Идальго

Глава 1

Я с огромным интересом смотрел по сторонам, но ничего особо нового как-то не замечал. И интересного тоже: море как море, разве что волны поменьше были. Хотя, возможно, мне и показалось: как-то я на волны раньше особого внимания не обращал. Однако солнце, перепрыгнувшее из зенита к горизонту, намекало на то, что волны сейчас — это не главное, да и писк, издаваемый приборами на пульте управления, говорил о том, что солнышко свое положение на небе поменяло не просто так. И мне что-то вдруг стало тоскливо — а начиналось-то все так хорошо!

То есть началось все обыкновенно, хотя немного и странно: в один прекрасный весенний день зазвонил бабулин телефон. Ответил я, так как бабуля покинула нас уже почти год назад — и мужской, причем довольно молодой голос как-то робко попросил передать ей трубку.

— Кто вы и зачем вам бабуля? — сразу же расстроившись, поинтересовался я. Расстроился я потому, что по этому телефону бабуле редко, очень редко звонили ее старые друзья и подруги, и она специально попросила меня ее телефон не отключать, чтобы сообщить, тем, кто еще не знает, печальную новость — а сообщать такое даже незнакомым старикам как-то… не очень приятно.

— Я звоню из посольства Мексики, — сообщил голос, — мне в вашем МИДе дали этот номер…

— Que suerte, desde pequeño soñé con hablar con el embajador de México! ¿Recibí una herencia enorme? (*)

(*)Какая удача, я с детства мечтал поговорить с мексиканским послом. Мне досталось огромное наследство?

— Нет, — ответил голос, сразу переходя на испанский. — Я не посол, а всего лишь помощник секретаря консульского отдела, да и прадед вполне здоров и, надеюсь, никто еще долго никакого наследства не получит. Прадед — это сын Стефании Пилар… а вы, как я понял, внук Паломы Елены?

— Видимо да.

— Так ей можно передать трубку?

— Увы, уже нет.

— Жаль… а мы с вами можем встретиться? Я могу вас пригласить в консульство? В любое удобное для вас время: у меня есть определенное поручение от прадеда, и он предупредил, что если с Паломой Еленой будет связаться невозможно, то с любым ее потомком… любое удобное для вас время. И не обязательно в консульстве, но там… вы, как я понял, не очень доверяете звонкам с незнакомых номеров.

— Как насчет сегодня вечером? У меня начинается сессия в институте, свободного времени крайне мало…

— Договорились! Вы, когда подойдете к консульству, — он продиктовал адрес, — просто наберите этот номер. Я предупрежу охрану, но вы на всякий случай возьмите какой-нибудь документ… Да, меня зовут Рикардо Кармона, а вас?

На самом деле все началось гораздо раньше. Дело в том, что мой двоюродный прадед Павел был «испанцем» — не испанцем из Испании, а воевал в составе интербригад во время тамошней гражданской войны. И в госпитале он познакомился с одной испанской девушкой по имени Стефания Пилар и с длинной заковыристой фамилией. Активисткой ПОУМ, а в госпиталь она устроилась санитаркой, чтобы ухаживать за раненой сестрой. Прадед с этой Стефанией познакомился очень близко, так что когда он сажал ее на пароход, плывущий в Мексику (однопартийцы решили ее все же эвакуировать, поскольку на нее фалангисты открыли настоящую охоту и даже пообещали огромную премию за ее голову), она во-первых взяла с прадеда обещание, что он позаботится о ее сестре и во-вторых уже поднимаясь по трапу сообщила, что ждет ребенка.

Больше прадед ее никогда в жизни не видел и ничего о ней не слышал, а вот ее сестренку — «малышку Палому Елену» — забрал с собой, когда возвращался в СССР. Как он это проделал, я понятия не имею — но в тридцать восьмом эта девочка появилась в нашей московской квартире. А мать прадеда, чтобы не связываться с советской бюрократией, Палому Елену просто удочерила: девочке было всего-то десять лет. Но когда старшие было сунулись разузнать что-то насчет Стефании, которая была единственной родственницей малышки, им быстро добрые люди объяснили, что ПОУМ — это троцкисты, и связываться с ними — себе дороже.

Двоюродный прадед голову сложил на полях Отечественной войны, так и оставаясь холостяком, а мои родные прадед и прабабушка покинули этот мир в пятьдесят шестом — и деда вместе с двумя его сестрами воспитывала уже Палома Елена. Сама она замуж не вышла: после войны вообще девушкам было очень трудно пару найти, а уж у девушке с искалеченной рукой и вовсе шансов не было — и бабуля всю нерастраченную любовь отдала нашей семье Она же воспитывала и моего отца, а затем и меня — и поэтому для меня испанский был вторым родным языком. Каталанский — которому я научился у бабули, и кастильский, которому меня усиленно обучали в школе. Собственно, поэтому я с мексиканским секретарем на испанском и заговорил.

Парень оказался всего на пару лет меня старше, и он мне и открыл неизвестную историю бабулиной старшей сестры. В Мексике она попала к какой-то дальней родне, там у нее родился сын — как раз мой двоюродный дед, который получил имя Пабло в честь отца. Этот дед рос, хорошо кушал, слушался маму, прилежно учился в школе, с плохими компаниями не связывался — и в возрасте лет так двадцати шести организовал собственную компанию, которая занималась… чем-то очень денежным, вроде как в гостиничном бизнесе. Женился, настрогал кучу детей, те тоже активно позаботились о народной мексиканской демографии — и в результате Рикардо Кармона тоже появился на свет, будучи — как мы с ним выяснили в первый же день — моим двоюродным племянником. Но самому ему до «русской родни» дела не было, однако прадед попросил узнать — он и узнал. И дал ссылку на скайп моего двоюродного деда.

Последнему я позвонил скорее в память о бабуле, но дедок оказался очень шустрым и разговаривать с ним было интересно. А вскоре он пригласил меня в гости. Я было отказался, ссылаясь на занятость, но обдурить его не получилось:

— Алехандро, Рикардо мне про твою семью все рассказал, так что ты не стесняйся. Я за тобой просто пришлю свой самолет и тебе эта поездка вообще ни малейшего убытка не нанесет, а мне все же интересно с родней поближе познакомиться. А еще мать просила при случае кое-что вам передать, вашей семье передать, но она с меня клятву взяла, что я передам это лично в руки. Очень для вашей семьи ценную вещь. Рикардо тебе визу оформит вообще за день, а у тебя, как ты говорил, с завтрашнего для каникулы…

Вообще-то я намекнул на некоторую финансовую несостоятельность вовсе не потому, что денег на полет в Мексику у меня не было. То есть не было, но отец, когда я ему сообщил о поступившем приглашении, сразу сказал, что я могу идти и покупать билет, поскольку как раз у родителей с деньгами особых проблем не было. Еще отцу за ранение выплатили очень немаленькую сумму, а у него и так оклад был не копеечный. Да и у матери: она, когда отца с первый раз ранили, добилась перевода в полевой госпиталь — но ее туда отпустили лишь «в командировку», а зарплаты начальника офтальмологического отделения не лишили. Но я мексиканскому деду про это не рассказывал (да и в МИДе, скорее всего, про то, где работают «потомки Паломы Елены», умолчали), так что дед Пабло вероятно счел меня сыном «бедного советского инженера» и все расходы на поездку взял на себя. Впрочем, человек, способный пригнать в Москву собственный «Фалькон» ради дальнего родственника, точно с голоду после таких трат не помрет…

Прилетел я вовсе не в Мехико, как ожидал, а в небольшой (относительно) город Канкун. Совсем небольшой, там и миллиона жителей не было, а всего-навсего девятьсот тысяч. И в этом «крупнейшем курортном городе Западного полушария» деду Пабло принадлежало два десятка отелей…

Но ему не только отели принадлежали: его старший внук (то есть мой троюродный братец) пригласил меня «прокатиться на семейной яхте». Не просто так прокатиться: примерно в полуторастах километрах от мексиканского берега он с приятелями нашел вроде бы каравеллу или галеон, и сейчас они решили попробовать что-нибудь со дна поднять. С разрешения правительства, конечно — но приключение на самом деле обещало быть интересным. Собственно, оно таким и стало…

На яхту мы прилетели на гидросамолете: она уже неделю как стояла «над каравеллой». И яхта меня с первого взгляда поразила: уж больно не похожа она была на простое средство передвижения по воде. Но Мигель, видя мое удивление, пояснил:

— Это мать такую выстроила, она решила стать настоятельницей монастыря и ее для этого монастыря и строила. Но достроить не успела, а мы, когда она готова была, как-то передумали ее отдавать — но и перекрашивать тоже не стали. Она только снаружи такая странная, а внутри очень даже приличная: все же «Бурмейстер и Вайн».

— Так сколько же ей лет? — удивился я, так как яхта выглядела… в общем, как новая.

— Это только проект был датский, пятидесятых годов прошлого века, но если говорить именно об этой яхте… яхте всего два года. Мать этот проект выбрала, строили яхту уже в Веракрусе. Дядя Альфонсо строил, у него небольшая верфь. Правда там он больше для военных катера разные строил…

— Тогда понятно, — я показал рукой на башенку, возвышающуюся перед рубкой.

— Это не то, что ты думаешь, а основание для подъемного крана. Я хотел яхту для работ по подводной археологии приспособить.

— Хм… а где кран-то?

— Кран еще не поставили, для подводных исследований мы яхту придумали использовать только прошлым летом. Но разрешение на работу с караккой дали только в мае и до конца этого месяца — и если мы что-то интересное найдем, то, возможно, и на следующее лето разрешение получим, а возможно, что и в этом году получится работу продолжить. Но сейчас мы каракку пока поднимать не собираемся, и даже пушки поднимать не станем — так что можно и без крана обойтись. К тому же синоптики сказали, что без шторма ожидается хорошо если еще дней десять, вот мы и поспешили.

— А что собираетесь поднимать? Пиратские клады?

— Клады мы уже успели поднять, вот, держи, — и он сунул мне в руки тяжелый мешочек, — деду потом передашь. Да не волнуйся, тут ничего особо ценного и незаконного нет, это просто сувенир получился, инспектор его уже проверил, сказал, что это мы можем и себе оставить как награду на работу. Пойдем, я тебе все тут покажу…

Яхта мне показалась интересной — то есть как будущему программисту интересной: уровень ее автоматизации вызывал уважение. Этот дядя Альфонсо (меня с ним дед уже познакомил мельком в своем поместье) действительно был неплохим специалистом по части конструирования кораблей. Или команда у него была подобрана отличная, а от старого проекта, как я понял из рассказа Мигеля, тут вообще остались лишь обводы корпуса и два мотора. Потому что третий мотор был явно новым (и вообще китайским), но он всего лишь крутил стояночный электрогенератор, так что большого вреда судну не наносил. Хотя без него вся электронная начинка яхты могла бы проработать часа три, пока аккумуляторы не разрядятся. А с ним — даже специальный винный холодильник в выделенной мне каюте прекрасно работал.

Вот только за осмотром яхты (которой Мигель, очевидно, очень сильно гордился) занял весь день и моя мечта нырнуть и осмотреть найденный кораблик «в естественной среде обитания» так и не сбылась. В первый день не сбылась, а вот на следующий день…

Утром вид с яхты отрывался замечательный: вокруг — море, берегов вообще не видно (поскольку ближайший берег, как мне сказали, был километрах в ста тридцати). Примерно в полукилометре от яхты в море отдыхал совершенно военный катер, на котором на сутки я увидел лишь одного моряка, прошедшегося по палубе, а рядом с яхтой болтался в море небольшой бот, с которого, собственно, водолазы в море и ныряли. И на боте сидел в том числе и упомянутый Мигелем инспектор: государственный служащий из министерства мексиканской культуры, как я понял из рассказа родственника. Простой такой чиновник от культуры, рядом с которым какой-нибудь Шварценеггер хлюпиком покажется. И с простым таким огромным пистолетом в кобуре.

— У вас все культурные чиновники такие? — поинтересовался я у Мигеля.

— Не все, но в море в основном такие ходят. А Игнасио — он вообще был чемпионом в подводном плавании, я с ним в одном отряде служил. То есть он у нас инструктором был, а на второй день экспедиции к каравелле нашей без акваланга донырнул, когда наши парни сказали, что вроде пролом в корпусе нашли, через который внутрь попасть можно. И он на самом деле в старых кораблях хорошо разбирается: именно он сказал, что это каракка, примерно второй половины восемнадцатого века постройки. Не так интересно, как галеон или каравелла, но и здесь можно много интересного найти. И он водолазам пояснил, как лучше внутрь все же попасть, так что все, что мы оттуда достали, было благодаря ему найдено. Так, а что это у них там происходит?

На боте началась какая-то суета, затем на борт быстро влезла парочка водолазов, а через полминуты бот быстренько подошел к яхте:

— Мигель, — обратился в родственнику Игнасио, — там рядом с караккой еще какая-то забавная штучка лежит, не желаешь посмотреть? Только осторожно, парни говорят, что она не очень-то и старая.

— Пусть сфотографируют, я потом посмотрю.

— Она не просто лежит на дне, а дрейфует потихоньку, так что ее хорошо бы к галеону привязать чтобы не потерять — а для этого нужны две пары водолазов. Если это то, что я думаю… я сам пойду, а ты со мной спустишься? Вдвоем мы быстро справимся.

