтобы отсчитать сдачу.

— Ой, простите. С возрастом я стала такой болтливой.

— Да ничего, — улыбнулась Когти. — Времени у меня достаточно. Я тоже люблю поболтать. — Хотя на самом деле она никому не рассказывала историю своей жизни.

Девочка поставила рюкзачок на землю и глубоко поклонилась Когти на прощание. На лямках рюкзака значилось ее имя: Хэни Кан. Когти залюбовалась чудесной девчушкой, такой маленькой и смышленой. Малышка, видимо, пошла в мать: сходство с доктором Канном было не очень заметно.

— Сколько тебе лет, принцесса?

— Шесть.

Шесть. Когти знала возраст дочери Кана, но, услышав его из уст девочки, невольно подумала, что до конца жизни запомнит этот ответ и его прелестную детскую интонацию.

— Слушайся дедушку и бабушку. До свидания. — И Когти повернула к выходу, стараясь не глядеть на полуоторванный ценник, который торчал из-под воротничка девочкиной рубашечки — явный недосмотр со стороны родных.

Когти никогда никому не расскажет о странных ощущениях, охвативших ее, когда месяц назад она выходила из третьего кабинета; не расскажет о почти забытом чувстве, похожем на головокружение, которое она отгоняла от себя теперь, глядя на девочку. Она не станет вспоминать, как на мгновение потеряла бдительность, забыла про кровь, плоть и осколки костей, которые были сутью ее мира, и чуть не размечталась о возможном счастье. Она изгонит из памяти пальцы, осторожно собирающие осколки разбитого флакона с лекарством, и прощальную улыбку, смешанную с запахом антисептика. Едва различимый трепет, всколыхнувший сердце, когда Когти мельком заглянула в мир, отличный от ее повседневной жизни, был лишь следствием недолгого соприкосновения с другой реальностью, куда она даже не погрузилась целиком.

На ходу Когти достала из пакета персик и поднесла его к носу. Тонкая кожица, слегка румяная около ножки, на ощупь была бархатистой, но мягкий пушок не скрывал сладкого аромата, поглотившего горький привкус ее улыбки.

Безумный старик, примостившийся на высоком табурете перед рестораном, где подавали кровяную колбасу, уставился на нее, и Когти, повинуясь порыву, внезапно протянула ему персик. Чтобы никого не оскорбить своим видом, старик был одет как странствующий поэт. Время от времени он появлялся на рынке, в некоторых кафешках ему подавали еду. Может, он просто заблудился или жил когда-то в этом районе. Обычно за ним приходили полицейские или пара средних лет, по виду родственники, и уводили бедолагу. Но вскоре безумец возвращался и как ни в чем не бывало вновь бродил по окрестностям.

Оперативница протянула старику персик только потому, что фрукт был у нее в руке, когда их взгляды встретились, и ей стало неловко убирать персик обратно в пакет. Она опасалась, что старик может отказаться от ее дара, больше похожего на милостыню, но тот воззрился на персик, без слов взял его и тут же вонзил зубы в спелый фрукт. Кожица и мякоть лопнули под его редкими зубами, и Когти увидела, как идеальный маленький мирок разрушился в недрах рта старого безумца, по лицу и рукам которого потек сок.

Когти ощущала вкус персика, хотя сама и не попробовала его. Запах от сахарного липкого нектара был сладким до остроты и словно заключал в себе невидимую тайну ее сердца, которая прорастала наружу, как новый листок на дереве.

Глава четвертая

Мальчик только что вернулся из школы после факультативных занятий. Он изучал логику и философию, практиковался в написании эссе — все это помогало ему выработать лидерские качества и другие важные способности. Он доставал ключи, когда внутри дома раздался звук упавшего на стальную входную дверь тяжелого предмета. Потом нечто соскользнуло и с глухим ударом рухнуло на пол.

Мать мальчика уехала за границу на двухнедельную научную конференцию. Дома могла быть только их временная домработница. До переезда оставалась еще неделя. Неужели уже явились перевозчики и принялись двигать мебель и коробки? Вечером? Озадаченный мальчик уронил ключи, разбив сверкающий брелок со своими инициалами. На новой квартире надо будет установить электронный замок, подумал мальчик, а потом отпер и распахнул дверь. Та поддалась с трудом, словно к ней приставили тяжелую кадку.

Створка открылась только наполовину, и мальчик чуть не споткнулся о мертвое тело. Он уставился на голову своего отца. Глаза у того были открыты, но со лба по переносице несколькими струйками стекала кровь, капая на ноги мальчика и растекаясь по коридору из образующейся лужицы. В нос мальчику ударил металлический запах, но, несмотря на мелькнувшую в мозгу мысль: «Это кровь», он почему-то представил стекающий с горячих пышных блинчиков кленовый сироп, а не тошнотворный аромат смерти, обычно сопровождающий кровавую баню. Из-за этой неуместной ассоциации мальчик не убежал, а продолжал смотреть на мертвую голову отца, упавшую ему на ноги, словно в аллегорическом натюрморте ванитас[6]. Реальность осыпалась, как отмершие клетки кожи, бросая вызов законам логики, которые он изучал на школьных факультативах.

Когда он наконец поднял голову, в квартире никого не было. Коридор в гостиную тянулся, словно язык мертвеца, а с противоположной стороны задувал вечерний ветерок. Тут мальчик услышал, как отодвигается дверь, ведущая из гостиной на террасу. Когда до него дошло, что открыл ее убийца отца, горячая струя мочи полилась вниз по брюкам мальчика в ботинки. Сообразив, что полиции может пригодиться, если он хотя бы издалека разглядит преступника, мальчик скинул голову отца с носка ботинка — чего не решался сделать до сих пор — и ринулся в гостиную.

Сначала он увидел голубовато-серую спину. И хотя сзади блузку прикрывал шарф, в свете луны можно было различить мускулистую спину и лопатки, выпирающие наподобие крыльев. Убийца присел на оконную раму террасы и спокойно оглянулся на мальчика. В ту же секунду тот узнал домработницу, которая приходила к ним последние шесть дней. Мальчик забыл все, что должен был бы помнить, — что ей немного за сорок, худая, маленького роста, с прямыми волосами до плеч — и поддался странной иллюзии, будто ветерок взметает вокруг нее цветочные лепестки. И тут мальчик удивился: как получилось, что на ней нет и капли крови, когда его отец так жестоко убит? Как она это сделала? Или виновен кто-то другой?

Прежде чем выпрыгнуть из окна, домработница вроде бы что-то сказала, но мальчик не расслышал. Ее тело как будто утянуло за собой прохладный воздух и завывающий ветер. Некоторое время спустя мальчик сообразил, что они находятся на четвертом этаже. Он с трудом дотащился до террасы и подошел к окну, со страхом ожидая, что снизу появится ее рука, схватит его за лодыжки и выдернет наружу. Прошло немало времени, прежде чем он осмелился высунуться. Там уже никого не было, виднелись только следы от цепей на торцевой стене.

В этот момент вернулась домой соседка. Когда двери лифта открылись, она увидела распростертое тело и лужу крови в коридоре. Женщина закричала, и тут двери лифта закрылись. А мальчик сидел на полу в гостиной и обдумывал последнюю фразу домработницы. Кажется, она сказала: «Забудь об этом». Приближающихся сирен мальчик не услышал.

Несколько полицейских, задерживая дыхание, с опаской вошли в квартиру, но при виде маленьких кровавых следов на полу, рванули в комнату с криками: «Не двигаться!» Однако вместо убийцы обнаружили мальчика, который сидел, уставившись в окно, в луже мочи и крови. Сообщив всем: «Здесь ребенок!», полицейские завернули его в бог весть откуда взявшееся колючее одеяло. Покрытая катышками ткань пахла затхлостью, и от нее поднялось облако пыли, смешавшееся с залетевшими с улицы белыми лепестками и пыльцой.

Прокуратура провела расследование деятельности жертвы. Отец мальчика занимался строительством, и следователи подняли всю документацию на его жилищный комплекс вплоть до разрешений на проект. Обнаружилось более семи нарушений, включающих неточности в масштабах стройки, незаконченные работы, проходившие под контролем различных агентств, и нелегально проведенные изменения зональности в самом начале строительства. Чиновники, нарушившие законы и получившие за это взятки, были уволены и посажены в тюрьму, что повысило престиж прокуратуры. Однако, хотя со временем судебная система и могла обрушиться на отца мальчика всей мощью, в логику событий никак не укладывалось, почему его действия привели к смерти. Следователи тщательнее проработали версию потенциальных конфликтов покойного: может, тот незаконно передавал контракты субподрядчикам, или нарушал договоры в одностороннем порядке, или, по сложившейся в строительстве практике, заключал нечестные сделки. Детективы изо всех сил пытались выяснить, чем убитый мог вызвать враждебность у тех, кто его заказал, но факты лишь подтверждали, что он с надлежащим подобострастием относился к властям предержащим и не злоупотреблял законами по отношению к более слабым.

Следуя логике, дальше надо было покопаться в его личной жизни. Никаких указаний на отношения на стороне не обнаружилось: разве что покойный несколько сотен раз оплатил секс на одну ночь в определенных барах. К моменту его убийства шестеро из опознанных следователями девушек скончались от болезней или передоза. Но, судя по всему, никто из них не был причастен к его гибели.

Позже в телепередаче о нераскрытых преступлениях выступил некий психиатр, настоявший, чтобы его голос и черты лица были изменены. Он привлек внимание к подозрительному спокойствию, отстраненной улыбке и бесстрастному поведению тринадцатилетнего сына жертвы. Однако его теорию встретило повсеместное осуждение со стороны общественности, озабоченной эмоциональным здоровьем мальчика.

Мама подростка, узнав о случившемся, немедленно вернулась с конференции и сообщила следователям информацию, из которой следовало, что главной подозреваемой является временная домработница. Однако никто не знал ни кто она такая, ни кто ее прислал. Супруга погибшего пользовалась услугами конкретного кадрового агентства, но, поскольку она обращалась туда лишь время от времени, по мере необходимости, всякий раз после звонка появлялась новая работница. На этот раз хозяйка в спешке даже не побеседовала с кандидаткой лично. Свидетельство о рождении и копия паспорта в личном деле оказались подделкой, а фото не совпадало с описанием мальчика. Главу кадрового агентства задержали, однако ни в каких связях с жертвой уличить не смогли. В результате на директора наложили крупный штраф, а само агентство закрыли за халатность.

Пока все это продолжалось, у следствия копились только догадки. Работа всех предприятий жертвы была приостановлена, и они ушли с молотка, а мальчика на полгода поместили в психиатрическую больницу. Постепенно о трагедии все забыли. Близкие отношения с вечно отсутствующей матерью у подростка так и не сложились, а вскоре родственники познакомили ее с будущим новым мужем, иностранцем-биологом.

Но одну вещь мальчик так никому и не сообщил. Помогая полиции составлять фоторобот домработницы, он заявил, что точно не помнит, как она выглядит и во что одевается, потому что сталкивался с ней лишь мельком по утрам и вечерам.

Однако правда состояла в том, что он много раз и близко рассматривал ее лицо. Его мать оставила письменные инструкции, следуя которым домработница должна была давать мальчику три препарата от аллергии — в разных дозах и с разными интервалами времени. Более того, в записке подчеркивалось: «Ребенок не может глотать таблетки, поэтому измельчайте их в ступке, которая лежит в буфете». Для человека, не обладающего опытом ухода за больными, задание было весьма обременительным, но домработница аккуратно отбирала лекарства и молча протягивала их мальчику. Запивая порошки, он подолгу смотрел женщине в лицо, борясь с желанием протянуть руку и потрогать ее мягкие прямые волосы, которые так отличались от идеально уложенных локонов его матери.

Так или иначе, независимо от силы пережитого шока, мальчик знал, что никогда не забудет лицо этой женщины. Поскольку паспорт был фальшивый и описания служащих агентства не совпадали с тем, что дала жена жертвы, настоящий облик домработницы знали только двое: покойный отец подростка и он сам.

Мальчик так и не выяснил, из-за кого и по чьему приказу отцу пришлось встретить такой ужасный конец. Однако с некоторых пор он знал, кто совершил это убийство.

Похоже, кто-то свел счеты с его отцом, который всего в жизни добился сам, без всякой помощи, постепенно выстроив мощную организацию и нацелившись на политическую карьеру. Мальчик теперь понимал, что фальшивая домработница лишь выполняла заказ, не выясняя, кто ее клиент и в чем он виноват. Детали исполнительницу не интересовали, и если сегодня спросить ее, зачем она убила его отца, ответа не будет. Даже получив тогда всю информацию и точное объяснение, почему ей дали этот заказ, сегодня, двадцать лет спустя, она вряд ли вообще вспомнит то задание. Ее когти разорвали слишком многих.

А мальчик тем временем превратился в тридцатитрехлетнего мужчину и теперь предпочитал термин «контроль над вредителями», а не «борьба с вредителями».

Глава пятая

Подарки обычно доставляли в общую приемную. Прежде чем отнести их в кабинет директора, старший секретарь проверял содержимое. Внутри вскрытых посылок, как правило, находился запечатанный конверт. Если по виду в конверте лежала только бумага, его вместе с подарком немедленно несли в кабинет. Конечно, если речь шла о вознаграждении за услуги, заказчики редко присылали всего лишь жалкий конверт с деньгами. Как минимум к нему прилагалась корзинка с яблоками, а при более продуманном подходе — сумка «Самсонит».

Секретари открывали ее в том случае, если внутри прощупывалось нечто более крупное, чем стопка купюр. Обнаружив флешку, ее сначала вставляли в лэптоп старшего секретаря минут на десять, чтобы убедиться в отсутствии вирусов. Проверяя флешку, старший секретарь, естественно, попутно узнавал ее содержание, вот почему на этот пост обычно назначали одного из неразговорчивых родственников директора.

Из тех подарков, что заносили в кабинет начальства, большинство потом возвращалось на стол старшего секретаря, и сотрудники делили их между собой. Иногда им доставались даже брендовые вещи, которые не приглянулись директору. Доставка подарков была одним из любимых занятий секретарей.

— К вам пришли от председателя Ли из компании «Джей фармасьютикал».

— Пусть заходят.

Когда директор говорил: «Пусть заходят», а не «Пусть оставят посылку у вас», один из секретарей приглашал курьера зайти.

Сегодня курьер нес в руках большую корзину с фруктами, которые могли прикрывать пачку наличных или дорогие лекарственные препараты. Содержимое и темные стороны отношений между двумя компаниями находились вне компетенции секретаря, у него не было права возражать, даже если он видел посыльного впервые в жизни и точно знал, что это не сотрудник «Джей фармасьютикал».

Как бы то ни было, строго следуя протоколу, старший секретарь попросил курьера поднять руки для досмотра. Он прохлопал ладонями и провел рамкой металлодетектора от подмышек до коленей посетителя и проверил корзину с фруктами, хотя ему хорошо было известно, что все это уже проделали в приемной внизу. Потом секретарь поклонился:

— Извините за причиненное неудобство.

Курьер кивнул, великодушно улыбаясь в знак согласия с тем, что тот всего лишь делает свою работу. Ассистент проводил посетителя в кабинет директора Сона. Гость двигался изящно и уверенно, отчего секретарь испытал чувство неловкости за недавний обыск. Курьер был выше и симпатичнее старшего секретаря агентства, носил очки в роговой оправе от Пола Смита и костюм от Хьюго Босса. Он не озирался по сторонам и не бормотал несвязные фразы; по всему было видно, что для него подобные задания — обычное дело. Судя по прямой осанке и твердой походке посыльного, его не с улицы подобрали: для всяких сомнительных и потенциально опасных миссий компании частенько нанимали посторонних специалистов, чтобы их потом не могли застукать на месте преступления.

Директор Сон бросил взгляд на фруктовую корзину, которую гость поставил на кофейный столик, и снова уткнулся в документы.

— Присядьте. Я почти закончил, — сказал он, не поднимая глаз. Когда посетитель устроился на кожаном диване, директор продолжил: — Вы пришли на десять минут раньше. Председатель Ли наверняка предупредил вас, что у меня очень плотный график, рассчитанный до секунд. Когда нас познакомили в клубе, вы показались мне человеком воспитанным…

Сон поднял голову, однако на диване никого не было. Он растерянно моргнул, и в этот миг курьер оказался позади него. У директора перехватило дыхание, но он не сразу ощутил давление на щитовидный хрящ.

Он инстинктивно потянулся руками к горлу, в то время как туго натянутая проволока все сильнее впивалась в плоть. Трясущейся рукой директор попытался достать тревожную кнопку под столом, но курьер коленом придавил кисть жертвы к подлокотнику кресла. Хрустнула кость, но крик директора захлебнулся, так как горло было сдавлено. Сон начал скрести по шее, чтобы ухватиться за проволоку, но ему не удалось просунуть под нее даже палец. Он начал шарить вокруг другой рукой, однако проволока оказалась слишком длинной, и вцепиться в курьера или в его одежду директор не смог. Он задергался, стараясь заставить убийцу ослабить хватку, но тот прижался к телу Сона, продолжая натягивать проволоку. Кресло наклонилось вбок. Директор беспомощно засучил ногами в воздухе, не доставая до пола. Он изо всех сил пытался оттолкнуть кресло или перевернуть его. Все напрасно: его намертво зажали на месте. Ботинки Сона бесцельно скользили по пушистому ковру.

Никто из его секретарей, находившихся за тяжелой деревянной дверью, даже не подозревал о происходящем внутри кабинета. В лучшем случае один из ассистентов мог постучать, удивившись, что директор не попросил чаю для посетителя. Курьер дернул проволоку, и в позвоночнике Сона что-то хрустнуло. Сам он остался сидеть в кресле, но голова упала вперед. Курьер поднес к носу жертвы палец, проверяя, дышит ли тот, потом подобрал проволоку, прихватил корзинку с фруктами и надел ботинки, которые оставил за ковром.

На интеркоме загорелась лампочка. Если нажать кнопку, секретарь спросит: «Принести вам чаю?» Когда ответа не последует, кто-нибудь обязательно войдет внутрь. Курьер ступил в кабину персонального лифта, который находился в кабинете директора, и нажал на кнопку закрытия дверей. Как раз в это время в кабинет постучался секретарь.

Лифт без остановок доехал до подземного гаража. Пока убийца зашнуровывал ботинки, сверху по шахте лифта до него донеслись крики.

В гараже он увидел водителя, который надраивал лимузин. Когда открылись двери персонального лифта директора, шофер обернулся, удивляясь, что ему никто не позвонил. Курьер ткнул его в висок и ключицу, после чего бедолага рухнул на землю. В будке зазвонил телефон: шофера вызывали из кабинета директора. Курьер локтем нажал на кнопку автоматических ворот и вышел на оживленную улицу. Когда четверть часа спустя прибыла полиция, убийца уже отошел на целый квартал, поймал такси и скрылся.

Чтобы не привлекать внимание прессы, в агентстве началось негласное предварительное расследование, какое всегда проводят, если жертвой становится влиятельный и авторитетный человек.

Служба по борьбе с вредителями обычно действует следующим образом. Никто не спрашивает, кто чего хочет и почему. Никто не объясняет, по какой причине человека сочли насекомым, подлежащим уничтожению, или крысой, которую надо прикончить. Нет нужды в кафкианских интерпретациях того, как человек постепенно, в течение долгого периода времени, а иногда и внезапно, за один день, превращается во вредителя. Чем более высокопоставленный и авторитетный клиент обращается в агентство, тем более влиятельную он заказывает цель и тем больше вопросов остаются без ответа, когда дело попадает в службу по борьбе с вредителями. Просьбу часто передают через третьих лиц, поэтому заказчик остается неизвестным.

Специалист по борьбе с вредителями не задумывается над тем, кто выиграет от устранения цели и что последует за смертью жертвы. И только после выполнения заказа, видя реакцию биржи или изменения в обществе, экономике и культуре, можно догадаться, кто был клиентом и почему специалиста наняли сделать эту работу. Именно так зарождаются различные теории заговора. Но и тогда, учитывая, что факты могут оказаться случайным совпадением, остается лишь строить предположения.

Так и произошло, когда давным-давно убили его отца.

В работе агентства по борьбе с вредителями, как в процессе сватовства, цена рассчитывается математически: клиента и цель относят к определенной категории, словно при разделке туши у мясника; учитывается социальное положение и влияние фигурантов заказа, а также сложность задания.

С менее важными клиентами исполнитель встречается всего пару раз. Заказчик и оперативник обсуждают предполагаемые способы устранения и обмениваются соображениями по поводу различных осложнений, которые могут возникнуть в процессе. В любых методах есть свои за и против. Однако, если заказ позволяет проводить такие личные встречи, агентство обычно имеет дело с криминалом или сведением счетов, в силу чего вынуждено выслушивать жалобы клиентов. Те, кто не в состоянии заплатить сразу и сполна, начинают ходить кругами, оправдываясь, вместо того чтобы сразу перейти к сути дела; в отличие от них, очень богатые люди попросту кладут на стол фотографию цели и бросают: «Убрать».

Специалисты в целом предпочитают высокооплачиваемые сделки, но не гнушаются и несложными заданиями. Так что они порой не прочь вытерпеть нытье и жалобы клиента, бормоча в ответ избитые фразы, чтобы показать свое сочувствие.

В первые годы Бык не без удовольствия выслушивал исповеди о странных навязчивых идеях, излияния злости и стенания от клиентов, ставивших на кон свою жизнь из-за тривиальных обид. Однако вскоре их истории стали казаться ему банальными и однообразными, вызывая лишь раздражение от пустой траты времени и эмоций. Поэтому он начал фокусироваться на заданиях, подобных сегодняшнему, таких, которые не требуют обсуждений.

Во все времена находятся люди, которым надо от кого-то избавиться, но, в отличие от мелких наемников, рыщущих вокруг, существует ограниченное число агентств, которые работают в сфере борьбы с вредителями. При этом появляются все новые профессионалы. Работающие в агентстве специалисты, не получая постоянных заказов, халтурят на стороне, уводя клиентов и порой составляя конкуренцию агентству. Пару лет назад директор Сон начал привлекать клиентов среднего и даже низкого уровня, используя внештатников за меньшие деньги.

Требования клиента и объекты заказа неизменно подвергаются детальному изучению, включая причины обращения. Работа получает рейтинг в зависимости от важности и сложности. Желающие заработать быстрые и легкие деньги предлагают ускоренный вариант, чтобы перебить другие ставки и получить заказ, при этом гонорар, который платит клиент, остается прежним. Система тендера чревата падением качества работы, однако те исполнители, кто не имеет постоянного дохода или хороших связей, все равно вступают в борьбу за мелкие заказы.

Рано или поздно этот сброд натворит дел и создаст большие проблемы всему бизнесу, построенному на насилии и тайнах. У агентства возникнут сложности с безопасностью: контора широко известна в подпольных кругах, и если ее деятельность станет достоянием общественности, неприятностей не миновать. Определенное количество ошибок может привести даже к закрытию бизнеса, но такова была вопиюще неосмотрительная тактика директора Сона.

Бык усмехнулся: ему-то что за дело, что станется с директором Соном, если начальник так разбрасывается кадрами и разрушает построенную его предшественником репутацию агентства. Ну и пусть фирма скатится до уровня мелких киллеров с окраины.

На жестком диске главного компьютера агентства хранились данные за последние пятнадцать лет.

Хотя агентство давало клятву, что после окончания задания все документы уничтожаются, это было всего лишь маркетинговой уловкой. Как знать, когда клиент решит пырнуть тебя в спину, поэтому рабочие папки вместе с аудио- и видеозаписями сохранялись на случай возможного шантажа в будущем. Многие документы относились к делам, срок давности которых уже истек, но, даже не имея легальной силы, сведения все еще несли определенную опасность, если вдруг прошлое оживало на страницах какого-нибудь ангажированного издания. Однако эти документы, подобно обоюдоострому мечу, могли принести вред как клиенту, так и самому агентству.

Когда тебе конец, надо взяться за руки и катиться в преисподнюю вместе, как лучшие друзья, думал про себя Бык, медленно пробираясь через пароли, защищавшие старые дела, и просматривая содержимое папок. Периодически он поглядывал на спящего на диване Решалу.

Директор Сон не верил в необходимость прятать жесткие диски в переносной сейф и хранить в домике высоко в горах. Он считал, что оригиналы должны лежать не в сейфе, которому не страшны никакие взломы, а на самом виду, и тогда их никто не заметит. В теории, если какие-нибудь чересчур ретивые следователи ворвутся в агентство, чтобы получить информацию, проще будет вытащить диски и тут же на месте разбить их, чем пытаться дистанционно уничтожить файлы, охраняемые программами безопасности и сторожами. Благодаря решениям директора Сона Бык получил возможность спокойно изучить все документы, скормив таблетку снотворного Решале, страдавшему от простуды. Тот попросил разбудить его через десять минут, но проспал целых три часа. И когда Решала наконец очухался, он даже извинился за то, что заставил Быка все это время просидеть в конторе, сторожа архив.

Информацию о заказах, исполненных более пятнадцати лет назад, не успели перевести в цифровой формат, так что рукописные документы следовало искать в картотечном шкафу.

Бык вытащил у Решалы из внутреннего кармана связку ключей, но ни один из семи не подошел к замку. Зато взломщику удалось открыть металлический ящик стола: на связке было еще четыре маленьких ключика, и один из них подошел ко второму ящику. Отодвинув в сторону салфетки, степлеры и прочий мусор, Бык постучал по основанию ящика: как он и предполагал, под дном из ДСП пряталось тайное отделение. Бык приподнял панель и обнаружил еще одну связку, на которой висело четыре десятка ключей. Примерно половина из них была снабжена бирками. Там имелись самые разные ключи: от давным-давно утраченного автомобиля или замка старого офиса.

И как только они умудряются выплачивать всем зарплату каждый месяц? Бык оглянулся на Решалу. Однако, подумав о директоре Соне, принялся совать ключи в скважину картотечного шкафа. Наконец подошел тот, на котором висела бирка «Гардероб госпожи», что бы это ни значило.

Гардероб? Чья одежда могла там храниться, интересно?

Внутри шкафа царил бардак. Конечно, тут лежали старые документы, но можно же было рассортировать их по годам или по алфавиту. Такое чувство, что кто-то запутался окончательно и запихал туда бумаги без всякой системы. Впрочем, папки были разобраны по десятилетиям. Прислушиваясь к сопевшему во сне Решале, Бык стряхнул пыль с нескольких папок.

Созданные от шестнадцати до двадцати пяти лет назад документы были набраны на примитивных 286-м и 386-м компьютерах, соответственно современные программы их не воспринимали, а входов для дискет тоже давно не делали. Пришлось просматривать толстые стопки распечаток с матричных и первых струйных принтеров. Документы старше двадцати пяти лет были напечатаны на машинке или написаны от руки на шершавой бумаге. Или еще хуже: там попадался китайский текст или японский с китайскими элементами.

Быку пришлось, водя пальцем по строчкам, тщательно изучать бумаги, прежде чем среди пожелтевших распечаток он смог найти те что относились к заказу на его отца.

И что теперь с ней делать?

Бык вспомнил ее короткие ногти, грубые и потрескавшиеся после стольких лет усиленной физической нагрузки.

Они станут красивыми, если он вырвет их один за другим. И на каждом пальце расцветет лепесток. Как это будет эффектно. В мире нет ничего краснее крови, даже когда она становится бурой, окисляясь. Глубокий и беспощадный красный — особенно потому, что теряет яркость.

Разыскивая женщину, размозжившую голову его отцу, Бык не грезил о том, чтобы инсценировать какой-нибудь третьесортный боевик. И хотя отношения в его семье, жившей в весьма просторной квартире, не были теплыми и родственными, все же это были его корни. Даже допуская, что события того дня перевернули его жизнь, он выбрал именно эту стезю в карьере исключительно по своей воле. Воля и выбор — это похоже на часть грандиозного плана, но в действительности все получилось само собой.

В его судьбе не было предопределенности. Он не испытывал отчаянного, непреодолимого желания делать эту работу, так сказать, клин клином вышибать. И не то чтобы ему нравилось избавлять человечество от лишних людей. Но, поскольку Бык не был чересчур обременен моральными принципами, которые подсказывали бы ему, что не следует заниматься тем же, чем занималась женщина, убившая его отца, он в конце концов — и впрямь почти случайно — выбрал именно эту профессию. К ней его привела целая цепь малозначительных событий. Впрочем, вся его жизнь состояла из цепочки случайностей.

Такова была его позиция. И хотя он не ставил целью выследить того, кто заказал его отца, Бык смутно понимал, ни на что особо не надеясь и ничего не ожидая, что так или иначе наткнется на зацепку. Если и есть причина, говорил он себе, по которой не стоит слишком стараться найти женщину, выпрыгнувшую тогда в окно, так это слишком малая вероятность, что она до сих пор жива. А если и жива, ей должно быть не меньше шестидесяти. Встретившись лицом к лицу со сморщенной старухой, он неминуемо дрогнет. И хотя в этой профессии мир был тесен, в нем все-таки вращалось немало спецов, и вряд ли кто-нибудь сумеет припомнить, что случилось с конкретной женщиной-киллером. Быку не хотелось тратить кучу времени и сил, а потом услышать, что она погибла, выполняя заказ.

И все же, обнаружив, что некоторые документы из дела его отца уничтожены, он был разочарован. Ему не пришлось долго выяснять, кто заказал его отца, хотя первоначальный поиск выявил, что людей с таким же именем больше трех тысяч. Бык добавил деталей, чтобы сузить круг, однако это не приблизило его к цели. Похоже, заказчик действовал по чьему-то приказу, а непосредственное решение об устранении его отца — которое, по мнению Быка, было связано с политикой и большими деньгами — принималось на уровне посредников другого посредника. Само событие утонуло под таким слоем привходящих обстоятельств, что докопаться до истины не представлялось возможным. Из папки удалось почерпнуть только одно: та женщина до сих пор жива и даже продолжает работать.

Начиная со следующего дня Бык зачастил в офис под предлогом того, что хочет лично получать задания и докладывать о завершении заданий.

И что ей сказать?

Увидев ее, Бык моментально вспомнил изящные брови фальшивой домработницы, ее впалые щеки и упрямые губы. Конечно, Когти лишь беспечно глянула на него и отмахнулась от приветствия. «Нам не обязательно знакомиться, — заявила она. — У нас тут командная игра не приветствуется, и я не тот человек, с которым тебе следует знаться». Когда стало ясно, что она не узнала его, где-то в самой глубине души он ощутил запахи больницы. Перед его мысленным взором промелькнули сцены из его ужасного прошлого.

И как с ней поступить?

«Ты уже старая, строптивая и далеко не умная, — думал Бык. — Когда ты с таким безразличием поворачиваешь ко мне голову, я могу схватить ее и вышибить тебе мозги. Ты не потеряла бдительность? Успеешь выставить блок и отразить мое нападение? Это будет непросто. Ты ведь отдаешь себе отчет, что твое тело не поспеет за взглядом и волей.

И все же печально осознавать, что, пока ты сидишь тут, как и все эти жалкие ублюдки, цена на тебя падает все ниже и ниже.

Женщина, раскроившая череп моему отцу, не может снизойти до столь немудрящих заданий. Это никак не укладывается в сюжет».

Сам того не заметив, он протянул руку к ее спине. Потом отдернул пальцы и поднес к губам, не сводя с Когти глаз. Те прямые волосы, которых он мальчишкой мечтал коснуться, исчезли. Теперь у нее были ломкие седые кудряшки, напоминающие рыхлый клубок пыли, притаившийся на недосягаемой по высоте полке. Тут реальность расходилась с воспоминаниями, действительность не соответствовала воображению, словно заключенная в скобки.

Бык вылез из такси и пошел пешком. При смене времен года температура воздуха часто скакала, и ему пришлось снять пиджак. Внезапно, ни с того ни с сего, у него возникло непреодолимое желание съесть чего-нибудь сладкого. Тяга была настолько сильной, что сбивала его с толку. Отличаясь от обычного голодного урчания в желудке, это ощущение больше напоминало наваждение, страсть, которая требовала немедленного удовлетворения. Он порылся в карманах, но обнаружил только пустые обертки из-под шоколадок. Бык собрался было выкинуть их прямо на землю, но, увидев неподалеку дворника в светло-зеленой униформе, подметавшего листья, передумал.

На пути не оказалось ни одного магазинчика, поэтому он вытащил из фруктовой корзинки, прикрытой пиджаком, белый персик и, не задумываясь, поднес его ко рту. Мягкий пушок защекотал губы, кожу вокруг рта защипало. Сок потек по подбородку и закапал на ладонь, скапливаясь под браслетом «ролекса». Потом липкая дорожка потянулась по руке, намочив закатанный рукав сорочки. Бык слизал сладкий нектар с губ, усиливая раздражение кожи. А потом не просто бросил почти целый фрукт на землю, а швырнул со всей силы. Кусочки мякоти разлетелись во все стороны и попали на бродячую кошку, которая отпрыгнула и, устроившись в сторонке, принялась вылизываться.

Одна деталь касательно домработницы до сих пор не давала Быку покоя. Почему она старательно давала ему лекарства по инструкции, уделяя этому столько внимания? Ей ничего не стоило подменить препараты или нарушить дозировку. Самый простой способ избавиться от мальчишки. Или она следовала принципу не вредить тому, за кого не заплачено? Соблюдать такое предписание было намного хлопотнее, и никто не узнал бы, возьми она любой яд, чтобы смешать его с мукой и дать мальчику.

— Ох! Как же жарко. — Его слова прозвучали без раздражения и усталости, а даже с некоторым воодушевлением.

Глава шестая

Примерно каждый месяц она получала новый заказ. Закончив приготовления перед выходом на задание, Когти опускалась на колени и притягивала к себе Гирю. Это напоминало религиозный ритуал.

Когти часто забывала накормить или выкупать собаку и совсем не баловала ее прогулками, но Гиря, похоже, не жаловалась на жизнь. Их отношения ничем не отличались от отношений между обычным хозяином и его собакой. Они встретились на закате жизни и поэтому не проявляли друг к другу особой привязанности.

Когда Когти возвращалась домой, Гиря бежала к входной двери и вежливо виляла хвостом. Она не напрыгивала на хозяйку и не терлась об нее. После сдержанного, сухого приветствия, которое собака, по-видимому, считала необходимым минимумом, ожидамым от нее при встрече, Гиря обнюхивала Когти, вбирая ноздрями запахи пороха или химикатов, но чаще крови. Химикаты пахли не слишком приятно, и было бы простительно, если бы собака принималась кружить возле хозяйки и лаять в замешательстве. Но Гиря, как всегда невозмутимая, спокойно отворачивалась и шла прочь. Когти частенько приходило в голову, что безразличие собаки делает их идеальной парой. Похоже, Когти дала ей не ту кличку, потому что Гиря знала, когда можно подойти, а когда лучше ретироваться, предугадывая состояние человека и сохраняя дистанцию. Для другого хозяина она станет еще более удобным компаньоном.

В начале ритуала Когти гладила Гирю по голове, уложив ее себе на колени, а потом направляла морду собаки на восток:

— Гляди. Я оставила окно открытым.

Гиря следила взглядом за пальцем хозяйки. Окно у раковины открывалось наружу, и щели хватило бы ровно для того, чтобы в случае надобности питомица смогла выбраться на улицу. Когда Когти привела собаку домой, она вызвала мастера и переделала окно так, чтобы оно открывалось при малейшем нажатии. Защелка никогда не запиралась. Прежде Когти распахивала окна только во время уборки или для проветривания. Она никогда не оставляла их незакрытыми. Как специалист по борьбе с вредителями на данном этапе своей карьеры она уже вышла в тираж, и было маловероятно, что кто-то вломится к ней с обыском или задумает устроить ловушку, но Когти продолжала проверять, насколько плотно закрыты окна и двери. Эта привычка осталась у нее с тех времен. когда ей чаше приходилось выходить на задания и менять место жительства.

Теперь же, когда они с собакой привыкли друг к другу, Когти всегда оставляла это окно открытым. В дождь или сильный холод она закрывала его на время, но никогда не запирала. Поначалу Когти вешала на холодильнике напоминалку, чтобы утром не забыть открыть окно, но это уже настолько вошло у нее в привычку, что стало рефлексом. Она множество раз показывала Гире, как открывается створка, повторяя: «Не забудь. Ты, наверное, считаешь меня назойливой старухой, но поверь, рано или поздно тебе это пригодится».

На Гирю ее слова впечатления не производили, она лишь теснее прижималась к хозяйке, не привыкшая к объятиям.

— Если я не вернусь, выходи через окно. Ты ведь знаешь, что оно открывается при малейшем усилии. Не надо умирать от голода, дожидаясь хозяйку, которая уже не придет. Ты должна выбраться на улицу и выжить. Тебя кто-нибудь подберет, или будешь кормиться на помойке. Только смотри не попадись живодерам.

Гиря смотрела на нее, и было непонятно, доходит ли до собаки смысл сказанного, или она просто улавливает интонации ее голоса.

— Может, тебе трудно понять, что однажды я могу покинуть этот мир. Давай я тебе так объясню. Слушай. Если утром ты проснешься, а я лежу и не пошевелюсь, даже когда ты начнешь тыкаться в меня мордой и лаять, тогда ты тоже должна вылезти в окно. Не надо искать помощь. Я буду мертва. А ты продолжай жить. Если не сможешь открыть это окно, будешь голодать и в конце концов начнешь есть меня. Мне все равно, если тебе это чем-то поможет. Но дальше мое тело начнет вонять, по трубам сюда сбегутся крысы. Потом придут люди, и тебя усыпят, поскольку решат, что нормальная собака не станет есть труп собственной хозяйки и что теперь тебя лучше уничтожить. А еще они подумают, что после тухлого мяса ты стала заразной и можешь переносить паразитов. Помимо всего прочего, ты слишком старая и тебе трудно будет найти новый дом.

Когти не первый раз произносила эту речь, ее слова обретали привычный ритм, и по телу, пока она гладила собаку по спине, разливалось умиротворение. Гиря уткнулась ей в подбородок своим влажным носом.

— Дело не в том, что ты собака. С людьми происходит так же. Считается, что пожилой человек не может доживать свою жизнь, сохраняя рассудок; что старики склонны к болезням и заражают окружающих. И никто не желает с ними возиться. Так в мире относятся ко всем. Я не очень-то хорошо о тебе заботилась, но все-таки не хочу, чтобы ты оказалась в таком положении. Мне будет не по себе от этой мысли, даже после смерти. Так что, когда придет время, выбирайся отсюда и беги куда хочешь. Поняла? Пока тебя не посчитали обузой при жизни.

И хотя Когти точно не помнила, когда именно привела собаку в дом и назвала ее Гирей, у нее сохранилось ощущение, что та не была миленьким щеночком, которого все только и мечтают забрать себе. Кажется, собака всегда выглядела как сейчас. Должно быть, Когти взяла ее к себе, когда стало ясно, что псина никому не нужна. И хотя мелкие детали стерлись из памяти, Когти хорошо помнила состояние шока, которое испытала, принеся домой живое существо: изумление, что она способна настолько растрогаться и совершить абсолютно нехарактерный для себя поступок.

Она беспрестанно инструктировала Гирю по поводу будущего: вероятность того, что она не вернется или скоропостижно умрет, была очень высока. Но пока этого не случилось, она будет всякий раз повторять свои приветствия: «Я дома. Как тебе спалось? Я вернусь».

За день Когти произносила в адрес собаки не более десятка фраз: «Иди делай свои дела в ванной. Вот, ешь. Попей водички. Пойдем гулять? Не надо лаять, это не враги. Это газовщики. Это курьер, он привез твой корм». Так она общалась с собакой. До появления Гири Когти даже не предполагала, что с ней будет жить другое существо, с которым можно разговаривать. Что она будет торопиться домой, потому что там ее кто-то ждет. И снова начнет переживать из-за того, что однажды может не вернуться.

«Я вернусь».

Он велел ей никогда так не говорить и при этом даже не посмотрел на нее.

У Когти не хватило мужества спросить, что он имел в виду: ей не следует возвращаться или не стоит переживать по поводу издержек профессии? Так как невозможность вернуться означала бы проваленное задание, она сочла, что первое объяснение хуже. Но если предполагалось, что ей надо учитывать перспективу невозвращения после задания, само обещание вернуться помогало ей сохранять веру в успех. И поэтому она не могла не говорить эту фразу. Позже Когти будет смотреть ему вслед, мысленно повторяя: «Я вернусь». И хотя она не издавала ни звука, он словно слышал ее слова и отмахивался, даже не оборачиваясь.

Третий акт ее жизни начался среди трущоб, куда она попала в пятнадцать.

Первый проходил в доме ее родителей. В двенадцать лет девочку оторвали от старшей сестры, трех младших и малютки-братика. Они жили в тесной лачуге площадью 23 квадратных метра, и ее старшая сестра присматривала за всеми детьми, пока их мать зарабатывала на жизнь вышиванием бисером и склеиванием конвертов. Когда в семье родился долгожданный сын, отец объявил, что теперь будет зарабатывать честно, а не за карточным столом, и навсегда ушел, покинув дом в поисках лучшей доли. Именно она, а не ее старшая сестра, которая вела хозяйство, и не малыши, еще слишком маленькие, оказалась достаточно сильной, крепкой и смышленой, чтобы стать подходящим кандидатом на удочерение семьей более успешного дальнего родственника и его жены. По сути, это только называлось удочерением: в те времена практиковался обычай облегчать бремя многодетных семей, отсылая ребенка к родне. И девочка хорошо понимала, что ее фактически берут в услужение.

Родственников ее нельзя было назвать сердечными людьми. Но, по крайней мере, они не унижали и не били ее, что встречалось сплошь и рядом. И все же они позволяли себе поиздеваться над ее положением: куда это пропал ее папаша, небось, прибили где-нибудь или шляется себе, ни о чем не думая, и так далее. Но ворчали они без злости, а на людях и вовсе вели себя как заботливые добропорядочные родственники.

Отец семейства владел фабрикой, на которой что-то производили. Его жена вместо хан-бока[7] носила западную одежду, повсюду таскала вышитую бисером сумочку, и от нее пахло парфюмированным кремом для лица и пудрой «Коти». У супругов были сын и дочь, по одному ребенку каждого пола, соответственно на три и пять лет старше приемной девочки. Она точно не знала, как к ним обращаться, поэтому использовала традиционные слова оппа и онни[8].

Онни, следуя принятым в ее элитной школе правилам, заплетала свои прямые до плеч волосы в косички, но требовала завязывать их красными лентами. Приходя домой, она немедленно надевала простенькое серебряное кольцо, хотя видеть его могли только члены семьи. Иногда онни доставала из шкатулки потемневшие серебряные побрякушки — руки у нее были нежные, как свежеиспеченный хлеб из сказок, — и доверяла девочке почистить их.

Робкий оппа учился в средней школе, он был тихий и чувствительный, но не забывал поблагодарить девочку, когда она подносила ему закуски. И всегда оставлял ей кусочек сладкого желе из бобов адзуки. Она не спеша смаковала угощение, очищая серебряные украшения зубной пастой.

В этом доме пользовались пастой «Лаки», а не солью и не зубным порошком. Девочка изумлялась, глядя, как паста выдавливается из тюбика, и осторожно, стараясь не потратить лишнего, отмеряла порцию размером с горошину. Когда серебро после тщательной чистки приобретало изначальный блеск, девочка примеряла кольцо, которое онни носила на безымянном пальце, а ей оно было велико даже на указательном. Любуясь украшением при свете ламп, девочка переживала моменты счастья — и не столько из-за кольца на пальце, не имевшего для нее особого значения, сколько благодаря ароматам модной зубной пасты и мыла «Коти», которые наполняли ванную.

Один сын и одна дочь в семье — воплощение бесконечной простоты и разумного решения. Видя, насколько самодостаточна эта лаконичность, и привыкая к ней, девочка невольно сравнивала родной дом с хлевом. Даже не потому, что там было грязно и настолько тесно, что спать удавалось только на боку, и однажды младенец чуть не задохнулся между спиной и грудью сестер. Но стоило девочке увидеть, как живут богатые родственники, она сочла, что ее родные отец с матерью не слишком отличаются от свиней: они спариваются, хрюкают и рожают одного ребенка за другим, хотя количество ртов намного превышает количество еды.

Немыслимо, как родители находили время и место, чтобы совершить сам акт в набитом спящими детьми крошечном домике. Эти отсталые невежды виделись ей настоящими животными, которые продолжали плодиться, пока не появился сын. Они даже толком не знали, зачем он им нужен, а только все глубже загоняли в нищету всю семью, пока наконец не оказались на грани голода. И тогда им пришлось отослать прочь ребенка, который не был ни самым умным, ни самым красивым или попросту считался слишком прожорливым.

А родственники жили в двухэтажном доме, построенном в западном стиле. У них имелись пианино, телефон и даже телевизор. Девочке приемные родители казались неприкасаемыми существами из потустороннего мира. Для полного счастья ей было достаточно просто смотреть на них. В семье также работала служанка, на два года старше оппа. И девочка с самого первого дня всем своим существом поняла, что ей отведена роль помощницы служанки.

Та делала самую трудную работу, например готовила, а падчерицу посылали на рынок со списком продуктов или отправляли мыть посуду водой, которая осталась после промывки риса. И хотя девочка ходила за покупками через день, корзина с продуктами на шестерых неизменно была очень тяжелой. Собирать воду из-под риса было утомительно, но если тарелки и кастрюли оказывались очень жирными, воды иногда не хватало, и тогда служанка ругалась. Средство для мытья посуды привез в качестве подарка из-за границы один из клиентов фабрики. Оно ценилось на вес золота, будто содержало волшебные пузырьки, которые нельзя тратить на что попало.

Для стирки требовалась большая сила, и служанка с падчерицей занимались этим вдвоем. Когда девочка привыкла к работе и окрепла, всю одежду она взяла на себя. Служанка лишь помогала ей стирать крупное постельное белье. Еще девочка ежедневно подметала и мыла полы во всем доме, поливала и стригла деревья в саду, которые росли не по дням, а по часам. А поздно вечером она гладила костюм хозяина дома и форму онни. Целого дня не хватало, чтобы выполнить всю работу.

Ранним вечером, убираясь, она прислушивалась к тому, как онни играет на пианино, а после ужина до нее долетали обрывки диалогов из телевизора. Ей казалось, что она ведет изысканный образ жизни. В этой семье никто не кричал друг на друга, все разговаривали тихими, вкрадчивыми голосами. И она смутно догадывалась, что именно благодаря сытой жизни родичи спокойны и ласковы, ведь им не приходится беспокоиться о куске хлеба.

Комната за кухней, которую падчерица делила со служанкой, была достаточно просторной, и они обе могли лежать на спине, раскинув руки. Но девочка все равно ворочалась в этом непривычном раздолье, пока в конце концов не пристроилась спать на боку у стенки, через которую иногда доносились разговоры дяди и его жены. Обычно они обсуждали образование и размышляли, отправлять ли падчерицу в школу, чтобы она научилась писать и считать. Похоже, они не могли определиться между «чего ради посылать девчонку учиться» и «все-таки она член семьи».

Она могла бы так и жить у них, не заботясь о еде и одежде, но все закончилось тем, что ей пришлось покинуть этот дом. Случилось это через три дня после того, как она нечаянно перекинула через плечо оппу — мальчика, похожего на чахоточного поэта из давно минувшего времени.

В те дни онни готовилась выйти замуж за сына управляющего банком, и две семьи обменивались подарками. Комната будущей невесты все больше напоминала склад, по мере того как онни разбирала свои вещи, складывала их в коробки или выкидывала. Хозяин дома намекнул, что после свадьбы дочери падчерица сможет занять ее комнату, а весной ей позволят пойти в школу. Предвкушение привело девочку в состояние крайнего возбуждения. Пока она помогала онни расчищать комнату, та отбирала вещи, которые ей разонравились или стали малы. Каждую такую вещь онни прикладывала к девочке, чтобы понять, идет она ей или нет. И родители не возражали. Девочка скромно отказывалась, уверяя, что наряд будет лучше смотреться на служанке, хотя знала: если он не налезает на онни, то будет мал и служанке. Собственная комната, возможность пойти в школу, куча новых вещей и побрякушек… И хотя комната, которую падчерица делила со служанкой, была размером с весь двор отчего дома, желания девочки множились по мере того, как повышался уровень ее жизни.

Чувствуя, как ее статус в семье растет, она начала воспринимать это как должное. Хотя она по-прежнему была благодарна за возможность покинуть хлев, в котором прошло ее детство, и считала, что большего и желать нечего, теперь, когда перед ней забрезжила новая реальность, девочка вдруг осознала, что прежняя скромность была всего лишь данью вежливости и она только притворяется, будто не имеет никаких ожиданий. Другими словами, она почувствовала себя слишком уверенно.

Именно в таком настроении как-то вечером, пока семья смотрела в гостиной телевизор, она вымыла посуду и прошмыгнула в комнату онни. Девочке не терпелось поблаженствовать в счастливом благополучии. «Скорее бы эта комната стала моей», — подумала она и в порыве возбуждения примерила кольцо и колье, лежавшие на трюмо. Эти драгоценности не были подарками от семьи жениха, но мать невесты упаковала их вместе с другими украшениями. Девочка сочла, что ничего страшного не произойдет, если она примерит перед зеркалом одну из многочисленных побрякушек, и от восторга у нее защекотало под ребрами.

Но не успела она прочувствовать счастливый момент, как ее громко окликнула кухарка. Запаниковав и думая только о том, что нужно немедленно бежать, девочка сунула драгоценности не обратно в футляры, а себе в карман. Все могло бы сложиться по-другому, если бы она вернула их на прежнее место или хотя бы с извинениями отдала онни еще до того, как в доме начался переполох. Но нет, она испугалась и спрятала их.

На следующий день хозяин дома и его жена обыскали комнату служанок, перетрясли каждый носовой платок в каждом самом маленьком ящичке, но драгоценностей не нашли. Попав под подозрения, служанка разрыдалась, но девочка вела себя невозмутимо. Служанка втайне злилась, что статус ее подручной так повысился, но молчала, поскольку не хотела выглядеть завистливой. Теперь же она потребовала расчет и решила уйти, как только станет ясно, что она вне подозрений. Не обращая внимания на сетования служанки, жена хозяина дома обыскала карманы обеих девушек, даже заставила снять носки, но ничего не обнаружила. Онни потребовала раздеть их догола и еще раз обыскать. Но воспитанная мать отругала ее: «Раздеть догола? Нельзя так обращаться с людьми, которые живут с тобой в одном доме столько лет и делят с тобой еду. Если мы не нашли драгоценности, значит, их здесь нет. Достаточно и того, что мы проявили к прислуге недоверие». Испытав облегчение, девочка отвернулась от подозрительного взгляда онни. Даже если бы ее раздели и обыскали, найти спрятанные драгоценности было бы непросто, разве что жена хозяина проявила бы особую зоркость: кольцо и колье были спрятаны в лифчике. Поначалу девочка не замечала, что ее тело меняется, но несколько месяцев назад служанка вручила ей ношеный лифчик, который напоминал два носовых платочка, сшитых вместе ленточками, — подарок от хозяйки, привезенный из-за границы, но ставший тесным. Когда пропажу драгоценностей обнаружили, девочка быстренько запихнула их между слоев ткани лифчика, просунув сквозь швы. Разоблачения она почти не боялась: большинство людей смотрит только на тело и не прощупывает вещи, которые человек снял с себя, когда раздевался.

На следующий день онни с матерью и женихом отправились заказывать шкаф для молодоженов. Вернувшись домой, девочка обнаружила, что служанка отлучилась в банк, и поняла, что настал ее шанс.

Она пошла в комнату онни, чтобы вернуть драгоценности на место, но дверь была заперта — явный знак недоверия по отношению к молодой родственнице, которая прежде свободно перемещалась из комнаты в комнату. Одного этого было достаточно, чтобы опуститься с небес на землю, однако смущение переросло в гнев, а не в беспокойство или стыд. Девочка уже забыла, что сама виновата в произошедшем. «И кем они себя возомнили?» — злилась она.

И в тот момент вернулся домой оппа и застукал ее. Схватив девочку за горло, он принялся ее трясти и ругаться. Он кричал, что преступники всегда возвращаются на место преступления, и от страха девочка уронила драгоценности. Оппа начал поносить ее, припомнив никчемного папашу и дурную наследственность, обзывая ее нищенкой, аферисткой и мошенницей, а потом обвинил в том, что она украла не только эти вещи, и начал рвать на ней блузку. В следующий миг оппа взлетел в воздух, сбив ногой абажур, свисавший с потолка в коридоре.

Тут вошли онни с матерью, которые так и не встретились с мебельщиком, и обнаружили неподвижно лежащего оппу, на животе у которого лежал отвалившийся светильник. И только взглянув им в глаза, девочка поняла, что́ натворила.

Бедный оппа получил трещину в плечевой кости, а на стопу пришлось накладывать гипс, и вдобавок юношу оставили в больнице на несколько дней, пока вытаскивали застрявшие в теле осколки лампы и лечили от инфекции. В качестве финального акта милосердия падчерице вручили десять тысяч хванов и велели уезжать, пока не вернулся оппа. Никакого наказания за содеянное она не понесла.

Она не слишком удивилась, когда, добравшись до дома своего детства, обнаружила, что его уже полгода как покинули. Никто из соседей не знал, куда подевалась ее семья; может, все они утопились в реке один за другим.

Некоторое время она безучастно посидела в пустом доме. Единственное, что ей удалось придумать, так это вернуться обратно к родственникам и вымаливать у них прощение. О гордости речи не шло. Даже представляя себе, что ее ждет после возвращения в двухэтажный особняк, девочка поклялась, что вытерпит все без единой жалобы.

К тому времени последний автобус уже уехал. И она побрела по улице, собираясь попроситься к кому-нибудь на ночлег. А потом дошла до рынка с его рядами хибар и палаток.

Девочка прижимала руки к груди, где под блузкой у нее была спрятана огромная сумма в десять тысяч хванов. Однако, попав в оживленный район, она немного расслабилась: по ее мнению, в таких местах, если остерегаться карманников, гораздо безопаснее, чем на пустынных улицах. Тут все торопятся по своим делам, и вряд ли кто-нибудь заинтересуется ею. И даже если на нее обратят внимание, то, по ее наивному представлению, один из многочисленных прохожих придет ей на помощь. Может, даже какой-нибудь американский солдат, с которым она не сумеет и объясниться. Девочка все еще лелеяла надежду, что в мире найдется для нее теплое местечко, хотя только что столкнулась с его недоброй и холодной стороной.

Она проходила мимо парикмахерских, магазинов одежды и универмагов, где продавали ножи, шляпы и платья; у дверей были сложены коробки из-под военных сухпайков. Но еще чаще попадались освещенные красно-желто-синими прожекторами бары, в которых гремела иностранная музыка. Чутьем, на уровне инстинкта, девочка понимала, что лучше держаться подальше от таких мест. Но куда бы она ни повернула, везде было одно и то же, и поэтому она никак не могла определиться, в какую сторону идти.

Из ближайшего магазина, зажатого между барами, вышел мужчина и кивком подозвал ее. Наверное, было очевидно, что она слишком юна для этой части города. На вид мужчина был лет на пять старше оппы. Ей стало страшно заходить в его магазин. Но если что, она одолеет этого человека, как одолела оппу, хотя раньше и не представляла, что обладает такой силой — наверное, накачала мускулы во время стирки. Она швырнула бедного парня, не осознавая, что делает, и не была уверена, что сможет повторить маневр. Но, увидев, как из-за спины мужчины выглядывает женская голова — его жены? — девочка расслабилась.

Его звали Рю, а жену — Чо. В угловом закутке их магазина девочку накормили, и она рассказала свою историю. Рю предложил ей работу на кухне ночного клуба. Она не имела понятия, что такое ночной клуб, но молча кивнула, поймав на себе неодобрительный взгляд Чо. «Я не предлагаю тебе пить и танцевать с американскими солдатами, — уточнил Рю. — Ты ведь раньше работала на кухне?»

Услышав знакомые слова о работе на кухне, девочка навострила уши. Это в тысячу раз лучше, чем падать в ножки родственникам, умоляя о пощаде. Теперь, насытившись, она могла рассуждать здраво. Вряд ли родня благосклонно на нее посмотрит и примет обратно, даже если она приползет на коленях, расскажет, что вся ее семья исчезла, и будет взывать к милосердию. А теперь, когда ей предложили работу, она вновь вспомнила о собственной гордости: «Чего ради мне туда возвращаться?»

Приодетая в просторную футболку с надписью на английском языке — может, там было ругательство, но она этого не знала — и хлопковые штаны из магазина Рю, девочка перетаскивала ящики со спиртным. Плечевой шов футболки доходил ей до локтя, а подол прикрывал колени, как мешок. Да, девочка была маленькой, но сильной и много трудилась. Управляющий клубом не возражал против такой помощницы, разве что она была слишком молода.

Соседка, с которой она жила через дорогу от заднего входа в ночной клуб, однажды сказала, что из вежливости по отношению к гостям она могла бы выглядеть получше, и предложила ей пудру для лица. Но девочка отказалась, сославшись на то, что бывает только на кухне да на рынке. «Ну и ладно», — ответила соседка и, повернувшись к трюмо, стала припудриваться пуховкой. Наблюдая в зеркало за тем, как переодевается девочка, соседка заметила: «Есть и другие способы зарабатывать деньги, но смотри, не позволяй никому уговорить себя на это, и неважно, что скажет управляющий. Уверена, он не посмеет к тебе подкатывать, ведь тебя привел Рю».

Управляющему было под пятьдесят, и он частенько распускал руки: то погладит по спине или плечу, то ущипнет сзади. Но в душе, похоже, он был неплохим человеком, и девочка довольно быстро привыкла к его повадкам. Раньше она была бесплатной служанкой с проживанием, а теперь ее труд оплачивался, хоть и по минимуму, так что ей хватало ума принимать неприятные стороны нового положения. И она видела, что благодаря поручительству Рю к ней относятся по-особому.

И все же, как часто бывает, когда работаешь за кров и еду, список ее обязанностей расширялся все дальше за пределы оговоренного. Она таскала ящики со спиртным, разогревала еду, мыла посуду, убирала помещения, а вдобавок ее часто вызывали прислуживать гостям, когда становилось жарко и музыка гремела громче обычного. И если она не терялась, обслуживая посетителей, то только потому, что Рю обычно сидел в баре и она чувствовала себя в безопасности.

Оставляя магазин на Чо, Рю пристраивался к американцам, которые сидели без женщин, пил с ними пиво: может, выстраивал свою таинственную сеть связей или договаривался о сделках. Он так круто смотрелся, когда беззаботно болтал с солдатами на английском, что казалось, будто он принадлежит к какому-то другому миру. Заметив свою подопечную, Рю иногда кивал в знак приветствия. Вскоре он уже махал ей рукой, и если она, сконфузившись, старалась проскользнуть мимо, не ответив на его приветствие, обращался к ней напрямую. Американцы начинали пялиться на юную прислужницу, хлопали Рю по плечу и, указывая в ее сторону, спрашивали на своем языке: «Кто это?», отчего девочка заливалась краской.

Ночью она вспоминала низкий голос Рю и его улыбающиеся глаза и клала руку на свои набухшие груди. А потом засыпала под бубнеж товарки, неуверенно читающей вслух по-английски. Паря во сне, она видела нахмуренную Чо и просыпалась на следующее утро, испытывая онемение и стыд.

В тот вечер народу было немного. Возможно, все американцы разъехались в отпуск или что-то в этом роде. Рю в одиночестве пил пиво у барной стойки, похоже ожидая кого-то. Решив заняться чем-нибудь на кухне, девочка расслабила плечи и потянулась.

Подскочивший к ней управляющий погладил ее по спине и на ходу бросил: «Я смотрю, у тебя много свободного времени? Везет же тебе! А вот мне приходится разбираться с повышением налогов». Она напряглась, взяла идеально вымытую тарелку и принялась ее натирать безо всякой надобности.

Этот раз ничем не отличался бы от других, когда управляющий вот так походя обращался к ней, но девочке случилось глянуть в сторону задней двери, через которую он вышел. Она увидела, как управляющий остановился на улице и заговорил с американским солдатом, указывая большим пальцем себе за спину, туда, где была она. Солдат вытянул шею, чтобы посмотреть. Она уже собралась скрыться из виду, но сначала решила затаиться и понять, не провинилась ли в чем-то. Взгляды с улицы становились все более откровенными и недвусмысленными. Она оглянулась на Рю, который видел солдата со своего места, и одними губами спросила: «О чем они там говорят?» Но он не ответил, а только отвернулся с раздраженно-равнодушным видом и продолжил пить пиво.

Управляющий отпустил ее пораньше, так что девочка, попрощавшись, собралась уходить. Она глянула сторону бара, но Рю уже ушел. Наверное, тот, кого он ждал, так и не появился, или они успели встретиться, пока она отлучалась на кухню. Девочка хотела расспросить управляющего, о чем он говорил с американцем, но решила не рисковать. Она понимала, что на свете есть много такого, куда ей не следует совать свой нос.