— Алехандро, — Мигель повернулся ко мне, — ты часик за яхтой посмотри, я скоро вернусь. Если нетрудно, еще пару аквалангов перезаряди пока, а то мы приготовленный для тебя сейчас уже используем…

Не знаю, что там была за новая посудина, но сначала парни, оставшиеся в боте, подняли какой-то небольшой, но очевидно тяжелый ящик. А потом… Понятия не имею, что там под водой парни нашли, но нашли они явно что-то очень плохое: море под ботом буквально вскипело, рядом с ним в небо ударил огромный фонтан пара, раздался даже не шум, а рев воды — а потом с неба в этот фонтан ударила молния. Или мне про молнию показалось, просто вода так на солнце сверкнула — но вспышка получилась неслабая, хотя и без грома — а затем и яхту накрыло облаком то ли пара, то ли мелких брызг. И мгновенно все стихло, да и пар куда-то пропал — вот только солнце стояло уже не в зените, а висело над горизонтом, никакого бота рядом с яхтой не было — как не было нигде и военного катера. И вообще до горизонта было одно лишь пустое спокойное море, а в рубке навигационные приборы жалобно пищали, сообщая о том, что не могут найти ни навигационных спутников, ни сигналов береговых маяков…

Интересно устроены наши люди. То есть я думаю, что только наши так устроены, и лишь потому, что книжек у нас очень много народ читает. Первым делом мне в голову пришла мысль вовсе не о том, что же случилось, а лишь о том, что же парни там, внизу, нашли. На ядерный взрыв точно не похоже: фонтан бил из-под воды секунд пятнадцать, не меньше, да шум был… не взрыв, в общем. Затем в голове сами собой прошли какие-то расчеты, и осознание того, что при простом переносе в пространстве если солнце сейчас на востоке, то вокруг был бы Тихий океан, а там вода такой спокойной не бывает. А если яхта повернулась и солнце было бы на западе, то яхта стояла бы где-то посреди Африки — и мгновенно в голове сам собой возник вывод, что перенесло яхту (и меня) во времени. Ну да, я думаю, что каждый второй русский человек уже морально успел подготовиться к такой неприятности: какую книжку не возьми — там это в деталях расписывают. А если кто книжки не читает, то в сети рекламой разных альтернативок с утра до ночи людям мозги промывают — так что «наш народ — всегда готов» в когда-то перенестись. А относительно родственников и друзей…

Я почему-то искренне верю Эверетту: всегда происходят все возможные варианты любого события. И реальность после этого раздвояется. В одной реальности парни ничего в воде не нашли — и я спокойно через пять дней вернусь домой. А в этой — ну да, нашли, вот только если я попал во времена до моего рождения, то родственники моей пропажи вообще не заметят. Так что заботиться мне нужно лишь о себе здесь и сейчас. Про «здесь» всё понятно, а вот про «сейчас»… Радио сейчас точно нет никакого, и спутников нет. Так что и уточнить не у кого, поскольку и горизонт чист. Впрочем, до берега-то тут меньше полутора сотен километров, а с двумя тысячесильными «Бурмейстерами»… или даже без них: яхта была именно яхтой, а не плавучим борделем олигархов, а как парусами управлять, мне Мигель показал. То есть он показал на имитаторе, но я теперь знал и как режим имитации выключить, а солярку тратить, когда неизвестно можно ли будет где-то дозаправиться, было бы опрометчиво.

Но Эверетту я верю, а писателям — нет. Поэтому прежде всего нужно разобраться, что за рояли мне достались — и вместо того, чтобы под парусом мчаться навстречу приключениям, я изучил содержимое яхты. И начал с самой яхты: жуткого чудища, больше похожего на вывернутый наизнанку католический собор. Даже не так, наверное, если вывернуть наизнанку какой-нибудь собор в Кастилии, то и в этом случае получившееся выглядело бы поскромнее: на яхте даже опоры поручней палубы были изготовлены в виде крестов (хорошо, что не распятий с висящим на них Христами — впрочем, с первого взгляда казалось, что опорами поручней именно распятия и служат). А в промежутках между иллюминаторами невысокой рубки были нарисованы копии популярных фресок из Ватикана…

Впрочем, все остальное было как на обычной (но очень хорошей) яхте: тиковая палуба, две мачты из углепластика, корпус… Корпус тоже, по словам Мигеля, был углепластиковый, но снаружи чисто в декоративных целях был покрыт каким-то ценным деревом: да уж, баловал свою старшую дочь дед Пабло… В машинном отделении стояли два тысячесильных двигателя (понять, зачем яхте в сорок тонн водоизмещения такая мощь, я так и не смог), а к этим моторам в двух танках запасено почти четыре тысячи литров солярки. Из приятных довесков — крошечная, буквально одноместная шлюпочка, висящая на корме (Мигель сказал, что она «для высадки на необорудованный берег, усеянный битыми бутылками», потому что рядом в двух рундуках имелись две надувных лодки. То есть уже одна: вторая как раз водолазным ботом и послужила…

В камбузе имелся набитый мороженой готовой едой морозильник — и еды там было на шестерых членов экипажа запасено недели на две, там же в рундуке был и запас быстрорастворимой лапши в пенопластовых стаканчиках, а в холодильнике почему-то одна полудюжина пива и два десятка коробок с соком, причем только яблочным. То есть жить уже можно, а вот оружейный шкафчик, в который Игнасио запихнул свой огромный пистолет, меня разочаровал: кроме этого пистолета из оружия там имелось две бутылки бурбона (ну а что, вполне себе химическое оружие!), а грозно выглядящий пистолет Игнасио оказался вообще не оружием, а ультразвуковой пугалкой для акул, на пистолет даже внешне не похожей: инструкция в том же шкафчике лежала вместе с запасной батареей. Зачем этот Игнасио её с собой таскал, было тоже не ясно: Мишель говорил, что когда работают сонары на яхте, акулы близко не подплывают, а в кобуру положил… наверное ради понта. Но оружия не было, вообще никакого — поэтому жить требовалось ну очень осторожно…

А в шкафчике в «ничьей» каюте почему-то было напихано очень много верхней одежды, причем мужской — и вся она была черного цвета. Еще в ящичке этого же шкафа были… я бы назвал это «блузами», с завязками-бантами вместо воротника, и они были белыми. Я не большой специалист но выглядели они шелковыми.

Список материальных богатств яхты на этом закончился, но еще оставались богатства каракки. И они были уже именно богатствами: в отданном мне Мигелем мешочке лежали двадцать три монетки, серебряные мексиканские песо первых годов девятнадцатого века чеканки. И две монетки золотые, принадлежность и номинал которых я определить не смог — но монетки были по-настоящему мелкие, вряд ли их можно было назвать «златыми горами». В ящике того, что можно было бы назвать «столом» в каюте Мигеля лежал странный свинцовый лист с плотно подогнутыми краями и еще две монетки по одному песо — но на них и список «морских богатств» закончился — и ничего интересного я не обнаружил. Хотя…

Странный свинцовый лист меня заинтересовал, и я как мог аккуратно края его развальцевал. Оказалось, что это был «водонепроницаемый чехол» для какой-то бумажки, даже настоящего пергамента — и бумажка показалась мне интересной. Поэтому что на ней было написано, причем на латыни (а испанцу по крайней мере понять латинские слова не так уж и трудно), что какой-то там Лев, причем двенадцатый по счету, «не пытаясь решать мирские дела» кого-то там куда-то посылает «во славу божью». Детали посыла разобрать было уже невозможно, все же герметичность упаковки слегка подкачала…

Из того, что было у меня с собой, упоминания заслуживала лишь сумка с парой белья (новенького, из местного магазина, стопроцентно хлопкового, «made in Chile». Плавки, тоже новые, ненадеванные. Ну и та одежда, что была на мне.

Ах да, еще у меня в кармане делало то, что бабулина сестра завещала передать нашей семье: документ о крещении бабули. В котором было написано, что звали бабулю полностью не абы как, а «Paloma Elena de Vera y Figueroa de la Vega y Ulloa y Estrella, III Condesa de la Roca». Понятно, почему Стефания требовала реликвию лично в руки передать: сама она в начале девяностых упокоилась, а как в СССР относились к графиням (да хотя бы и к третьим графиням), она знала очень неплохо…

Да, непростая у меня бабуля была: тройная фамилия для испанца — уже редкость невероятная, а уж обе фамилии каталанские, да для графини… хотя ну что я про эту Испанию-то знаю? И про Мексику тоже — а узнать уже очень хочется, причем — по возможности — без риска для жизни. Подумав, я решил плыть не к ближайшему берегу: море очень мелкое и народу живет крайне мало, а сразу в знакомый мне уже Канкун. Да, лишних пара сотен километров — но яхта-то огого какая, Мишель хвастался, что легко и тридцать узлов перекрывает. Так что я, еще раз глубоко вздохнув, отправился в рубку…

Глава 2

Честно говоря, отсутствие какого бы то ни было оружия меня расстроило. А ведь Мигель и этот, Игнасио — служили, как я понял по некоторым намекам, в отряде по борьбе с контрабандой наркотиков и с оружием точно были «на ты». Но, с другой стороны, яхту же не просто так охранял катер береговой охраны, а на нем этого оружия точно хватало.

А вот отсутствие выпивки меня вообще не напрягало: ну не люблю я это дело. Да и Мигель сказал, что «никакой выпивки в море», так что наличие на борту бурбона, да еще в оружейном сейфе, я для себя объяснил как «запас на случай внезапного схода на необорудованный берег». Так что я спокойно позавтракал (размороженным продуктом неизвестного происхождения), посетил гальюн — и отправился в зал управления этим плавучим недоразумением. Спокойно отправился, уже не шарахаясь от изображенных на дверях кают физиономий разных святых. Зашел в зал, плюхнулся в капитанское кресло и принялся вдумчиво изучать пульт управления.

Вообще-то про пульт мне Мигель почти все объяснил, а я почти все сразу и понял: все же будущий «тыжпрограммист», а яхта полностью управлялась бортовыми компьютерами. И интерфейс был вполне себе дружественным, например, чтобы указать желаемый маршрут, требовалось лишь в экран пальцем ткнуть. Ну я и ткнул — а затем, весь из себя гордясь, выбрал опцию «под парусом» и нажал кнопку установки этих самых парусов. А затем — просто смотрел, причем не на экране имитатора, а в окошко, как паруса поднимаются из толстых рей. Два паруса, бермудские, как их назвал Мигель. Они в эти реи просто вкручивались при уборке и раскручивались при выпуске — и происходило это довольно быстро. А когда произошло, то яхта, набирая скорость, сразу же завалилась на бок градусов так на пятнадцать, а на двух экранах комп начал показывать куда мы движемся и как.

И я сначала подумал, что что-то я не туда где-то ткнул — потому что яхта пошла вообще в сторону открытого моря, а вовсе не к берегу, но на экране и планируемый маршрут прорисовался и я сообразил, что программа просто просчитала все нужные маневры и «решила» поменьше лавировать: ветер-то дул прямо на берег, а яхте нужно было примерно двести пятьдесят километров вдоль берега проплыть. Вот программа и выбрала оптимальные углы плаванья по отношению к ветру, а вот насколько оптимальные… Надеюсь, что программу все же не индусы писали.

Вот только эта программа внезапно совершенно человеческим (женским) голосом мне сказала, что «рекомендуется поставить стаксели». Ага, щяззз! То есть что это такое, я знал уже (мне Мигель рассказал): это такие тоже треугольные паруса, которые не к мачте и рее привязаны, а висят на веревках. На двух, которыми мачта к носу привязана и на двух, которые к борту и основанию мачты прикреплены. Вроде тяги от этих стакселей чуть ли не больше, чем от бермудских парусов — но стаксель сам ни в какую рею не сворачивался, его нужно было ручками из рундука вытащить и ручками же к веревке передней прикрепить — а в одиночку это проделать было невозможно в принципе. Мигель сказал, что стаксель нужно втроем ставить, в критической ситуации и вдвоем можно — но я думаю, что для этого потребовались бы два слона вроде того же Игнасио. Потому что этот стаксель весит (я не взвешивал, но слова Мигеля запомнил) чуть больше полутора центнеров. Ну да, передняя мачта у моей (да, уже моей — хотя, возможно, и временно) яхты высотой в тридцать пять метров, тряпка для паруса («штормового», Мигель говорил, что с другими в море ходить нельзя) весил фунт на квадратный метр, потом к парусу всяких крепежных финтифлюшек приделано овердофига — я такой не то, что из рундука ровно не вытащу, я его даже приподнять не смогу… Так что я смело ткнул в появившуюся на экране кнопку «Cancel request» и увидел внизу этого экрана еще одну кнопочку, с надписью «обоснование выбора и корректировка маршрута». То есть человек все же может сам управлять яхтой!

По этой кнопочке я тоже пхнул, а затем спокойно минут пять выслушивал, как незнакомая женщина зачитывает это «обоснование». Оказывается, программа учитывает и длину волн, и расстояние между ними — и сейчас ведет яхту под очень маленьким углом у гребням волн чтобы меньше качка была. Зато потом повернет — и яхта помчится как по булыжной мостовой. Именно помчится: сейчас она летела по волнам со скоростью примерно в тридцать пять километров в час (а со стакселями мчалась бы под полтос), а после поворота, когда ветер подует в корму, скорость еще километров на десять поднимется…

А еще оказалось, что эта дура меня слышит: когда я после очередной ее фразы выдал в пространство вопрос «пор ке эс эсто» (вежливая форма вопроса «какого черта») комп на пару секунд замолк, а потом женский голос сообщил:

— К сожалению, я вас не понимаю. Введите ваш вопрос с клавиатуры.

Ну что, я ввел — и узнал, что могу прослушать техническое описание программы и пользовательского интерфейса, а могу его и прочитать. Ну, читаю-то я быстрее, чем эта дура разговаривает…

Интересное оказалось чтиво: я узнал, что белые ведра, которые висят на распорках мачты — это разнообразные датчики, и яхта постоянно уточняет скорость и направление ветра, абсолютную скорость судна (точно не понял, но вроде бы относительно морского дна, пользуясь данными с сонаров) скорость подводных течений и фигову тучу всякого другого, а так же следит за погодой с помощью радаров и лидаров. И вот последнее оказалось очень кстати…

Уже почти стемнело, когда сидящая в компе тетка радостным голосом сообщила, что «надвигается тропический ураган» и «посоветовала» побыстрее спрятаться от него за Женским островом. До которого, между прочим, еще оставалось километров двести. Лично у меня никаких мыслей о том, как это вообще можно сделать, не было, поэтому я просто молча ткнул кнопку «выполнять». Правда, мне снова пришлось пихать кнопку, отменяющую установку стакселей — зато я сразу понял, на кой черт этой посудинке два тысячесильных движка.

Должен признаться, что скачки по волнам на скорости под сотню километров в час надолго оставляют самые светлые воспоминания (о том моменте, когда они, наконец, заканчиваются). Причем эта дура паруса при этом не убирала, так что сколько реальных сил тащили по волнам яхту, я даже примерно представить не могу. Но за Исла Мухерас яхта спрятаться успела. Конечно, этот курортный островок, над уровнем моря возвышающийся почти на метр, от ветра вообще не защищал — но волны через него все же не перекатывались. И морская болезнь меня не постигла — однако постигла глубочайшая тоска: на острове не то что отелей, там даже какой-нибудь паршивой хижины ни одной не было! И на противоположной стороне пролива тоже ни одного признака жизни человеческой я не увидел: города с почти миллионным населением просто не существовало!