Девочка вышла через заднюю дверь. Ее встревожило, что Рю сегодня избегал ее. Обычно это она отворачивалась и притворялась, будто не замечает его, но сегодня он проигнорировал ее, несмотря на очевидную просьбу о помощи. Рю и его жена Чо были для девочки объектами бесконечной благодарности. Поскольку ее отношения с Рю не выходили за рамки почтительной признательности, его невнимание вроде бы не должно было испортить ей настроение. Однако под влиянием неодобрительных взглядов Чо из снов девочка стала думать, что все-таки провинилась. Может, супруги поругались из-за нее? Вдруг Чо поймала ее взгляд, когда она пялилась на Рю?

«Не может быть, — думала девочка. — У меня столько дел, и я никуда не хожу, даже к ним в гости. Но, может, Рю догадался о моих чувствах и пошутил на этот счет. В итоге возникло недопонимание, и они с Чо поссорились».

До дома было с десяток шагов. Она направилась в ту сторону, когда почувствовала у себя за спиной тепло чужого тела. Прежде чем она успела оглянуться или отреагировать, огромная мужская лапа зажала ей рот. Пахнущая дрожжами ладонь была такой большой, что закрыла почти все лицо. В следующий миг толстая сильная рука обхватила девочку за талию и подняла. Ее поволокли в небольшую лачугу в противоположной стороне от ее дома.

Девочка не знала, куда попала, но когда ее бросили на холодный линолеум в темной комнате, сразу поняла, что угодила в беду. Выйти отсюда можно было только в ту дверь, через которую они вошли, и ее заслонял этот громила. Девочка попыталась ускользнуть, но он схватил ее за руку. Тут было так тесно, что девочка ударилась затылком о стену. Она вскрикнула и обхватила голову руками, а мужик, уговаривая и угрожая одновременно, говорил на чужом языке: «Pipe down, easy, girl, I already paid for you»[9]. На мгновение она перестала сопротивляться, прислушиваясь к неразборчивым английским словам, обращенным к ней. Мужик продолжил со вздохом: «I gotta get my money’s worth. It’s a done deal. Okay?»[10] Она поняла только money и okay, но этого было вполне достаточно, чтобы догадаться о дальнейшем развитии событий.

Судя по силуэту, мужик был огромный, такой мог бы раздавить оппу одним пальцем. Тяжесть его тела говорила о том, что можно оставить всякие попытки перебросить его через плечо. У девочки уже трещали ребра под его весом. Она сдалась почти сразу: желание сопротивляться улетучилось еще до того, как она осознала и приняла свое положение. Но когда солдат уже почти разорвал на ней одежду, перед мысленным взором девочки внезапно всплыло лицо Рю. Пусть она не в силах победить этого верзилу, но, пока он не связал ей руки над головой, можно ухватить его за палец и отогнуть назад.

За это иностранец дал ей пощечину с такой силой, что у нее чуть нос с лица не слетел. Солдат выкрикнул что-то резкое, очевидно ругательство, и немного приподнял корпус. Он отвлекся лишь на короткий миг, чтобы проверить, не сломан ли палец, но девочка успела нащупать рядом с собой на полу что-то острое. Шершавый и пахнущий ржавчиной предмет был явно из металла: фрагмент консервной банки или дверной петли. Обломок был длиннее зубочистки, но короче палочки для еды, размером с ладонь. Девочка автоматически, не задумываясь о возможном применении, сунула его в рукав и постаралась выровнять дыхание. Верзила оскалился: ее выходка разозлила его. Он вытащил нож и окончательно разрезал на ней кофточку. Девочка испугалась, что сейчас он начнет кромсать ее от злости или ради потехи.

Она быстро отклонилась вбок. Нижняя часть ее тела была придавлена, и вырваться девочка не могла, но предчувствие ее не обмануло: нож верзилы воткнулся туда, где только что была ее голова, и отхватил прядь ее волос.

Следующего удара ей избежать не удастся. Мужик снова выругался, выдергивая нож из линолеума, девочка шевельнула рукой, обломок выпал из рукава, и она ткнула им прямо мужику в лицо за секунду до его нового удара.

Получилось так, что он попала ему в открытый рот и, должно быть, проткнула трахею, потому что он даже не закричал, а только, уронив нож и схватившись за шею, отвалился в сторону. Закатив глаза, солдат сделал несколько попыток вытащить обломок, но тот, похоже, зацепился за мышцу или кость и так глубоко вошел в горло, что громила, теряя сознание, никак не мог выдернуть его. Но мужик еще был жив. Он трясся, вращал глазами, и девочка застыла в неуверенности. Если выдернуть обломок, все вокруг зальет кровью, включая ее саму. Потерявший от боли и ужаса способность двигаться, громила только и мог, что дергаться. Если сейчас позвать на помощь или как-нибудь спасти его — хотя как? — удастся ли ей доказать, что это была самооборона? Или…

Можно просто убежать.

Насильник служил в армии, которая в данный момент защищала ее страну. Даже если бы у него не было солдатского жетона на шее, любого иностранца, который ошивался нынче в стране, считали освободителем, даже такого подлеца. И неважно, что она скажет; никто не поверит, что у нее не было другого выхода.

Разве что Рю.

Хотя бы Рю.

Если прямо сейчас побежать к нему и попросить спасти жизнь громиле, которого она почти убила, Рю от нее не отвернется. Его магазин был совсем рядом.

Она всей душой хотела положиться на милость Рю.

Даже если их связывало только то, что однажды он дал ей шанс.

Или лучше улизнуть и больше никогда не встречаться с Рю, чем снова наткнуться на его ледяной взгляд?

Она оттолкнула громилу, который по-прежнему пытался до нее дотянуться, и постаралась отодвинуться от него подальше, насколько это позволяло небольшое пространство комнаты. Она дождется, пока иностранец окончательно испустит дух. Нельзя допустить, чтобы он остался в живых, когда девочка уйдет.

Солдат перестал тянуться к ней и попытался доползти до двери. Однако, чтобы ее открыть, пришлось бы сначала приподняться и отпереть замок. Из последних сил верзила привстал и потянулся рукой к замку. Как только он скинул защелку, девочка пнула его по ребрам, и солдат обмяк, свалившись на пол, словно шкура убитого медведя. Он так и лежал не двигаясь, с открытыми глазами.

Потом дверь распахнулась, и девочка увидела Рю.

Она ощутила, как кровь бросилась ей в голову. Недавняя смертельная угроза не шла ни в какое сравнение с тем ужасом, который накрыл ее сейчас. Она не могла даже заплакать.

Не спрашивая Рю, как он тут оказался, что услышал и почему не пришел ей на помощь, она принялась оправдываться:

— Я не хотела… Он сам на меня напал, я только…

Рю зажал ей рот ладонью и поднес палец к губам. Потом посмотрел на распростертого на полу солдата — распоротый рот, вытекающая кровь, — и оглядел комнату.

— Неплохо, — пробормотал он.

Девочка вскинула на него глаза, решив, что ослышалась. Но улыбка на лице Рю была искренней, хоть и удивленной, и он даже не пытался успокоить девочку бессмысленными утешениями.

— Я собирался избить его до полусмерти, — сказал он. — Много у тебя вещей?

Она отчаянно затрясла головой. У нее имелись лишь пара смен белья да спрятанная под подушкой небольшая сумма скопленных с зарплаты денег, которые она собиралась отдать Чо. Больше у нее ничего не было. Она жила одним днем, стараясь выкарабкаться, и эта простота отражала ее отчаянное положение. Не было у нее и дорогих сердцу памятных вещей, она лишь смутно догадывалась, что все ценное в ее жизни так или иначе будет связано с Рю и его семьей.

— Тогда ступай в магазин, — велел ей Рю, — и делай то, что тебе скажет Чо. А это предоставь мне. Иди! — Рю слегка подтолкнул ее, и она побежала. В голове у нее все перепуталось, и она не могла понять, где тут случайность, а где продуманный план Рю. Девочка знала: стоит начать плакать, она свалится на землю и не сможет встать. Поэтому она подавила душившие ее рыдания. Кровь отхлынула от головы и разбежалась по всему телу, словно стайка рыбок по океану.

Чем на самом деле занимался ее благодетель, она узнала месяц спустя, после того как они с Рю и Чо сбежали, закрыв магазин. Ей рассказали, что солдат, которого она зарезала, был всем поперек горла: он крал и перепродавал товары с военной базы, а потом шантажировал этим ночные клубы и магазины. И хотя Рю не собирался устраивать своей подопечной такую проверку, он не отрицал, что, узнав про сексуальные предпочтения солдата, подыскивал для него девушку помоложе. И рассчитывал, как только солдат потеряет бдительность, получив желаемое, нанести удар и разобраться с ним. Рю планировал лишь избить солдата, но ее участие все изменило. Она никогда не интересовалась, как он избавился от тела и прочих улик и как разобрался с другими вопросами. Позже, по мере того как она набиралась опыта в этом деле, тайны и умолчания вокруг профессии киллера таяли с каждым новым приемом, который она узнавала.

Когти открыла дверь, подтолкнув ее висевшей на плече длинной сумкой, похожей на сумку для гольфа. Гиря гавкнула пару раз. Когти еще раз оглянулась на нее, прежде чем уйти. Собака села и принялась смиренно наблюдать. Похоже, она не собиралась предостерегать Когти от опасных действий. Ее поведение было оптимально приспособлено к стилю жизни хозяйки.

Когти понимала: если она задумала дело, даже самое простое, лучше тут же, без всякого промедления, его исполнить. Особенно нынче, когда, стоит ей отвернуться, она моментально забывает, что хотела сказать. Она погладила собаку по голове и уверенно и твердо произнесла: «Я вернусь».

Она будет возвращаться, пока сможет дышать. Пока сможет двигать руками и ногами. Пока еще будет узнавать эту маленькую собачку и помнить ее. Когти вышла на улицу закрыла за собой дверь.

Глава седьмая

В офисе Когти застала клиентку лет пятидесяти пяти. Та сидела напротив Решали, скрестив ноги и руки. На журнальном столике между ними лежал открытый дипломат. Его содержимое было выставлено на всеобщее обозрение: это, разумеется, были стопки пятидесятитысячных купюр. Взгляд Решалы, выражающий чрезвычайную душевную муку и страдания, перемещался с клиентки к кофейной чашке, стоявшей перед ней, словно бы его разрывало от желания схватить все эти воны и швырнуть их в лицо посетительницы. Решала кивнул вошедшей Когти и снова повернулся к расфуфыренной с головы до ног клиентке.

— Директор Сон пообещал мне всякое содействие, и поэтому я здесь. Такое обслуживание неприемлемо. Вы собираетесь выполнить заказ или нет? — Хотя клиентка вела себя требовательно и раздраженно, в голосе у нее проскальзывали нотки отчаяния.

То ли чувствуя это, то ли сообразив, что женщина побывала во всех агентствах, прежде чем прийти к ним, Решала ответил твердо:

— Если директор Сон пообещал вам, значит, дело будет сделано, даже не сомневайтесь. Но нам нужно все изучить и провести тщательное расследование, и только потом мы вам позвоним. Особенно учитывая тот факт, что мы пока не имели возможности обсудить это между собой.

— В таком случае действуйте. Я буду ждать от вас звонка сегодня. — Клиентка надела солнечные очки и встала, гремя ключами от машины. На Когти, стоявшую около стойки приемной, она посмотрела так, словно оценивала недвижимость.

Их взгляды на минуту встретились. Даже за темными стеклами клиентка не смогла скрыть удивление при виде пожилой женщины. Та не была похожа ни на заказчицу, ни на специалиста. Что она делает в этом, судя по репутации, эксклюзивном агентстве по борьбе с вредителями? Посмотри женщина на Когти с таким же неприкрытым изумлением лет десять назад, та бы выхватила нож и, открывая и закрывая лезвие, принялась бы раскручивать его в воздухе, словно продолжение руки, демонстрируя свои навыки. Даже если бы это был не ее заказ. Но со временем подобная реакция стала казаться ей смешной. Она еще помнила скептическое отношение, вызванное ее молодостью и полом, а теперь некоторые позволяли себе не обращать на нее внимания из-за солидного возраста, но ее это больше не трогало.

Каблуки клиентки застучали по лестнице. Решала прикрыл крышку дипломата.

— Плохо, когда люди считают, будто деньги решают все, — пробормотал он. — Но хуже всего те, кто хочет получить свое без денег. Эта женщина ворвалась сюда, не пожелала ответить на вопросы, а просто сунула под нос свой дипломат. И до самого конца не упомянула, что у нее есть договоренность с директором Соном. Она, должно быть, считает, будто мы ей обязаны, раз она осыпала нас бабками. Если бы она знала, какие люди к нам обращаются и сколько отваливают!

Когти усмехнулась:

— Ну да, выглядит она довольно глупо. Но я не в первый раз сталкиваюсь с такими клиентами.

— Вы ведь сразу поняли, что она занимается спекуляциями с недвижимостью? А все эти драгоценности у нее на шее и на руках! Неважно, сколько она накупит и нацепит на себя, на ней все равно ничего не смотрится.

— Полагаю, у Сона нынче не слишком ладится с сильными мира сего. Где он мог ее раскопать?

— А кто его знает, может, познакомился в баре. Но если нас теперь нанимают реже, то директор Сон тут ни при чем. Времена меняются… Люди стали умнее, любого можно отследить по социальным сетям. Я думаю, многие теперь считают, что традиционные методы больше не работают и вчерашние способы уже небезопасны.

Предполагаемый объект службы по борьбе с вредителями, молодой человек двадцати девяти лет, работал в хост-клубе и в течение четырех лет якобы домогался дочери клиентки. Узнав об этом, Когти поразилась: зачем ничтоже сумняшеся избавляться от человека из-за такой мелочи? Клиентка могла нанять любых профи, которые закопали бы юнца по горло в землю и заставили, пуская слезы и сопли, описаться от страха или потерять сознание. После чего парень сам с радостью оставил бы ее дочь в покое.

— Может, драгоценная дочурка объявила голодовку или что-нибудь в этом роде, — предположила Когти. — Таким клиентам наплевать, если кому-то другому приходится замарать руки. Не знаю, сколько она платит, но лучше посоветуй ей решать проблемы с помощью закона. Нам-то это ничего не стоит, мы и так по локоть в крови, да и работа несложная. Но даже я не взяла бы заказ у такой скандальной дамочки.

— Было бы идеально, если бы вы, Крестная, разобрались с ней, но это не вся история.

На первый взгляд дело сводилось к тому, что дочурка влюбилась в красавчика из хост-клуба и не желала с ним расставаться. Однако к тому времени, как мать обратилась в несколько агентств, специализирующихся на кризисных ситуациях, девица серьезно пристрастилась к наркотикам. И выяснилось, что сам злодей занимает некое положение в довольно крупном криминальном синдикате, подвизающемся в сфере развлечений и ресторанно-гостиничного бизнеса. Работа в хост-клубе служила ему лишь прикрытием, а на самом деле он возглавлял в синдикате целое отделение. Из-за этого три агентства одно за другим отказались принять заказ: никто не хотел связываться с опасной группировкой.

Если бы клиентка продолжила поиски и обратилась в другие места, может, ей и удалось бы найти тех, кто подпольно сотрудничал с синдикатом по схеме сдержек и противовесов. Но она не успела: дочь, которая лежала в больнице на детоксикации, впала в кому и умерла. Потеряв единственного ребенка, женщина поставила целью своей жизни месть человеку, который подсадил ее дочь на наркоту. На третьем круге поисков она познакомилась с директором Соном, который похвастался, что имеет связи в упомянутом синдикате.

Когти стоило бы воздержаться от дальнейших расспросов, но она внезапно вспомнила взгляд клиентки, спрятанный за большими темными очками, и представила обреченность и непреодолимую жажду мести в глазах несчастной женщины, у которой нет другого выхода.

Подумав о бахвальстве Сона, Когти усмехнулась. Какие еще связи? Чего только он не был готов наобещать, лишь бы заполучить клиента. Сам-то он ничего не сделал в этой жизни, получив агентство в наследство от отца.

— Скажи Сону вот что, — посоветовала Когти. — Я могу ошибаться, но у одного из боссов этого синдиката остался должок перед отцом Сона. Пусть Сон попросит его закрыть глаза, когда мы придем за парнем. Услуга за услугу. Мы позаботимся о том, чтобы все было сделано правильно. И добавь, что в противном случае у них возникнут проблемы с поставками наркотиков. Мы можем заблокировать парочку источников.

— Ну конечно, у вас был козырь в рукаве! Вы присоединитесь, когда директор будет встречаться с людьми из синдиката?

Когти увидела облегчение во взгляде Решалы. Разумеется, он заранее планировал попросить ее найти подходы к этому делу.

— Посмотри на меня. Что бы я на себя ни надела, с моим лицом и фигурой ничто не поможет. Когда-то мне доверяли и уважали меня, в основном потому, что я никогда не участвовала в таких встречах. Иногда лучше не оказываться лицом к лицу с посредниками. Сон справится без меня. Я не обязана вечно подтирать ему задницу.

— Понимаю. Но почему вы изменили свое отношение к этому заказу?

Когти не ответила. Она взяла оставленную клиенткой папку и помахала ею в сторону Решалы:

— Позвони мне, когда они договорятся. Мне надо будет подготовиться. Мальчишка за такое дело никогда не возьмется, а мне как раз подходит.

Решалу озадачило неожиданное упоминание молодого сотрудника, но потом он кивнул:

— Так и есть. У Быка сейчас много работы. Он занят надолго, на весь ближайший месяц.

— Разве я интересовалась подробностями?

Сначала Когти планировала встретиться с клиенткой, прежде чем выполнять задание, но потом решила, что не стоит. Если обсуждать заказ с женщиной, которая уже видела и оценила ее, когда они пересеклись в офисе, то уверенность клиентки в возможностях агентства резко упадет. Когти понимала, что уже давно не обладает внешностью опытного специалиста по борьбе с вредителями. Нелегко будет замаскировать возрастные пятна на лице, обвисшие веки и глубокие морщины, прорезавшие лоб. И клиентка не станет скрывать сомнений по поводу того, как такая старушка справится с молодым парнем в самом расцвете сил, после чего женщину не удастся убедить, что она не выбрасывает свои деньги коту под хвост.

Когти подозревала, что сразу после исполнения заказа клиентка наложит на себя руки. Оперативнице приходилось не раз наблюдать с близкого расстояния, как страдает душа после потери близких и как она сморщивается, подобно кожуре, срезанной с яблока. И хотя это было лишь на уровне ощущений, Когти различила в женщине глубокую печаль, бесцельность существования лозы, потерявшей опору. За сорок пять лет Когти выполнила бесчисленное количество заказов, и большинство ее объектов имели близких, но она никогда не испытывала сочувствия по отношению к оставшимся. Для этого у нее не было причин.

На короткое время она стала частью странной семьи, пристроившись между Рю и Чо, потом остались только они с Рю. Но это не назовешь настоящей семьей, хотя она во всем полагалась на Рю, заменившего ей весь мир. Чувства, которые она к нему испытывала, представляли собой тугой клубок одержимости и любви. И если кто-нибудь возразил бы, что они не связаны узами кровного родства, она напомнила бы о ребенке, которого носила девять с половиной месяцев и отдала на усыновление, едва у него отвалилась пуповина.

У нее еще шли кровяные выделения и от мастита болела грудь, а она, вцепившись в руль, уже мчалась убивать очередную цель. Когти ни с кем не делила свою жизнь — хотя назвать это жизнью сложно, скорее, это было механическое существование — и не мечтала о маленьких ежедневных радостях и печалях.

Когда снимок ее новорожденного ребенка выцвел настолько, что черты личика уже не удавалось различить, Когти сожгла фотографию в печке. Наблюдая, как бумага съеживается и превращается в пепел, она поняла, что не испытывает никакого сожаления. Да и раньше, заставляя себя иногда смотреть на снимок, она лишь старалась вызвать чувство вины, грусть и тоску, которые должна переживать биологическая мать.

Но теперь, увидев в глазах незнакомки пустоту, Когти внезапно посочувствовала ей, осознав, каково это — лишиться своей кровинки. Что это, как не доказательство старения и деградации?

Объект заказа, будучи управляющим среднего уровня, пользовался некоторым авторитетом. Судя по тому, что парень жил в таунхаусе, он явно был не последним человеком в синдикате. Утро только начиналось; здание отеля для туристов, где располагался его ночной клуб, было погружено в тишину. В сотне метров от отеля стояло еще одно здание без вывесок, там обитал обслуживающий персонал. Таунхаус находился в километре оттуда.

Попивая медовый чай из бумажного стаканчика, Когти вела наблюдение из круглосуточного минимаркета, расположенного напротив таунхауса. Она беспокоилась: уже третий день ей не удавалось установить график перемещений объекта. Она собиралась нанести удар до начала его рабочего дня, чтобы не оставлять лишних следов, но парень так и не появился. Возможно, уехал в продолжительную командировку. По информации агентства, он жил вместе с младшими родственниками.

Поначалу криминальный босс, к которому они обратились, настаивал, что они сами во всем разберутся согласно своим внутренним правилам. Но когда Сон напомнил ему о серьезном долге перед отцом, босс в конечном итоге одобрил план агентства. С единственным условием: что младшим родственникам объекта не придется присутствовать при его гибели.

Босс сообщил Сону, что никто в синдикате не будет знать о готовящейся операции и ни на какую помощь рассчитывать не следует. В случае нападения в офисе синдиката будет оказано сопротивление, поэтому босс предупредил: если что-то пойдет не так, ответка будет двойной. Дома тоже нельзя: там находятся младшие родственники. Оставалось только напасть из засады.

Постоянно перемещаясь с места на место, Когти вела наблюдение за таунхаусом через улицу с двумя полосами движения. Однако объект все не появлялся. Может, его предупредили? Прошло три дня, и клиентка уже начала названивать в агентство, требуя отчета. При самом плохом раскладе Когти решила переодеться в курьера и завершить дело на глазах у родственников.

Работник магазина уже наверняка посматривал в ее сторону: бабуля купила стаканчик медового чая и сидит, убивая время и посматривая в окно. Ничего хорошего в том, чтобы возбуждать любопытные взгляды, не было. Продавец мог задаться вопросом, что старушка делает тут в такую рань. Может, сунула что-нибудь в карман? Камеры наблюдения не слишком хорошо показывают происходящее в винном отделе. И тогда продавец точно запомнит ее.

Она подняла голову и увидела, как из переулка рядом с таунхаусом вышел мужчина лет тридцати.

Это был он, и Когти покинула минимаркет.

Волосы у парня были грязные и растрепанные, он был одет в простой спортивный костюм, но она его узнала. Не выпуская из одной руки стаканчик, Когти опустила другую в карман и нащупала складной нож. Потом не спеша набрала темп. Объект перешел улицу ей навстречу. Похоже, у него кончились сигареты. Они оба находились недостаточно далеко от минимаркета, и Когти пропустила объект мимо себя. Парень одет не на выход и, скорее всего, купив сигареты, направится обратно домой.

Если удастся, она сделает свое дело внутри здания, там меньше свидетелей. По-быстрому, на лестнице, пока он будет подниматься на третий этаж. Когти залпом допила чай и, скомкав стаканчик, сунула его в карман.

Объект вышел из минимаркета с парой пачек сигарет и несколькими банками энергетического напитка, которые побрякивали в пакете. Засунув руки в карманы, он шел неуверенной походкой человека, страдающего от похмелья. Когти следовала за ним на некотором расстоянии. Парень пересек обе полосы тихой улицы, едва глянув по сторонам, чтобы заметить приближающуюся машину. И ровно в тот момент, когда Когти собралась пуститься за ним, из ниоткуда возник незнакомый старик с тележкой, наполненной вторсырьем, и налетел прямо на ее цель.

Когти была вынуждена замедлиться. Не тележка и не сам собиратель вторсырья, а неустойчивая пирамидка из коробок коснулась плеча объекта, и тот инстинктивно оттолкнул ее от себя, огрызнувшись: «Какого черта…»

Старый резиновый ремешок, которым был обмотан мусор, коробки и контейнеры для стаканчиков, лопнул, и барахло рассыпалось в разные стороны.

Не обратив внимания на старика, объект отвернулся и пошел прочь. Старик не смог удержать тележку, и та опрокинулась. И теперь он пытался вернуть ее в вертикальное положение, одновременно подбирая свой хлам.

Машины вокруг загудели. Тележка и ее содержимое заняли по полполосы с каждой стороны улицы. Мужчина на «пежо» опустил стекло и принялся материться. Ехавший навстречу «бентли» едва успел со скрежетом затормозить. Сидевшая за рулем женщина с нескрываемым раздражением, но молча дожидалась, когда все разрешится само собой.

Похоже, старику было не привыкать огребать в подобных ситуациях, и он спокойно продолжил собирать рассыпавшийся мусор и укладывать обратно на тележку один предмет за другим, невозмутимо копаясь посреди дороги и не обращая внимания на крики и сигналы. Он складывал коробки, а они снова соскальзывали на землю. По всему было видно, что старик в конечном итоге справится сам, но его замедленные движения вызывали нарастающий гнев водителей. Поэтому Когти быстро подхватила несколько коробок и отнесла их на тротуар. Мусора оказалось так много, что ей пришлось возвращаться с десяток раз.

— Тащите сюда свою тележку. Быстро.

Сдавшись, старик мусорщик откатил тележку на край дороги, и машины начали движение прямо по валяющимся на асфальте коробкам. Когти снова выскочила на середину улицы и собрала оставшиеся предметы, приостановив поток.

Наконец, когда последняя газета была убрана с дорожного полотна, автомобили рванули с места, проезжая в опасной близости от Когти. Пробка рассосалась, и на улице восстановилась тишина.

— О, благодарю вас, — произнес старик.

— Тут вы можете не спеша сложить вещи в тележку. Если перекрывать движение, как вы… — Когти осеклась на полуслове: кому понравится, когда его поучают. Этот старик, к тому же еще и хромой, собирает мусор не ради удовольствия или карманных денег. Она покачала головой и молча продолжила укладывать его барахло.

Куча мусора заблокировала узкий проход, и продавец из минимаркета, распахнув дверь, многозначительно уставился на странную парочку. Прохожие хмурились и рассеянно наступали прямо на помятые коробки, а один чуть не отдавил Когти руку. Но в основном пешеходы старались обогнуть кучу мусора, а некоторые в попытке подсобить даже отодвигали коробки ногами. Но одна женщина с детской коляской на массивных колесах решила дождаться, пока они закончат, и стояла рядом, демонстративно жуя жвачку.

Когда последняя коробка была пристроена на тележку, женщина с коляской прошествовала дальше, оттеснив Когти в сторону. Глядя вслед удаляющейся мамаше, та пробормотала:

— Не пришлось бы столько ждать, если бы ты помогла.

— Да что вы, — заметил старик, привязывая бутылки растрепанной веревкой, — эта еще вежливая. Подождала, не сказав ни слова. Вы не представляете, какие люди тут живут. Спасибо, что не обругали.

На тележке опять образовалась высокая горка. Когти заволновалась, что пирамида снова не устоит и развалится, как куличик из песка, пока старик будет добираться до пункта приема вторсырья.

— Спасибо вам.

— Похоже, ваша тележка на ладан дышит. Сколько вы зарабатываете на этом?

— Тоже хотите заняться вторсырьем? Вы вроде не бедствуете.

— Ну… не хочу быть обузой для сына и его жены. Может, заработаю себе на еду, — пошутила Когти и засмеялась.

— Нынче за мусор много не платят. Здесь килограммов пятьдесят, и за них можно получить тысячи три вон. Сейчас за килограмм вторсырья дают всего шестьдесят-семьдесят вон. Если есть возможность, лучше найдите другое занятие.

— О, не тревожьтесь, я не собираюсь захватывать вашу территорию. Я даже не живу здесь. — Когти помогла старику впрячься в тележку и похлопала его по плечу: — Берегите себя.

— Благодарю. Хорошего вам дня.

Стоило мусорщику удалиться, как улыбка исчезла с лица Когти. Она упустила цель прямо из-под носа, да к тому же вступила в ненужный разговор и раскрылась, помогая хромому старику. Проведя столько времени на этой улице перед минимаркетом, уже нельзя вернуться сюда завтра и продолжить наблюдение. Придется менять подход.

Если бы она просто проигнорировала старика, пусть бы он и уронил свой скарб или даже его переехала машина, и продолжила преследовать цель, то работа уже была бы сделана, а сама она оказалась далеко отсюда. А теперь Когти потеряла целый день. Проблема даже не в зря потраченном времени: придется отложить выполнение заказа из-за вмешательства третьей стороны. А это, по ее строгим старомодным меркам, уже считается провалом.

Как в такой важный момент она умудрилась упустить цель и принялась помогать чужому человеку? Неужели это естественное проявление сочувствия и сострадания, которое возникло при виде ее ровесника, к тому же нездорового, который не хотел расстаться с разбросанными по дороге газетами? Но ведь раньше она прекрасно обходилась без подобного сочувствия и даже очень преуспела в профессии именно благодаря тому, что притупила в себе инстинкты сострадания. Но теперь это вышло у нее само собой. Не так ли поступил бы любой обыкновенный человек: поднял бы упавшего и даже помог собрать его вещи?

Когти понимала, что сможет исправить ситуацию в ближайшие дни: объект не будет вечно сидеть дома. Но ее беспокоили собственные поступки и решения, все больше опускающиеся к уровню среднестатистического человека. Сама того не осознавая, она цокнула языком.

Щелк.

И внезапно ей показалось, что звук исходит не изнутри, изо рта, а откуда-то снаружи. Она вздрогнула и обернулась.

Двери мини маркета были закрыты, продавец за прилавком занимался своими делами. Рядом не было ни души. Наверное, слуховая галлюцинация, вот только ей показалось, что она слышит не музыку и не голоса, а короткий щелчок. Такой четкий, несмотря на ее слабеющий слух, как будто кто-то плюнул ей прямо в ухо. Промелькнувшее в этом звуке явное презрение и отвращение заставили ее призадуматься. Она ускорила шаг.

Метнувшись в узкий проулок между двумя зданиями, где, как ей показалось, мелькнула тень, Когти успела увидеть исчезающий за дальним углом серый плащ. Она вскинула голову и почувствовала в воздухе едва уловимый запах папоротника.

Мальчишка? Но почему?

Спустя несколько дней наблюдения ей удалось установить, что все передвижения цели ограничиваются работой и домом. Стоит ли рисковать, ликвидируя парня на улице, где накануне ее могли запомнить продавцы? Или отправиться к нему на работу, где все время находятся по крайней мере двое мужчин, хоть и новичков, но готовых вступить в бой? После некоторых размышлений Когти выбрала первый вариант. Будь она в лучшей физической форме, то не задумываясь предпочла бы отправиться в офис и выполнила бы заказ в тот же день. Но теперь для нее настали другие времена.

Помня, что ответственность за ожидание клиентки все-таки лежит на ней, два дня спустя Когти вернулась на ту улицу. Но, увидев, как работники китайского ресторана и продавцы выскочили наружу и громко что-то обсуждают, она застыла на месте. На этот раз Когти надела шляпу и другую одежду, к тому же работник в минимаркете был не тот, что в тот раз. Но стоило ей заметить машину, вокруг которой столпились люди, как у нее забилось сердце.

Когти услышала, как продавец из минимаркета рассказывает полицейскому в штатском, что старик собирал бутылки по округе один, без помощников. Продавец как раз посмотрел в окно и увидел, как старьевщик, спотыкаясь, катит свою тележку, а когда продавец открыл дверь, чтобы выставить для старика ящики из-под бутылок, тот рухнул на землю. Работник магазина тут же вызвал скорую, но к приезду медиков старьевщик уже был мертв.

— Говорю вам, я сразу же позвонил, как только все произошло. Я только по телевизору видел, как делать искусственное дыхание. Неужели надо было пытаться его оживить, если даже неизвестно, что у него со здоровьем? А вдруг бы я сломал ему ребра? И вообще, зачем вы меня допрашиваете, если его увезли в больницу? Так и так я собирался закрываться, потому что покупателей почти нет. И кто теперь захочет тут работать, после такого происшествия прямо под дверью?

Судя по возмущенному и обеспокоенному тону, мужчина был владельцем магазина. В такой обстановке еще один зевака внимания не привлечет, поэтому Когти продолжала стоять рядом с толпой. Ей никак не удавалось заставить себя посмотреть на тележку, она лишь бросала на нее косые взгляды. И хотя все тележки выглядят одинаково, именно эту она помогала поднять ровно два дня тому назад.

На глазах у Когти умерло много людей, и бо́льшая часть из них погибла от ее рук. Сколько раз человек улыбался ей накануне, а на следующий день уже был трупом. Поэтому для нее оказалось в диковинку, что некто, с кем она повстречалась совершенно случайно, больше не существует и после него осталась лишь громоздкая старая тележка. В ее возрасте такое было бы неудивительно, если бы она не избегала знакомств, которые могли вызвать подобную реакцию.

— Пожалуйста, не вымещайте свои обиды на нас, — увещевал полицейский. — Мы уже побывали в больнице и понимаем, что случилось. Врачи говорят, что это не просто инфаркт. Поэтому я и спрашиваю вас, не было ли тут кого-нибудь подозрительного.

— Подозрительного? Говорю вам, старик всегда бродил один. Когда он упал, не было ни крови, ничего такого, вот я и подумал, что дед просто ослаб. Но если это не инфаркт, значит, у него была какая-то рана? Или о чем речь?

Когти знала, как остановить сердце, не оставив видимых следов. Давно, когда она была в силе, она умела это делать, но сейчас даже не рискнула бы пробовать. На такой прием не всякий способен, хотя, если ударить по нужным точкам, он сработает. Владелец минимаркета продолжал бубнить, и детектив, который, видимо, не хотел раскрывать детали расследования гражданскому лицу, бросив небрежное «спасибо за помощь», пошел дальше.

Хозяин магазина ткнул пальцем в брошенную тележку:

— Подождите! А что вы собираетесь делать с этим?

— Ее заберут. Пожалуйста, ничего не трогайте. Пусть тележка пока стоит тут.

— Значит, вы протянете ленту вокруг магазина, потому что это место преступления?

— Мы бы так и поступили, если бы тут произошло убийство или авария, но поскольку погибший просто шел и упал… Я бы не стал заморачиваться.

И детектив ушел. Зеваки заговорили между собой. Они считали, что нет причин беспокоиться: подумаешь, старый человек просто упал. Это не место преступления, хотя тень происшествия теперь ляжет на близлежащие магазины. И зачем только старьевщик притащился сюда? Вот упал, а им теперь расхлебывай. Постепенно потеряв интерес к намекам детектива на зловещие причины смерти старика, толпа разошлась по своим торговым точкам.

Когти почувствовала дурноту; ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она пошла прочь с этого места, стараясь двигаться на той же скорости, что и другие. Если полицейский в штатском опрашивает очевидцев, значит, смерть старика не была естественной или случайной. Его убили. Но кто? Нагрубивший ему в тот день объект? Но если тогда они столкнулись впервые, в убийстве спустя два дня нет никакого смысла. Объект мог бы вцепиться старьевщику в горло прямо там же, посреди улицы, не обращая внимания на сигналящие роскошные автомобили.

Когти ускорила шаг. Она не понимала, куда идти, но следовало убраться подальше отсюда. Чувствуя нехватку воздуха, она нащупала в кармане полиэтиленовый пакет. Если полицейские решат, что здесь совершено преступление, они могут вернуться и опросить продавца, работавшего в минимаркете два дня назад. А тот вспомнит пожилую женщину, которая долго разговаривала со старьевщиком. Поднять записи камер наблюдения будет лишь вопросом времени.

Конечно, если бы Когти выполнила задание, кто-нибудь потом проверил бы камеры, направленные на улицу, и увидел на них только ее спину и одежду. Однако, помогая старику, Когти слишком много времени простояла лицом к камерам.

Перед глазами все поплыло, и она свернула к полуподвальному помещению небольшого здания, где располагался бар. В разгар дня заведение было закрыто. Когти подышала в пакет.

Продолжая прижимать пакет ко рту, она думала о Быке. У него есть черный пояс четвертой степени по карате, наверняка он владеет и другими видами боевых искусств. Запах папоротника, исчезнувший в конце проулка два дня назад, вновь защекотал ей ноздри. Зачем? Зачем мальчишка это сделал? У него хватает собственной работы. К тому же есть и другие способы ускорить ее уход на пенсию. Почему именно так?

Если план состоял в том, чтобы сбить ее с толку и заставить сдаться, то Бык весьма преуспел. Для него это могло быть просто развлечение, но Когти терзало нечто большее, чем понятное раздражение. Она никак не могла взять в толк, почему он ни с того ни с сего начал вмешиваться в ее работу. Безуспешно пытаясь разгадать его мотивы, Когти почувствовала, как ее решимость завершить работу накрывает пелена сомнений, мутная, как слитая после риса водица.

— Крестная, да вы что? Кому я это поручу вот прямо сейчас? Не обращайте внимания на неудачу. Вам не кажется, что вы слегка преувеличиваете проблему? Не замечал за вами такого. На вас прямо лица нет, словно вы увидели что-то ужасное. Или у вас инфаркт? Вы не упоминали проблемы с сердцем… Если страдаете деменцией или чем-то в этом роде, просто признайтесь. Скажите мне правду. Может, вы пошли на дело с вилкой или ложкой вместо ножа? Да даже возьми вы по ошибке чайную ложку или зубочистку, все равно сделали бы свою работу несмотря ни на что, я же знаю. Так в чем же дело?.. Ну ладно, хорошо. Вы все подготовили, придраться не к чему, я понял. Найду кого-нибудь другого, а вы сходите к доктору. Но на этот раз сделайте все как следует. Я хочу получить от врача справку о вашем физическом состоянии и о способности продолжать работать… Ладно, пока что я ничего не могу с этим поделать. Придется доложить директору Сону. Не беспокойтесь, я позабочусь о том, чтобы вам перевели жалованье, как только вы предоставите справку от врача и подпишете соглашение о неразглашении. Мы вам должны большую сумму, мне придется делать переводы ежеквартально… Впрочем, это не я решаю. Хорошо, до встречи. Мне жаль, но если вам отказывает память, то понадобится помощник, а на это нужны деньги… Так что обращайтесь до того, как случится что-нибудь непоправимое.

Решала никогда особо не преклонялся перед ней, старейшей сотрудницей агентства и одной из его основательниц. Его отношение не простиралось дальше обычной вежливости, и хотя откровенность Решалы часто граничила с грубостью, Когти не обращала на это внимания: она ему не мать. Но на этот раз, когда Когти позвонила, чтобы отказаться от задания, в голосе Решали зазвучали ледяные нотки.

Он, пожалуй, был бы снисходительнее к новичку, который с треском провалил первое задание и сбежал, обливаясь слезами. А тут он без обиняков рассуждает о ее возможном слабоумии и о том, что выплаты будут делаться поквартально. Поначалу Решала, казалось, был глубоко разочарован, что Когти не выполнила заказ, и реагировал с раздражением, но в ходе разговора, похоже, окончательно убедился, что пора наконец избавиться от старой надоедливой приживалки.

Когти ничем не могла ответить, даже когда Решала вел себя подобным образом. Ее терзал единственный вопрос, и она слишком туго соображала, чтобы отвлекаться на другие детали.

Что задумал мальчишка?

Может, дело в ее обещании найти его и убить, если он будет путаться под ногами? Но ведь это было сказано походя: Когти и в мыслях не допускала, что он когда-нибудь начнет вмешиваться в ее дела. В душе у нее все холодело от вопроса: а смогла бы она выследить цель и выполнить работу, если бы он не спутал ей карты, ввязавшись не в свое дело и убив невинного старика? И теперь она гадала, что же Быку все-таки нужно.

Невероятно глупо натворить такое только ради того, чтобы потом заявить: «Ты недооценила меня, Бабуля, смотри, как я хорош». В любом случае психологически было бы более эффективно самому достать цель и сделать ее работу. Бык ничего не добился тем, что заставил ее усомниться в своих силах и отступить, потому что столь беспрецедентный случай лишь обратил ее в состояние паники. Какая радость тому, кто находится в самом расцвете сил, торжествовать над старухой? Все равно что отрезать себе нос назло собственному лицу.

Однако Когти не была до конца уверена, что за смертью старика стоит Бык, и не имела ни малейшего желания выспрашивать у мальчишки, чего он добивается. И не потому, что избегала контакта с ним: ее не покидало нехорошее чувство, что она и не хочет знать ответ.

Для нее гораздо важнее сейчас было отправиться в клинику, как велел ей Решала. Это не так уж срочно, просто лучше поскорее признаться доктору Чану, что она больше не может работать, и получить у него справку, чем киснуть дома, жаловаться собаке и постепенно сходить с ума.

Глава восьмая

Сперва она собиралась сказать, что не может удержать нож и он то и дело вываливается у нее из рук. Что сама мысль о приближении к объекту вызывает у нее ужас. Что время от времени, хоть и нечасто, она, упустив какую-нибудь ключевую деталь о месте или цели, оказывается на грани срыва задания. Что порой она сама не своя. Другими словами, Когти собиралась преувеличить свои страхи, чтобы добавить как можно больше драматизма. Однако, увидев доктора Кана, а не доктора Чана, дрогнула и принялась притворно жаловаться на простуду и боль в животе.

Без сомнений, доктор Кан сразу узнал ее. «Я никому не звонил. Здесь больше никого нет». Хоть он и пообещал все забыть, трудно не вспомнить старуху, которая посреди ночи размахивала горлышком от разбитого флакона из капельницы, или острые лезвия, запрятанные у нее в одежде. Но доктор сдержался, и его брови не успели поползти вверх. Он лишь бесстрастно кивнул и буднично улыбнулся пациентке. Когти подумала, что он наверняка догадался о ее профессии, а значит, написал бы ей необходимую справку безо всяких лишних объяснений.

Но вместо того, чтобы изложить детально подготовленную исповедь, Когти принялась врать, будто ей больно глотать. Даже если симптомы деменции у нее действительно присутствовали, она не собиралась сообщать о них молодому доктору. Какими словами ни описывай, они свидетельствовали бы о старости, а она не желала признаваться, что ей уже шестьдесят пять, — только не этому врачу.

Когда Когти обратилась в регистратуру, сестра Пак сообщила:

— Доктор Чан сегодня отсутствует по личным обстоятельствам. Вы согласны проконсультироваться у другого врача?

Медсестра не подозревала об особом положении пациентки, но проработала в клинике уже пять лет и отлично знала, что Когти ходит только к доктору Чану.

— Как неожиданно. У него все в порядке?

Если бы Чан уехал на конференцию, Когти вернулась бы в другой день. Но когда доктор был на конференциях или в деловых поездках, медсестры с гордостью об этом сообщали без всяких туманных намеков на «личные обстоятельства». Сейчас же в словах медсестры Когти различила замешательство и смущение.

Сестра Пак оглянулась на посетителей, которые в ожидании приема смотрели телесериал, и, понизив голос, произнесла:

— Он нездоров.

Конечно, врачи тоже люди и могут заболеть, но пациентам об этом, как правило, не сообщают, опасаясь подорвать доверие к доктору.

— Должно быть, не просто нездоров, — пробормотала Когти, гадая, зачем нужно было понижать голос.

Сестра Пак, как и многие в клинике, считала, что у этой пожилой женщины роман с доктором Чаном, и нарушила свой профессиональный долг, раскрыв конфиденциальную информацию в попытке успокоить пациентку. С печальным видом она покрутила пальцем у виска, и Когти поняла, что у Чана нелады с головой. Но Решала не упомянул вчера об этом, следовательно, доктор заболел внезапно, без предупреждения. При таком раскладе речь могла идти об инсульте, и тогда в ближайшие дни Чан на работу не выйдет. Если Когти откажется от другого врача, это даст медсестрам еще больше поводов для пересудов, поэтому она записалась на прием и села ждать.

Мысли ее разбегались сразу в нескольких направлениях, однако ей пока удавалось отслеживать их одновременно, а не одну за другой. Во-первых, она думала о том, что тревожило ее больше всего: кто-то вмешивается в ее работу, и это может оказаться Бык. Во-вторых, Когти почти расстроилась из-за доктора Чана, и это чувство напомнило ей о недавней ситуации, когда она помогла старику с тележкой: в обоих случаях ее печалила неизбежная близость смерти.

И еще она прикидывала, каковы шансы, что из двух дежурящих сегодня интернов клиники ее вызовет именно доктор Кан. Поскольку выбирать, к какому врачу идти, не приходилось, ее охватило то ли отчаяние, то ли предвкушение, отчего пульс участился и в ушах начало звенеть.

Возможная встреча с молодым врачом ее всерьез взволновала.

Прослушав сердце и заглянув в уши и горло, доктор Кан покачал головой:

— У вас учащенное сердцебиение. Тук-тук-тук, словно вы только что с пробежки. Стоит сделать ЭКГ, хотя вряд ли у вас аритмия. В животе никаких аномалий, и горло не воспалено. Но если вы испытываете боли в желудке и по всему телу при наличии учащенного пульса, это может свидетельствовать о нарушении функции щитовидной железы… Вы не заметили необычной потливости или потери веса? Если сделаете анализ крови, то через пару дней уже будут результаты, аджумма.

Она совершенно не желала слышать это обращение от него, но промолчала, хотя ее так и подмывало сказать: «Я тебе не аджумма».

— Да нет, в анализах нет нужды. В наше время так трудно выявить простую вещь… Я не потею, в жар меня не бросает, вес и пищевые пристрастия не изменились. — Когти отмахнулась от предложения доктора Кана с некоторой паникой в голосе, что вызвало у него смех.

— Без проблем. Не хотите — как хотите. Если у вас боли, выпишу вам обезболивающие. Начнутся неприятности с желудком — дам другие препараты. Температуры у вас нет, так что антибиотики не нужны. Если боли не утихнут и у вас появится ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, лучше обратиться в больницу. Желаете, чтобы я выписал вам направление? Или обойдемся ЭКГ?

— Все хорошо, ничего не надо, — покачала головой Когти. — Возможно, сердце шалит на нервной почве. Посмотрю, что будет дальше.

— Хорошо. Пока что я ничего серьезного не нахожу. — Доктор Кан повернулся к компьютеру, чтобы оформить рецепт, а стоявшая рядом медсестра вышла за следующим пациентом.

— Подождите минутку. Мы с вами почти закончили.

— Персики… — вдруг произнесла Когти.

— Простите?

— Персики. Спелые и сладкие. С того рынка.

Когти не могла ни остановить поток слов, ни придать им содержание и смысл, чтобы, возникая у нее во рту, они не крошились, как печенье. Она говорила без всякой задней мысли, но сейчас ей пришло в голову, что ее реплику можно воспринять как подспудную угрозу. Когти всего лишь хотела сказать, что у его родителей замечательные фрукты, высокого качества и очень вкусные, и что сами они, похоже, достойные люди. Однако с учетом предыдущей встречи доктор мог понять ее по-другому. Как предупреждение: «Я знаю, кто твои родители и где их найти»; как резкое напоминание о том, что не стоит даже намекать на события того дня, если ему хватает ума и если он хочет, чтобы родителям ничто не угрожало. Но если Когти соберется с мыслями и упомянет нежные бархатные щечки девочки и родинку около ее розового ушка, тогда сразу станет ясно, что ни о какой угрозе речь не идет.

Впрочем, доктор Кан или притворился, или правда не заметил зловещих намеков. Он воскликнул:

— Так вы заходили в лавку моих родителей? Они берут только самые сладкие и всегда свежесобранные плоды. В детстве я даже не подозревал, что фрукты могут быть кислыми.

Реакция его выглядела неприкрыто фальшивой и преувеличенной, но Когти вежливо кивнула и с усилием улыбнулась, возвращая себе контроль над ситуацией.

— Скажите родителям, что вы моя пациентка. Скидочных купонов у них нет, но вам будут продавать фрукты с добавкой.

— Что вы, не стоит. Им и так нелегко зарабатывать на жизнь. — Произнося эти слова, Когти поняла, что пропустила момент, когда следовало подняться. Вернее, до нее дошло, что уходить и не хочется. Ей нравилось не столько обсуждать сладость фруктов, сколько слушать его голос. Даже если бы Кан не подыграл ей, а неправильно понял ее намерения и возмутился: «Не смейте трогать моих родителей!», она бы все равно впитывала его голос, лелеяла его внутри себя. Как этому молодому мужчине удается уделять всем пациентам одинаковое внимание, а столкнувшись с мутным персонажем, безо всяких колебаний зашить раны, не выказывая ни малейшей тревоги или гнева? Может, он лишь притворяется невозмутимым, пряча свой ужас, или насмехается над ней, не опасаясь пострадать от рук миниатюрной старушки? Или он отсиживает часы в этой клинике, чей владелец слишком тесно связан с опасными людьми, именно потому, что ему все равно, что тут происходит? Или Кану приходится думать о родителях и дочери и у него нет времени скакать с одной работы на другую, как перелетная птица?

Все эти вопросы она сократила до одного:

— Вы ничего не хотите мне сказать?

Даже если он промолчит, Когти ни за что не навредит его родителям и дочери. Стоит ему намекнуть, она и близко не подойдет к тому рынку. Она вообще задала вопрос не ради сути ответа, а чтобы еще раз услышать голос молодого врача. Но тут выражение лица доктора Кана изменилось. Похоже, он удивился, что она нарушила их безмолвный уговор, что сегодня они встретились впервые.

Следующий пациент открыл дверь, у него за спиной маячила медсестра. Когти поднялась, посчитав, что ответа на ее вопрос не будет.

— Э-э, погодите… есть одна вещь, — сказал Кан.

Когти обернулась.

Врач смущенно посмотрел на нее:

— Прошу вас, не принимайте оба лекарства одновременно.

Пожилая продавщица поднялась со своего места рядом с внучкой, занятой рисованием, и произнесла:

— А вот и вы.

Когти пришла сюда во второй раз, и ей трудно было понять, действительно ли мать Канна — прирожденный продавец с отличной памятью и способна вспомнить любого покупателя, который хоть раз заходил к ним в лавку, или она так сказала, потому что Когти не входила в число завсегдатаев.

В прежние времена Когти запоминала лица сразу, достаточно было бросить беглый взгляд или просто пройти мимо человека. Порыв воздуха или запах при следующей встрече играл роль триггера. Благодаря этому оперативница выживала и делала свою работу. Но в какой-то момент эта способность начала исчезать, и причиной притупившихся ощущений был возраст. Слишком много смертей громоздились друг на друга, новые лица заслоняли старые, пока в конце концов их не поглотила тьма. Так девочки покрывают черной краской навощенную страницу дневника, разрисованную целой радугой оттенков, чтобы потом процарапать поверх рисунок острием зубочистки.

— Вы меня помните? — спросила Когти.

— Я не помню точно, в какой день вы заходили, но помню, как мой муж задел вашу сумочку… У нас сегодня хорошие мандарины. Попробуйте, — и владелица лавки протянула тарелку, на которой лежали некрупные фрукты с тонкой кожурой.

— Спасибо, не стоит. Я не люблю кислое.

— О нет, у нас мандарины сладкие, прямо как мед.

— Ну тогда я, пожалуй, попробую. — Чтобы не обидеть продавщицу, Когти взяла мандарин с тарелки и сняла с него кожуру, надеясь, что он и правда не кислый. Фрукт оказался даже слаще, чем обещала хозяйка лавки. Дольки мандарина лопались у Когти между зубами, язык накрывал их, и прохладная сладость наполняла рот, вызывая прилив серотонина. Когти глядела на бабушку и внучку, и они казались ей невероятно трогательными. Она очень любила наблюдать за людьми, над которыми не довлела темнота. Людьми, которые пустили корни под лучами солнца, там, где нет сырых расщелин, поросших мхом. Вот бы можно было заполучить что-то, если долго-долго рассматривать… Вот бы насладиться чувством причастности к таким людям хоть на мгновение.

Думая об этом, Когти тут же смутно осознала, что нелепое стремление к счастью является всего лишь попыткой заглушить влечение, которое она испытывала по отношению к доктору Кану. Зависть к семье, такой теплой и нежной, словно только что пропаренные рисовые пирожки, напоминала ей о собственном печальном положении. Даже будь она не специалистом по борьбе с вредителями, а обыкновенной женщиной, влечение к молодому врачу все равно было бы непристойным: она ведь намного старше… Хотя, с другой стороны, занимайся она другим делом, они бы не встретились.

— Дедушка, должно быть, поехал за товаром. — Когти посмотрела на девочку. Та испачкала руку фиолетовыми чернилами, и казалось, что у нее синяк.

— Да нет, какие закупки в последнее время. Торговля идет плохо. Он поехал на собрание своей ассоциации.

— Я уверена, что скоро начнутся протесты против гипермаркетов.

— Именно. Власти объявили этот район охраняемой зоной малого предпринимательства, но на самом деле давно сговорились с крупными корпорациями. Мой муж возглавляет ассоциацию мелких торговцев и оказался между двух огней. Не самое завидное положение. Его вызывают очень влиятельные люди, не обходится и без скрытых угроз. На словах они призывают к согласию и обещают обо всем позаботиться, но по сути хотят сказать: не послушаешь нас, пеняй на себя.

— Но вы ведь не особенно пострадаете, поскольку гипермаркеты строятся за километр отсюда.

— Да, но люди прямиком поедут туда. Там есть парковки, там принимают карточки, а внутри есть игровые площадки для детей. Я думала продать лавку, как только откроются гипермаркеты, но кому она нужна, когда бизнес идет так плохо? К тому же муж, как председатель ассоциации, взял на себя определенные обязательства, так что нам непросто. — И женщина вздохнула.

Когти не знала, чем помочь матери доктора Кана и всей его семье, кроме как купить у них фруктов. Поэтому она попросила вязанку мандаринов. Восемь тысяч вон за упаковку из десяти штук — это не так дешево, но она с готовностью открыла кошелек. И тут рядом с ней упала тень.

Когти перестала отсчитывать купюры; пальцы замерли в воздухе, по спине пробежал холодок, на висках выступили капельки пота. Она незаметно скосила взгляд и увидела профиль Быка. Он стоял почти вплотную к ней и перебирал хурму.

— У вас есть мягкая хурма? — обратился он к хозяйке, игнорируя Когти.

Она избегала смотреть на него, но по голосу поняла, что Бык усмехается.

— На следующей неделе привезут. Но если возьмете эту и подержите пару дней, она станет мягкой.

— Это не то же самое. Придется прийти еще раз.

Бык сделал вид, что раздумывает. Когти заплатила за мандарины и взяла пакет. Пробормотав, что еще вернется, она пошла прочь.

«Не беги, пусть мальчишка думает, что ты никуда не торопишься. Но так, чтобы он тебя не догнал. — Потом она засомневалась: — Может, мне стоило остаться? Не подвергла ли я опасности ту семью? Бык ведь видел девочку? Или мне мерещится то, чего на самом деле нет, и мальчишка просто хочет сбить меня с толку?» Но когда у специалиста по борьбе с вредителями говорят инстинкты, к ним стоит прислушаться. Умнее было бы заставить Быка следовать за ней, уменьшив риск для гражданских. Ясно, что он явился сюда из-за нее: в этом районе он обычно не работает.

Пока ее терзали все эти мысли, Когти почти дошла до выхода с рынка. И в этот момент кто-то ухватил ее за плечо. Инстинктивно она начала разворачиваться, замахиваясь пакетом с фруктами, но услышала сигнал проезжавшего рядом велосипеда и успела взять себя в руки.

— Куда это вы убегаете, Бабуля? — Бык заметил, как дрожит рука, в которой Когти держала пакет. Свободную руку она уже запустила в карман куртки. Бык лучезарно улыбнулся: — Сделаете это на глазах у всех? Прямо здесь?

Когти кивнула на магазинчик, закрытый на ремонт, и они свернули в переулок рядом с ним.

Когти положила пакет с мандаринами на стул, стоявший у заброшенного магазинчика, и постаралась перевести дух. «Если появится ощущение, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди…» — вспомнила она голос доктора Кана. Именно это сейчас и случилось — сердце билось почти снаружи. Она слышала, как пульсируют внутри мышцы, нервы и все органы, включая желудок, куда совсем недавно она отправила мандарин. Когти сосредоточилась на том, как голос доктора Кана, словно река, разливается по телу, наполняя ее спокойствием. Сердце, рвавшееся наружу, восстановило обычный ритм.

— Давай я спрошу тебя напрямую. Это ты перешел мне дорогу?

— Бабуль, а может, сначала покажешь мне руки? — Бык поднял обе ладони, демонстрируя, что не собирается устраивать бой около рынка, хотя сейчас рядом никого не было.

Когти достала руку из кармана, держа нож наготове.

— Это ты избавился от старика, невинного человека? Чтобы насолить мне?

— Я не собирался тебе насолить. Но да, я его убрал.

— Ладно. Следующий вопрос. У тебя проблемы со зрением?

— Ты про это? — Бык снял очки «Свисс-флекс» в оправе цвета дуба. — Не-а. Зрение стопроцентное. Это для маскировки…

Первый удар, который нанесла Когти, пришелся по левой щеке. Удар был быстрым, крепким и уверенным, и настолько сильным, что обычный человек свалился бы на кучу мусора за спиной. Но Бык лишь слегка пошатнулся и уронил очки.

— Неужели ты не в состоянии уклониться от удара?

— Бабуля, я просто даю тебе возможность выпустить пар. Ну как, стало лучше?

— Нет. — Когти следила, как Бык наклоняется, поднимает очки и стряхивает с них грязь. — Я бы ничего не имела против, будь тот человек свидетелем или участником одной из твоих разработок. И сколько раз ты расправлялся с гражданскими, которые никаким боком не причастны к делу?

Бык отвернулся и сплюнул кровь.

— Ну точно не в первый раз. И на самом деле он был причастен.

— Он тебе мешал?

— Нет. Но из-за него ты не смогла вовремя нанести удар. — Бык с явным удовольствием уставился на замершую Когти. Его слова ошеломили оперативницу, и лицо у нее сначала побагровело от гнева, а потом посерело. — Я просто не одобряю проволочек, — продолжил он. — Может, правильнее будет сказать, что они меня раздражают? На твое решение повлияла куча мусора на тележке.

— А тебе не приходило в голову, что меня беспокоили не мусор и не тележка, а человек, который ее толкал?

— Об этом я и говорю. Зачем ты стала помогать постороннему в такой момент? Человеческая натура? Нравственный долг? Полная чушь. С каких это пор тебя волнует подобная ерунда? Или ты увидела в нем себя, старую и слабую? Как ты можешь быть такой двуличной? И это после того, как ты всю жизнь занимаешься нашим делом! — Голос у него был возмущенный, но взгляд выдавал веселье. Бык напоминал ребенка, внезапно обнаружившего давно забытую игрушку, с которой он когда-то играл, на чердаке. — А может, тебе показалось, что ты и есть самый крошечный, тонкий и потрепанный кусок картона в этой огромной куче барахла?

С каждый словом, отдающимся у нее в суставах, Копи все сильнее сжимала челюсти. Мертвых или умирающих людей она видела чаще, чем принимала пищу, и не собиралась убиваться по дряхлому старьевщику. Скоро она забудет о том, что ее попытка помочь навлекла на старика скорую кончину.

— Я бы все исправила и завершила работу через пару дней. Разве ты не понял, что начисто лишил меня этой возможности?

Едва заметная ухмылка на лице Быка намекала, что он вовсе не был уверен в ее успехе, даже если бы не вмешались обстоятельства.

— Ну конечно, обвини меня в своем провале. Тебе ведь лучше, когда есть отговорка?

Когти вновь схватилась за нож. Почувствовав привычную рукоять, она немного успокоилась, открыла пакет и разорвала сетку с фруктами:

— Возьми мандарин.

Мандарин? Сейчас? Не заботясь о том, что выглядит как обычная заботливая бабушка, над чем и насмехался Бык, она достала мандарин и кинула его парню. Мандарин на ощупь был холодный, как фруктовое мороженое.

Бык поднес мандарин к распухшему лицу.

— Можно теперь я задам вопрос?

— Не стесняйся.

— Значит, это они? Хозяйка лавки и ее внучка?

Когти выронила пакет, и высыпавшиеся оттуда мандарины покатились к ногам Быка.

— Я прав. Это они. Люди, из-за которых ты так распереживалась. Или дело вовсе не в них, а в другом человеке, который для тебя важен.

«Видимо, вам есть перед кем покрасоваться».

Он знал. Бык знал, кто ей нужен и кого она хотела слушать. Он знал это лучше нее самой. Внезапно у Когти перехватило дыхание, как от приступа астмы.

— Ты хоть представляешь, насколько смешно выглядишь? — продолжил Бык.

Она не могла сказать, что именно ее сейчас терзает больше: страх или стыд.

— Не понимаю, о чем ты. В любом случае это не твое дело.

— А почему бы и нет? Надоело, что ты ходишь тут с идиотской улыбочкой.

Она в упор встретила рассерженный взгляд Быка. Он был всего-то на несколько лет моложе доктора Кана, но она не могла смотреть на коллегу теми же глазами, которыми смотрела на врача. Наконец мысли прояснились, и Когти со всей четкостью осознала, в каком положении оказалась.

— И все-таки это мое дело, — выдавила она. — Не знаю, что ты себе напридумывал, но не равняй этих людей со старьевщиком. Если хоть волос упадет с их головы, ты покойник. Я об этом позабочусь. — Она уже практически кричала. — Чего ты добиваешься? Зачем выносишь мне мозг? Если у тебя есть ко мне вопросы, решай их со мной, не тащи случайных людей.