Шторм продолжался двое суток, даже чуть больше. А я за это время решил, что стоит отправиться в места, гарантированно более населенные — однако проклятая железяка сообщила, что в Веракрус придется плыть дней десять, потому что «против ветра лавировать». Зато, кажем, к Гавану — уже всего дня три (это я специально указал, что на одних парусах, потому что если еще шторм случится, а в баках будет пусто, то хрен от него убежишь). Однако когда на пятый день своего пребывания в этом мире я двинулся к Гаване, железяка все тем же равнодушным голосом сказала, что «в сорока двух милях к юго-востоку обнаружено судно», чему я вообще не удивился: ей с верхушки мачты действительно далеко видать. И я, даже особо не раздумывая, задал программу плыть к нему. Подумаешь, лишних сорок миль, с такой яхтой это всего пара часов…

Нужно было сначала все же на проложенную компом трассу посмотреть: яхта до точки рандеву добиралась часов пять очень кривым путем. Впрочем, оно того стоило: в конце этого странного пути я своими глазами увидел «находку». Деревянную лоханку, бывшую — судя по пенькам обломанных мачт, парусником. А теперь ставшую просто полузатопленной лоханкой. Пустой лоханкой, в смысле, без экипажа. Моя железяка, проверив обстановку своими сонарами и прочими датчиками, сообщила, что «снизу ничего не торчит» (на выяснение чего мне потребовалось минут пятнадцать, все же даже письменную речь комп понимал через раз и пришлось долго уточнять формулировки запросов). А когда все уточнил, причалил к посудине и пошел выяснять, что же случилось.

То есть и так было понятно, что случилось: лоханка в шторм попала — и попала. Я думал, что хоть какой-нибудь бортжурнал найду или еще что-то, позволяющее понять, в когда меня занесло — но обломись: никакого журнала я не нашел, а нашел двух полуживых моряков, причем оба были с поломанными конечностями. По счастью, у одного только руки были сломаны (правда, обе сразу), а у второго была сломана нога — но все же одна. И мне удалось их кое-как переправить на яхту: в том, что лоханка еще некоторое время на плаву продержится, уверенности у меня не было ни малейшей.

Что делать с подранками, было в целом понятно: когда мать работает военным хирургом (а хоть бы и офтальмологом, но все равно хирургом, причем именно военным) определенных знаний набираешься даже того и не желая. Правда, с медикаментами на моей яхте было почти никак: все, что мне удалось обнаружить, заключалось в двух больших флаконах с ибупрофеном в капсулах (нераспечатанных еще, по двести сорок капсул в бутылке) и нескольких тюбиков крема от загара. Еще какая-то мазь с бензокаином (если я не путаю, то это вообще-то анестезин, очень помогающий в случаях, если мизинчиком ударился об угол дивана) нашлась — и всё… То есть не совсем всё, еще нашлось — но не в судовой аптечке, а в одной из кают — несколько упаковок неведомого препарата под названием «Sleep Aid», то есть, скорее всего, снотворное какое-то, маленькие таблеточки голубого цвета — но насколько это является медикаментом, я сказать не берусь.

Так что я с подранками сделал все, что мог: так как переломы были не открытыми, я просто наложил шины (сделанные из доски, которую я выломал из фальшборта найденной посудины), примотал доски обрезками найденной там же парусины, скормил пациентам по паре ибупрофеновых пилюль. По счастью, пациенты мне попались испаноязычными, слова мои понимали (хотя их я все же понимал с некоторым трудом), так что даже раздеть их и вымыть мне особого труда не составило. А раздевать и мыть — пришлось, поскольку аромали мужички не по детски — ну а после такой процедуры их и в каютах уложить стало не страшно.

Неприятно было другое: их же теперь кормить нужно, а избытка жракли у меня точно не было. И не будет: я твердо помнил, что есть рыбу, выловленную в южных морях, категорически не рекомендуется: рыбы эти жрут ядовитые водоросли и сами становятся столь же полезными для организма, как плохо приготовленная рыба фугу…

Впрочем, польза от спасения утопающих все равно была, и не только лишь потому, что людей от смерти спасать — дел благое. Хотя особо много мне подранки рассказать не смогли, кое-что стало уже понятно. Благодаря нескольким находкам, и прежде всего найденным в единственной каюте суденышка деньгам. Денег было немного: парочка уже знакомых мне мексиканских песо и полтора десятка кругляшей, которые я идентифицировать вообще не смог. Но вот даты, на монетках проставленные… самая «поздняя» означала тысяча восемьсот двадцать второй год. А если эти денежки сейчас в ходу…

Еще на суденышке я подобрал две каких-то страшных (и очень тяжелых) сабли, а в каюте (вероятно капитанской) я нашел большой пистолет (в дуло которого свободно влезал указательный палец) и плотно закрывающуюся круглую коробочку, в которой скорее всего был совсем не табак. Но на этом мои находки закончились: в трюм я даже не попытался заглянуть, опасаясь, что если я крышку трюма открою, то воздух из него выйдет и посудина камнем на дно пойдет. Да и внешний вид кораблика намекал на то, что вряд ли в трюме что-то ценное…

Так что я закинул снятые с недоутопленников шмотки в стиралку и пошел в зал управления этой шайтан-машиной с целью вернуть ее на курс к Гаване. Без особой спешки чтобы приблизиться к цивилизации, ведь если время сейчас такое, то хрен его знает, что мне от Гаваны-то ждать. И по дороге к залу управления я подумал, что утро — оно ведь вечера мудренее. Потому что уже потихоньку темнеть начало, а плыть, сломя голову, во тьме кромешной… Железяка, конечно, своими датчиками и в темноте все видит, но все равно чувствуешь себя как-то неуютно. А если выспаться — то может и во сне мысль полезная в голову придет, да и с утра на свежую голову сапоги надевать приятнее… Так что я направился в свою каюту спать. То есть все равно в рубку зашел, задал программу «лечь в дрейф», в потом — уже спать пошел. Подранков я особо не опасался: с такими переломами они и в гальюн сами вряд ли доползут. А кроме того я видел, как они истово молились. Не на меня, а на изображения святых и особенно на распятие, прибитое к двери в рубку: даже тот, у которого нога была сломана, попытался на колени бухнуться. А на двери моей каюты вообще дева Мария изображена, так что пока они там перед дверью молиться будут, я проснусь и… придумаю что-нибудь.

Утром меня посетила мысль. А после того, как я мысль воплотил, то до меня дошло, что подранкам я не объяснил все прелести гальюна. Но мне повезло: они двое суток были не жрамши и сутки почти без воды просидели — так что ущерба яхте не нанесли, хотя «безрукий» и был уже к такому повороту событий практически готов. Однако я успел первым, а затем приказал безногому помогать в этом благородном деле безрукому, а заодно их одел в их же выстиранную одежду и покормил. Ну и сам подкормился — и на этом радости бытия закончились. Потому что когда я запустил программу «возвращения в Гавану», бездушная железка очень спокойным голосом сообщила, что у меня «неполадка в системе подъема паруса», поэтому никто никуда не поплывет. Ну да, парус на передней мачте поднялся примерно метра на три с половиной — и застрял. Причем крепко так застрял, при попытке его опустить обратно в рею комп выдал то же самое сообщение…

Но счастье никогда не приходит одно: решив, что черт с ним, с дизелем, и задав программу плаванья до кубинской столицы на моторах, я узнал… ничего нового я не узнал, разве что теперь была «неполадка в системе опускания винтов». Эти винты, в количестве трех штук, при плавании под парусом из воды поднимались и прятались в нишу на корме, которая еще и крышкой закрывалась чтобы аэродинамику улучшить… ну, я так думаю, что для этого. Но сегодня крышка винтового отсека открываться не захотела…

А море-то глубокое, якорь не бросить. Да и ветерок дует не переставая. Не шторм, слава всем богам, но такой свеженький — и яхта под этим ветром куда-то лихо так дрейфует. И не сказать, что дрейфует не спеша — потому что мачты-то на яхте в сечении не круглые, и не прямоугольные, а каплевидные, причем «капля» в них довольно сильно вытянута. То есть каждая мачта — это такое нехилое крыло получается, которое вдобавок еще под ветер поворачивается для лучшей тяги. То есть это комп ее поворачивает, а как ему запретить это делать, я вообще без понятия. Да и нельзя было это желать: вертя мачтами комп яхту доворачивал попом у волне, чтобы ее эти волны не перевернули.

Спустя примерно час после того, как я прочитал о последней «неполадке», я осознал мудрость Мигелевого предупреждения о том, что «в море — ни капли спиртного». То есть была у меня мысль с горя напиться, ведь болтаться в море без руля и ветрил — нестрашно лишь до первого шторма. Но на трезвую голову оказывается думать-то куда как лучше — и я начал думать. Причем мысли в голову приходили довольно умные: например такие, что вряд ли те, кто всю эту автоматику придумывал, не предвидел возможность поломок (раз предупреждения высвечивались, значит точно возможность эту предвидели), а следовательно, были предусмотрены и какие-то способы их исправления. Вот только мне о таких способах почему-то рассказать забыли…

Поскольку нырять за корму быстро плывущей яхты у меня желания не возникло, я начал с паруса. То есть хотел с него начать — но проклятая железяка во-первых рею отклячила так, что до нее не добраться было, а во-вторых что там могло в принципе сломаться, я вообще не представлял. А раз неизвестно, что сломалось — то как чинить-то?

Однако я представил себя на месте неведомого разработчика программы (все же не индуса, индусом себя представить у меня ни фантазии, ни веществ не хватит) и спустя несколько итераций догадался ввести (с клавиатуры, комп меня теперь в упор слышать не хотел) вопрос о том, где находится инструкция по ремонту яхты.

— Здесь, — ответила мне железяка приятным и очень спокойным голосом, и вывела на экран страничку pdf-файла. Страничку под номером четыреста девяносто восемь, с заголовком «типичные неисправности и способы их устранения»… Очень хорошая была инструкция, с детальными картинками и очень подробными описаниями разных неисправностей и способов их исправления. Чтение — исключительно завораживающее и успокаивающее, даже, я бы сказал, усыпляющее…

Борясь со сном, я дочитал документ примерно до тысячи четырехсотой страницы — но чтобы пробежать такую дистанцию, у меня ушло ровно пять дней. В течение которых я ел, пил (сок в основном), выполнял инверсные функции данных мероприятий, периодически вспоминал о попутчиках… На третий день я спросил у компа, как установить будильник — и узнал, что это делается исключительно просто, так что с этого момента я и обед не пропускал, и гостей голодом и жаждой не морил. Последнее приходилось делать лично: мужички явно боялись проявлять хоть какую-то самостоятельность (за исключением, разве что, посещения гальюна). То есть мне так казалось, но оказалось что казалось: на пятый день, когда я нашел описание «первой неисправности», попутчики, подождав меня у двери рубки, спросили, можно ли им как-то приготовить себе пойманную рыбу.

Как и чем они поймали эту селедку-переростка, я даже не пытался понять, но рыбка впечатляла: внешне от селедки неотличима, но вот длиной она была метра полтора. Я правда, все же поинтересовался, не боятся ли они просто сдохнуть, откушав такой рыбки, но оба меня принялись бурно убеждать в том, что эта рыбка (по названием «савало», с неиспанским ударением на первую «а») вполне съедобная и даже вкусная очень, ее тутошние богатеи очень любят. Так что я просто снял с прицепленной на корме лодочки чехол, велел им рыбу на него положить, вручил им захваченную с разбитой лоханки здоровенную саблю и приказал рыбину разделать. То есть порубить на куски, голову с хвостом выкинуть в море, куски распихать по пакетам, чехол вымыть, а пакеты с рыбой принести мне на камбуз. В конце-то концов, мне просто надоело жрать «быстроразмороженный пищевой продукт»!

Оказалось, что рыбка на самом деле неплоха, я ее поджарил на оливковом масле (другого на камбузе не было), посолил-поперчил — и получилось очень даже съедобно. Правда, даже втроем получилось съесть от силы килограмма три этой рыбешки, а всего (без головы и хвоста, и уже без съеденной части) рыбка потянула на семьдесят килограмм! Впрочем, в холодильнике (куда я запихал килограмм десять) и в морозилке рыбина долго нас без еды не оставит. А вот насколько долго — я еще не знал, так как прочитать, как «неисправность» исправить, еще не успел. А когда прочитал…

Выяснилось, что парус поправить несложно, вот только подразумевалось, что для такой работенки требуются три человека. Однако жить захочешь — еще не так раскорячишься: безрукий помочь, конечно, вообще ничем не мог, а вот с безногим мы вдвоем за два дня справились. Я просто велел компу поставить мачту и рею в нейтральное положение и отключить управляющие моторы — а потом обычной рукояткой (напоминающей кривой стартер, только никелированный) мы (то есть я и безногий пассажир) потихоньку парус то поднимали, то опускали на несколько сантиметров, одновременно ручками разравнивая складки возле щели в рее. И в конце концов парус поднялся!

А я решил уточнить у компа, куда же нас занесло. И оказалось, что эта зараза со всеми своими датчиками даже в волнующемся море сумела определить истинный полдень с точностью буквально до нескольких секунд, по высоте солнца в этот полдень вычислила дату (день, не год все же) и после этого при чистом небе днем могла выдавать текущие координаты с точностью до полукилометра! Хвала мексиканским программистам (или кто там еще был, но уж точно не индусы)! А вот мне — все же не хвала, надо было быстрее инструкцию читать. Потому что пока мы болтались в море без руля, но с экзотическими ветрилами, яхту унесло довольно далеко, и когда я задал свой вопрос, то яхта как раз проплывала между Тринидадом и Тобаго.