— Чего я добиваюсь? Сам не знаю. А чего бы мне добиваться? — Бык сделал шаг вперед и раздавил мандарин. Цитрусовый аромат разлился по всему переулку. — Люди часто спрашивают, чего хотят другие, не задумываясь о том, чего хотят сами. Ты хоть знаешь, что сейчас делаешь? Тебе даже не понять, что к чему, но ты продолжаешь идти дальше.

Бык приблизился к ней, и Когти на всякий случай схватилась за нож. Если что, она отрежет ему язык, чтобы не трепался.

— Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь, — продолжил Бык. — Я назвал тебя смешной не потому, что ему тридцать шесть, а тебе шестьдесят пять. Это прекрасно — влюбиться в того, кто годится тебе в сыновья. И пусть другие негодуют и говорят, что это омерзительно и что ты сошла с ума. Но в конечном итоге, когда вы оба состаритесь, возраст не будет иметь значения. Ты имеешь право смотреть на него и думать о нем. — Проходя мимо нее, Бык наклонился и прошептал: — Но не заслуживаешь этого.

Резкий аромат мандаринов заглушил запах папоротника, но когда Когти подняла глаза, Быка уже не было.

Как только она вошла в квартиру, Гиря тут же учуяла запах из пакета и пошла следом за хозяйкой. Но не потому, что аромат цитрусовых дразнил ее аппетит, просто он был новым. Когти поняла свою ошибку: раз уж они живут вдвоем с Гирей, следовало выбрать такого угощение, которым можно поделиться с питомицей. Кормить собаку кислыми фруктами нельзя. В прошлый раз, принеся персики, Когти на всякий случай справилась в Интернете и обнаружила массу предупреждений: «Не кормите своего щенка персиками». Тогда Когти решила последовать советам и теперь смутно вспомнила, что в списке продуктов, которые нельзя давать собакам, вроде фигурировали виноград и мандарины.

Персики. А что она с ними сделала? Когти совершенно про них забыла. После того как она отдала один старику, должно было остаться три. Нет, мать доктора Кана дала ей с добавкой, значит, их четыре штуки. Когти решила не угощать персиками Гирю, но теперь не могла вспомнить, съела ли остальные фрукты и когда.

Когти открыла холодильник. Поскольку она жила одна и ела мало, холодильник у нее был небольшой — всего на триста литров. Двадцать лет назад, когда она его покупала, такой объем считался средним. Нынче не найдешь холодильника меньше чем на пятьсот литров. Молодожены, выбирая технику для дома, начинают с восьмисотлитровых моделей с отдельными дверцами в каждой секции. Модели поменьше годятся разве что в качестве дополнительных, для хранения маринованной капусты кимчхи. Чем крупнее становятся холодильники, тем больше продуктов пропадает и отправляется на выброс. Когда восьмисотлитровые холодильники только появились в продаже, Когти подумала, что в таком можно временно хранить тело, от которого не удалось избавиться сразу. Но, конечно, она не стала покупать огромный холодильник. Когда крышки контейнеров с соленьями покрылись ледяной коркой, мастер заявил ей: «Для этого холодильника запчасти больше не выпускают. Пора приобретать новый». Но она неизменно качала головой, возражая, что он ведь еще морозит, и мотор не такой уж шумный.

Запчасти больше не выпускают.

Сломано. Устарело.

Пора от этого избавиться.

Говорю вам, он долго не протянет.

Заменить.

Когти изучила содержимое холодильника. Он был почти пустой, если не считать кимчхи и пары пакетов с закусками. Работая по нерегулярному графику, она забывала даже про эту скудную провизию, и большая часть продуктов пропадала. Вот и теперь можно выбросить все содержимое. Она открыла контейнер для фруктов и овощей.

Ну вот же они, три бурые раскисшие кучки, которые когда-то были персиками. Они были на грани перехода в жидкое состояние. Придя домой, Когти, должно быть, съела одну штуку и тут же забыла про остальные.

Когти открыла пакет для пищевых отходов, чтобы избавиться от некогда сладких, освежающих, спелых фруктов. На пике своей зрелости они должны были ублажить чей-нибудь рот, но теперь от них несло кислятиной и гнилью. Когти взяла один из персиков, и он тут же развалился и потек. И всего лишь оттого, что она приложила минимальное усилие, отделяя плод от стенки контейнера. Пришлось выуживать персики по кусочкам, отскребая ногтями приставшую к пластмассе шкурку. Фрукты намертво прилипли к боковой стенке, словно были навеки связаны с наледью, захватившей холодильник. В нос ударил запах гнили, глаза защипало. Немного погодя плечи у Когти начали подрагивать, и она тихо застонала. Собака подошла к ней и негромко гавкнула, утешая хозяйку.

Глава девятая

Струйки белого дыма поднимались в воздух и переплетались друг с другом, словно руки матери, обнимающей ребенка. Рю взглянул на дым, потом на Чо и ребенка. Струи соединились в неразделимое облачко, а потом исчезали. Когти молча наблюдала за Рю. Его лицо выражало не столько горе и боль, сколько застарелое сожаление о неисполненном долге. В то время как Когти молилась сначала о прощении, а уж после — за упокой душ погибших: «Мне так больно смотреть на него, на его темный костюм и белую повязку на рукаве, на его напряженные плечи, прямую спину и ноги. Мне так хочется положить руку ему на плечо и прижаться щекой к его спине — прости меня не только за то, что хочу это сделать, но и за то, что думаю об этом».

Она не впервые видела Рю в официальном костюме. Обычно он надевал светлосерый или синий костюмы, но только в те дни, когда предстояла встреча с очень важными и влиятельными клиентами. На разные случаи у него был целый набор визиток: такая-то корпорация, такая-то сфера деятельности, такая-то продовольственная компания. На всех визитках он значился в статусе директора. Называл ли он себя директором малой семейной фирмы или подставной компании, меняющей вывески каждый день, стоило ему, облаченному в костюм, протянуть карточку, как люди начинали слушать его гораздо охотнее. Когти это казалось странным, ведь ни один из клиентов ни на секунду не верил, что Рю возглавляет какую-то корпорацию. Богатые и влиятельные люди обращались к нему, потому что не хотели сами марать руки. Те же, кто происходил из иных слоев общества, отдавали ему все, что имели, в отчаянии, умоляя и унижаясь.

В конце концов Рю заключил договор с посредником, который занимался импортом и военными поставками, и заполучил визитку, на которой в две строчки значилось: «Санэпидемконтроль» и «Уничтожение вредителей». Впрочем, те, кто к нему обращался, уже знали, чем он занимается и какие пожелания может реализовать, от каких проблем избавить и о чем позаботиться.

Его небрежное «неплохо» действовало на Когти как заклинание, хотя к тому времени она уже взяла на себя половину работы. Прошло четыре года с того дня, когда она вспорола горло американскому солдату, и Рю обучил ее всем известным ему премудростям ремесла.

Чо в работе не участвовала, даже не пыталась. Она была обычной домохозяйкой. Ее призвание состояло в том, чтобы рожать и воспитывать детей, не спрашивая мужа, где и как он зарабатывает деньги. Она была молчалива и бесконечно терпелива и не пыталась вникнуть во все подробности того, чем занимался Рю. Однако она знала достаточно, чтобы понять: работа у него не только нечистая, но и очень опасная. Чо безропотно приняла Когти в качестве помощницы Рю и не жаловалась на то, сколько времени ее муж и девочка, которую тот когда-то подобрал на улице, проводили вне дома. И даже когда девочка выросла и уже больше не была ребенком, Чо продолжала готовить ужин для них обоих, хотя никто не мог дать гарантию, что однажды они не вернутся домой как пара. Будучи глубоко беременной, Чо по-прежнему обстирывала их, но, глядя, как в тазу с водой переплетаются белье Рю и носки девочки, не могла не испытывать осуждения. И все же ради будущего ребенка заставляла себя улыбаться.

Однако Чо не всегда удавалось сохранять спокойствие. Когти видела, что порой уголки губ улыбающейся Чо дрожат от сдерживаемого гнева, и старалась пореже смотреть на Рю. Когда Когти наконец научилась работать в одиночку, она попросила отдельное жилье.

— Ты столько сделала для нашего бизнеса, и мне неловко, что я до сих пор не выделил тебе твою долю, — начал Рю. — Устроить тебя где-нибудь не составит труда. Но как и где молодая девушка сможет жить сама по себе? Если девушка твоего возраста будет жить одна, люди решат, что она легкого поведения. Да и свободно перемещаться будет труднее. В конечном итоге это может сказаться на бизнесе. Неужели тебе так неудобно жить с нами, даже в той большой комнате на втором этаже? Наверное, просто надоело слушать, как малыш кричит день и ночь.

«Дело не в этом, — могла бы сказать Когти. — Дело в тебе».

— Мне неудобно, что твоя жена…

Рю велел ей обращаться с Чо как с сестрой, поскольку разница в возрасте у них была всего пять лет. Но Когти все-таки держалась почтительно, чтобы создать внутренний барьер и не дать себе проникнуться чувствами к Рю.

— Сколько раз повторять, что отвечать надо прямо и по делу?

Когти вздрогнула от назидательно-строгого тона. Она подняла глаза и увидела, как Рю зажал между губ сигарету. Тогда Когти взяла коробок и чиркнула спичкой, надеясь, что рука дрожит не слишком заметно, и постаралась как можно убедительнее произнести:

— Мне неудобно быть для вас обузой.

Она подавила свои чувства и подобрала более приемлемое определение: обуза. Каждое проведенное рядом с Рю мгновение отпечаталось у нее в голове, в руках, конечностях, спине, шее. Запах травы и пороха в глухом лесу, где он учил ее стрелять. Его прикосновение, когда он, стоя позади, выправлял ей осанку и говорил: «Стой прямо, руку подними повыше». При этом он подталкивал ее голени мыском ботинка: «Расставь ноги, голову вверх». Ее осанка и телодвижения были вылеплены его руками. И хотя в реальной работе большинство навыков ей не пригодилось, она послушно пригибалась, или лежала плашмя, или висела вниз головой, непреложно исполняя все указания Рю.

И если иногда она все-таки нарушала эту непреложность, то в таких случаях, как сейчас: с помощью маленькой хладнокровной лжи.

— И всего-то? — отмахнулся Рю. — Положить на стол лишнюю ложку к обеду — это не обуза. Ты работаешь только на меня, и от тебя толку во много раз больше, чем затрат на твою кормежку. Так что не волнуйся.

Да ведь дело вовсе не в кормежке! Как он может не замечать страданий собственной жены? Или просто притворяется, что ничего не видит? Когти подавила желание тяжело вздохнуть.

— Мне будет сложнее, если ты будешь находиться в другом месте, — заявил Рю. — Так что прекрати дурить.

Когти понимала, что его серьезный тон и выражение лица продиктованы стремлением удержать не женщину, а лишь полезного работника, подручного. Но где-то в глубине ее сердца разлилось тепло.

— Я же не собираюсь уходить.

— Все равно. Ты будешь приезжать сюда? Ради такой работы? В этом нет смысла. Не заставляй меня пожалеть о том, что я потратил время на твое обучение.

— Не беспокойся, я не нанесу тебе удар в спину после всего того, что ты для меня сделал. Я не собираюсь открывать собственную компанию и уводить у тебя клиентов. Мы можем и дальше работать вместе…

— Об этом я не беспокоюсь. Я знаю, что ты ничего подобного не сделаешь. Потому что тебе…

— Потому что мне?.. — Когти поставила на стол стеклянную пепельницу, опасаясь услышать: «Потому что тебе нужен только я».

— Неважно. Но больше мы это обсуждать не будем. — И Рю в раздражении размял сигарету.

Вошла Чо с десятимесячным ребенком за спиной и поставила на столик рядом с ними тарелку с фруктами. Она двигалась бесшумно, и когда керамическая тарелка опустилась на стеклянную столешницу, не раздалось ни звука. Взгляд Чо, должно быть, выражал спокойствие и доброту, но Когти не посмела поднять голову и посмотреть на жену Рю. И в то же время она испытала облегчение, что в тот момент, когда Чо вошла, голос у Рю был таким суровым. «Ты все видела? Я не виновата. Это твой муж не отпускает меня. Так что не смотри на меня так, будто злодейка здесь я. Я никогда не произнесу вслух того, о чем не смею и мечтать… даже если тебя тут не будет».

А потом Чо и ребенка не стало.

Однажды Рю и Когти вернулись из пятидневной командировки и обнаружили тело Чо с ребенком на руках в комнате Когти на втором этаже. Ей нанесли шесть ножевых ударов: в спину, грудь, руки и ноги. Но причиной смерти, судя по всему, стал удар тупым предметом по затылку. Похоже, Чо загнали в угол около входной двери, и вместо того, чтобы броситься к телефону в гостиной, она перехватила ребенка со спины на руки. У Чо не было возможности вырваться из квартиры мимо нападавшего, поэтому она, истекая кровью и прижимая к себе ребенка, побежала в комнату Когти и заперлась там. На окне с одной стороны были установлены металлические решетки, а с другой — защитный экран. Чо, должно быть, попыталась его снять: с полуоторванного экрана свисали тупые ножницы из набора Когти. Но Чо не успела закончить, потому что дверь проломили чем-то вроде ручного топорика, и она инстинктивно бросилась к ребенку, которого оставила на кровати. Понимая, что все кончено, она изо всех сил прижала к себе дитя в благородном порыве избавить его от страданий. У ребенка не было никаких ран; видимо, он даже не успел закричать. Квартира находилась в густонаселенном районе, но даже если кто-то и проходил в этот момент мимо и слышал, как плачет ребенок, то наверняка решил, что дети постоянно плачут, потому что хотят есть, или замерзли, или просто устали. Нападавшие положили тело ребенка рядом с матерью, возможно отдавая последнюю дань почтения мертвым, и накрыли дитя руками матери, пока не наступило посмертное окоченение.

— Я же говорила тебе! — Когти стукнула Рю в грудь. — Я говорила, что надо все бросить и поспешить домой.

Но даже если бы они вернулись домой с полдороги, едва заподозрив неладное, пришлось бы гнать на машине несколько часов. И они все равно не успели бы спасти мать и дитя.

На второй день задания Когти объявила, что им лучше уехать. Рю, как обычно, вечером позвонил жене, чтобы послушать лепет ребенка, но Чо не взяла трубку. Рю удивился, а Когти сразу забеспокоилась, заподозрив неладное. Ее партнер, не дрогнув, остался следить за домом объекта, а сама она отправилась к магазину, находившемуся в ста метрах на окраине района, и еще раз попыталась дозвониться из автомата, но безуспешно. Ей не давала покоя мысль, что Чо с ребенком могли угореть от старой печки или подвергнуться грабежу. Когти считала, что причиной любого несчастья с Чо станет ее несбыточная мечта о том, что каким-то невероятным образом, оставшись без жены и без ребенка, Рю будет полагаться на нее. А значит, она не могла допустить, чтобы Чо попала в беду.

Поначалу, когда Когти забеспокоилась, Рю только отмахнулся. По его словам, Чо могла не взять трубку просто потому, что была занята с ребенком или случайно забыла телефон около детской кроватки. А когда Когти начала звонить каждый час и, не добившись ответа, предложила вернуться, он обвинил ее в том, что она отвлекается от задания, оставила свой пост. Рю предупредил: если она еще хоть раз пойдет звонить, он сам вырвет ей ногти. Возможно, так он подавлял нарастающее беспокойство. Объектом заказа был довольно влиятельный политик, работу оплатил могущественный человек, и Когти отчетливо понимала, что остановиться на полпути не получится. Не выполнив заказ или провалив задание, они потеряют не только репутацию и деньги. Никто не сможет гарантировать им безопасность.

Теперь ее крики перешли в вопли, и она все сильнее колотила Рю в грудь. Как ей казалось, это поможет скрыть, что подспудно она желала Чо смерти, лишь прикидываясь верным и заботливым членом семьи.

Рю давно подозревал, что его процветающее предприятие однажды рикошетом ударит по семье. Он понимал: чем больше крови остается у него на руках, чем больше успешно завершенных заказов, тем выше количество людей и организаций, для которых он сам становится целью. Он рассматривал различные варианты, например переехать в другое место или нанять охрану для дома. Или же частично посвятить жену в подробности своей опасной профессии, чтобы она не злилась и не пугалась, когда надо проявлять бдительность.

Этот последний заказ был самым крупным и важным в карьере Рю. На сей раз он даже подумывал о том, чтобы по завершении дела перевезти жену с ребенком куда-нибудь подальше, за океан, ради их же безопасности. Но пока у него не было четкого плана, и он мог лишь попросить Чо никому не открывать дверь, даже продавцам косметики или книг, даже главе районной женской ассоциации и полиции. Сколько бы Рю ни размышлял, единственный способ уберечь близких от опасности заключался в том, чтобы никому не рассказывать об их существовании. Это ему следовало сделать еще в те дни, когда он управлял магазином. Но он вовремя не продумал план, поскольку никак не ожидал, что эта часть его работы станет самой главной.

Теперь, когда заказы сыпались один за другим и бизнес быстро расширялся, Рю не собирался останавливаться. По мере того, как росли масштабы заказов и запросы, он становился все более дерзким и бесстрашным. О жене и ребенке он думал не больше, чем о фотографии в рамке под стеклом, и не позаботился об их защите, что и привело к трагедии. Теперь Чо и малыш навсегда застынут в той рамке.

Развеяв прах близких над рекой, Рю долго не возвращался домой. Когда он наконец появился, то сразу повалился на диван в гостиной и молча пролежал там много часов. Он не вставал даже переодеться или попить воды, и Когти, решив, что он спит, все это время сидела напротив.

Наконец Рю приоткрыл глаза, их с Когти взгляды встретились. Он схватил рамку с фотографией жены и ребенка и швырнул на пол. Рю был пьян, так что точность и скорость броска не составляли и десятой доли от обычных. Тем не менее, прежде чем Когти успела перехватить рамку, та упала и разбилась у ее ног. Разлетевшиеся осколки впились ей в щеку. Если бы Когти прыгнула навстречу тяжелой рамке, та врезалась бы прямо ей в ноги. Когти восприняла это как сигнал, что вина за все ошибки и трагедию с Чо лежит на ней.

Когти встала с дивана и принялась собирать осколки, думая при этом, что Рю не так уж неправ, если считает ее виноватой.

— Оставь это. Поранишься, — прохрипел Рю.

Когти издала полусмешок-полувздох и тут же прикрыла рот ладонью. Как можно смеяться в такой момент, даже если это смех отчаяния? Она часто получала порезы или переломы, выполняя приказы Рю, а то и он сам наносил ей раны. А теперь переживает из-за какой-то царапины от стекла? Это и раной-то не назовешь. В свете горящей лампы Когти собрала все до единого осколки и сложила их в пустую коробку. Фотографию вытащить в целости не удалось, так что Когти оставила ее. Восстановить снимок по фрагментам все равно вряд ли удастся.

Когти села обратно на диван. Держалась она напряженно, будто кол проглотила. Глядя на нее, Рю с горечью заметил:

— Да не сиди ты так. Пойди поспи. — В конце фразы его голос дрогнул. Услышав это, Когти отправилась на кухню и принесла Рю ячменного чая. Когда она протянула чашку Рю, он долго смотрел ей в глаза, прежде чем взять напиток.

Пока он пил чай, Когти смотрела себе под ноги. В такие моменты чувство вины еще сильнее терзало ее, сердце заходилось при виде самых обыденных жестов, как, например, сейчас, когда Рю глотал чай. Ее чувства к партнеру следовало искоренить раз и навсегда.

— Ты меня не слушаешь. Тебе будет понятнее, если я прямо скажу, что хочу побыть один?

— Знаю. Прости, но это как раз невозможно.

— Я не собираюсь наложить на себя руки. Иди поспи или делай что хочешь.

— Если ты…

«Если ты ляжешь, то и я пойду». В самый последний миг Когти проглотила ответ. В такой день она чуть не послала его спать в комнату, где больше не было Чо, в кровать, которую он делил с женой, рядом с опустевшей колыбелькой. Но она не могла предложить ему свою комнату на втором этаже. Хоть Когти и вытерла почти всю кровь и разложила вещи по местам, но именно там Чо лишилась жизни. Девушка и сама не представляла, сможет ли когда-нибудь заснуть в той комнате. Впрочем, она могла поспать и в комнатушке за кухней, но не хотела уходить, пока Рю в таком состоянии.

— Я останусь там, где мне надо.

— Тогда уйду я.

Он поднялся и направился в библиотеку. Когти не смогла заставить себя последовать за ним и осталась сидеть, сжав колени и глядя на опустевшее место на диване.

Когти очнулась ото сна и поняла, что она уже не на диване: в полутьме виднелись узорчатые кремовые обои. В какой-то момент ее перенесли из гостиной… но куда? Это не ее комната. Когти лежала под одеялом на боку и чувствовала на плече чью-то тяжелую руку. Она высунула из-под одеяла палец и обнаружила, что он перебинтован.

— Спи. Сейчас всего четыре утра, — пробормотал Рю прямо ей в шею.

— Ты только… — неуверенно начала она, будто обращаясь к самой себе. — Ты только скажи, и мы обо всем забудем.

Произнося эти слова, Когти и сама осознавала их пустоту. Они с Рю оба понимали, что уже перешли ту глубокую реку, что разделяла их, и плот, на котором можно было бы вернуться, давно разбит. Они зашли слишком далеко, и прежними им никогда уже не быть. Если они решат выйти из бизнеса, то им с удвоенной силой будут пытаться отомстить, действуя все более жестко. Они были связаны с высокопоставленными людьми, и если самовольно разрушить эти отношения, Когти и Рю придется скрываться до конца жизни.

Пройдя столь долгий путь, не имело смысла пытаться спасти свою шкуру. Да и не было причины оставлять бизнес, поскольку они так и так вынуждены были все время рисковать жизнью. Раз уж машина, в которой они с Рю сидят, начала разгоняться, она остановится, только если закончится топливо или она перевернется. А в конце их ждет край пропасти, куда они канут, чтобы разлететься вдребезги. В тот краткий миг, пока они еще парят в воздухе над пропастью, их жизнь будет прекрасной. А потом они рухнут на валуны и разобьются.

— Я выправлю тебе новые документы и билет.

Она кожей ощущала голос Рю, его рука лежала у нее под головой. Когти быстро поняла, что он имеет в виду, и сразу переменила тон:

— Нет, не нужно. Я слишком далеко зашла и останавливаться не буду.

«Если ты решил от меня отделаться и умереть в одиночестве, то с таким же успехом мы можем отправиться на тот свет вместе. Мы оба попадем в ад, рука об руку, и ни один из нас не окажется там, куда отправились Чо с ребенком».

Наверное, это был их способ скорбеть. Поцелуй случился сам собой, без неубедительных извинений или разрешений. Две руки сплелись в жесте памяти, отчаяния и горя. На первый взгляд казалось, что они слились воедино, но это совершенно очевидно, категорически было не так. И если в тот момент они оба решили не умирать, то только чтобы продолжать жить настоящим, чтобы убедиться: партнер еще продолжает дышать. И поэтому, хоть Когти и стала к Рю ближе некуда, как мечтала когда-то, ей не верилось, что теперь они пара. Они занимались любовью с теплотой и нежностью, но эти чувства были частью скорби.

— Может, нам стоит нанять несколько новых сотрудников, — сказал Рю.

— Прямо как в настоящей фирме.

— Я стану президентом, а ты — вице-президентом.

— Если меня так резко повысить, может голова закружиться.

— Ты станешь президентом, если я умру первым.

— Если это случится… — Когти смолкла.

Последует ли она за Рю?

— Я посажу подставного директора, — сказала она вместо этого. — Руководящие должности не для меня.

— Как хочешь. Но самое важное…

Так они лежали под одеялом, обмениваясь благодушными шуточками, шевеля пальцами ног, расслабленные, как никогда.

— И давай у нас обоих не будет ничего, что нужно защищать, — подвел итог Рю, крепко ее обняв.

Когти молча слушала его. Ей и в голову не пришло, что это не самое уместное предложение: ведь только что Рю сжал ее в объятиях. Но если он так говорит, значит, так и надо. И его объятие могло означать, что траурный ритуал создал нечаянный жар в их телах, а могло и указывать, что это первый и последний раз, когда они так близки.

Наверное, где-то в доме раскрылось окно, потому что детали погремушки, висевшей над колыбелькой, тихо зазвенели, стукаясь друг о друга. Этот звук напомнил ей детский плач.

«Давай у нас обоих не будет ничего, что нужно защищать».

Слова, которые когда-то произнес Рю, эхом звучали у нее в голове, когда она брала из рук Решалы папку с новым заданием.

Как всегда, Решала подобрал все необходимые материалы. Он также подчеркнул, что хоть в этом и нет нужды, поскольку Когти фактически основала агентство, но директор Сон просит выполнить это последнее задание с особой тщательностью. Без единой ошибки, чтобы достойно завершить карьеру.

— Понимаете меня, Крестная? У вас есть какие-нибудь вопросы?

— Все ясно. — Она без энтузиазма покачала головой. — Только одно непонятно: кто сделал этот заказ? Цель не кажется мне важной.

— Вы так говорите, будто мы принимаем заказы только на важных персон. Меня, как обычно, в подробности не посвятили.

— Ну, если тебя не посвятили в подробности, наверное, объект и правда не из простых. Хотя, судя по данным и профессии, не похоже, чтобы у него были связи на самом верху.

— Вы же знаете, всякое бывает.

Решала был прав. В этом деле человек мог стать целью не потому, что имел отношение к сильным мира сего; иногда он исполнял роль камушка, который попался под ноги важной персоне. Когти пролистала отксерокопированные страницы. Голос ее не дрогнул, но на фотографии она увидела лицо отца доктора Кана. Если личная неприязнь тут ни при чем, причиной стало его положение председателя ассоциации малого бизнеса. А это означало, что заказ исходит из крупной корпорации, которая захватила торговые площади на рынке. И это все затрудняло. Даже если Когти примет меры против клиента, сделавшего заказ, над ним окажется кто-то еще и еще. Очередные клиенты будут множиться, как новые клетки при делении, и в конце концов отследить заказ не удастся. Когти и раньше не пыталась установить, кто на самом деле стоит за заказом, даже когда была на пике карьеры. Как ни жаль, нет ни единого шанса спасти отца Кана.

— Если для вас задание слишком трудное, я могу подобрать другое. Что-нибудь полегче для понимания, простое, чтобы сразу были видны грязные мотивы объекта. — Говоря это, Решала даже не пытался скрыть отчаяние: если Когти откажется, кому он поручит заказ?

Похоже, сам клиент оставил комментарий под снимком: «Поскольку он коммерсант и часто общается с покупателями, хорошо бы выбрать ординарного, приветливого, немолодого исполнителя, желательно женщину». Работающих специалистов старше пятидесяти осталось совсем немного, и они действовали не слишком активно; было в агентстве и некоторое количество женщин-специалистов, но пожилая работающая женщина была только одна.

— Нет, я возьмусь. Не надо отдавать дело. Если отдашь, я заберу у тебя сережки — вместе с ушами, конечно. — В мочках Решалы красовались серьги с бриллиантами по полкарата.

Решала прикрыл уши и отступил назад.

— Перестаньте, Крестная, вы меня пугаете. Я не заслуживаю такого отношения. Это уж слишком. Так можно обращаться разве что с бывшим любовником.

— Кстати, от парочки своих бывших любовников я тоже отделалась. Хотя носила ребенка одного из них. Желаешь узнать подробности?

— Умоляю, не надо. — Решала отвел взгляд, словно в крайнем смущении, и удалился на кухню.

Перед уходом Когти сложила пополам портрет отца доктора Кана и убрала его в сумочку.

Как разобраться с ним максимально безболезненно?

Все мысли Когти были об этом. Если она не выполнит заказ, его передадут кому-нибудь еще, а тот уже не станет думать о том, как сократить мучения председателя ассоциации. Поэтому она и взялась за это дело, хотя финал бы предопределен.

Цена заказа никак не проясняла его происхождение. Она была слишком велика для сведения личных счетов, но слишком скромна для крупной корпорации, пытающейся разобраться с мелкими предпринимателями, покончить с их ассоциацией и пропихнуть строительство гипермаркета. Это сбивало с толку — так путается перспектива на заднем фоне картины, если убрать линию горизонта.

Старший Кан был всего лишь председателем ассоциации мелких торговцев, и вряд ли он мог шантажировать власть имущих, используя компрометирующую информацию. Да он и не был активистом: обратился в Национальное собрание за разрешением провести пресс-конференцию и потребовать провести реформу закона о развитии оптовой и розничной торговли. Он всего лишь хотел обратить внимание властей на проблему, а также заявил, что проведет митинг перед зданием Национального собрания, если требования не будут выполнены. Но это сделал бы любой человек на его месте. Торговец точно не был возмутителем спокойствия. Странно думать, что пожилой человек с хронической болью в пояснице, который с трудом ездит на велосипеде, вдруг обретет мистическую силу, превратится в вождя и пустится в крестовый поход.

Судя по величине гонорара и тем сведениям о деятельности объекта, которыми агентство снабдил заказчик, Когти пришла к выводу, что тот всего лишь хочет убрать с дороги докучливого старика. У нее не сложилось ощущения, что клиент прямо дышать не сможет, пока Кан не сгинет.

Хотя опять-таки важные шишки очень часто делали именно такие заказы. Теперь-то насчет убийств договариваются по электронной почте или эсэмэс, без личного присутствия. Но в прежние времена оперативники садились лицом к лицу с клиентом, пусть даже в агентство приходил самый младший из помощников главного босса. «Будет чудесно, если вы избавите нас от ублюдка, но если откажетесь — нет проблем, куча народу желает выполнить эту работу. И не надо думать, что вам не придется замарать руки», — говорил клиент, подсовывая ей билеты на самолет в Китай или Юго-Восточную Азию: на материке можно было отсидеться после окончания работы, пока дома все не уляжется.

Когти остановилась и огляделась. Помимо воли ноги сами понесли ее на рынок. Она развернулась. Безумный старик, который обычно околачивался у прилавков, частенько ее тут видел. Впрочем, ничего страшного, если он встретит ее еще раз: бедняга не совсем в себе. К тому же она не собиралась ничего предпринимать на самом рынке. А если даже старик и заметит ее, он тут же позабудет об этом: он слишком сосредоточен на давным-давно утраченных желаниях, любви и разочаровании.

Куда больше Когти терзалась двумя другими вопросами. Во-первых, она, как профессионал, уже приняла тот факт, что отец доктора Кана умрет, и не собиралась искать способ спасти его, но что, если ее целью был бы сам доктор Кан? И во-вторых, ей снова хотелось невозможного: уменьшить физические страдания жертвы. В предыдущий раз у нее появились такие же чувства, когда она разбиралась с биологическим отцом своего ребенка, отданного на усыновление. Когти назвала дитя первым пришедшим на ум именем и отправила его за океан из страха, что малыша отыщут и убьют. После этого ей несколько раз случалось брать заказы на знакомых людей, но она уже больше не испытывала такого горя, сожаления и смятения.

Она представила, как, зажимая рот Кану, перерезает ему горло ножом. Надо действовать точно, чтобы он не успел почувствовать боли. Нет, ничего не получится: она намного ниже его ростом. Разве что жертва будет в этот момент сидеть. Может, подрезать ему сухожилия на ногах? Нет, так будет еще больнее. Придется бить в сердце. Это будет непросто: чтобы пронзить одним ударом сердце, которое находится глубоко в груди, нужно много силы. И при этом Когти окажется в уязвимом положении, поскольку уже не так сильна, как прежде.

Она представила, что произойдет дальше, как будет смотреть на нее доктор Кан. Он будет опустошен, обычное спокойствие покинет его, или же взгляд его будет выражать изумление, а глаза переполнятся ужасом и отвращением.

И что она ему тогда скажет?

«Забудь об этом».

Она встала как вкопанная.

Где-то в сознании промелькнуло, что такое уже было и она говорила кому-то эти слова.

Не так часто ее заставали на месте преступления. И когда же это было? Внезапно она похолодела, в носу защекотало.

— Извините, пожалуйста.

Когти пригляделась. Безумный старик, ошивающийся на рынке, впервые обратился к ней. Даже когда она дала ему персик, он только посмотрел на нее своими блестящими глазами.

— Вы ко мне обращаетесь? — спросила она.

— Вы не видели мою жену? Здесь, около дома престарелых.

Уф. Когти выдохнула.

— Но тут нет никакого дома престарелых.

— А разве не здесь находится общественный центр округа К?

— Здесь находится рынок округа С. Вы заблудились? Помочь вам связаться с семьей? — Когти могла только вызвать патрульных, но упомянула семью, поскольку считалось, что это располагающее, дружелюбное понятие.

— С чего это я заблудился? — огрызнулся старик. — Мой дом вон там. Вот только здание куда-то делось, я его не вижу. И жена ушла не знаю куда.

Предположив, что его жена давно ушла в мир иной, Когти отвела взгляд.

— Понимаю. Но я не была в доме престарелых и вашу жену не видела. Возвращайтесь домой.

В тот момент она искренне полагала, что намного легче все забыть, как этот старик, и не помнить даже дорогу домой, хотя сама Когти пока достаточно быстро соображает и полна энергии. Каково это — доживать жизнь, бесконечно зациклившись на прошлом? Как бы это выглядело, окажись она на месте старика и вываливая первому встречному все события своей жизни, как связки сушеной рыбы? Услышав подробности нераскрытых преступлений из прошлого, люди — конечно, если к тому времени рядом с ней кто-нибудь окажется — отправят Когти в психушку, решив, что у нее старческое слабоумие и она болтает всякий вздор. Но найдутся и такие, кто поймет, что она говорит правду, и вскоре важные клиенты вызовут специалиста по борьбе с вредителями, чтобы она замолчала навсегда. Оперативник придет под видом посетителя или медика и, возможно, подсыплет ей что-нибудь в лекарства.

— Куда ты ушла? — пробормотал старик, когда Когти отвернулась. — Тебе ведь так трудно ходить одной. Я должен тебе помогать. Должен оберегать тебя.

«Давай у нас обоих не будет ничего, что нужно защищать».

Направляясь к станции метро, Когти размышляла о том, можно ли считать ее нежелание причинять старшему Кану лишние страдания стремлением защитить его.

Человек, сказавший ей те слова, покинул мир самым нелепым образом.

Когти тогда исполнилось двадцать шесть. У них уже была не подставная фирма, а настоящий офис с соответствующей вывеской перед входом. Они наняли двоих штатных сотрудников: один отвечал на звонки и занимался делопроизводством, другой заведовал складом. Оба понимали, что фирма занимается вовсе не истреблением грызунов и насекомых, а уничтожением тех, кого кто-то посчитал вредителями. Кладовщик прятал снаряжение после выполненной работы и обеспечивал агентов всем необходимым. Позже он открыл собственный бизнес по сбыту краденых вещей.

К тому времени сам Рю на задания не ходил, и Когти управлялась одна. Он сопровождал ее только на встречи с важными клиентами или новыми заказчиками, а в основном занимался поиском и подготовкой новых специалистов. Иногда Когти так и хотелось подколоть его вопросом, не подбирает ли он агентов тем же способом, каким когда-то взял ее. Большинство новобранцев были мужчинами, у многих наличествовали глубокие шрамы и татуировки на руках, что должно было демонстрировать уверенность и показывать, что им уже не раз приходилось убивать.

По мере того как штат агентства расширялся и росли масштабы бизнеса, фирма естественным образом стала пользоваться доверием высокопоставленных людей.

В то время как нагрузка у специалистов увеличивалась в геометрической прогрессии, протоколы безопасности соблюдались все менее тщательно. Хотя Рю проводил тщательную подготовку прежде чем нанять очередного способного оперативника, никто из них четко не следовал установленным им правилам работы. У каждого из агентов были свои очевидные или тайные желания и цели. Постепенно секреты, которыми дозволялось делиться, и информация, которую следовало держать под спудом, сами собой перепутывались, и часто к тому времени, как от ненадежного специалиста избавлялись, оказывалось уже слишком поздно. А поскольку агенты обладали исключительными способностями и навыками, возникало немало неприятностей.

Потеряв Чо и ребенка, Рю продал затерянный среди полей домик в западном стиле и вместе с Когти переехал в центр города, недалеко от гостиницы «Ройял». После этого они часто меняли и дома, и офисы. Если бы речь шла только о безопасности, они бы просто снимали номер в разных гостиницах, но для Рю было важно иметь дом, пусть они и проводили там не так много времени.

Когти удивляло, что Рю, потерявший семью при столь жестоких обстоятельствах, так цепляется за этот миф о доме. В доме, помимо людей, есть мебель, хотя бы самый минимум, запасная одежда, кухонная утварь — все то, что со временем превращается в имущество. Имущество и является главным фактором при создании дома. Но когда кочуешь с места на место, не выйдет таскать за собой столько вещей.

Когти устроила бы любая комната, где можно хранить остатки рисовых пирожных или недожеванную жвачку, она привыкла путешествовать налегке. Однако Рю настаивал на настоящем доме. Впрочем, ему не нравилось, когда она на прощание говорила: «Я вернусь». Сам он вел себя так, словно будущего не существует.

Справедливости ради, опасностей возникало не так уж много и им нечасто приходилось хватать самое необходимое и пускаться в бега. Но именно в тот самый момент, когда они с Рю успокаивались и теряли бдительность, внезапно, словно весточка от несостоявшегося знакомого или от бывшего одержимого любовника, появлялись самодельная бомба или пакет с освежеванным трупиком животного. Иногда такие знаки посылали в качестве устрашения могущественные заказчики, но по мере расширения агентства уволенные Рю сотрудники периодически объединялись и наносили удар. Когда игнорировать угрозу больше не представлялось возможным, Рю собирал специалистов и устраивал масштабные чистки.

Хотя Рю больше не участвовал в операциях, он часто был в разъездах, поддерживая отношения с нужными людьми. На хозяйстве оставалась домработница, женщина лет пятидесяти. Она была человеком проверенным и в течение двух лет отвечала на звонки в офисе, но из-за хронического ларингита, не связанного с работой, была вынуждена уйти. Со временем она стала работать в доме, переезжая всякий раз вместе с хозяевами. Женщина поддерживала порядок, готовила и стирала. Хозяйство она вела умело, а сэкономленные деньги добавляла к своим сбережениям и посылала сыну и его жене. Хозяева частенько отсутствовали дни напролет, и домработница лежала на диване, смотрела телевизор и дремала. Работа ей очень нравилась: никто не донимает, как было в офисе, к тому же дают большие деньги на расходы по хозяйству.

По вечерам, переступая порог дома, Когти ощущала аромат вареной скумбрии, слышала, как булькает суп с цуккини, а на кухне хлопочет домработница. И на нее снисходило чувство безопасности. Видимо, это и было воплощением дома, в который так верил Рю.

И вот однажды поздно вечером Рю и Когти вернулись после переговоров с младшим заместителем одного важного клиента. Обычно Когти старалась избегать таких мероприятий, но на сей раз заместитель пожелал, чтобы она непременно участвовала лично.

Когти пришла на встречу сразу после исполнения заказа, даже не переодевшись и не успев смыть с себя запах крови. Когда она наполнила опустевшие чашечки спиртным напитком, заместитель отослал прислуживавшую им кисэн[11], оставив Когти вместо нее. Он пригласил оперативницу сесть рядом с ним, похвалил ее внешность и пожурил за то, что девушка не надела красивую юбку. При этом заместитель то и дело гладил ее по волосам и лицу, а потом схватил за руку и поинтересовался, как это она умудряется выполнять работу, имея такие кисти.

Рю слегка побледнел, но, к досаде Когти, не вмешался. «Ты всегда делаешь то, что считаешь нужным, и не считаешься со мной, — думала она с обидой. — Всегда говоришь, чтобы я забыла о чувствах». Впрочем, не было смысла упрекать Рю в том, что он просто сидит и наблюдает: он бы ухмыльнулся и сказал, что Когти сама должна себя защищать. Если бы она задала безмолвный вопрос, можно ли убить мерзавца, Рю, по своему обыкновению, так же безмолвно дал бы ей понять, что она должна снять с себя одежду, если клиент этого захочет.

Уже на подходе к дому Рю догнал ее и попытался положить руку на плечо, но Когти отмахнулась от него. Глянув вверх, она увидела, что свет в их окнах не горит. Решив, что домработница уже легла спать, Когти вставила ключ в замок.

Открыв дверь, она почувствовала, что внутри холодно. Домработница экономила на угле и в течение дня не сильно прогревала дом, однако к вечеру, ожидая прихода хозяев, прибавляла тепла. Иногда она даже вставала посреди ночи, чтобы подложить свежие брикеты угля, но сейчас явно запоздала с протапливанием. Когти тут же сообразила, что в дом пришла беда. Она прикрыла дверь и достала из кобуры кольт сорок пятого калибра. Рю наготове стоял у нее за спиной. Они переглянулись и кивнули друг другу.

Когти пнула дверь и встала на одно колено. Они с Рю взвели курки и принялись водить стволами вправо-влево. Изнутри никакой реакции не последовало. Рю оглянулся и включил в гостиной свет. И тут они увидели свисающую с дивана руку домработницы. Когти приблизилась. Лицо женщины выглядело мирным, глаза были закрыты. Когти не сразу заметила раны, но из затылка домработницы на кожаный диван натекла кровь.

И тут некий предмет, закрепленный над входной дверью, упал на пол и покатился под диван. Оттуда раздалось тиканье часовой бомбы, приведенной в действие в результате столкновения с полом. И прежде чем Когти успела крикнуть: «Назад!», устройство взорвалось.

Когти открыла глаза и выползла из-под Рю, накрывшего ей плечи и голову своим телом. Паркет вздыбился, диван вместе с телом домработницы подлетел вверх, приглушив взрыв. Нижняя часть тела Рю тоже разлетелась на куски. Оторванная лодыжка со ступней валялась под разбитым окном гостиной.

Веки у Рю дрогнули. Кровь заливала ему щеку, и Когти поначалу не поняла, что он ей подмигивает.

— Директор…

А ведь он вечно твердил, что каждый должен защищать себя сам. Когти стиснула зубы, не в силах ничего произнести. Она не давала слезам затуманить взгляд, чтобы видеть последние мгновения Рю и внимательно выслушать его последние слова. Обрубок тела сковала сильнейшая судорога. И казалось, что на лице промелькнула легкая улыбка облегчения, прежде чем голова Рю упала на колени напарницы.

То, что происходило потом, не совсем правильно было бы назвать последним подарком или данью памяти Рю, поскольку Когти действовала почти механически, споро разруливая накопившиеся проблемы. Сначала надо было разложить все дела по годам. Она планировала сжечь папки, но прежде хотела убедиться, что все документы на месте. Затем Когти уволила постоянных сотрудников, уведомила внештатников о разрыве всех контрактов и назначила встречи с посредниками, фармацевтами и химиками.

Встречаясь с ней, представители крупных корпораций твердили, что не доверяют больше никому, и умоляли возобновить сотрудничество. Иногда к их горячим просьбам присоединялись политики. Когти стояла на своем: у нее нет образования, она может выполнять только физическую работу, и, вообще, без Рю ничего не получится. Все это время ее не покидала мысль, что кто-то из этих любезных улыбчивых людей, возможно, заказал убийство Рю, и стоит ей отвернуться, как в спину мигом всадят нож.

Однако настоящим ударом в спину стали слова министра, когда, заканчивая одну из подобных встреч, он сказал:

— Должно быть, вы выжили только благодаря вмешательству свыше.

Вот уж нет: ее смерть предотвратил Рю, а не Господь. Проглотив резкий ответ, Когти ухватилась за ручку раздвижной двери.

— Вы не думаете, что вам суждено продолжить это дело? — продолжал министр. — Послушайте. Предприятие не прекращает свое существование только потому, что директор внезапно устал, решил умыть руки и объявил о роспуске всех сотрудников. Предприятие уже на ходу, и одному человеку не так-то просто его остановить. В этой ситуации у директора столько же влияния, сколько у самого младшего служащего. Устоявшееся предприятие становится частью более масштабного миропорядка и подчиняется его движению. До тех пор, пока не отвалятся все части и не истощатся запасные детали. Если не хотите возглавить агентство, надеюсь, вы продолжите быть его ногами и руками. А на место управляющего я подберу кого-нибудь сообразительного и надежного. Не слишком ли вы молоды, чтобы все бросить?

В конце концов несколько месяцев спустя она приняла это предложение. И не только потому, что ей едва удавалось избежать небольших, но тревожных инцидентов, вроде падения цветочного горшка, когда она проходила под окнами. Просто Когти никак не могла решить, хотел бы Рю, чтобы она последовала за ним в мир иной сразу или как можно позже. Пока наконец не пришла к выводу: он не хотел ни того, ни другого. Нет смысла пытаться исполнить его предсмертную волю: никакой предсмертной воли Рю не оставил.

Когти всегда жила настоящим, не заглядывая в будущее. Она бралась за оружие, потому что ни на что особенно не рассчитывала; она продолжала жить просто потому, что проснулась утром. Она не задумывалась над смыслом существования, не пыталась оправдать свои поступки или придать им особое значение; не слишком пыталась выжить — как и умереть раньше времени. Двигаться только в силу того, что сердце продолжает биться, — таково было характерное свойство ее натуры, похожей на хорошо отлаженный механизм.

Время от времени Когти думала о Рю и вспоминала его уроки. Но, если не считать мозолей от инструментов, ставших продолжением рук, оперативница больше не страдала и не томилась при мысли о нем. Она повзрослела.

Старик Кан позвонил в двери детского садика как обычно, ровно в четыре дня. Но кнопка не отпружинила, будто была сломана. Старик нажимал на нее снова и снова, но ничего не услышал и толкнул дверь, которая оказалась незапертой. На первом этаже располагалась комната воспитателей. Он постучался, и к нему вышла учительница Хэни.

— Здравствуйте, я пришел забрать внучку. Вам следует повесить записку на двери, что звонок сломан…

— Сломан? Разве он не звонит? — удивилась учительница.

— Ну, такое бывает. Например, у нас дома звонок настолько старый, что зимой начинает трещать, а иногда вообще не работает. И дверь у вас была открыта.

— Правда? Вообще-то у нас стоит автоматический замок с системой защиты от взлома. Очень странно…

Старик не понял технических терминов, которые упомянула учительница, и предпочел закрыть тему:

— Так или иначе, вам надо вызвать мастера. Хэни готова?

— Дверь закрывается автоматически, ее невозможно открыть снаружи. Только если снять с петель. Но позвольте я позову Хэни. — Она зашла в кабинет, чтобы позвонить, и вернулась оттуда бледная: — Возникла проблема. Хэни нет.

Кан заморгал, тщетно пытаясь осознать происходящее.

— Ее рюкзак и пальто на месте, — пояснила учительница. — Но с тех пор, как девочка пошла в туалет, ее не могут найти…

Старик почувствовал, как кровь бросилась в голову, а сердце заколотилось. Это странное происшествие раскололо обыденность, вокруг начал сгущаться и становиться осязаемым бесформенный страх.

Глава десятая

Жалюзи были опущены, на дверях лавки висел замок, но не нашлось даже в спешке оставленной записки о том, что лавка сегодня не работает. Когти попыталась припомнить, зачем она пришла сюда. Сегодня ей следовало избегать встречи с объектом, так почему она здесь? Чтобы купить фруктов? Или она намеревалась во всем признаться, попросить супругов закрыть лавку и какое-то время не выходить из дому? Но старший Кан — председатель ассоциации малого бизнеса; закрыв лавку, он себя не спасет. А если он передаст свой пост кому-нибудь другому и заляжет на дно? Как бы ни старалась Когти, ее предупреждение возымеет действие только в том случае, если она откроется родителям доктора Кана и расскажет, кто она такая на самом деле. Да и маловероятно, что клиент вычеркнет имя старшего Кана из списка только потому, что тот оставит должность председателя ассоциации. Когти никак не могла повлиять на исход дела.

И все же она встревожилась, увидев, что лавка закрыта. Может, жена, почувствовав себя неважно, была вынуждена остаться в постели? Или спина у старика так разболелась, что он не в силах заниматься доставкой товара? Если жена сляжет и супругам придется нанять молодую помощницу, они окажутся в бедственном положении. Старушка еще в тот раз жаловалась, что народ больше не ходит на рынок, хотя Когти считала, что люди все равно будут приезжать сюда за свежей зеленью и овощами. Значит, Канам придется пойти на расходы, чтобы нанять кого-то посильнее хрупкой старушки, которой и дыню-то поднять уже не под силу, а вдобавок надо еще присматривать за внучкой.

И в этот момент кто-то толкнул Когти сзади в шею. Она рефлекторно отшатнулась, кулаком нанесла стоявшему сзади человеку удар в нос, ткнула локтем в грудь, развернулась и толкнула его к жалюзи, вцепившись в воротник сорочки. Только потом Когти пригляделась и поняла, что перед ней доктор Кан. Медицинского халата на нем не было. Что он делает у лавки родителей в такое время?

— Поймал… вас, — прохрипел он, хотя это она обездвижила и придавила его. Когти чуть не засмеялась, но потом обратила внимание на его осунувшееся небритое лицо и сбивчивый тон. — Это ведь все из-за вас? Другой причины я не вижу. Я знал, что рано или поздно вы сюда придете, поэтому наблюдал за лавкой.

— Что?.. — Когти разжала хватку, и доктор Кан сполз вниз, кашляя и отплевываясь. Одежда на нем вся перекосилась. Возможно, Когти выбила доктору зуб, потому что на земле пузырилась слюна вперемешку с кровью.

Она сунула руку в карман, чувствуя неловкость.

— У вас вроде кровь во рту. Может, вам показаться врачу? Я прошу прощения за резкость, но не стоило вам так подкрадываться. Что происходит? Почему вы здесь, а не в клинике?

— Это все из-за вас! Что вы наделали?

Он говорил отрывисто, грубо и весь трясся от ненависти и отвращения. Когти ни разу его таким не видела и не понимала, что могло ввергнуть его в такое состояние.

На минуту она почувствовала себя виноватой, решив, что доктор Кан узнал про ее план, но постаралась сохранить спокойствие. Она ведь еще ничего не сделала.

— Вы о чем? — спросила она. — Я просто пришла за фруктами и встревожилась, не случилось ли чего, поскольку лавка заперта.

Выхватив сложенный пополам листок, доктор Кан швырнул его прямо в лицо Когти. Она такого не ожидала, и плотная бумага угодила прямо ей в нос.

— И вы еще делаете вид, будто ничего не знаете?

Стараясь не обращать внимания на дрожь в руках, Когти развернула листок.

Доктор Кан поднялся с земли.

— Хэни пропала.

И он разрыдался.

Отец девочки отпросился с работы и держал своих престарелых родителей за руки, похлопывая по плечу и уверяя, что они ни в чем не виноваты. Он даже не представлял, почему дочь исчезла. Доктор Кан уже связался с родственниками покойной жены — бабушкой Хэни и незамужней тетей, с которыми он несколько лет не общался. После смерти жены ее родственников приглашали в любое время навещать девочку, но они предпочитали держаться на расстоянии, замкнувшись в своем горе. Тем не менее отношения с доктором Каном у них всегда оставались теплыми. Два года назад во время Чхусока, праздника полной луны, они даже договорились встретиться. В любом случае, если бы Хэни забрали бабушка с тетей, они не стали бы возиться с замком, а попросили бы воспитательницу выдать им ребенка.

И хотя с момента исчезновения шестилетней девочки не прошло и суток, полиция уже прислала оперативников в дом дедушки и бабушки. Несколько полицейских курили в саду. Они тушили сигареты в кадках с цветами и рассуждали о том, что в старые времена их ни за что не послали бы на поиски девочки, пока не истекли двадцать четыре часа. Но теперь вычислили, что вероятность найти похищенного ребенка живым наиболее высока в первые семьдесят два часа, и нынче полицию заставляли начинать поиски немедленно, даже если потом оказывалось, что пропавший всего-навсего сбежал и родители зря потратили государственные ресурсы. А все из-за всех этих обсуждений в Интернете.

Полицейские просмотрели записи видеокамер, установленных по соседству, и заметили женщину, которая вела девочку без пальто. Изображение было нечетким и искаженным, а бабушка находилась в таком шоке, что даже не смогла узнать на видео внучку и только неуверенно моргала. Да и неудивительно: экран камеры был слишком мал, а объекты съемки находились далеко, так что при увеличении картинка совсем расплылась. От волнения бабушка даже не смогла припомнить, во что была одета внучка в то утро, а отец девочки и вовсе этого не знал.

Однако других вариантов все равно быть не могло, поскольку тайм-код на записи совпадал со временем исчезновения Хэни. Следователи попросили родных как следует присмотреться к женщине, которая вела девочку, но те, как ни старались, не смогли сказать, кто она такая. Да и женщина ли это вообще.

Полицейские поинтересовались, не внесли ли родственники отпечатки пальцев девочки в национальную базу на случай, если ее похитят или она потеряется, но ни доктор Кан, ни его родители не поняли, о чем идет речь. Тогда следователь предположил, что многие молодые родители автоматически подписываются на такую услугу, так что все равно стоит посмотреть в базе данных. Но Хэни там не было.

Следователь с подозрением уставился на отца девочки:

— Неужели вы ее не включили в базу? Доктор, вы что, коммунист? Из тех, кто против того, чтобы правительство собирало и регистрировало отпечатки пальцев?

Оскорбленный доктор Кан был слишком вымотан, чтобы ухватить полицейского за глотку. С другой стороны, он сам обратился к полицейским за помощью, у них была вся власть, и приходилось терпеть их манеры.

Если уж по-честному, доктор был не слишком дисциплинированным родителем: далеко не каждый день после уроков проверял рюкзак дочери и забывал прочитать еженедельное пятничное послание от учителей. Он понимал, что после смерти жены должен заменить Хэни мать, но не был создан для этого, поэтому во всем полагался на свою стареющую матушку.

Скорее всего, администрация детского садика присылала уведомление о включении ребенка в базу данных, но доктор Кан его не видел. А его мать, должно быть, отложила уведомление в сторонку, не разобравшись, что это за документ, а потом изо дня в день забывала обсудить его с сыном. Все они были слишком заняты работой и проводили вместе считаные часы в день.

Отец и бабушка хранили молчание, а дед лежал на диване, то и дело впадая в забытье. Полиция подключила к домашнему телефону прослушивающую и записывающую аппаратуру, но за выкупом никто не обращался. Доктор Кан решил, что если кто-то захочет получить выкуп — хотя кому придет в голову требовать деньги с семьи, состоящей из врача на контракте и торговцев фруктами, которые вот-вот лишатся своего бизнеса, — ему позвонят на мобильный. И он сказал полицейским, что сходит за телефоном в клинику. Доктор знал, что родители в таких случаях считаются главными подозреваемыми — причиной убийства ребенка могло быть домашнее насилие или душевное расстройство, — и предположил, что с ним отправят сопровождающего. Но у полиции не хватало сотрудников, к тому же подтвердилось, что отец девочки весь день находился в клинике и принимал пациентов. Поэтому его отпустили одного.

В клинике расстроенная медсестра вручила ему пришедший на его имя факс. Доктор Кан прочитал его и, поразмыслив, понял, что тут замешана та странная пожилая женщина. Помня о ее манерах и поступках, он решил сначала увидеться с ней, а уж после нести факс полицейским.

— А потом я выяснил, что номер телефона в вашей карточке поддельный и даже имя ненастоящее. Так как вам явно что-то нужно от нашей семьи, я предположил, что вы придете сюда. Чего же вы от нас хотите? И почему мы попали в эту историю? И где моя Хэни?

Когти была слишком занята, складывая фрагменты пазла, поэтому даже не услышала воплей доктора Кана.

Она хорошо питается и спит. Также я купил ей новую курточку. От фруктов она отказалась, может, потому, что ее дед с бабкой владеют фруктовой лавкой. Несмотря на прохладную погоду, девочка съела две порции ванильного мороженого. Не волнуйтесь, живот у нее не расстроился. На ужин у нее были суп из мангольда и отварная рыба-сабля, а на завтрак — кимчхи с молодым дайконом и яичницей. Девочка такая самостоятельная, сама почистила зубы новой зубной щеткой. Надеюсь, узнав это, вы испытали облегчение. Если хотите увидеть дочь, попросите известную вам бабулю прийти пятого числа в два часа дня по указанному адресу. Запомните: пятого. Даже если вы сейчас прямиком отправитесь в полицию, по этому адресу вы никого не найдете, а только подвергнете опасности девочку. Если пятого вместо бабули придет кто-то другой, девочке не жить.

Далее следовал адрес, по которому надо было явиться. Хотя общий тон письма был вежливым и отстраненным, в нем сквозила насмешка.

— Не думаю, что под бабулей подразумевается кто-то другой. Похититель точно не имел в виду бабушку Хэни. Все так запутанно. Что мы вам сделали? Я никому ничего не говорил, молчал, как вы мне велели. Да я же сразу объяснил, что мне нет дела до того, чем вы занимаетесь. Что же вам нужно?

— Замолчите, ради бога, — рявкнула Когти, продолжая вглядываться в факс. Нейронные цепи у нее в голове все время выстреливали не по тем целям, попадая в неправильные места, пока наконец до нее не дошло, что отправителем сообщения является Бык. Это он под чужим именем заказал старика Кана, чтобы отвлечь ее. Целью Быка являлась вся семья Канов, которую он использовал, чтобы добраться до Когти.

Но почему таким путем, почему через девочку? Пока доктор Кан безутешно рыдал, она пыталась сообразить, чего добивается Бык. Когти вспоминала последние несколько лет, вытаскивая события из прошлого и стараясь вычислить, чем обидела Быка. Она все время была занята только работой и не обращала на него особого внимания. Да они и не так уж часто встречались, может раз в квартал, и почти никогда не разговаривали. Если он ее подкалывал, она подыгрывала ему или просто игнорировала. Грубость мальчишки отражала скорее его непомерное эго, чем открытую враждебность, и ей ничего не стоило от него отшутиться.

Поняв, что угроза исходит от Быка, она была оскорблена до глубины души. Он вел себя как младший сын, который появляется пару раз в год и намеренно портит благодушные семейные обеды, провоцируя ссоры и неприятности. А для Когти, которая давно вышла из того возраста, когда копят обиды, Бык и вовсе был совершенно чужим. В частной жизни она никогда не подружилась бы с ним, но уже перестала считать его бомбой замедленного действия и не опасалась подвоха с его стороны… Когда же все изменилось? Неужели это началось, когда она впервые проявила интерес к бабушке из фруктовой лавки? Или, если быть точной, когда она зациклилась на докторе Кане?

Когти взяла себя в руки, сложила листок и убрала его к себе в сумочку.

— Все правильно, доктор Кан. Вы приняли верное решение. Если отдать факс полиции, он может помочь поймать преступника, но не облегчит поиски Хэни. Я во всем разберусь.

Доктор Кан, набрав побольше слюны, смачно сплюнул на землю, но для Когти это проявление гнева, явно не характерное для молодого врача, выглядело не столько пугающим, сколько жалким.

— Это смехотворно! — воскликнул он. — Не знаю, что тут происходит, но теперь, когда я понял, что во всем виноваты вы, я собираюсь сдать в полицию и вас, и это письмо.

— В таком случае ваша дочь окажется в смертельной опасности.

— Ладно, хорошо! Но если они хоть пальцем тронут Хэни, плевать на законы: я убью и вас, и тех, кто послал этот факс. Можете не сомневаться, я последую за вами хоть на край света и обязательно прикончу. Моя семья никому не переходила дорогу. Мы просто попали в историю, связанную с вами, так? Не могу понять, при чем тут мы. Ясно, что вы не какая-то мелкая гангстерша. Причина в том, что я спас вам жизнь? Но это же было так давно.

«Мне жаль, — думала Когти. — Да, всё из-за меня. Потому что я засмотрелась на тебя и пустила слюни. По правде говоря, я до сих пор не понимаю, почему это превратило тебя в мишень, но Бык злится именно на меня». Вслух ничего такого Когти не произнесла, лишь пообещала:

— Я найду девочку и верну ее вам, клянусь. Понимаю, это трудно, но вы должны мне довериться. Не вмешивайте сюда полицию.

— Вы втянули нас в эту историю, а теперь раздаете приказы? Просто безумие. Вам место за решеткой. Ждать до пятого числа? Ни за что на свете. Это через два дня. Хэни ни секунды не останется у них. Я этого не допущу. Не хотите отдавать мне факс? Ради бога. Я его уже сфотографировал…

Продолжая с перекошенным лицом кричать на Когти, доктор, однако, ни словом не выразил сожалений по поводу своей прежней доброты: «Я потерял рассудок, не следовало вас спасать, надо было ввести вам наркоз и вызвать полицию…» Такие слова были бы вполне резонны в устах человека, убитого горем в результате исчезновения дочери, но доктор их не произнес. Он отрешенно включил мобильный.

Не так давно Когти уже видела такой пустой взгляд — у спекулянтки недвижимостью. Ту работу в конце концов выполнил другой оперативник, и Когти так и не узнала, была ли клиентка позже найдена в петле — умиротворенная, поскольку выполнила свой долг.

Когти, не задумываясь, ударила ногой по рукам доктора Кана, и телефон отлетел на десять метров в сторону. Она тут же пожалела об этом, увидев ошалелое лицо доктора. У нее всегда были проблемы с рефлексами. Можно было просто вывернуть ему кисть или выхватить телефон у него из рук.