Первой мыслью было немедленно зайти в Порт-оф-Спейн, но спустя уже несколько минут эта мысль меня покинула: английский я, конечно, в институте учил, но недостаточно хорошо, чтобы прикинуться англичанином или американцем, а судя по той же «Одиссее капитана Блада», у англичан к испанцем было… некоторое предубеждение. Возникла так же мысль повернуть в сторону Каракаса — но она ушла еще быстрее: по данным с компа сезон штормов в Мексиканском заливе только начинался и тот, в который я попал, был вообще «довольно незначительным» — а без моторов попасть в значительный шторм стало бы слишком уж адреналиновым приключением. Так что внимательно посмотрев на карту, я решил двигаться дальше — хотя в целом и «против ветра», то есть почти против, но комп подсчитал, что даже галсами средняя путевая скорость составит километров двадцать в час, то есть до цели я дойду где-нибудь за пять суток. А в качестве цели я наметил бразильский Сан-Луис. Потому что бразильский португальский — это все же португальский, а португальский от испанского отличается примерно так же, как и белорусский от русского: произношение немножко отличается, слова незнакомые попадаются — но все равно можно общаться даже без переводчика. Но главным я посчитал вовсе не языковые преимущества, а то, что бразильцы были католиками, причем католиками ревностными.

До меня очень не сразу дошло, почему мои подранки мне каждый раз при встрече кланяются и обращаются ко мне… странно: «Su Eminencia». А если переводить буквально, то «Су Эминенсия» — это «ваше высокопреосвященство» вообще-то, и я лишь поначалу (все же не родной не только язык должен быть, но и менталитет) не сообразил, что это совсем даже не «Су Экселенсия», то есть совсем не «превосходительство». А вот почему они ко мне так обращались, я только сейчас понял.

После шторма стало слегка прохладно для хождения в тропических шортах и футболке — и я позаимствовал из шкафа плотную шелковою блузу и полотняные штаны, а выходя на палубу еще и какой-то плащик накидывал. Черный, и подранки меня, похоже, приняли за священника. Тем более что мирские люди, легко управляющие кораблями, матросов скорее бы за борт выкинули, чем их мыть, лечить и кормить чуть ли не с рук стали — а вот священникам это как бы положено делать. Так что среди ревностных католиков был шанс не оказаться ограбленным и выкинутым в канаву, подобно Остапу Бендеру. Конечно, священник из меня, тем более католический — с моей-то двадцатилетней рожей — примерно такой же получится, как оперная певица, но у меня ведь есть бумажка на бланке Ватикана! То есть пергамент с красной сургучной печатью, а что ее прочитать невозможно, так оно и к лучшему. Ватикан-то может не только священников на край света посылать. А вот кого именно тот самый Лев с номером мог послать, время подумать у меня еще будет. И я — точно об этом подумаю. И обязательно что-то придумаю, ведь деваться-то мне точно некуда…

Глава 3

Оказывается, очень полезно очень внимательно читать то, что пишет бездушная железяка. Примерно через неделю путешествия от Тринидада я — чисто из любопытства — поинтересовался, а где же этот самый Сан-Луис, и узнал, что комп под средней путевой подразумевает не среднюю скорость на дороге из пункта А в пункт Б, а скорость, с которой яхта бороздит. Ну а так как она бороздила страшными зигзагами, то перспективы добраться до означенной цели к середине августа меня сильно не обрадовали.

Впрочем, чуть погодя комп сделал предложение, от которого было трудно отказаться: если бороздить не совсем уж возле берега, а слегка так мористее взять, то яхта попадет в какое-то бразильское течение и путь сократится почти на неделю. А уж если поставить стаксели…

Вообще-то к этому времени у Пепе — это «безрукий» пассажир — кости уже почти срослись. По крайней мере руками он уже нормально двигал и от боли не выл. А у Рико (который «безногий») все было не так хорошо, но он тоже уже почти самостоятельно передвигался по яхте. А руки у него изначально целые были — и я решил рискнуть. Ну решил — и решил, в конце-то концов плыли же мы без стакселей, так что хуже не будет.

А насколько будет лучше — об этом я уже через час узнал. Потому что тот, кто проектировал яхту, был, по моему глубочайшему убеждению, гениальным лентяем. То есть гениальным изобретателем всего, что позволяло лениться: когда я подошел к правому рундуку, в котором лежал больший стаксель, я обратил внимание на то, что никакого запора с ручкой на рундуке нет. А есть большая кнопка (правда, изначально спрятанная как раз под ручкой) — и когда я кнопку эту нажал (разумно предположив, что вряд ли эта кнопка инициирует систему самоуничтожения), то рундук приподнялся над палубой и быстренько так перекатился поближе к правой веревке, которой мачта к яхте была привязана. А когда перекатился, в нем открылась крышка — под которой виднелся кусок паруса с карабином, а на самой крышке было нарисовано, за что этот карабин цеплять. Ну я зацепил карабин куда указано, и нажал на другую кнопку, на которую стрелочка на рисунке указывала. А потом минут пять со слегка удивленной рожей смотрел, как хитрая механизма вытягивает парус из ящика, цепляет висящие на нем какие-то зацепки, ловко их зацепляет за основную веревку… А явно обалдевающие от такого зрелища пассажиры молча наблюдали за моими действиями (или бездействиями), стоя (пригнувшись) у кормы.

Через десять минут уже оба стакселя, красиво надуваемые ветром, потянули кораблик вперед, а морячки поспешили скрыться с глаз моих в своих каютах. Они вообще на меня смотрели… можно сказать с подозрением еще с тех пор, когда я на третий день после первого рыбного стейка я достал кусок абсолютно непротухшей рыбы и начал ее жарить. А когда такая же, вполне себе свежая рыба возникла на столе через неделю после ее поимки и разделки, молиться они стали часа уже по три в день…

Зато я узнал, как они эту рыбину поймали: оказывается, они просто сперли какую-то веревку с висящей на корме лодочки, привязали к ней крючок, согнутый из пряжки ремня (их ремня), в качестве наживки использовали обрывок тряпки… А из воды пойманную рыбину они вытащили пожарным багром. Обо всем этом я узнал, когда предложил им еще рыбной ловлей заняться: у меня закралось подозрение, что еще на полтора месяца все же мороженой рыбки может и не хватить. Ну что, рыбу они поймали, и даже не одну — но рыбы были совсем другие: две каких-то очень уж больших макрели и одного очень небольшого тунца. Этих-то рыб я знал, да и тунец был небольшим именно для тунца: потянул он в неразделанном виде едва килограммов на двадцать.

А стаксели потянули яхту, причем вперед — и через три недели после того, как Тринидад скрылся за горизонтом, на этом горизонте возник Сан-Луис.

За время путешествия у меня что-то желания познакомиться с этим славным городишкой поубавилось, но когда расписанная, словно собор, яхта бросила якорь и бухте, желание познакомиться внезапно возникло у местного населения. То есть сначала к яхте подплыли на лодке какие-то совершенно гражданские товарищи — но они только издали на яхту посмотрели и убрались восвояси. Затем уже на большой лодке (там только весел было по четыре штуки с каждой стороны) подплыли граждане уже в форме — но и они ближе, чем на полста метров подплывать не стали.

А затем к яхте подошла большая лодка с балдахином, и Пепе проорал (к рубке я им вообще приблизаться запретил, а сам в это время читал инструкцию о том, как закрывается ниша для винтов), что какое-то «высокопреосвященство» просит разрешения подняться на борт. Ну я что — разрешил, конечно. И высокопреосвященство на борт поднялось…

Почему его понесло ко мне в гости, я сообразил очень не сразу, но в ответ на приветствие сказал, что я вообще не священник, а простой мирянин. Что зовут меня всего лишь Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третий граф де ла Рока. И что папа меня послал вовсе не в Сан-Луис, а гораздо дальше, а сюда мне пришлось зайти из-за мелкой поломки моего кораблика. А на последовавший вопрос, почему у меня на флагштоке висит папский флаг, я честно ответил, что раз меня папа послал, причем на своем собственном судне, то ему виднее, какие флаги надлежит вешать, а я всего лишь выполняю поручение.

Флаг этот вообще-то валялся на дне ящика с одеждой, которую моряки приняли за священническую, а я решил, что вешать флаг современной (мне) Мексики скорее всего не стоит: кто знает, какой сейчас у них флаг? А этот — раз мать Мигеля его сюда положила, то уж наверное он тоже на какие-то католические мотивы был сделан. И оказалось, что я не ошибся: на корме яхты болтался, как оказалось, торговый флаг папского государства…

Ну болтался — и болтался. А этот главный поп в городе еще внимательно прочитал (ну, то что было можно разобрать) найденный на дне моря пергамент, посетовал, конечно, что там только пару строк разобрать можно — но сказал, что если мне вдруг помощь какая-то потребуется, то мне нужно будет лишь к нему обратиться, и помощь мне окажут. Когда-нибудь окажут…

Да, с португальцами у меня подружиться точно не выйдет, зато я узнал уже точно, в когда я попал. А попал я в год аж тысяча восемьсот двадцать восьмой — и вот что мне теперь с этим делать, я не знал совершенно. Зато я теперь точно знал, что мне делать с заклинившим люком, за которым прятались винты. Оказалось все просто до невозможности: где-то (скорее всего возле тонущей лоханки) винты зацепили какую-то болтающуюся в море веревку, а створку люка просто концом веревки немного перекосило. Правда, чтобы ее открыть, мне пришлось раз пять подниматься в рубку, чтобы подать команду на открытие этого чертова люка, а потом снова на веревках за борт спускаться, чтобы выковырять ножом очередной кусок проклятой веревки, но в конце концов я справился. И, предварительно убедившись, что уже всё на яхте работает правильно, покинул не особо гостеприимный городок.

Хотя негостеприимным только начальство было, а простой народ — после того, как лодка с балдахином уплыла, начал массово вокруг яхты плавать и просить… нет, не милостыню, а моего благословления. Потому что ладно, я не священник, но раз меня послал в путь сам папа, то наверняка кусочек его святости и мне обломился. Ну, мне не жалко, особенно после того, как я с веревкой разобрался, а сразу-то все равно отплыть не получилось: мы ждали, пока нам привезут пресную воду. Потому что в соленом океане без пресной воды…

Понятно, что на яхте отдельного танка с водой, которой хватило бы экипажу хотя бы на пару недель, не было. Но там стоял опреснитель, работающий на «лишнем» тепле от мотора, крутящего генератор. И этот опреснитель выдавал в сутки литров двести совершенно дистиллированной воды. В принципе, и такую пить можно — но в кухне на полочке стояла здоровенная банка с маленькими быстрорастворимыми таблетками, и если одну такую кинуть в ведро воды дистиллированной, то получится вода уже питьевая. Еще один трюк с водой мне в свое время мама подсказала: если воду перед использованием заморозить, то пользы от нее будет больше. Или вреда меньше, не помню уже — но морозильник-то на яхте имелся!

Но у меня не было особого желания своим попутчикам о способе получения живительной влаги рассказывать, да и таблеток водяных хотя и много, но количество их все же не бесконечно. Да и генератор с большой нагрузкой гонять — сплошной расход солярки, так что лучше водичку по простому запасти, в бочках. Водяные бочки какие-то особые были, и не очень-то и дешевые, но за пять таких анкерков литров по семьдесят каждый я отдал всего две так и неопознанных мною монетки…

А вот пополнить топливные танки у меня не получилось. Понятно, что про дизель я даже не заикался, но моторы (особенно не самые новые и тем более морские, способные вообще на мазуте крутиться) прекрасно работают и на растительном масле. Воняют, конечно, при этом — но работают. Но работают, если масло есть, а тут… Тут масло было, оливковое, и вроде не особо дефицитное. Однако цена этого масла меня сильно смутила. То есть не то, чтобы смутила, я просто понял, что всех моих богатств не хватит даже на заполнение «аварийного» танка, так что пришлось обойтись парой кувшинов, взятых для кухни. А после определенного напряжения мозговых извилин у меня проклюнулись смутные воспоминания. Которые очень скоро определили следующую цель моего путешествия. Нашего путешествия: и Пепе, и Рико сходить в Сан-Луисе на берег категорически не захотели. Ну что же, по дороге мне будет не так скучно…

Мысль у меня была проста, как три копейки: в далекой Восточной Республике массово выращивают хлопок, а хлопковое масло во все времена стоило почти ничего. А пять с половиной тысяч километров ради заполнения топливных танков проплыть — разве это много? Немало, конечно, но со стакселями… я рассказам про «среднюю путевую» уже не поверил, но пять километров в час яхте добавит Бразильское течение, пассат ожидается попутный, комп приятным женским голосом буквально поклялся, что за пару недель нас куда надо доставит…

И доставил, причем вообще за двенадцать суток. Хотя легкий такой шторм по дороге он вообще своими датчиками заранее не заметил и массу новых ощущений я все же получил. Никогда в жизни не думал, что в человека влезает столько всякой дряни, а когда вся эта дрянь вылезает наружу… Так что я сильно порадовался, что можно было даже в рубке не сидеть. И даже не следить за тем, что происходит вокруг: я нашел кнопочку, которая позволяет россказни компа и в каюте слушать.

Зато в Монтевидео мы зашли как белые люди. Спокойно, неторопливо, с важным видом. Местному попику я представился так же, как и в Сан-Луисе, но говорящий уже на испанском товарищ не выразил ни тени презрения или неудовольства, а с большим любопытсвом принялся расспрашивать, кто я такой и за что меня сюда сослали. Пришлось напрячь фантазию, и у меня вроде получилась довольно складная сказка про папского инженера, которого послали искупать мелкие грешки. А на вопрос о сути грехов (судя по тому, как попик напрягся, это было очень важно) я ответил первым, что пришло в голову:

— Поддался на соблазны персоны, которую соблазнять не рекомендовалось.

— И за это вас послали к нам⁈

— Очень не рекомендовалось которую соблазнять.

— А… понятно. А папский инженер… каковы ваши обязанности?

— Простые обязанности: всячески способствовать процветанию верных рабов божьих. Помогать им словом и делом в обеспечении себя и господ хлебом насущным, мешать им сотворять деяния богопротивные. Не хладным железом мешать, а научным пасторским напутствием. А конкретно — первым делом оказать людям помощь в обретении одеяний, дабы стыд они могли свой прикрыть без усилий чрезмерных. Проще говоря, помощь оказать в переработке хлопка.

— Хлопка? В наших краях некоторые землевладельцы хлопок уже выращивают, но не сказать, чтобы это было распространенным занятием.

— То есть как? В Риме мне сказали, что Восточная республика славится своим хлопком…

— Восточная провинция, — резко поправил меня священник, но дальше отповедь свою продолжать не стал. А задумавшись, внимательно на меня посмотрел — и вдруг выдал с радостной улыбкой на лице:

— Значит папа поддерживает идеи о независимости Восточной провинции? И вы сюда направлены чтобы…

— Я вам такого не говорил. И откуда я знаю, что папа поддерживает и что нет? Он вообще мирскими делами старается не заниматься, а я — вы постарайтесь это запомнить и нигде не сказать что-то иное — сюда направлен развивать выращивание хлопка.

— Ну да, конечно хлопка! Дон Диего в этом году приготовил четыреста тюков для продажи…

— Но это же очень мало!

— Да-да, конечно. Я думаю, что церковь поможет вам получить земли, для выращивания хлопка годные. С пеонами… некоторую помощь мы тоже окажем… посильную помощь. А вы будете этим сами лично заниматься?

— У вас есть готовые помощники? Я бы с радостью… — но попик договорить мне не дал.

— Понимаю, понимаю… мы этот вопрос обсудим. Но кроме дона Диего и, пожалуй, дона Бенито хлопком у нас никто и не занимался, так что если вы сами обучите несколько молодых людей… поверьте, это будут лучшие люди про… республики!

Ну да, вляпался я по полной. Оказывается, нет еще никакой Восточной республики. А теперь еще и местные попы считают, что меня папа прислал такую тут организовать — и ведь деваться точно некуда, без полных баков и еще полностью уставленной бочками с маслом палубой я до Европы просто не доплыву: эта железяка мне очень наглядно нарисовала господствующие ветра и течения. Благодаря которым в этой заднице мира… то есть в потру Монтевидео стоит только два небольших кораблика — да и то шныряющие, по словам моего странного собеседника, между Монтенвидео и Буэнос-Айресом.

Так что придется, похоже, мне этим хлопком всерьез так заняться. А вот насчет республики — тут надо очень сильно подумать. Впрочем, черт с ней, с республикой, мне о масле думать нужно, и думать очень быстро!

Думать быстро про масло получилось не очень: уже на следующее утро ко мне приперлась целая делегация местных господ во главе с тем самым священником, которого звали Дамасо Антонио Ларраньяга Пирес, и начали со мной обсуждать провозглашение какой-то Восточной банды независимой республикой. То есть я знал, как переводится испанское слово «banda», но русский-то язык я не забыл!

Беседовали мы в небольшом помещении, которое я решил считать «кают-компанией»: это были первые две каюты яхты после рубки, но в Мексике их, вероятно, решили не огораживать, но койки убирать не стали — и получилась комнатка во всю ширину суденышка с двумя большими… скажем, диванами по краям. Проходная такая комнатка, но впятером там оказалось довольно не тесно. А ко мне вся эта банда приперлась потому, что разговор был строго «антигосударственной направленности». Молчать в такой ситуации мне было как-то неловко, так что я кое-какие вопросы позадавал (и узнал, что территория, занимаемая этой «бандой» раза в два больше известного мне Уругвая). Причем заметную часть уже успели отъесть подданные португальского короля — и именно это не нравилась всем моим гостям.

Мне тоже это не нравилось. То есть не то, что португальцы что-то отъели, а то, что эти парни ко мне пришли политические вопросы решать. Но приходилось сидеть и делать заинтересованное лицо. Однако когда этот Антонио Ларраньяга решил задать мне прямой вопрос, внезапно «проснулась» железяка и приятным голосом сообщила, что «со стороны Буэнос-Айреса на расстоянии в сто шесть миль в Монтевидео направляется крупное судно со скоростью семь с четвертью узлов и ее прибытие в порт ожидается через пятнадцать с половиной часов». Ну забыл я функцию оповещения отключить!

Ну забыл — и забыл, в такой ситуации нужно просто сделать морду кирпичом и притвориться, что ничего не случилось. И я притворился, а вот гости вскочили — причем все, и один — видимо не придумав ничего более умного — спросил:

— А откуда она знает, что до корабля что шесть миль? И что он большой?

— Ей сверху далеко видно, а я специально попросил информировать обо всех судах, которые она поблизости заметит. Вот сейчас заметила — и проинформировала.

— Кто заметил? — по-настоящему дрожащим голосом поинтересовался священник, нервно оглядываясь: ведь вокруг никого не было, да и я предупредил, что на борту, кроме меня, только два подранка на палубе загорают.

— Дева Мария, — невольно сорвался с моих губ самый идиотский в данной ситуации ответ. Но, судя по реакции визитеров, не самый глупый: все пятеро просто плюхнулись на колени и принялись истово молиться.

— Так, господа, вставайте, она вас не слышит. И не видит, так что пол коленями напрасно протирать точно не стоит.

— А вас она видит? Слышит? — уже относительно спокойным голосом уточнил попик.

— Сейчас — точно нет, — совершенно честно ответил я. Потому что проклятая железяка воспринимала некоторые обращенные к ней слова лишь тогда, когда я сидел в капитанском кресле, да и то чаще всего на вопросы отвечала стандартным «К сожалению, я вас не понимаю. Введите ваш вопрос с клавиатуры». Впрочем, ее распознавалка голоса потихоньку обучалась…

— А вы могли бы попросить у Неё покровительства в нашем деле? — выделив голосом «неё», поинтересовался один из визитеров. Очень деловой поход проявил, что уж там.

— Попросить — могу. А вот получите ли вы его… давайте этот вопрос обсудим… дня через три. А сейчас… мне же нужно заниматься хлопком, если вы забыли.

— Да, конечно, хлопок для нас — это самое важное. Я думаю, что у дона Диего осталось немало семян этого замечательного растения…

Вообще-то комп на яхте оказался довольно интересным. То есть это был не один комп, а пара дюжин блейд-серверов, объединенных в единую локальную сеть. С выходом на глобальную — но этот выход сейчас стал бесполезен, но и внутри нашлось много интересного. Правда, в базе данных кроме кучи инструкций по ремонту всего, что могло на яхте и вокруг нее сломаться, ничего не было важного (если важными не считать сборники католических молитв на все случаи жизни, которые я запускал на прослушивание, когда мне не спалось) и кучи карт погоды и течений вообще ничего не было. Но были инструменты для отладки программ, да и сами программы (заметной частью с исходными кодами) для меня лишними не были. По крайней мере я сумел слегка так функциональность железяки расширить (просто сняв запрет на выполнение отдельных модулей), так что она теперь и тексты мне вслух читала, и фильмы показывала.

То есть фильмы были, мягко говоря, вообще не художественными: в компе нашлась знакомая мне программа, выполняющая анимацию картин. Да и картин мать Мигеля (или он сам, в память о матери) на компе собрал немало, так что пришлось мне слегка так поработать художником. В фотошопе поработать, убирая «лишних персонажей» с Сикстинской мадонны Рафаэля. А потом привязывая точки на портрете к фреймам аниматора. Работенка, вообще говоря, занудливая и скучная, но ведь жизнь во все времена, похоже, идет по простому принципу: если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой. А мне было нужно масло, много масла — но по всему выходило, что просто так масло получить не выйдет.

Насчет «трех дней» я все же погорячился, покорячиться и повыделываться мне пришлось пять суток, присеем практически без сна — и хорошо еще, что с едой теперь проблем не было, мне с берега таскали «лучшие блюда» в таких количествах, что я опасался, уж не зажрутся ли Пепе и Рико. Но получилось терпимо, к тому же я смог привязать распознавалку моего голоса в микрофону, установленному в кают-компании. И после всего этого я снова пригласил уже знакомых мне товарищей в гости.

Каюта немного преобразилась: я вытащил наружу ранее спрятанный в нишу под потолком телевизор на пятьдесят два дюйма, вывел на него в качестве заставки ту самую мадонну (в исходном виде) — в общем, выглядело все как будто в двери в рубку появился новый витраж. И когда все собрались, началось представление. Впрочем, особо нагнетать я не стал, а просто — когда все расселись на диванчиках, повернулся к монитору и «произнес кодовое слово»:

— Пресвятая дева Мария, друзья, от имени которых я тебя вчера задал вопрос, теперь у меня в гостях. Могут ли они услышать твой ответ?

Честно говоря, я боялся, что у меня голос от волнения сорвется и программа команду не распознает — но все получилось в лучшем виде. Мария (на экране) передала ребенка Сиксту, Сикст вместе с Варварой быстренько вышли из кадра, занавески тоже раздернулись. А ангелы изначально в кадр не попали, так что…

Паршивенькая все же получилась анимация, на маленьком экране она еще смотрелась неплохо, но на большом артефакты мне просто в глаза бросались. Но то мне, а хроноаборигены сидели буквально не дыша, да и они больше слушали, чем смотрели. И услышали они то, что я имел в виду им сообщить: что дева так же не любит португальского короля и недовольна тем, что он отбирает земли у честных католиков — которые могут остаться и подданными его католического величества, а могут — ибо человек в своих деяниях должен руководствоваться лишь благородными порывами собственной души — и стать гражданами совершенно независимого государства. Лишь бы они — эти граждане — не забывали о боге и заботе о благе других таких же граждан. И вот если они об этом не забудут, то деяния их товарищу Христу покажутся богоугодными, а дева Мария такими делами занимающихся людей на подвиги во славу и так далее благословит. Так же, как и деяния Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьего графа де ла Рока…

Откровенно говоря, я надеялся, что после такой рекламы парни скинутся и как-то мне добудут тонн так пять масла, можно даже оливкового, которое может быть вообще не Экстра Вирджин, а хотя бы третьего сорта. Но — обломись, отойдя от полученного шока эти козлы пошли выращивать хлопок! И до меня дошло, что заполнить баки яхты у меня получится не очень-то и скоро…

Глава 4

За две недели мне пришлось познакомиться со всеми сторонниками независимости Восточной провинции — их и было-то всего пара десятков человек. Люди все оказались весьма образованными (один, например, священник, специально для знакомства со мной приехавший из Канелонеса — это два дня пути от Монтевидео) прекрасно (для нынешнего времени) разбирался в математике и юриспруденции, а Антонио Ларраньяга — первый священник, с которым я тут познакомился — еще и физику изучал, разбирался в химии на уровне, мне кажется, лучших нынешних ученых, а диссертацию защитил вообще по астрономии, географии и химии (и ни малейших сомнений по поводу того, что Земля крутится вокруг Солнца, у него не было). Вдобавок все, с кем меня тут познакомили, обладали обширными знаниями в области сельского хозяйства… проблемой было лишь то, что эти два десятка человек представляли собой почти половину относительно грамотных жителей провинции.

Еще, по их словам, в Буэнос-Айресе было заметно больше полусотни образованных товарищей, а основную массу населения составляли абсолютно безграмотные крестьяне. Но размер этой «массы» борцуны за свободу тоже представляли себе… очень примерно: на мой прямой вопрос они, долго совещаясь и споря, ответили, что в провинции всего народу «много», в пределах от ста до двухсот тысяч человек. Я позадавал им еще несколько вопросов, получил столь же расплывчатые ответы — и решил, что с политикой они пусть сами разбираются. У них тут, оказывается, уже почти лет двадцать идет война всех со всеми: то есть с португальцами (и с бразильцами в качестве их наследников), с Соединенными провинциями (то есть с Аргентиной), какие-то постоянные драчки между собой — а я воевать за всех этих донов точно не собираюсь. Так что, пообещав, что при возможности буду отвечать на сугубо технические вопросы, занялся, наконец, изучением собственного «наследства». То есть яхты и всего, что на ней находилось.

И в процессе изучения понял, что же с яхтой было не так — точенее, почему на ней не было очень многих необходимых, по моему мнению, вещей: яхта была просто недостроена. Или, как Мигель мне мимоходом сообщил, недоперестроена. Отсюда и не вписывающаяся в дизайн будка подъемного крана без самого крана, и кое-как принайтованные на палубе водолазные боты, и рундуки-роботы со стакселями, явно не входящие в комплект оборудования яхты. Просто, как говорил Мигель, они получили разрешение на подводные работы в мае, перед самым началом сезона штормов — и решили доделать яхту потом, а пока просто накупили «быстрорастворимой» жратвы в ближайшем супермаркете и помчались к затонувшей каракке…

Подтверждением этого умозаключения был и крошечный станочек, воткнутый в уголок машинного отделения, и стоящий на столе, явно сколоченном из досок от грузового поддона, и большой ящик с разнообразными слесарными железяками, на судне явно излишними. И привязанный просто веревками к лееру бензиновый насос для заправки аквалангов с двумя канистрами с бензином (то есть одной канистрой, вторая была почти пустой уже). А еще — контракт с какой-то мариной на размещение яхты в ней начиная с ноября текущего года. То есть там текущего…

Стало понятно мне и обилие совершенно ненужного софта в бортовой вычислительной системе: очевидно же, что ее просто «на месте допиливали» под какие-то новые задачи, а всякие игрушки «пилильщики» доставили чтобы в свободное от работы время поразвлекаться. Точно именно поразвлекаться, потому что для серьезных дел никто не будет использовать для входа в систему логин-пароль вида «admin-admin». Мне про это Мигель сказал, когда показывал, как из режима имитации в рабочий переходить…

Ну а то, что яхту именно переделывали, доказывало наличие на борту множества вещей явно религиозной направленности, и вещей вполне материальных вроде монашеской, как я понимаю, одежды, и вещей виртуальных — вроде базы данных всех значимых католических событий. Кстати, я узнал, что теперь могу на папу вались все, что мне в голову придет: этот Лев Двенадцатый буквально со дня на день помрет, а до Европы с нынешними кораблями вряд ли кто-то успеет добраться раньше следующей весны и уточнить, что за хмыря он послал в Южную Америку. А следующий папа про «посланца» имеет полное право и не знать…

Здесь же всякие священники пользовались огромным уважением — в том числе и потому, что во всякие заварушки не лезли, ну и мне отсветы этого уважения обломились. И я вообще мог что угодно тут вытворять, с определенными, конечно, ограничениями, и, скорее всего, лишь до тех пор, пока весть о грядущей смерти папы до этого забытого богом уголка планеты не доползет — но примерно год… скорее, месяцев девять у меня в запасе есть. И нужно постараться за это время выжать их Уругвая все, что только возможно.