— Вы правы, — сказала она. — Вы думаете, что девочке осталось жить семьдесят два часа: обычно так и бывает, когда речь идет о выкупе. Но ваша дочь в безопасности, я знаю. Можете мне не верить, но выполняйте мои указания, если хотите снова увидеть Хэни. Ничего не говорите родителям, не отсылайте полицейских, потому что любое изменение в вашем поведении вызовет подозрения. Пусть они прослушивают ваш телефон. Если в течение сорока восьми часов никто не позвонит, полиция уйдет сама и займется другими версиями. Вам уже поставили жучок в телефон?

Доктор Кан все еще был в состоянии шока.

— Если бы поставили, был бы я тут один? — пробормотал он, сдаваясь. — Но мой телефон обязательно будут прослушивать, если никто не позвонит на домашний номер.

— Тогда идите. Подберите свой мобильный. На этот номер все равно никто не позвонит. Сейчас Хэни в безопасности. — Когти достала из сумочки факс и, оторвав от него адрес, протянула доктору Кану: — Если человек, отправивший это послание, будет реагировать ожидаемым образом, он избавится от девочки, как только вы покажете факс полиции. Если к полудню шестого числа Хэни не вернется, вы вольны поступать по-своему. Но не раньше. И не вздумайте пойти по этому адресу до срока.

Когти повернулась и зашагала прочь от доктора Кана. В душе она чувствовала себя несчастной. Все слишком запуталось. Она никогда больше не сможет тайно наблюдать за жизнью молодого врача, никогда не увидит его. Потом Когти стряхнула печаль, пылью осевшую на плечах, и постаралась заполнить пустоту гневом. Она цеплялась за этот гнев, чтобы он не уступил место страху: она боялась, что не сможет совладать с Быком.

— Знаете что, — прозвучал сзади голос доктора Кана, — а я все-таки не жалею, что помог вам.

Это его невольное признание больше напоминало попытку не сойти с ума, чем обращение к ней, но Когти ощутила теплоту в сердце.

— Я знаю, — ответила она. Понимая, что они больше никогда не увидятся, Когти бросила на доктора последний взгляд и пошла прочь. Она с облегчением заметила, что лицо Кана скорее выражает отчаяние и печаль, чем отвращение. По крайней мере, это она сумеет преодолеть.

Окончательно выйдя из поля зрения доктора Кана, Когти почувствовала боль в тазу и правой лодыжке, которой пнула доктора. Она постаралась унять приступ, начав прихрамывать, но боль была такой сильной, что Когти не могла сдержать слез.

Глава одиннадцатая

Когти достала свой кольт сорок пятого калибра. Она давно им не пользовалась, но следила за его состоянием, держа оружие в боевой готовности. Максимально эффективная дальность выстрела составляла метров сорок. Когти все еще могла стрелять с одной руки, но не была уверена, что поразит цель даже с более близкого расстояния, скажем метров с двадцати. Но придется ли ей стрелять с сорока метров? Скорее всего, нет.

Семь патронов и еще один в патроннике. Она вдруг заволновалась, что пролежавшие лет пятнадцать заряды могли отсыреть. Но она хранила их в запечатанном виде, так что вряд ли среди патронов окажутся негодные.

Однако теперь Когти тревожили любые мелочи, из-за которых операция грозила сорваться. Даже тело могло ее подвести, пусть оно и было натренированным и крепким. Ничто в мире не способно избежать естественной эрозии, включая душу. Все на свете ветшает, и возможности сужаются, как у стареющего организма. Пушка еще пригодна, но ее уже пора заменить. Ей понадобится еще один пистолет, просто на всякий случай, да и старая кожаная наплечная кобура слишком тяжелая и громоздкая. Когти накапливала одно оправдание за другим и в итоге решила навестить подпольного торговца оружием.

Прихватив ключи от машины, на выходе из квартиры она привычно оглянулась на Гирю. Собака зевнула и не обратила на хозяйку внимания. Наверное, из-за сухости воздуха миска ее была пуста: собака даже вылизала пересохшее дно. Когти не рассчитывала скоро вернуться, она могла задержаться, проверяя новое снаряжение, поэтому развесила по квартире полдюжины мокрых полотенец и налила собаке щедрую порцию воды. Гиря тут же поспешила к миске и сунула в нее морду, словно умирала от жажды. Последнее время из-за чехарды событий Когти совсем не обращала внимания на собаку. Она и раньше-то не особо заботилась о питомице, а теперь и вовсе принимала ее как данность. Спасибо, что хоть не забывала кормить, насыпая корм на автопилоте.

Когти проверила, открыто ли окно, и заперла за собой входную дверь. Как только она закончит эту работу, в первые же теплые дни начнет выводить Гирю на прогулки. Она наденет на собаку ошейник с поводком, как обычная пожилая дама, и они зашагают в ногу, так что будет непонятно, это хозяйка ведет собаку или наоборот. Улыбаясь встречным собачникам, она позволит Гире познакомиться с другими псами и будет терпеливо ждать, пока те обнюхивают друг друга. Хотя, возможно, другие владельцы, озабоченные родословными своих питомцев, станут избегать ее.

Приходилось признать, что Бык — противник не из слабых, раз уж Когти дает себе обещание изменить повседневные привычки, словно на кону стоит ее жизнь.

В магазине, торгующем сборными моделями из пластмассы, никогда не бывало много посетителей. Тут в основном выполняли онлайн-заказы, поэтому магазин скорее напоминал склад, где пакуют и отправляют товары. О своем визите Когти предупредила заранее, и как только она позвонила в дверной колокольчик, к ней вышел заспанный владелец по имени Хан.

— Как твой отец? — спросила Когти.

Отец Хана был одним из ее первоначальных партнеров. Недавно старший Хан начал лечение от рака кишечника. Но лечился больше для виду, чтобы утешить единственного сына. Старик, которому было 74 года, сильно сдал, в отличие от Когти, которая все время поддерживала физическую форму. Казалось чудом, что он вообще пережил операцию.

Долгую жизнь, будь то девяносто или сто лет, нельзя считать мерилом для определения состояния здоровья пожилого человека. Продолжительность жизни вполне можно увеличить благодаря новейшим достижениям науки и медицины, но когда целью является количество прожитых лет, а не их качество, старик, дотянувший до ста лет, больше похож на мумию. Молясь о вечной жизни, он забывает заодно попросить молодость и красоту и в конечном итоге превращается в сморщенного горбуна.

Молодой Хан не любил терять время на светские разговоры.

— Как всегда. Заходите. — В дальнем уголке магазина он выложил заказанные ею товары. — По сравнению с тем, что выпускают теперь, старая кожаная кобура действительно слишком тяжелая. Вам она не подходит, с такой разве что на параде красоваться. Вот что берут сегодня. Хотите кобуру открытого типа? Очень надежная: даже если носить ее вот так, не соскочит. И закрывается на кнопку. Вы ведь хотите что-нибудь легкое и удобное?

Когти пощупала протянутую Ханом нейлоновую кобуру, затем стала наблюдать, как он ловко наполнил запасной магазин, а потом вытащил «Смит-и-Вессон-438» и светошумовую гранату.

— Эту гранату оказалось довольно трудно достать. Она почти на тридцать процентов меньше обычной, но такая же по эффективности. Ее проще спрятать и легче бросить. Я могу дать вам стандартную, если боитесь не рассчитать дальность и промахнуться. У меня есть несколько штук. Но на вашем месте я бы выбрал маленькую.

— Возьму ее. Я уже не так сильна, как прежде. — Она натянуто улыбнулась: ей надоело слушать, как Хан без умолку хвалится своими познаниями.

— Но если вы не так сильны, как прежде, может, не стоит брать сорок пятый кольт? Даже у меня от выстрела рука прямо-таки выскакивает из сустава. Дайте немного времени, и я найду вам двадцать шестой глок или что-нибудь еще.

— Знаю, что кольтом труднее пользоваться, но я к нему привыкла. Так и бывает, когда стареешь: уже не хочешь ничего нового. Да и времени у меня нет.

— Тогда, может, возьмете вот этот, четыреста тридцать восьмой? Я понимаю, зачем вам кобура и второй пистолет, но шумовая граната? Неужели собираетесь вести партизанскую войну?

— Просто пусть будет. Я не знаю, что меня ждет, поэтому беру ее на всякий случай. Может, и не пригодится. Мне же будет лучше, если не придется применять гранату. — Когти забрала подарочную коробку, которую упаковал для нее Хан, и протянула ему конверт с наличными.

Хан открыл его, и глаза у него расширились.

— Спасибо, но это слишком много.

— Мне жаль, что я не навещала твоего отца. Добавь это в плату за лечение и передавай ему от меня привет.

Тут Хан явно пожалел, что отмахнулся от расспросов покупательницы.

— Отец пока все осознает. Было бы замечательно, если бы вы посетили его.

— Это не так просто устроить. Но скажи ему, что я про него спрашивала.

Довольный, что в карман упало немного лишних денег, Хан проводил Когти и неловко поклонился на прощание.

В тот же вечер Когти позвонила Решале. По его голосу она не смогла определить, знают ли в агентстве о последних событиях. Директор Сон вел дела довольно безалаберно и, скорее всего, получив аванс, принял заказ на старика Кана за обычное дело и не задумался о том, кто за ним стоит. На минуту она представила, что Бык действует заодно с агентством, которое воспользовалось случаем отделаться от надоевшей старухи. Случай и впрямь был бы отличный, учитывая, что ее ошибка ударит по репутации агентства, но Бык был не из тех, кто возьмется за такую работу. И что важнее, нет никаких причин городить такой огород, если намного проще устранить пожилую оперативницу безо всяких драматичных сцен.

В конце разговора Когти предупредила Решалу, что во время работы ей трудно будет ответить на звонок, поэтому она позвонит сама, как только заказ будет исполнен. После этого она перекрыла агентству все возможные способы связи с ней.

Потом она заставила себя поужинать, съев несколько ложек риса и супа из водорослей. Затем Когти отвела Гирю в ванную и тщательно вымыла впервые за много месяцев. Собака, которая не любила эту процедуру, все время пыталась отряхнуться.

Вопреки обыкновению, Когти не стала на ночь пить кофе: она планировала хорошо выспаться. Но все равно пришлось поворочаться в постели, обдумывая завтрашний день. Возможно из уважения к хозяйке, Гиря ушла спать в гостиную, а не свернулась у нее в ногах на кровати. Пытаясь заставить себя заснуть, Когти принялась считать овец, прыгающих через забор, и даже представила в деталях, как выглядит овечья шерсть.

Пробудилась она в семь часов — все-таки проспала, поскольку долго не могла уснуть накануне; обычно она вставала в пять тридцать. Впрочем, до встречи оставалась еще куча времени. С помощью навигатора Когти определила, что путь до назначенного места займет никак не больше пяти часов при любых пробках. На самом деле, даже если учесть возможные задержки, она уложится часа в четыре. Но противник наверняка прибудет заранее.

Она отодвинула защелку на окне в кухне, уложила сумку и пристегнула снаряжение. Потом на всякий случай наполнила миску свежим кормом и погладила спящую собаку по голове:

— Я вернусь. Спи крепко и сторожи дом.

Ее поразило, что собака холодная на ощупь, а шерсть у нее потускнела. Когти не заметила этого сразу, но, принюхавшись, почуяла необычный запах. Гиря лежала на боку, под ней натекла темная лужа. Когти прижала палец к шее собаки и долго сидела, подавленная, перед телом собаки, не отнимая руки. Потом слегка потрясла собаку, и та показалась очень тяжелой.

Удивительно, как тяжелеет тело, когда душа покидает его, хотя пространство вроде бы должно освобождаться.

Когти поднялась, заперла окно и вышла из квартиры.

На первом же съезде с шоссе она разыскала телефон-автомат. Нормально функционировал только один, поскольку теперь все пользовались мобильными. Когти не знала, сколько стоит позвонить по автомату, поэтому взяла с собой целую пригоршню монет.

Сначала она не туда попала: ей ответил незнакомый женский голос. Когти пожалела о том, что отключила все свои средства связи и даже разбила мобильный. Стараясь восстановить по памяти номер, она набирала цифры в разной последовательности. И только когда карман с монетками существенно опустел, она наконец сообразила, что первый номер был правильным.

— Кто это был? Твоя жена? Я потратила кучу мелочи.

— Не ваше дело, — огрызнулся Чхве, сторож из крематория. — Что случилось? Я сегодня выходной. Вы не можете подождать?

— Я хочу попросить об одолжении.

— Если вы просите об одолжении, наверняка меня ждет неприятная работенка. Это не потерпит? — Голос у Чхве был брюзгливый.

— Другого времени позвонить у меня не будет. Дело не такое уж срочное. Справишься до завтрашнего вечера? Ты ведь знаешь, где я живу? Поезжай туда и отыщи плоский камень на второй ступеньке, с правой стороны. Под ним ты найдешь ключ.

Прежде чем продолжить, Когти пришлось перевести дух. Думая о Гире, даже в прошедшем времени, она вспоминала переделанное окно, присохшие ко дну миски кусочки корма, клочки бурой шерсти, которые забивались ей в нос всякий раз, как собака встряхивалась. От этих воспоминаний у нее защемило сердце.

— В квартире в гостиной лежит собака. Заранее благодарю, если разберешься с ней.

И хотя Когти не стала вдаваться в подробности, Чхве с его профессиональным подходом тут же все понял, и в его голосе появилась теплота:

— Ох, бедняга! Я и не знал, что вы воспитываете собаку. Наверное, приходилось отсылать ее на время сложных заданий?

— Я ее не воспитывала, а всего лишь держала в доме. И я не убивала ее, просто время пришло. Думаю, она выбрала свой жизненный срок. Я звоню тебе, потому что мне некогда привезти тело в крематорий.

— Понимаю. Нет проблем, завтра все сделаю. А как с оплатой?

— Позвоню позже. Если не объявлюсь в течение трех дней, обратись к Решале. Он все устроит.

Раздался предупреждающий гудок, и связь прервалась, прежде чем Чхве успел ответить. У Когти закончилась мелочь, карман опустел. И хотя речь шла всего лишь о монетках, Когти показалось, что она отбрасывает одну за другой части своей прежней жалкой жизни.

Глава двенадцатая

Заброшенное серо-коричневое здание подпирало небо, которое в любой момент грозило извергнуться снегом.

Если мальчишка не собирался заставлять ее бессмысленно метаться по его указке, то и не было никакого резона назначать встречу посреди оживленной городской улицы. Так что Когти хорошо представляла, что это будет за место, хоть и не ожидала, что оно окажется настолько пустынным и неприглядным.

По означенному адресу находилось недостроенное здание. Судя по конструкции, оно задумывалось как жилой комплекс, но после возведения каркаса и внешних стен строительство заморозили, причем довольно давно. Видимо, идея построить жилой дом в такой глуши оказалась провальной или хозяин обанкротился. Но даже если бы здание достроили, владельца ждали серьезные проблемы: плоский участок, на котором стоял фундамент, окружали холмы, и во время проливных дождей тут было небезопасно.

В те дни, когда они с Рю работали в паре, вокруг центра города встречалась масса подобных развалин. Но Когти понятия не имела, как мальчишка отыскал такое место в теперешнее время. Тут не найдется свидетелей, даже если закапывать труп посреди бела дня. Вокруг только горы, замерзшие поля и рисовые участки. Ни деревца, ни бродячей собаки, ни случайного прохожего. Метрах в пятидесяти от холмов стояло похожее на фабрику небольшое одноэтажное здание, но двери его были наглухо закрыты. Ближайший работающий магазин находился на расстоянии получаса езды.

Когти отключила двигатель и осторожно приблизилась к заброшенному дому. Все вокруг заросло сорняками, от ее шагов поднималась пыль.

Табличка у входа заросла вьющимися лианами, и ей пришлось напрячься, чтобы прочитать:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Работы на объекте остановлены.

Входить в здание опасно.

Нарушители будут наказаны.

Чтобы не стеснять движения, вместо пальто Когти надела плотную куртку, а под нее — только майку из хлопка. Ветер трепал ее сухую кожу. Когти еще ничего не сделала, а у нее уже скрипел каждый сустав; сердце словно закоченело. Сжав зубы, она молча вскарабкалась по бетонным ступенькам, преодолевая по одной ступеньке за раз.

Фундамент был залит бетоном и все это время страдал от ветров и дождей. Окружающие здание строительные леса, казалось, могли рассыпаться от малейшего прикосновения. Судя по отсутствующим тут и там доскам, рабочие не закончили разборку лесов, или отдельные части заржавели и отвалились от времени и воздействия сил природы. Внутри здания спрятаться было негде. Повсюду виднелись только несущие балки, которые поддерживали серые стены и потолок, да оконные проемы. И было совершенно непонятно, какое направление ведет в тупик, а какое — в открытое пространство.

У лестницы Когти на секунду прикрыла глаза, потом бесшумно двинулась дальше, стараясь не пропустить ни малейшего звука. Ее бросило в жар, на виске образовалась капля пота, которая скатилась по изгибу ушной раковины к мочке. Потом капля слегка задрожала, и в этот момент Когти почувствовала вибрацию воздуха от взведенного курка. Она рефлекторно отклонилась в сторону и увидела, как в то место, где она только что стояла, вонзилась пуля, подняв облачко пыли.

Когти бросилась обратно к лестнице, и позади раздалось еще два выстрела. От колонн разлетелась пыль. Странно: она не слышала, чтобы за ней кто-то шел. Стрелявший, должно быть, ожидал ее в засаде, хладнокровно планируя изрешетить ей голову пулями.

Значит, это не Бык. По каким-то своим причинам он предпочитал гордо красоваться на виду, и трудно было представить, что он станет прятаться, как снайпер. Мальчишка наверняка нанял специалистов, сидевших без работы в сезон затишья. И сколько их? Если по одному на этаж, то в общей сложности противников не больше пяти. Если быстро собрать группу из пяти или большего количества бойцов, не прошедших специальную подготовку, кто-нибудь из них обязательно начнет действовать невпопад. Даже если наемники объединены общей целью. Когда несколько человек вот так терпеливо лежат в засаде, они должны быть очень хорошо натренированы.

Откуда-то раздался крик ребенка. Должно быть, девочка испугалась выстрелов. Когти на цыпочках выскочила из здания. Оказавшись снаружи, она попыталась определить, с какого этажа доносился крик, но было тихо. Возможно, девочке зажали рот или вырубили ее. Но судя по всему, ребенок находился не выше седьмого этажа.

Держа кольт наготове, Когти забралась на большое высохшее дерево, стоявшее рядом со зданием. Каждая мышца ее тела работала на пределе. Голые ветви трещали и того и гляди грозили обломиться под ней. Из-за отсутствия листвы Когти не могла перемещаться по дереву бесшумно, но ей немного помогал ветер, раскачивающий ветви. На втором этаже кто-то был, и он, похоже, следил за центральной лестницей. Заглянув в окно третьего этажа, Когти увидела затылок мужчины, который расхаживал, ожидая ее появления.

Когти глубоко вдохнула и подняла руку. «У тебя все получится, — мысленно сказала она себе. — Положи указательный палец вот сюда. Серединой первой фаланги. Нет-нет, если нажимать второй фалангой, пуля улетит вверх или отклонится влево. Еще раз. Нет, всей первой фалангой, не только кончиком пальца, иначе он соскользнет. Точно посередине. Правильно, именно так».

Она прицелилась, когда мужчина, ни о чем не подозревая, проходил мимо окна. Потом боевик медленно вернулся назад и рассеянно глянул в проем. Их взгляды встретились, и Когти нажала на спусковой крючок, прежде чем противник успел поднять свою пушку. Патрон дернулся внутри ствола, и Когти почувствовала, как он вылетел наружу. Сила отдачи через кисть болью и давлением передалась к локтю и дальше. Плечо чуть не выбило из сустава. На голове боевика появилось красное пятно.

Когти забросила веревку на внешнюю колонну и быстро перелезла внутрь здания. Она слышала, как застонал подстреленный боевик и как всполошились остальные. Они, видимо, ожидали услышать женский крик и теперь принялись с шумом бегать по лестнице. Возможно, по отдельности наемники были далеко не любителями, но теперь стало понятно, что вместе они никогда не работали. Опытные бойцы в такой ситуации затаились бы, а тут один побежал наверх со второго этажа, а другой устремился вниз с четвертого. Судя по частоте шагов, на третьем этаже наемники должны были оказаться одновременно.

Она встала у лестницы, прижавшись к стене, достала второй пистолет из набедренной кобуры и выстрелила в обоих направлениях. Выстрелы прозвучали с разницей в долю секунды, и результаты получились разные. Того, что поднимался снизу, пуля только задела, и он выронил оружие. А второй, спускавшийся с четвертого этажа, словил пулю в живот и, разбрызгивая фонтаны крови, покатился по ступенькам прямо к ногам оперативницы. Нижний выхватил вторую пушку и выстрелил. Когти успела скинуть куртку и, отпрыгивая в сторону, швырнула ее в боевика. Куртка заслонила ему обзор, и Когти через куртку попала ему в голову.

Она подобрала куртку и снова ее надела. Потом посмотрела вниз: там валялся пистолет, который уронил первый боевик. Сам наемник без движения растянулся на полу. Второй с раной в животе продолжал извиваться, и она дважды выстрелила в него. Потом, перевернув тело ногой, забрала беретту, которую отправила в заплечную кобуру, а свой пистолет вернула в кобуру на бедре. Тащить на себе лишний груз — не самое лучшее решение, но она не знала, сколько еще оставалось наемников. Более сообразительные могли затаиться на своих этажах.

Когти лихорадочно просчитывала вероятности. Хотя место удаленное и заброшенное, здесь все-таки не охотничьи угодья, а выстрелов прозвучало уже довольно много. Где-нибудь среди холмов мог оказаться небольшой храм, где проводят службы, даже если Бык исследовал весь район на предмет постороннего присутствия, поблизости всегда могли бродить несколько охотников за женьшенем. Времени у Когти оставалось все меньше. Поскольку противник явно съехал с катушек, вряд ли его заботит, что стрельбу услышат в соседних округах: если появятся любопытные чужаки, Бык может забрать ребенка и уйти. Но и сейчас девочке грозит опасность в открытом всем ветрам бетонном здании. Считается, что дети лучше сохраняют тепло и тратят меньше энергии, чем взрослые, и поэтому шансы выжить, заблудившись в горах, у них выше. Но это не значит, что малышка будет меньше страдать. Должно быть, она сейчас связана или без сознания, поскольку не издает ни звука. Если Хэни слишком долго пролежит на таком холоде, температура тела у нее резко упадет. Надо добраться до девочки как можно скорее.

Однако выдать свое нетерпение Когти никак не могла: это повлияло бы на исход дела. Она не могла крикнуть и вызвать Быка, не могла потребовать, чтобы он вышел и они сразились в честном бою, иначе он сразу почует ее отчаяние и тревогу. А Когти совсем не желала показывать неуверенность, опасаясь, что Бык захочет поглумиться над ней и демонстративно свернет девочке шею.

Ухватившись за леса, стоявшие снаружи здания, Когти подтянулась наверх, по внешней стене заползла на четвертый этаж и быстро огляделась, но никого не обнаружила. Раньше тут дежурил боевик, которому она выстрелила в живот. Когти уже почти добралась до пятого этажа, но тут леса заскрипели и забренчали, и сверху высунулась рука с пистолетом. Пули угодили в непрочно скрепленные леса, но Когти успела запрыгнуть внутрь здания.

Последовало еще четыре выстрела, и Когти перекатилась за балку. Одна из пуль сорвала с оперативницы шапку, а другая пронзила левый рукав. Наемник ринулся было к Когти, но споткнулся о веревку, которую она в него кинула, и промазал: пуля угодила в стену. Чертыхаясь, боевик принялся выпутываться и пропустил момент, когда противница выскочила из-за балки. Его запоздалая пуля попала в капюшон ее куртки, а вот Когти положила свою прямиком ему в лоб.

Еще одна пробитая голова. Три выстрела в голову, четыре трупа. Она вовсе не зацикливалась на головах, но помнила заветы Рю. Эта тенденция все чаще обращаться к прошлому, возможно, свидетельствовала о приближении смерти.

«Всегда целься в голову, — говорил ей Рю. — Это лучше, чем стрелять в живот, который может быть прикрыт бронежилетом. Разумеется, если спинной мозг или ствол головного мозга не задет, жертва тоже умирает не сразу, но все же это лучший способ ее обездвижить. Стрелять в сердце или в живот менее эффективно, потому что тратятся лишние патроны. Трудно сразу попасть, и еще труднее сразу убить. Если бьешь с большого расстояния, целься в голову. Вблизи стреляй по конечностям. Представь себя на месте человека, которому отстрелили руку. Это сильнее травмирует психику, чем рана в животе. Даже если жертва не истечет кровью, она все равно умрет от шока».

Однако по мере того, как агентство приобретало известность и получало заказы в оживленных городах, оперативники все реже пользовались огнестрельным оружием. Клиенты предпочитали другие способы.

Сегодня Когти взяла в руки пистолет впервые лет за десять. За это время все изменилось, начиная с ее физической формы и до всего прочего. Она задыхалась, все тело болело, словно ее побили камнями. Из левой руки сочилась кровь, хотя на холоде боль не чувствовалась. И еще Когти очень не хватало сейчас Рю. Долгие годы она откладывала встречу с ним, так как не видела особого повода умирать, но сегодня почувствовала, что этот день настал.

Когти вытащила носовой платок из кармана брюк карго и перевязала руку. Тут послышались глухие удары, один за другим, все громче и громче. Они раздавались сверху.

Когти направила пистолет на лестницу, но тут же чуть не выронила его. Вниз по ступенькам катился мешок, который ногой подталкивал Бык. Она услышала приглушенные крики. Позади Быка шел последний оставшийся в живых наемник, направив пистолет на мешок, готовый выстрелить, едва Когти шевельнется.

— Не пихай ее! — закричала Когти. Она все еще целилась в противников из пистолета, но голос у нее дрогнул.

— А ты мне не указывай. — И Бык с силой пнул мешок, который прокатился по последним нескольким ступенькам прямо ей под ноги.

Чтобы смягчить удар, Когти упала назад, и мешок с ребенком врезался ей в колени. Времени нажать на курок у нее не было. Не успела она подняться, как наемник направил пушку ей в голову.

— Я чуть не умер со скуки, — заметил Бык. — Пришлось самому спуститься. Ты не заслуживаешь своего имени. Только озиралась по сторонам и ничего не предпринимала. Неужели этот ребенок для тебя так важен? Я ведь стоял перед тобой, безоружный, а ты даже не выстрелила. И смотри, куда тебя привела нерешительность.

— Так вот что ты хотел сделать? Преподать мне жалкий урок?

— Ну конечно нет. Я хотел встретить тебя с фанфарами, но у меня ограниченный бюджет. — В лучах полуденного солнца улыбка Быка выглядела диковато. — Да и какое мне удовольствие, если бы все вышло из-под контроля и ты умерла бы, так и не найдя меня. Итак. Ты разогрелась?

Наемник, которого явно раздражала болтливость заказчика, остановился и со злостью уставился на Быка:

— Ты серьезно, мужик? Разогрелась? После всего того, что она тут устроила? Ты кем себя возомнил?..

— Чем ты недоволен? Я тебе вперед заплатил.

Похоже, парень не на шутку разъярился от издевок Быка. Когти в нетерпении цокнула языком и принялась незаметно вытаскивать ноги из-под мешка. Как она и думала: это просто наемник.

— Так что? — огрызнулся боевик. — Все погибли из-за твоей глупой выходки. Если я выстрелю старухе в голову, отдашь мне долю остальных?

Бык глумливо ухмыльнулся.

— Ты столько денег от меня получил, но так и не понял, что пойдешь как пушечное мясо? Еще одно подтверждение, какие вы все, ребята, никудышные бойцы.

Внезапно наемник развернул пушку и наставил ее на Быка. Но пока он взводил курок, Когти прострелила ему кисть. Боевик выронил пистолет, и его пуля вместо головы Быка пронзила ступеньку. Наемник бросился на Когти с проклятиями, ударив ее коленом в плечо, вывернул руку, выхватил пистолет и стукнул рукояткой Когти в лоб. Она попыталась подняться, но перед глазами все поплыло. Парень замахнулся, чтобы пнуть ее в живот, но она успела откатиться в сторону. Через секунду пустоту бетонного здания огласили его истошные крики: это Когти в движении подрезала ему сухожилия на обеих лодыжках. С воем наемник ткнул пистолетом ей в лицо и нажал на спусковой крючок. Но выстрела не последовало.

— Твою мать!

Когти не дослала последний патрон в патронник.

Наемник отшвырнул пушку, а Бык прямо-таки сложился пополам от приступа безудержного смеха.

— Сколько раз тебе повторять? Она не так проста.

Теперь Бык смотрел на нее с некоторым восхищением. Когти, шатаясь, поднялась на ноги. Каким-то образом она умудрилась даже не выронить нож.

— Я знаю, ты выложился по полной, — обратился Бык к наемнику. — Когда вернемся в Сеул, я позабочусь, чтобы ты получил свою долю. Ты машину-то сможешь вести? На вот, держи ключи. Руки-ноги у тебя больше не работают, и стрелять ты уже не сможешь. Так какой мне от тебя толк? А эта бабуля не из тех, кто станет выслеживать и убивать тебя. Так что забирай ключи и вали, если жизнь дорога.

Похоже, у наемника не было запасного оружия, или он просто растерял боевой дух от боли и сильного кровотечения. Так что он взял ключи, которые Бык кинул на пол, и, метнув на Когти полный ненависти взгляд, пополз вниз по ступенькам. Его спуск с пятого этажа грозил растянуться на весь день.

Пока Когти приходила в себя, Бык успел развязать мешок и достать оттуда девочку. Когти прикинула, сможет ли, стиснув зубы, совершить молниеносный бросок и захватить Хэни, и пришла к выводу, что после удара по голове ей это не под силу.

Бык толкнул девочку прямо к ее ногам, но Когти не смогла воспользоваться преимуществом: когда наемник отшвырнул ее кольт, тот прогремел вниз по лестнице. Не выпуская из рук ножа, Когти выхватила подобранную внизу беретту и направила ее в грудь Быку. Но тут прямо перед ней возникло перепуганное лицо девочки. На Хэни была красная, по виду новая куртка, руки и ноги оставались связанными. Одной рукой Бык удерживал ребенка за шею, в другой зажал нож с кривым лезвием. Клинок был длиной всего сантиметров семь, но этого хватило бы, чтобы отрезать маленькое, посиневшее на холоде ухо малышки.