Хотя что тут возможно-то? В Восточной провинции ничего полезного нет, и даже во всей Банде Ориенталь… хотя в той части, которую сейчас бразильцы отвоевали, есть уголек. Причем много уголька, но, если мне память не изменяет, самого что ни на есть паршивого. Ну а здесь — здесь вообще ничего нет. В смысле, еще нет. Когда-то, под напором бабули, я изучал в том числе и историю Мексики, а так как бабуля не была уверена, что сестра в этой Мексике осталась, то заодно и историю всей Латинской Америки. По верхам, конечно, но что-то в памяти осталось. И уже сейчас до меня стало доходить, что и память у меня неважная была, и в учебниках очень много опускалось. Например, с тем же хлопком: учебники (да и книжки разные художественные) утверждали, что в Уругвае сосредоточена чуть ли не треть латиноамериканского его производства — а оказалось, что на двадцать восьмой год здесь всего два худосочных дона его начали выращивать, причем совершенно без фанатизма.

Хотя, если бы я пораньше голову включил, то и сам бы до этого допёр: вырастить в таком климате хлопок нетрудно — а девать-то его куда? Пока в море не появятся настоящие пароходы, возить отсюда любые грузы смысла просто не будет. Да и с пароходами: обычно их углем топят, а в Южной Америке от Уругвая и на юг угля нет. То есть имеется на самом юге Аргентины, но его и обнаружат-то лишь лет так через сто, а сейчас земли, где его обнаружат, пока вообще считались ничьими. То есть если у Бразилии прежнюю территорию отвоевать… Впрочем, это дело уж точно не моё, я себе другое придумал. Совсем другое.

Но пока до совсем другого было так же далеко, как до Китая в известной позе, я думал над тем, чем же мне здесь-то заняться. При условии, что ничего у меня нет. И у местной «элиты» тоже практически ничего нет, даже денег: как мне рассказали, главный борец за свободу Уругвая, главнокомандующий всеми тутошними войсками, получал зарплату в размере половины песо в день — и жил, по местным меркам, практически в роскоши! А в казне Монтевидео (в городской казне) имелся финансовый запас в безумные полсотни тысяч песо — и все «элитарии» считали, что этих денег хватит и на обеспечение армии, и на всякие прочие благие дела. Так что шансов залезть в казну с целью что-то приличное приобрести у меня не было: некуда залезать-то! Но вот если эту казну пополнить…

Интересно мне было общаться лишь с товарищем Ларраньягой: он действительно много чего интересного знал. И, кроме всего прочего, у него и влияние было на местное общество более чем значительным — так что к началу октября, когда у меня все же мысль о том, как резко пополнить казну, сформировалась, он мне очень много про нынешнюю территорию рассказал. В том числе и о том, что с Бразилией все территориальные споры, наконец, были улажены, а сейчас местная знать бурно обсуждает, объединяться ли с Буэнос-Айресом или остаться отдельным государством. И при этом рассказал очень много про то, что в Уругвае все же имеется.

Из полезных ископаемых, я имею в виду: они, оказывается, все же имелись. Имелся мрамор и просто известняк, глины сколько угодно (очень для производства кирпичей подходящей), были огромные залежи аметистов, вроде бы даже где-то на западе и золото нашли. Но я услышал лишь два важных слова, или все же три: гипс, известь и глина. Ведь имея эти три вещи, можно делать настоящий цемент! Правда, для этого еще и топливо требовалось — а здесь с топливом было более чем грустно, даже дрова возили из Аргентины. Собственно, гражданин Ларраньяга усиленно насаживал (не буквально, а все же через проповеди свои) культуру белой акации как «быстрорастущих национальных дров», он вообще это дерево сюда завез из Буэнос-Айреса — но пока акацию сажали лишь на улицах Монтевидео и всерьез на такие дрова рассчитывать не приходилось. И на добывающую промышленность — тоже, хотя падре и сказал, что аметисты могли бы изрядно казну пополнить, но англичане их скупают буквально за гроши. Но у англичан есть корабли, а у Уругвая их нет…

То есть у Уругвая ничего нет, и долго еще ничего не будет — так что надеяться, что здесь мне что-то в ближайшее время обломится, было бесполезно. А в не ближайшее — а своими словами пересказал священнику, какую пользу нанесет стране в будущем хлопок, отдельно подчеркнул, что реальную пользу он нанесет только если в Уругвае свой собственный флот появится, причем желательно паровой. И сам не понял, как согласился поучаствовать в постройке парохода.

То есть просто со скуки согласился, ну и немного из любопытства: мне стало до жути интересно, из чего же местные умельцы собираются паровую машину делать. И как они собираются это делать при полном отсутствии какой-либо промышленности. К тому же любая металлургия отсутствовала как класс не только в Уругвае, но и в Аргентине, а какие-то зачатки промышленности стали появляться лишь в Парагвае. Но оказалось, что все не так уж и плохо, и если про металлургию черную говорить даже не приходилось, то с цветной было гораздо веселее. Причем вся эта металлургия принадлежала как раз церкви: не очень большое мастерские весьма успешно занимались изготовлением бронзовых колоколов — и падре Дамасо решил изготовить паровую машину из бронзы!

Ну мне осталось лишь повторить за товарищем Чацким «блажен, кто верует — тепло ему на свете» — но я не повторил. Потому что падре Дамасо Антонио решил верить в то, что моя подружка в лице девы Марии поможет мне добиться невероятного успеха в этом более чем сомнительном деле. И пришлось деву эту несчастную не посрамить…

Про паровые машины я твердо знал, что они есть. То есть уже есть, и их на разных судах уже даже ставить научились. А еще я учил в школе физику, арифметику, книжки разные читал, про попаданцев в том числе — и где-то недели через две придумал паровичок. Не особо сложный: прямоточник с цилиндрами литров так по пятьдесят. То есть пятьдесят литров на каждую половинку цилиндра. Колокольщики у местной церкви оказались весьма профессиональными, все детали отлили по сделанным мною деревянным моделям довольно точно, так что я лишь внутреннюю поверхность цилиндра отшлифовал. Ну и вал обточил (на станочке, который на яхте нашелся) Нарезал нужные гайки, а котел (паротрубный) мне все же из железа кузнецы сделали — и в начале января на свет появился паровичок мощностью, по первым прикидкам, сил так на двадцать. Еще три таких же цилиндра местные умельцы сами сделали — и когда паровик приобрел окончательные очертания, из Парагвая пришел заказанный там корабль. То есть по местным меркам все же не самый большой, но даже побольше моей яхты. Сильно побольше, хотя и у меня яхта все же не крошкой какой в порту казалась, ведь она, как ни крути, была даже побольше колумбовой «Ниньи». Затем этот кораблик уже в Монтевидео прилично так модернизировали, поставив на него и паровую машину, и — главное — привод на пароходные колеса. Я понимал, что изготовить конические шестерни у меня не получился, а «придумать» паралеллограммный механизм, поворачивающий лопасти колеса, труда не составило — и пароходик вышел именно «классический», на котором и проблем с герметичностью дейдвуда не возникало.

Ну а в начале апреля кораблик отправился в первое плавание — и произвел фурор: он днем из Монтевидео до Буэнос-Айреса добрался всего за десять с чем-то часов. Если учесть, то парусники днем ходили строго в обратном направлении (ветер с суши дул), то впечатление получилось довольно сильным.

Правда, пока машину работала только на дровах (топлива другого не было), и дрова эти она жрала как не в себя — однако местные власти, среди которых людей, знающих основы арифметики было все же немало, что-то там посчитали — и заказали в Парагвае уже судно тонн так на восемьсот водоизмещением. Которое, по их расчетам, могло за месяц спокойно доплыть до того же Сан-Луиса даже в отсутствие ветра, а при попутном ветре за это время имело теоретическую возможность и до Флориды добраться.

Откровенно говоря, я слегка обалдел от планов уругвайских властей по судостроению: они собирались заказывать корпуса судов в Парагвае, затем у себя ставить на них паровые машины, после этого отправлять кораблики в Порт-оф-Спейн, где их должны были просмолить с использованием местного асфальта — а затем отправлять корабли с разными полезными грузами (вроде того же хлопка) в США. План, конечно, надежный как швейцарские часы: у янки-то хлопка острая нехватка, с руками его оторвут за огромные деньги…

На мое счастье у уругвайцев пока не было денег, чтобы заказать в Парагвае кораблик побольше, да и запасы бронзы у них практически иссякли. А я, все еще раз тщательно обдумав, решил временно передислоцироваться как раз в Парагвай: если там за три месяца в состоянии изваять суденышко на сотню тонн, то какая-то там промышленность уже есть. А промышленность без развитого сельского хозяйства все же не бывает — так вдруг нам найдется то, что мне нужно?

На самом деле я так задержался вовсе не ради «пароходного прогрессорства», паровиком я именно что со скуки занимался. А всерьез я занимался освоением латыни, ведь по местным меркам человек, латынью не владеющий, к церкви серьезного отношения иметь не мог. Ну с «папским инженером» я как-то выкрутился, но это в убогом по всем меркам Уругвае, а вот с более развитой стране могло и не прокатить. Опять же, «документ» у меня очень даже непонятный…

Был непонятный: латынь все же освоив (а для испанца латынь — это всего лишь «древнеиспанский»), я слегка так «поправил» смывшиеся буквочки на пергаменте. Все равно было видно, что документ изрядно попорчен, но все же мою легенду он подтверждал гораздо достовернее. И я надеялся, что в Асунсьоне меня с ним примут достаточно благосклонно.

А еще я хотел все же опробовать работу основного мотора на масле. За изготовление паровика мне уругвайцы отсыпали огромные (по их мнению) деньги: почти две тысячи песо — и тысячу я потратил на приобретение этого очень ценного для меня продукта. Правда, в самом Уругвая столько масла (оливкового) просто не нашлось, но мне его из Буэнос-Айреса привезли. А бочонках литров на семьдесят каждый. То, что мотор работать будет, я уже проверил, а теперь мне хотелось точно узнать, сколько его потребуется чтобы доплыть до хотя бы Испании (а там уж точно с маслом проблем я не предвидел). Так что я горячо поблагодарил товарища Ларраньягу за содействие, сказал ему, что все поручения для Уругвая я уже выполнил — и, распрощавшись, отправился вверх по Ла-Плате.

Мое счастье, что у священника возникло какое-то дело в Буэной-Айресе, и я согласился его туда подбросить. Потому что по дороге, занявшей весь световой день, я узнал очень много нового и интересного. Например то, что на самом деле Парагвай — самая нищая территория в обозримой окрестности, единственным из экспортным товаром является мате, а корабли у них заказали и собрались еще заказывать вовсе не потому, что они их строят быстро. Они их вообще не строят, а сами покупают в Бразилии, куда это матэ возят.

А еще я узнал, что нынешний диктатор Парагвая (и «диктатор» было не характеристикой, а официальным названием должности) своим указом запретил любые контакты с «европейцами» по церковной части, а особенно — контакты с Мадридом и Римом. То есть я со своей «запиской от папы» имел неиллюзорный шанс прямо на причале лишиться головы — причем тоже отнюдь не в переносном смысле.

Да уж, блин, историю нам в школе преподавали… своеобразно. А какой-то сельский попик из самой жопы мира за полчаса сумел мозги на место вправить. Да и вообще он мне много чего интересного успел рассказать: я же сам ручками вообще ничего не делал, и даже на карту смотреть не приходилось. То есть не на что смотреть было, я приказал железяке экраны все выключить, лишних слов не говорить и отзываться только на прямые мои голосовые команды. А так как в качестве «кодового слова» я установил «дева Мария», то по приезду в столицу Аргентины авторитет мой среди церковников вознесся до небес: когда мы еще до отплытия с попиком уселись в зале управления, в очень вежливо «попросил» железяку:

— Дева Мария, помоги мне довести мой корабли до Буэнос-Айреса, не привлекая к этому криворуких матросов, — а после этого гражданин Ларраньяга примерно полчаса вообще на внешние раздражители не реагировал. Зато когда зареагировал, он мне всё про Парагвай и вывалил во всех деталях…

На обратном пути я все же попробовал моторы на масле (один только мотор) и выяснил, что на половинной мощности этот двигатель выжирает чуть больше сотни литров в час (при скорости яхты в районе тридцати узлов). Дальнейшую арифметику я отложил «на потом», то есть не вовсе «на потом», а просто начал прикидывать сразу две вещи: на какие шиши мне купить минимум двадцать тонн масла и куда можно столько масла на яхте запихнуть.

Впрочем, тут уже до меня дошло, что своими силами я этот ребус не решу: попик мне сказал, что лет двенадцать назад случилась настоящая война между Асунсьоном и Буэнос-Айресом из-за груза мате стоимостью всего в пятьдесят тысяч песо. А если за такие деньги тут войны начинают, то за десять тысяч одинокого инженера просто убьют где-нибудь в уголке…

То есть для меня сейчас единственным приемлемым вариантом было создание какого-нибудь самого сильного в районе государства, которое мои интересы все же сможет защитить. А государств таких, если все внимательно оценить, было ровно одно: то, в котором все властьпридержащие в курсе, что мне помогает лично дева Мария…

Правда, с могучестью у этого государства было ой как неважно, да и англичане везде лезут — но если хорошо подумать… С такими мыслями я поставил яхту точно на то е место, где она стояла до моего отплытия (железяка рельеф координаты с точностью до метра в бухте определяла) и отправился спать. А утром увидел, что мысли — материальны: совсем рядом стоял английский корабль, причем на торговое судно вообще не похожий…

Слава богу, ко не англичане вообще не полезли: у них какие-то дела были на берегу и они там весь день их решали. Что решили — я не знаю, но утром они отвалили и отправились (как железяка… то есть дева Мария сказала) в сторону Буэнос-Айреса. А еще я теперь знал, что власти и Уругвая, и Аргентины (и Парагвая тоже) англичан терпеть ненавидели, но все равно терпели — понимая, что если англичане снова навалятся, то будет очень плохо. Причем всем, и даже независимо от того, на чьей стороне они будут воевать. Так что у меня родилась мысль, что на этой всеобщей неприязни можно будет как-нибудь сыграть, усилия «противоборствующих сторон» объединить и таким образом совместными усилиями оказать мне неоценимую помощь.

А проделать это, с моей точки зрения, было возможно только на религиозной основе (то есть если пока на Парагвай болт забив: я, еще раз повспоминав историю, сообразил, что Карлос Лопес только году так в сороковом там ураганить начнет). Но его опытом не воспользоваться было бы глупо, а внушить убежденным католикам, что именно это и будет полезным для их стран, я уже знал как. Вот только для этого нужно было всех главных священников как-то в гости заманить — а дон Ларраньяга вернуться обещал хорошо, если через месяц. Но он же не единственны священник в этом углу шарика, есть и другие, причем уже «уверовавшие» — и я пригласил на встречу молодого парня из Канелонеса. Парня по имени Лоренцо Фернандес.

Этот попик мне был интересен в том числе и потому, что он медицину изучал, и вроде бы каких-то успехов в ней достиг. Ну, по нынешним временам это можно было успехами назвать — однако я надеялся, что силой своего убеждения (с помощью, конечно, девы Марии) даже я смогу ему кое-что новое и полезное преподать. Про микробов, про пользу мытья рук например, еще кое-что по мелочи. Совсем по мелочи: как упорный читатель соответствующей литературы, я, например, знал, как сделать аспирин. То есть не из попаданческих книжек я про это знал: мне мать — после моих фантазий на тему — прилично так мозги поправить смогла. Правда, я пока не знал, водится ли в этих краях хотя бы осина — но кто, кроме местных товарищей, об этом рассказать сможет? Однако для меня тот же аспирин был лишь предлогом, а дав церковнику такой могучи инструмент, я, скорее всего, смогу ему и прочие идеи в голову вложить. Поскольку идеи может вложить лишь тот, кому учащийся верит. Да, он сейчас истово верит деве Марии — а надо, чтобы он поверил мне. Чтобы уверовал в меня…

Глава 5

Говоря откровенно, я эту дыру в качестве временного пристанища выбрал практически неосознанно, но еще раз все тщательно обдумав, решил, что выбрал я ее правильно. Потому что историю Мексики я — стараниями бабули — учил довольно глубоко, и у меня не было ни малейших сомнений в том, что в любом другом времени, кроме разве что последних лет пятидесяти перед переносом жить мне там с такой яхтой оставалось бы считанные дни. Никому неизвестный чужак — и весь из себя такой богатенький… кому какое дело, куда он делся? Вышел куда-то и не вернулся.

Не было у меня и сомнений в отношении США, разве что там убивать, может и не стали бы — но гарантированно обобрали бы до нитки. То есть во второй половине века двадцатого обобрали бы, а в нынешние времена судьба моя была бы весьма печальна: американские буржуи конкурентов за гроши убивали (вспомнить того же Рокфеллера), хотя и не лично — но мне-то какая разница, капиталист меня прихлопнет или нанятый им бандит? Что же до какой-нибудь Венесуэлы — то там еще и желтая лихорадка, в Бразилии отношение к испаноязычным я на себе прочувствовал. А вот здесь, да еще примазавшись к Ватикану шансы выжить были довольно высоки, все же высочайшая религиозность местного общества давала неиллюзорную защиту от покушений как на меня, так и на мое очень даже быстро движимое имущество. Из разговоров с местными я узнал, что священников даже бандиты не трогали, и во времена любых войн они оставались в полной безопасности. Правда в мирное время отдельные диктаторы могли себе позволить определенные вольности, но и их получилось избежать.

А то, что пристанище оказалось не особо богатым, то это как посмотреть: на Аргентину и Парагвай британцы нападать не стеснялись, а вот Уругвай они вроде особо и не трогали: нечего тут взять. Пока нечего, но тут уж от меня уже многое зависит. Правда, народу вокруг маловато: в Уругвае сто тысяч (я все же склонен считать пессимистическую оценку верной), в Аргентине — тысяч шестьсот. Мало народу — поэтому и войны тут были смешными: в самой великой и самой эпической битве между Аргентиной и Бразилией в Уругвае с обеих сторон участвовало около трех тысяч человек, а потерпевшая полный разгром Аргентина потеряла убитыми коло сотни солдат. Тоже люди живые были, но я только о масштабе событий говорю. И понятно, почему все тут англичан боятся: те ведь могут солдат пригнать уже тысяч пять…

А мне здесь англичане не нужны. И вообще они мне нигде не нужны. У меня к ним отношение особое, личное, можно сказать. Семейное.

Но чтобы не было англичан, нужно, чтобы в них нужды у местной элиты не было — и я, пожалуй, знаю как этого добиться. Но для этого мне нужно, чтобы тут народ просто перестал друг с другом воевать. Просто потому, что когда люди воюют — они не работают, а чтобы заработать — нужно, оказывается, работать, и от работы людей отрывать категорически не стоит. Так что для начала нужно будет договориться о мире во всем мире. Ну, хотя бы в землях сгинувшего Королевства Ла-Платы. А чтобы разговоры увенчались хоть каким-то успехом… да, священники тут имеют огромный потенциал, и если они за это дело возьмутся, то перспективы будут довольно радужными. А чтобы они взялись…

С Лоренцо Антонио Фернандесом мне повезло, то есть повезло с тем, что на второй день наших с ним разговоров он, сославшись на головную боль, решил с яхты свалить. А я ему просто подсунул таблеточку — и через полчаса буквально отбивался от его вопросов. Ну а так как лучшая защита — это нападение, на каждый его вопрос я отвечал тремя своими, и уже к вечеру я знал, что осины полно уже непосредственно в Буэнос-Айресе, там она просто на улицах растет. В лесах — он насчет лесов осиновых вроде не слышал. А вот ива мало что растет в несметных колдичествах, так ее еще крестьяне и специально сажают потому что древесина из нее получается очень для всякого разного подходящая. И если людям за ивовые ветки посулить мелкую денежку…

Вероятно, когда он про денежку заговорил, морда лица моего приобрела уж очень легко читающееся выражение, и он тут же уточнил:

— Я попрошу у себя в приходе крестьян принести ивовых веток в качестве епитимьи за мелкие грешки — а грешат они много. На исповеди о них не рассказывают, но в душе-то они знают, что грешны, так что, дон Алехандро Базилио, веток у вас скоро будет столько, что куча выше вашей мачты поднимется.

— Тогда сразу им скажите, что дева Мария простит им грешки не за ветки, а за снятую с веток кору: мне только кора нужна, причем желательно содранная по весне, еще полная сока древесного.

— Тогда я немедленно отъеду в Канелонес, ведь совсем уже скоро лето настанет, а к вам вернусь чтобы разговор продолжить дней через пять.

Ну да, привыкнуть к тому, что ноябрь — это месяц, когда уже лето наступает, мне пока не удалось, но падре Лоренцо был прав: время не ждет. Правда, насчет горы выше мачты у меня были все же некоторые сомнения: во всем округе Канелонес жителей хорошо если тысяч пять наберется, считая с грудными младенцами. Но и я не собирался налаживать выпуск аспирина тоннами, а для демонстрационных целей мне и пары ведер ивовой коры хватит. Вот только одной коры мне будет маловато — хотя и ром, и уксус здесь тоже не казались дефицитом. А о всем остальном я поговорю уже с товарищем Ларраньягой, когда он в Монтевидео вернется. С ним, потому что других уругвайцев, имеющих хотя бы смутные знания химии, я не знал.

Но поскольку главного священника в Монтевидео не было, мне пришлось искать себе другое занятие — и я занялся «знакомством с окружающей действительностью». То есть ходил к местным донам в гости, расспрашивал их о том, как они дошли до жизни такой… и до какой именно. Сам город меня удивил тем, что он был, как бы помягче выразиться, очень чистым. Потому что погода тут большей частью дождливая «по-тропически», и те, кто этот город еще основывал, озаботились о том, чтобы падающая с неба вода дома в городе не смывала в бухту. Просто озаботились: вдоль всех улиц в городе была проложена ливневая канализация — довольно глубокие выложенные камнем канавы, сверху прикрытые каменными же плитами. А дожди шли часто, да и люди быстро заметили, что все, что в эту ливневку попадает, почти мгновенно смывается водой в море — так что ливневая канализация мгновенно превратилась в обычную. Но город такая ароматами не наполняла, потому что кто-то древний (и умный) прикинул, что если вода там будет течь только во время дождя, то скоро канавы забьются смываемой с улиц грязью — и этот кто-то пустил по канализации воду их ближайшей речки.

Еще из этой же речки шла вода и в городском водопроводе, правда в него она попадала не прямиком из реки, а проходя через классический «медленный фильтр». То есть не совсем классический: этот фильтр тут был не под крышей, так что в него и дождь попадал, и много прочего всего — но в трубах (глиняных) вода текла все же довольно чистая. Правда, по домам она не разводилась, народ воду из многочисленных фонтанов брал — однако уровень местной цивилизации сильно радовал. И со всем этим хозяйством управлялся один-единственный человек: городской инженер (так эта должность официально называлась) дон Альваро де Кардона. Получавший за свою работу жалование в размере четырех тысяч песо в год и — как он сам со смехом мне рассказал — это была единственная постоянная статья расхода местного бюджета, на которую никто из руководства не покушался. Потому что никто другой разобраться с городским водным хозяйством был, похоже, не в состоянии, а сам дон Альваро свою должность вообще получил по наследству: у него и отец, и дед занимались тем же самым. Впрочем, звание «инженер» он носил вполне заслуженно, поскольку закончил университет в Кадисе и за последние несколько лет многое, по его словам, в системе усовершенствовал.

Думаю, что не врал: у меня на яхте он после посещения гальюна долго думал, а потом долго расспрашивал про устройство унитаза. Мы с ним очень обстоятельно тему обсудили, ведь тема-то во все времена была животрепещущей — и через пару дней он сообщил, что «к Рождеству у вас будет с дюжину квинталов каучука». А сам отправился пытаться изваять унитаз из глины: на яхте-то они из нержавейки были, но я ему и про керамический довольно подробно рассказал, а нержавейки у него точно не было.

Монтевидео городом был небольшим, там всего тысяч тридцать жителей было — так что, по нашим совместным прикидкам, перестроить в нем водопровод можно было без сверхусилий и с приемлемыми затратами. Так что если у него получится, что он захотел сделать после разговоров со мной, то столица Уругвая станет самым комфортным городом на планете. Ну, на некоторое время станет, на что я все же сильно рассчитывал. И даже если меня ждет эпический провал в своих начинаниях, то уж всяко предложенные новинки по миру расползутся и что-то и до дому когда-то доползет…

А шансов на провал с каждым днем становилось все больше. Потому что мотор генератора работал без перерывов и каждый божий день он сжигал по пятьдесят литров солярки. То есть раньше сжигал, теперь я его полностью перевел на оливковое масло (и вокруг яхты распространялся аромат подгоревшего бифштекса), но у меня из-за этого очень быстро заканчивались воистину драгоценные песо — а я пока источника пополнения личной казны так и не нашел. Попытка заняться давкой масла из хлопковых семян успеха не принесла: все наличные семена окружающие меня благородные доны уже закопали в землю, так что просто давить стало нечего, а оливковые рощи в обозримых окрестностях Монтевидео мало того, что порадовать урожаем обещали хорошо если к марту, так еще и урожай с этой жалкой сотни деревцев размерами нагонял тоску. Еще этот урожай не вырос — а тоска уже на меня навалилась…

И продолжалась эта тоска примерно до середины ноября, пока в город не вернулся дон Ларраньяга — и после этого мне вообще не до тоски стало. На первый вопрос святой отец ответил просто: да, что такое купоросное масло, он прекрасно знает. И даже знает, где его можно приобрести, даже не совершая плаванье в США: по слухам его для чего-то используют в Порт-оф-Спейне. Зато на второй вопрос его ответ оказался более радостным: пирита и здесь найти можно горы, а если особо большие горы не требуются, то его вполне несложно привезти из… он назвал какой-то уругвайский городишко, о котором я никогда не слышал и сразу же название его забыл — за ненадобностью, Дамасо Антонио пообещал сам доставить в Монтевидео сто квинталов пирита. Сразу после того, как я объяснил, что пирит — это всего лишь сернокислое железо, и серную кислоту из него можно довольно несложным образом «выжать обратно».

Но это было во-первых, делом будущего, а во-вторых, намечались дела более срочные. Ларраньяга в Буэной-Айрес ездил не со скуки: там начался очередной религиозный срач и он поехал в нем поучаствовать и поддержать своего школьного (или институтского, я тут не разобрался) приятеля. И дело было очень серьезным: в Аргентине, оказывается, всего пять лет назад из-за такого срача случилась даже настоящая «Апостольская революция», которую тоглашние правители мгновенно подавили, кучу народа казнили, а этот приятель моего собеседника, революцию и возглавивший, тогда смог слинять в Монтевидео. А теперь он стал уже видным членом тамошнего Апелляционного суда и очень авторитетным товарищем — и изо всех сил старался как-то прекратить уже идущую внутри страны гражданскую войну. Война, конечно, была — с моей точки зрения — почти игрушечной, но на ней все равно гибли люди. А люди были нужны живыми, чтобы наносить мне непоправимую пользу — так что нам было о чем поговорить.

Ну и поговорили, неделю почти говорили, обсуждая различные варианты «светлого будущего». То есть мне попик об этом светлом будущем рассказывал — в смысле, как он себе его представляет, а я в основном слушал. И его вариант мне что-то не особо и нравился, поскольку у меня относительно грядущей «светлости» были совершенно иные соображения — однако их заранее выкладывать этому апостольскому викарию я не собрался. Хотя бы потому, что не было у меня полной уверенности в технике — да и в том, смогу ли я эту технику должным образом подготовить.

Честно говоря, я эту технику на яхте вообще впервые в жизни увидел — когда Мигель мне эту яхту показывал. Прозрачный телевизор с размером экрана в сто десять дюймов предназначался, как я понял, для проведения вечеринок на палубе — и «в мирное время» он убирался под крышу рубки. А при нужде — он сам оттуда выдвигался, поворачивался мордой к корме и показывал то, что хотели граждане отдыхающие. Или — специально приглашенные гости, и вот для таких гостей я заготовил специальную программу. Правда, пришлось вспомнить все мои профессиональные навыки, перепрограммировать модуль связи компа с внешними устройствами — зато теперь железяка «слышала» мои команды через лежащий в кармане телефон. И она уже успела «выучить» больше полутысячи произносимых мною слов, причем произносимых мною, с моим, скорее всего, ужасным акцентом, но на латыни. И по-испански она тоже очень много уже «понимала», так что всегда оставалась опция воспользоваться тем языком, которым я все же владел в совершенстве.