С такого расстояния Когти легко могла попасть противнику в голову, но тогда детское ухо сохранить не удастся. Стоило ли им пожертвовать, чтобы заполучить девочку? Будь речь о взрослом, Когти не сомневалась бы: она была убийцей, а не спасателем. Но где гарантии, что при выстреле ублюдок не отхватит что-нибудь еще? Когти постаралась подавить в себе сильнейший животный инстинкт, приказывающий броситься к нему, выстрелить, вмазать в челюсть этому грубияну и засранцу, не заботясь о том, что случится с Хэни. Оперативница смутно припомнила, как при схожих обстоятельствах, когда ситуация выходила из-под контроля, закрывала глаза на безопасность заложников и стремилась в первую очередь уничтожить врага, как учил ее Рю. Но потом она представила себе горе и слезы доктора Кана.

Когти и не подозревала, что способна так сопереживать, если бы не стала свидетелем реакции доктора Кана. После смерти Рю ей казалось, что чувства для нее больше не существуют. И тут ей вспомнилась тусклая шерсть Гири, ощущение холодного тела собаки под рукой.

Она отбросила беретту и нож.

— Отпусти ее.

— Значит, ты еще не выжила из ума, если способна осознать, что тут происходит. Выбрось пушку, которая в набедренной кобуре.

Когти сняла кобуру и откинула ее в сторону.

— Ну же, говори, что ты против меня имеешь.

— Если ты сама не догадалась, нет смысла объяснять. — Теперь Бык говорил серьезно.

Когти ухмыльнулась. Стоило ли искать резоны и логику в действиях этого разнузданного пацана?

— Ну и ладно. Что я должна сделать, чтобы ты отпустил девочку?

Она простодушно полагала, что Быку будет достаточно, если она признает поражение, хоть она и вывела из строя пятерых его людей. Пожалуй, лучше продемонстрировать полное подчинение: может, встать на колени или что-нибудь в этом роде. Похоже, его раздражает, что она женщина, к тому же пожилая, да еще и прославившаяся своими достижениями.

— А почему ты считаешь, что это зависит от меня? Проще будет, если ты меня одолеешь и просто заберешь ее.

Одолеть его?

Шансов практически не было, но Когти подняла нож с пола. Она по-прежнему не понимала, в чем причина ненависти мальчишки, но он, похоже, задумал более масштабную и серьезную игру. Хэни теперь сидела, прислонившись к колонне, руки и ноги у нее оставались связанными. Бык достал нож военного образца марки «Гербер». Кривой клинок исчез; возможно, мальчишка спрятал его.

— Не возражаешь, если я тебя убью?

Голос у Когти дрогнул. Это не ускользнуло от Быка, и он не сдержал улыбку.

— Разве ты не этого хотела с самого начала?

Неожиданно он оказался совсем рядом. Когти ощутила, как лезвие полоснуло по щеке, потекла кровь. Сама того не заметив, Когти рефлекторно отразила удар, изменив его направление. Бык метил ей в лоб, и если бы он преуспел, кровь из раны залила бы глаза.

Всхлипы Хэни, казалось, доносились не от ближней колонны, а откуда-то издалека. Когти попыталась нанести Быку удар под ребра, но не смогла до него дотянуться. Он треснул ее по спине рукояткой ножа и пнул под колени. Она вскрикнула и рухнула на землю, не в состоянии шевельнуться.

Бык посмотрел на нее и вздохнул.

— Из уважения к твоему возрасту даже не стал тебе подножку ставить. Ну чего ты так развопилась? Будто у тебя сухожилия порвались. — Он отступил назад и за волосы поднял девочку с пола. — Не доставишь мне удовольствия — выброшу ее в окошко.

Когти поцыталась встать, опираясь на здоровое колено, но тут же упала на пол от прогремевшего снаружи взрыва. За окном поплыли клубы черного дыма. Девочка проглотила слезы и закашлялась. Когти сообразила, что наемник взорвался в машине: как только двигатель прогрелся, сработала прикрепленная к нему бомба.

— Вот беда, — произнес Бык без всякого сожаления. — Из-за всей этой шумихи у нас осталось совсем мало времени.

— Что ты… Ты это с самого начал задумал? — Когти попыталась сплюнуть, так как едкий дым от горящего человеческого тела раздражал слизистую.

— Думаю, тот, кто выиграет, поедет на твоей машине, — как бы между прочим заметил Бык.

Он хотел было бросить девочку обратно к колонне, но прядь ее волос запуталась у него в браслете от часов, и он просто отхватил ее ножом. Хэни начала извиваться, пытаясь уползти, но Бык больше не обращал на нее внимания. Когда девочка стала потихоньку отодвигаться прочь, Когти испытала облегчение, увидев, что та еще способна шевелиться.

Тем временем Бык совершил новый бросок, и Когти попыталась кистью блокировать удар ножом. Из рассеченной руки брызнула кровь. Она увернулась от удара, направленного в сонную артерию, и пронзила противнику бедро, чувствуя, как сильные упругие мышцы сопротивляются лезвию. Развернувшись, противник ударил ее по лицу, и она упала, не успев вытащить из чужой плоти свой нож. Пока Когти приходила в себя от боли в глазах и ноге, мальчишка уже успел вынуть клинок, повредивший ему боковые мышцы бедра.

— Это мне подарочек? — поинтересовался Бык.

Наблюдая за тем, как он размахивает окровавленными лезвиями, словно легкими перьями, Когти достала из бокового кармана запасной нож. Это было ее последнее оружие — на треть короче армейского ножа Быка. Веревка и шумовая граната остались в выброшенной ею сумке, да и вряд ли они ей сейчас пригодились бы. Когти все еще шатало, но ее осанка говорила о полной готовности.

Бык приблизился, пытаясь определить слабое место противницы.

— Ну что, у меня преимущество. Может, избавиться от одного из ножей?

— Да пожалуйста. Хотя как бы тебе не пожалеть. — Она не успела договорить, как прямо в глаза полетел ее же складной нож. Когти отпрыгнула назад, надеясь, что ей удалось увернуться, но тут же поняла, что лезвие вошло в бедро.

— Вот так, — заключил Бык.

— Спасибо.

Ранения неизменно сопровождали их профессию, но от острой леденящей боли, разрывающей ногу, перехватывало дыхание. Заставляя себя привыкнуть, Когти сделала несколько глубоких вдохов, выдернула лезвие из раны и отбросила маленький клинок. Поскольку Бык метнул нож, а не воткнул со всей силы, рана получилась не такая глубокая, как у него самого.

Хэни тем временем добралась до лестницы. В связанном состоянии она могла преодолевать только по одной ступеньке за раз, но ей было невдомек, что здание стоит в такой глуши. И вдруг около лестницы девочка обнаружила мобильный телефон с расцарапанным и разбитым экраном. Должно быть, он выскользнул из кармана наемника, который сполз по ступенькам и потом взорвался в машине. Хэни губами нажала кнопку возврата и провела ими по экрану, чтобы включить телефон. Не зная пароля, она нажала на символ экстренного вызова.

На улице догорала машина, по ту сторону колонны сумасшедший мужик и еле живая старушка продолжали схватку, то и дело вскрикивая и полосуя друг друга ножами. Дозвонившись, Хэни наклонилась ухом к телефону. Когда на другом конце линии ответили, она, позабыв про слезы, спокойно объяснила, что происходит. Девочка сообщила о своем похищении и дала номер телефона отца, однако диспетчер никак не мог поверить, что ребенок говорит всерьез, и продолжал задавать одни и те же вопросы.

Тем временем Бык нанес Когти удар под ключицу, отчего она упала на пол. Заметив, что девочка разговаривает по телефону, Бык выхватил у нее мобильный и швырнул его об стену, но за долю секунды до того, как он занес нож над горлом малышки, Когти ударила его. Хэни с криком отпрянула и покатилась вниз по ступенькам. Бык бросился на Когти, но та скрутила и блокировала его, хотя он успел полоснуть ей лезвием по подбородку. Она и без того теряла кровь из-за раны на ключице, и перед глазами все начало расплываться.

После взрыва машины и звонка в службу спасения дела приняли не слишком хороший оборот, но Быка это, похоже, не очень-то беспокоило. Он с безумным видом самозабвенно продолжал гоняться за ней. Уворачиваясь от его точных и быстрых ударов и выпадов, Когти думала только о том, что случится с ребенком, если Бык убьет ее до приезда спасателей. Доктор Кан наверняка не вытерпит и кинется за дочерью, так что Хэни оставалось продержаться совсем немного, пока не прибудет полиция или отец. Но даже если вперед пошлют местную полицию, уйдет немало времени, прежде чем машины доберутся сюда.

Когти чувствовала, как тело с каждой минутой все больше и больше тяжелеет, словно перегруженная баржа. Она держалась только ради того, чтобы не дать Быку переключиться на девочку. «Скоро все кончится», — подумала она, и в тот самый миг лезвие Быка вошло ей глубоко под ребра.

— Ну чего ты застыла, как мумия? — Бык начал сердиться, разглядев в ее взгляде желание потянуть время, а не выиграть бой.

Он был уязвлен, но в то же время ощутил пустоту в душе. И пока эта пустота охватывала его, весь кураж ушел. От досады и злобы Бык решил поскорее убить Когти: слишком банально позволить ей умереть от потери крови из многочисленных мелких ран.

Он занес нож, но Когти отклонилась назад, упав на колени, и его лезвие рассекло воздух. Тут она воткнула ему в низ живота клинок и подтянула его вверх до печени. Бык потерял равновесие и рухнул прямо на нее. Со стороны это было похоже на любовные объятия, а не на агонию смертельной схватки.

Когти не могла пошевелить пальцем, но не хотела, чтобы ее нашли под трупом, да еще трупом коллеги. Из последних сил она напряглась и скинула с себя тело мальчишки. Из живота у него торчал коготь смерти, частично обнаживший залитые кровью внутренности. Она перевернула Быка на бок и подложила ему под голову свою куртку, чтобы он не захлебнулся собственной кровью, которая толчками вытекала из горла. Бессмысленно было предлагать ему вызвать скорую. Она ухватилась за торчавший из живота нож, чтобы закончить мучения мальчишки, но тут его окровавленная рука легла на ее кисть.

— Не надо. Оставь меня.

Она заколебалась, но потом убрала нож.

— Не волнуйся. Я скоро последую за тобой. — Это были те самые слова, которые она не сказала тогда Рю.

Глаза у Быка оставались полуоткрытыми, но дыхание уже стало поверхностным. Когти не могла точно сказать, улыбается он или это рефлекторная предсмертная гримаса. Впервые за все время она пригляделась к своему противнику. Но на его забрызганном кровью лице читалось лишь неизменное злорадство, а может, даже загадочное озорство. Пока Когти смотрела на него, в голове у нее промелькнула неуместная — особенно если учесть, что ей самой недолго осталось, — мысль: встреть она этого парня в другом месте, при других обстоятельствах и в другом обличье, они не бросились бы резать друг другу глотки, а обнялись.

Мягко, словно ступая по лесной траве, она пробормотала:

— Так это ты. — И увидела, что глаза мальчишки медленно открылись.

— Ты вспомнила?

Когти и сама не знала, почему так сказала, и не поняла, о чем говорит Бык, но воспоминания захватили ее. Легкая смутная тень легла ей на сердце, и бурлившие в голове сцены из прошлого выстроились в ряд, вызвав слова, томившиеся внутри.

Она давно потеряла счет убитым ею людям. Может, мальчишка был родственником одной из жертв, а может, ни к кому из них не имел отношения. По мере того, как Когти приближалась к миру Рю, отдельные всплески памяти теряли всякое значение. Отдаваться прошлому, переживать его или упиваться им она считала недостойным. Хотя для Быка память о давнем событии, каким бы оно ни было, оказалась настолько важной, что даже перед лицом разверзшейся смертной бездны он думал о том дне.

— Как ты узнала? — спросил он.

Когти не смогла заставить себя признаться, что говорила наугад.

— Ко мне пришла ясность. Знаешь, когда готовишься встретить конец, порой нисходит озарение.

По ее ответу Бык понял, что она ничего не вспомнила. Он так и остался для Когти одним из бесчисленных детей, жизнь которых она пустила под откос. Но он ничем не выдал своего разочарования.

— Вот и хорошо.

Хорошо — потому что никому из тех детей уже не придется искать ее, а тем более испустить дух рядом с ней. Бык постучал Когти по ноге.

— Голова.

Ему стало легче дышать, когда она положила его голову себе на колени. Бык понимал, что это кратковременное облегчение — лишь маленькая точка в безбрежном море его страданий, неизбежный этап перехода в иной мир. Какая часть жизни промелькнет сейчас у него перед глазами? Все, что с ним случалось, все решения, которые он успел принять, все жертвы, которых он лишил жизни, начали разворачиваться перед мысленным взором — словно кинопленка, откуда можно вырезать любой кадр. Но он смог удержать только одну сцену из своей памяти.

— Говоришь, в момент ухода на человека нисходит озарение? — Бык поджал губы и ухмыльнулся, отчего скопившаяся во рту кровь вылилась струйкой. — Значит, твое время еще не наступило.

Запах папоротника ослабел и потом вовсе исчез.

Когти закрыла парню глаза.

— А теперь ты сможешь проглотить таблетку? — рассеянно произнесла она.

Глава тринадцатая

Старик продолжал настаивать, что когда-то был директором школы и большинство его выпускников поступило в Сеульский университет (что само по себе невозможно для обычной школы); ни одно из обычных учебных заведений не побило его рекорда. Однако сидевший рядом мужчина не соглашался с бывшим директором, заявляя, что такое было лишь один год и что ему чертовски надоело в тысячный раз выслушивать бахвальство собеседника.

Эти двое не были друзьями; скорее, как и большинство стариков, просто случайно познакомились в этом парке. Люди тут говорили в основном о себе, при этом щедро соглашаясь со словами собеседников и даже нахваливая их, но обязательно попадался один упрямец, который хотел оставить последнее слово за собой.

Второй старик мог бы промолчать, как только бывший директор школы успокоился, но нет: он напомнил директору, что тот, выйдя на пенсию, был вынужден работать консьержем. Да и оттуда его уволили, после того как женская ассоциация пожаловалась на его бесконечное бахвальство и морализаторство. Второй мужчина, бывший морпех, гордился тем, как хорошо умеет устраиваться по жизни, и называл себя человеком непредвзятым. Но эта непредвзятость превращала его в одного из самых невыносимых зануд. Закончив службу в морской пехоте, он управлял крупной рыбной фермой, которую пришлось закрыть после двух пожаров и особенно холодной зимы, когда погибла почти вся рыба. И хотя непонятно, как были связаны служба в морской пехоте и неудавшийся бизнес, при каждом удобном случае мужчина подчеркивал, что во всех его начинаниях присутствует дух морской пехоты. И тон у него был такой же непреклонный, как у бывшего директора школы.

Сидевшие рядом со спорщиками старики участия в дискуссии не принимали. Тем временем бывший директор школы и бывший морпех вошли в раж, и в воздух взлетела бутылка местной водки соджу. Она упала и разбилась, рассыпав вокруг осколки, поблескивающие в лучах закатного солнца. Эти скучающие пенсионеры могли разругаться из-за клочка туалетной бумаги, да и спорили они не о фактах, а скорее о смутных воспоминаниях. Истории, в которых содержалась лишь чайная ложечка сахара, раздувались, как сладкая вата, а потом оседали в бесформенную липкую жижу.

Под деревом наблюдалась еще более живописная сцена. Двое стариков на скамейке склонились над доской для игры в го. Они стучали фишками и спорили, к кому из них в семьях сыновей, где они живут, относятся с меньшим уважением. Дальше разговор перекинулся на обсуждение правительства, которое разрушает пенсионную систему, потом перешли на политику. В конце концов, когда собеседники пришли к заключению, что молодые люди ни о чем не думают, пока земля под ногами не загорится, исход партии в го потерял всяческое значение.

На соседней скамейке пожилой мужчина в традиционном костюме читал через лупу газету. Он поглядывал на сидевшую напротив женщину в летах, которая одной рукой рылась в сумочке. На даме была расшитая шляпка, прикрывающая крашеные каштановые волосы, и мужчина не сразу определил возраст соседки. Судя по элегантному наряду, она могла оказаться одной из тех секс-работниц среднего возраста, которые знакомятся с пожилыми мужчинами под предлогом продажи оздоровительных напитков, только одета она была чуть скромнее. Старик встал и подсел к ней. Случайно задев локтем неожиданного соседа, женщина отскочила в сторону, и старик испытал неловкость.

— Вы что-то ищете? — поинтересовался он, уверенный, что сейчас дама извлечет из сумочки флакон с тоником. Все это время он не сводил рассеянного взгляда с игроков в карты, расположившихся чуть дальше.

Женщина подняла глаза, не уверенная, что вопрос обращен именно к ней, и ответила:

— Да, похоже, я забыла дома телефон.

— Кому понадобится срочно звонить таким старикам, как мы с вами?

— Пожалуй, вы правы. Но мне нужно отменить встречу. Всего хорошего.

Она поднялась и ушла. Ветер трепал края длинных рукавов ее темно-синей шифоновой блузки и шарфа с анималистическим рисунком. Старик от досады прищелкнул языком.

Хозяйка маникюрного салона была слегка на взводе. И причиной тому служили вовсе не какие-нибудь несущественные мелочи. Да, она наняла двадцатиоднолетнюю девушку с лицензией второго класса в качестве любезности по отношению к клиентке, просившей за свою подругу. Но девица с самого начала повела себя неподобающе.

В конце собеседования, перечислив новой сотруднице ее обязанности, пятидесятилетняя хозяйка попросила девицу убирать салон после закрытия. И теперь та заявила, что лицензированный специалист должен работать только с клиентами, да еще отказалась приходить пораньше, чтобы учиться у других сотрудниц, поскольку ей больше нечему учиться. Да и в любом случае она не вырастет как специалист, если будет выполнять работу учеников, убираясь и стирая полотенца. Ей интересна только работа с клиентками.

Поначалу хозяйка салона решила, что девица просто не представляет, как устроен реальный мир, и ее не обучили уважительному отношению, потому что она впервые устраивалась на работу. Однако все обстояло совсем наоборот: девица самоуверенно заявила, что речь идет о правах сотрудников, и она не собирается выполнять чужие обязанности только потому, что так принято.

Хозяйка в шутку заметила, что не стоит упираться, когда уровень безработицы среди молодежи такой высокий. В ответ нахалка пустилась в рассуждения о том, что нужно принять законы против злоупотребления положением, особенно теперь, когда молодежи приходится так трудно. Этим она повергла в шок хозяйку, которая сама поднялась из низов. И как эта девица собирается удержаться даже на полставки, если отказывается выполнять минимальную дополнительную работу?

Будь ее воля, хозяйка мигом выставила бы девчонку, но та производила впечатление человека, который тут же побежит жаловаться в министерство труда и поднимет шум. К тому же хозяйка салона не хотела расстраивать клиентку, порекомендовавшую девицу. Именно благодаря этой клиентке, которая привлекала в салон моделей и руководящих менеджеров, у них сложился костяк из полусотни постоянных посетительниц, а значит, всегда была работа и доходы только росли.

Думая, что делает благое дело, хозяйка терпеливо объяснила девице, что та, возможно, в принципе и права, но если малые предприятия будут следовать всем законам, то быстро прогорят. И если в простеньких заведениях учеников продвигают быстро, в этом салоне, специализирующемся на высоком искусстве дизайна ногтей и обслуживающем до сотни постоянных клиентов, все обстоит по-другому. Здесь над ней есть ассистент, старший ассистент и менеджер. И она должна помогать им, наблюдать и учиться основам работы с клиентами, прежде чем начнет трудиться самостоятельно. Хозяйка попыталась убедить девицу словами: «Лицензия означает, что у тебя есть навыки, но для обслуживания клиентов этого недостаточно».

Тут девица разрыдалась, заявив, что заплатила большие деньги за обучение искусству маникюра вовсе не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Таким образом она превратилась в жертву, и хозяйке салона пришлось разрешить ей взять клиентку, которая собиралась прийти на следующий день.

По разговору было понятно, что клиентка пожилая: она колебалась и мялась, и опытная хозяйка салона, проработавшая в этом бизнесе три десятка лет, заключила, что та стеснена в средствах, редко пользуется услугами салонов и вряд ли станет писать негативный отзыв в Интернете. Все это делало ее идеальной кандидатурой для новой сотрудницы.

Но клиентка все утро названивала в салон. Сначала она сказала, что не сможет прийти и хочет все отменить. Через десять минут перезвонила и все отыграла назад, но потом опять отменила запись. Хозяйка салона сообразила: все эти метания вызваны тем, что пожилая женщина ни разу не делала маникюр.

Новая сотрудница, отвечавшая на звонки нерешительной клиентки, в конце концов не выдержала и сорвалась:

— Неужели нельзя определиться? Вы хоть понимаете, что уже всем надоели?

Хозяйка салона в ужасе вырвала трубку и убедила клиентку прийти. Она объяснила, что маникюр держится всего две недели, поэтому не стоит волноваться, и вообще, надо смотреть на процедуру как на развлечение. Она даже предложила специальную скидку в качестве компенсации за слова новой сотрудницы, которая только проходит стажировку.

В назначенное время в салон вошла пожилая миниатюрная женщина. Одета она была хорошо, но выглядела подавленной, а кожа у нее была довольно смуглой. Яркие накладные ногти смотрелись бы на ней неестественно. Хозяйка с первого взгляда поняла, что эта женщина — не руководитель на пенсии и не квалифицированный специалист. Клиентка не стремилась выглядеть роскошно, ей явно не приходилось на вечеринках держать бокал с вином в холеной руке, демонстрируя красивые ногти и драгоценности. Она чувствовала себя не в своей тарелке, как будто подруга пригласила ее на свадьбу сына, но она не привыкла к подобным мероприятиям, вот и пришла сделать маникюр, чтобы выглядеть поприличнее. Впрочем, она могла бы пойти в любой ближайший салон, зачем же приезжать сюда, в самый центр города? Такая ошибка выдавала недавно разбогатевших матрон, которые еще не научились грамотно тратить деньги.

У молодой сотрудницы сделалось такое лицо, будто она наступила в навоз. Хозяйка толкнула ее в бок и напомнила, что этой клиентке следует предложить какой-нибудь простой и однотонный маникюр. Она никогда не доверила бы какую-нибудь знаменитость или жену председателя новой непроверенной мастерице, чтобы та все испортила. А вот пожилая женщина вполне годится для тренировки.

Но даже после детальных инструкций юная мастерица, вдохновленная шансом обслужить свою первую клиентку, пустилась демонстрировать невероятные познания. Она говорила о процедурах, малопонятных для пожилой женщины, — обработке кутикул, шелковом обертывании ногтей, градиентной окраске, — пока наконец не заявила, что руки клиентки нуждаются в базовой лечебной процедуре.

Хозяйка хотела было вмешаться, но потом решила войти в положение новенькой, понимая, что та хочет похвалиться своими знаниями. Но тут клиентка раздраженно заметила:

— По-вашему, мне требуется лечебная процедура? В этом салоне предоставляют такую услугу? Это ведь довольно серьезно. У вас есть дерматолог? Вы понимаете, что по закону не можете заниматься лечением?

Женщина не производила впечатления человека, который видит разницу между косметической процедурой и медицинским вмешательством, однако вела она себя сварливо и капризничала, поэтому хозяйка в конце концов вмешалась:

— Аджумма, мастер просто пытается объяснить подоходчивее. Обычно мы называем это уходом для рук и ногтей.

Девушка-мастер вновь обрела уверенность в себе:

— Да, именно. Уход для рук и ногтей. Но мы можем пропустить этот этап, если вам он не нужен. Даже если предпочтете отказаться, базовый уход включен во все услуги, такие как обработка ногтей и кутикул. Но если собираетесь делать нейл-арт, лучше обойтись без специализированного ухода, потому что между ногтями и кончиками пальцев может остаться влага. Если перед окрашиванием вам предложат процедуру ухода, знайте: в таком салоне не слишком опытные мастера. Я рассказала вам про различные возможности, но рекомендую делать процедуры по порядку, хотя решать все равно вам, аджумма.

— Тогда пусть будет нейл-арт, или как там у вас называется окрашивание ногтей. Со скидкой оно обойдется в сто вон, на этом и остановимся. Как красить и каким цветом, выбирайте сами. И давайте сразу проясним: не называйте меня аджумма. Вы всех пожилых клиенток так величаете?

Хозяйка салона попыталась сгладить ситуацию:

— Прошу нас простить. Пожалуйста, выберите дизайн по этим образцам.

На этом она оставила попытки проконтролировать молодую мастерицу, поскольку в салон вошла ВИП-клиентка, которую надо было сопроводить в отдельный кабинет.

Хозяйка долго занималась руками ВИП-клиентки. Наконец она вышла, чтобы попросить новую сотрудницу принести чаю. И тут увидела, что старшая ассистентка и менеджер склонились около всхлипывающей юной мастерицы.

— Что происходит?

— Мы занимались со своими клиентками и не уследили за новенькой. Оказывается, она взяла с той пожилой женщины слишком мало денег. Просто смешно.

— Что случилось? Ты правильно покрасила ей ногти? Я же говорила тебе, выбери один цвет и не делай ничего сложного. — Вздохнув, хозяйка решила, что придирчивая старушка осталась недовольна цветом лака или узором и молодая мастерица без спросу дала ей дополнительную скидку. Хозяйка уже настроилась вычесть недостачу из зарплаты новенькой.

Но ответ девушки ее сильно удивил.

— Нет, ей все понравилось. Я очень старалась. И не забыла ваши слова про сто вон со скидкой. Но когда мы начали разговор, я держала ее правую руку и просто была не в курсе. — Девица судорожно вздохнула. На лице у нее появилось страдальческое выражение, будто за последние полчаса она пережила наихудшее из всех мыслимых испытаний. — Я занималась базовым уходом, когда увидела, что у нее нет левой руки. Вообще. То есть у нее не десять пальцев, а только пять. Поэтому, когда она уходила, я взяла с нее половину суммы, пятьдесят вон. Разве это неправильно? Однорукая клиентка пришла привести свою единственную руку в порядок. И я взяла с нее деньги исходя из количества пальцев. Как это повредит репутации салона?

Девица вновь принялась всхлипывать. Можно было подумать, что она рыдает из-за несправедливости начальства, но под обидой сквозил ужас, что ее первой клиенткой оказалась однорукая женщина. Хозяйка поняла, что эти слезы — выражение сострадания к пожилой женщине, которая, скорее всего, больше сюда не вернется. Можно было указать новенькой, что сначала надо проверить руки клиентки, положив обе кисти перед собой, но раз эта дерзкая девица способна сопереживать чужому горю, с нее будет толк. Хозяйка выдавила из себя улыбку:

— Нет, ты поступила правильно.

Женщина на ходу рассеянно вытянула вперед руку, на которой висела сумочка. Пожилая дама посмотрела на свою худую высохшую руку и залюбовалась пятью яркими ноготками. Каждый из них был покрыт синим лаком, под цвет ночного неба или ее шифоновой блузки, и на каждом расцвел свой уникальный узор с добавлением желтого, светло-оранжевого, белого и салатового цветов. Узор из расходящихся кругов напоминал фейерверки в ночном небе. Но если посмотреть под другим углом, рисунок походил на фрукты.

Клиентка чувствовала себя слегка не в своей тарелке, ведь она впервые сделала накладные акриловые ногти. Ощущение было такое, словно на руку приклеили чужую плоть. Но дискомфорт улетучивался, как только она начинала разглядывать удивительный дизайн ногтей.

— Он продержится не меньше двух недель. И можно принимать душ и ванну, как всегда, — объяснила ей девица. — Если лак начнет откалываться или захотите его снять, приходите ко мне. Или я могу дать вам жидкость для снятия лака, если пожелаете сделать это дома.

Она позволила девушке сфотографировать руку, исподтишка наблюдая, как та любуется своим первым шедевром. Клиентка поймала себя на том, что и сама улыбается, завидуя способности этой грубой девицы искренне радоваться, вести себя так непосредственно и не скрывать эмоций.

Женщина не собиралась демонстрировать свои красивые ногти. Ей просто некому было их показывать. Хотя как знать? Может, кто-нибудь заметит ее маникюр, когда она будет доставать свой пенсионный проездной в автобусе или метро или покупать жевательную резинку в минимаркете — в общем, в один из многих моментов обычной жизни. Не исключено, что кто-то заметит яркие ногти, а потом переведет взгляд выше и, увидев лицо старухи, ахнет от изумления и потеряет дар речи. Или начнет нервно откашливаться, не в силах высказать свое отношение к столь неуместному для ее возраста виду. Но сейчас ей нравилось, что ее изломанные, травмированные, деформированные ногти покрывает такое произведение искусства, тем более что накладки ненастоящие и будут ярко сиять, пока не исчезнут.

Исчезнут.

Может, каждому стоит пережить яркий сияющий момент, хотя бы раз в жизни. Именно потому, что все мы в итоге осыплемся, как перезрелые фрукты, или исчезнем, как фейерверки в ночном небе.

Теперь пришло время пережить все выпавшие на ее долю потери. И она подумала: «Похоже, Рю, мне еще рано присоединяться к тебе».

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Гу Бёнмо

ПЕНСИЯ ДЛЯ КИЛЛЕРА

Генеральный директор Мария Смирнова

Главный редактор Антонина Галль

Ведущий редактор Светлана Лисина

Художественный редактор Александр Андрейчук

Издательство «Аркадия»

Телефон редакции: (812) 401-62-29

Адрес для писем: 197022, Санкт-Петербург, а/я 21

Подписано в печать 10.01.2022.

Формат издания 84x108 1/32. Печ. л. 9,0. Печать офсетная.

Тираж 4000 экз. Дата изготовления 25.02.2022. Заказ № 2115390.

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного электронного оригинал-макета в ООО «Ярославский полиграфический комбинат» 150049, Россия, Ярославль, ул. Свободы, 97

Произведено в Российской Федерации

Срок годности не ограничен

По всем вопросам, связанным с приобретением книг издательства, обращаться в компанию «Лабиринт»:

тел.: (495) 780-00-98

www.labirint.org

Заказ книг в интернет-магазине «Лабиринт»: www.labirint.ru

Примечания

1

Уважительное обращение к старшему мужчине. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Обращение к девушке.

3

Уважительное обращение к старшей женщине.

4

Законодательный орган Республики Корея.

5

Традиционный корейский праздник.

6

Жанр барочной живописи, призванный напомнить о неизбежности смерти.

7

Традиционный женский костюм из блузы и юбки.

8

Брат и сестра (кор.).

9

Тихо, полегче, девочка, я уже заплатил за тебя (англ.).

10

Я получу сполна за свои деньги. Дело решенное. Ладно? (англ.).

11

В корейской традиции — девушки для развлечения.

Content

Гу Бёнмо
Пенсия для киллера

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Выходные данные

Примечания