Еще пришлось немного покорячится, чтобы картинка правильно показывалась на вертикально повернутом экране — но это было проблемой вообще мелкой, много времени ее решение не заняло, так что для шоу было практически все готово. Правда, во всем этом оставалась одна мелкая заковыка, которая могла «всё испортить»: проведенные эксперименты показали, что железяка отлично отличает мой голос от прочих — однако в качестве подопытных кроликов у меня получилось использовать лишь Филиппе и Энрико (то есть Пепе и Рико), а вот различит ли она иные голоса, было совершенно непонятно. И тем более было непонятно, как она отреагирует на «непредвиденные вопросы», поэтому я целую неделю занимался лишь тем, что программировал «уклончивые ответы», но вот насколько я в этом преуспел, ясности ни малейшей не было. Так что оставалось лишь надеяться на лучшее — ну и на то, что здесь пока священников убивать не принято…

Первую (и последнюю) «репетицию» я провел в ночь перед Рождеством, и закончилась она оглушительным провалом Вот только провал был все же не мой, а апостольского викария: на его рождественскую службу пришло очень мало народу. Потому что всем было не до какой0то там церкви, в городе все обсуждали «чудо», причем не какое-то там паршивое чудо вроде хождения по воде или накормления толпы голодных граждан пятью хлебами и парой рыбок, а чудо явления народу пресвятой девы Марии. А дева Мария, как каждому известно, является этому народу далеко не каждый день…

А все получилось очень просто: я к вечеру аккуратно переставил яхту к одному и двух каменных причалов и группа местных тружеников довольно быстро загрузила мне на палубу очередной десяток бочонков с маслом (купленных буквально на последние деньги). Потому что праздник — праздником, а кушать очень хоцца, а я работягам кроме мелкой копеечки посулил еще и хороший рождественский ужин. Вот с ужином у меня здесь проблем вообще не было, мне жратву в огромных количествах местные доны приносили, так что граждан я кормил не какими-то хлебами с рыбой, а очень даже приличным жареным мясом. И вот когда грузчики радостно принимали продукты внутрь (Пепе и Рико не смогли удержаться от того, чтобы к мужикам не присоединиться в этом славном деле — на что я, собственно, и рассчитывал) железяка аккуратно выдвинула наружу телевизор и поставила его в вертикальном положении над рубкой.

Монтевидео, если кто не в курсе — он на широте Москвы, только с другой стороны шарика, и вечера там вовсе не тропические, а практически «подмосковные». С учетом того, конечно, что конец декабря в тех краях — это середина лета. И в густых сумерках практически прозрачный экран было трудно даже с пяти метров разглядеть, а уж с берега это в принципе заметить было невозможно. То есть погасший экран было разглядеть невозможно, а вот когда он зажегся…

Картинку я выставил правильно, казалось, что дева просто стоит на крыше рубки. Но ведь она не просто стояла, а говорила! Сначала меня назвала полным именем, затем обратилась по именам к «верным помощникам благородного идальго из Барселоны Фелипе и Энрико», потом — скопом — ко всем «прочим его помощникам, славным жителям прекрасного города Монтевидео, даже в такой день не отказавшим идальго в помощи», а после этого для всех прочитала какую-то рождественскую молитву. На латыни прочитала, а затем, сказав, что «я знаю, что далеко не все верные католики владеют латынью», прочитала ее же по-испански. То есть, строго говоря, нарушила все католические каноны — но деве Марии виднее, что можно делать, а что нельзя.

Монтевидео — город, как я уже упоминал, не очень большой, а «являлась народу» пресвятая дева чуть меньше получаса — так что когда она закончила, экран медленно погас и железяка тихонько убрала его обратно под крышку рубки, на берегу уже стояла немаленькая такая толпа. И у меня возникло подозрение, что расходиться эта толпа не собиралась…

Я буквально пинками загнал Пепе и Рико на яхту, в полнейшей тишине (собравшиеся на берегу люди казались статуями) отвел ее на обычное место стоянки, мужиков напоил снотворными пилюлями — а сам занялся работой. Потому что праздник — праздником, а мотор без масла работать не будет. И на том масле, которое мне привезли, тоже не будет, его нужно сначала обязательно очистить. Очистку я делал самую примитивную, водяную — но и она сильно способствовала, а так же помогала. То есть помогала мотору не сдохнуть раньше времени…

А о результатах своей «репетиции» я узнал только ближе к следующему полудню, когда продрав глаза я решил посмотреть, что же вкусненького дают на обеде у дона Альваро, который, собственно, меня на этот обед и пригласил. Ну да, такого эффекта я в принципе не ожидал: все, абсолютно все встречные мне как минимум кланялись, а довольно многие и на колени передо мной бухались. И сначала я даже решил, что слегка переборщил в своем рвении, но чуть позже все же пришел к выводу, что все сделал правильно. И даже не потому, что на колени бухнулся даже дон Альваро — его я быстро все же на ноги поставил. А потому, что если в деву Марию вложить правильные слова, то слова эти вообще никто не забудет и станет делать то, что сказано. Вот только понять, насколько мои слова окажутся правильными, я заранее не мог. Впрочем, даже если здесь народ просто перестанет убивать друг друга, то работа уже того стоила. А что еще из всего этого получится — будем посмотреть…

Смотреть я начал уже в середине января, когда отправился на яхте — захватив с собой полтора десятка человек из руководства Восточной (уже) республики — в Город Хорошего Воздуха. От моего приглашения посетить соседский городишко не отказался ни один человек, а вот на месте собрать получилось не всех. Впрочем, и тех, кто пришел, было достаточно. Все же забавно тут воюют: где-то в провинции под руководством некоторых из собравшихся товарищей люди друг в друга стреляют, саблями друг друга увечат — а эти тут расселись рядышком и мило так беседуют. Ну тот, конечно, следует отдать должное товарищу товарища Ларраньяги по имени Грегорио Гарсиа де Тагле: именно он всех сюда пригласил и рассадил в ожидании грядущей дискуссии.

Сюда — это на причал Буэной-Айреса, где был поставлен большой шатер, а то, что дискутировать собрались на причале, объяснялось просто: порт был «экстерриториальной площадкой» (по крайней мере формально), к тому же дискуссия вроде бы намечалась на тему правил движения судов по Ла-Плате. Обычная такая дискуссия, просто стороны были готовы друг другу глотки перерезать — а рядом с папским флагом делать это было бы крайне невежливо…

То есть резать друг другу глотки было бы невежливо, а вот орать — это всегда пожалуйста, так что собрание началось довольно шумно. И когда «высокие договаривающиеся стороны» были уже готовы все же невежливость проявить, я встал и громко, чтобы всем было слышно, произнес:

— Пресвятая дева Мария, верни этим людям разум и спокойствие, чтобы за словами своими они не перешли к делам неправедным…

Ну а дальше все пошло по программе. То есть вопли замолкли секунды через три, какие-либо телодвижения прекратились секунд через пять, а дева Мария, стоя на крыше рубки, здоровенных мужиков уговаривала как детей малых и неразумных вести себя хорошо. И очень подробно объясняла, что такое хорошо и что такое плохо:

— На бескрайних просторах провинции Рио-де-ла-Плата хороших людей и верных католиков проживает меньше, чем в богопротивном городе Лондоне. Но вы, в гордыне своей, даже это столь невеликое число уменьшаете. Я знаю, что вас попутали бесы в людском обличье, именуемые англичанами — но вы же не протестанты богомерзские, а славные католики! А каждый знает: католик католику друг и брат, католик католику помогает и в радости, и в горе. И только так, объединившись в одну семью, пусть даже и проживающую в разных государствах, вы обретете счастье и процветание. Я прошу вас, как представителей двух независимых, но единых государств пожать друг другу руки и поклясться в вечной братской любви. Пусть и Аргентина, и Уругвай вечно живут в мире и спокойствии, помогая друг другу в трудную годину — и этот союз еще при вашей жизни объединит не только вас, но и всех верных католиков континента. Однако кое-чьи мысли мне не нравятся, поэтому скажу особо: вы не можете судить Хосе Гаспара Родригеса де Франсия и Веласко, ибо мысли его вам неведомы. Мне — ведомы, и я знаю, за что его скоро постигнет божья кара. Но кара божья, не людская, и в Парагвае уже растет то, кто исправит все зло, которое во недомыслию совершает этот диктатор, вам же вмешиваться не следует. Но помощь божьему промыслу вы и мирно можете оказать: разбейте плантации мате в Аргентинской Месопотамии — и у диктатора не останется денег для будущих злодеяний.

— Де Франсия не разрешает вывозить саженцы из Парагвая! — кто-то из «приглашенных товарищей» сорвался на крик, наверное уже пытался «нарушить монополию» с пользой для кармана. А в Парагвае действительно за вывоз саженцев по закону полагалась смертная казнь. Но я об этом знал, как знал и кое-что еще: один из родственников деда Педро на вечеринке мне рассказал, у него такая плантация была где-то в Венесуэле, так что я и ответ заготовил. Ну а чтобы ответ прозвучал, спросил:

— Пресвятая дева Мария, как нам прорастить семена мате?

— Семена должны съесть птицы. Скормите их курам, а когда куры их извергнут, они прорастут. Еще вопросы есть?

По идее — по моей идее — сама мысль о том, что можно задать вопрос лично деве Марии, должна была вогнать истовых католиков в ступор, но оказалось, что идея была не совсем верна. Один из донов все же ступор преодолел:

— Почему вы стоите на палубе этого судна? Потому что оно принадлежит папе?

Я уже подумал, что шоу провалилось, потому что железяка вопрос разобрала! Но разобрала его, похоже, все же не целиком, и ее ответ меня успокоил. Ответ, который я не программировал:

— Судно принадлежит дону Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьему графу де ла Рока. Папа Лев двенадцатый благословил его и молил меня о покровительстве благородному идальго из Барселоны, и я помогаю ему в его начинаниях, ибо мысли благородного дона чисты, благородны и богоугодны. Вы выслушали мои заповеди, идите и исполняйте их. Кто же мои сегодняшние заповеди нарушит сам, поможет или не помешает нарушить их другим людям, тот будет проклят. Я прокляну и его, и родню его до четвертого колена, тех же, кто верно им будет следовать, я благословляю. Всем спасибо, все свободны…

Ну да, не удержался я… но на мою мелкую подколку никто ни малейшего внимания не обратил. Зато главное я сделал — а вот что из этого получится… надеюсь, что увижу это уже скоро. Очень скоро…

Глава 6

Первый результат я увидел сразу же по возвращении в Монтевидео: падре Ларраньяга мне его показал. То есть он мне показал здоровенную чугунную бутыль, в которой плескалась — по его словам — серная кислота. Полученная из пирита. Вот чем отличаются малограмотные ученые начала девятнадцатого века от высокообразованных программистов века двадцать первого, так это тем, что они ко всем вопросам подходят очень конкретно. Я просто сказал, что кислоту можно как-то сделать из пирита, падре тут же где-то нашел книжку какого-то химика, в которой было описано, как это сделать (а конкретно — книжку Дель Рио, который в Латинской Америке считался очень известным химиком), почесал в затылке, нарисовал схему установки, погнал местных мужиков строить пиритовую печь и — когда обещанный пирит привезли в город — он в ней все нужные процессы провел. С учетом моего замечания о том, что газ нужно растворять в уже довольно крепкой кислоте — и результат почти сразу и получил. Но мало того, он изрядную часть кислоты немедленно и потратил на изготовление из паршивого винного уксуса и извести ледяной уксусной кислоты. А затем — из этой кислоты сумел сделать и уксусный ангидрид (как это сделать, я ему рассказал — так, как я запомнил это по рассказу матери). А так как сушеной ивовой коры Антонио Фернандес мне тоже уже успел притащить пару центнеров, то я приступил к таинству изготовления аспирина. То есть сначала я еще пару раз перегнал бурду, которую здесь именовали «белым ромом» — то есть самогонку из сахарного тростника, и получил достаточно чистый спирт, причем довольно крепкий. А потом и к таинству приступил…

Спиртовую вытяжку салициловой кислоты я собственными ручками произвел — один раз. А все остальное «по инструкции» сделали лично уважаемые католические доны Дамасо Антонио и Лоренцо Антонио. И получили в первом же подходе к снаряду граммов, наверное, пятнадцать товарного продукта. А дальше все было просто… то есть для нынешних химиков все было просто, я же только слова правильные произносил, а они сами все делали. Стеарин — его у церковников вообще было попой жуй: из него же свечки делались, и отщипнуть кусочек ценного сырья килограммов на двадцать они смогли, скорее всего, без особо ущерба для собственного бизнеса. Столько, конечно, никому нафиг не нужно булла — но раз принесли, то пусть полежит в расчете на то самое светлое будущее. Соды тоже у товарищей запасец имелся, так что быстренько (буквально за пару дней) они сделали из обычной каустическую соду, стеариновую кислоту им обработали (раствор свечки в горячем спирте то есть), продукт реакции смешали с английской солью, собрали выпавшие кристаллы стеарата магния. Смешали его с крахмалом, в ранее сделанную ацетилсалициловую кислоту шепотку небольшую добавили (для слипаемости порошка), а потом в изготовленном моими трудолюбивыми ручками рычажный пресс запихнули — и вуаля!

То есть раз тридцать подряд вуаля — и потом сырье закончилось. А началось обсуждение того, что же у нас получилось. И обсуждалось все довольно недолго: тот, который Лоренцо Антонио снова пожаловался на то, что голова у него болит, а я его с места не сходя обсмеял, поинтересовавшись, а какого же хрена он тут четверо суток корячился. И младший попик меня вообще не обругал! А примерно через пятнадцать минут обсуждение пошло по гораздо более приземленному пути: святые отцы принялись решать, почем они эти таблетки продавать будут.

— Благородные доны, мне будет позволено изложить свои соображения? — не скрывая ехидства поинтересовался я, когда цены (пока еще сугубо умозрительные) перевалили за песо за каждую таблетку.

— Извините, дог Алехандро, — с виноватым видом ответил старший, — мы несколько… увлеклись. Безусловно, мы с огромным вниманием выслушаем вас.

— Благородные доны, я думаю, что не надо быть жадным, а надо быть экономным. А еще я думаю, что если мы будем продавать бутылочку с парой дюжин таких таблеток за песо, то их смогут купить уже не два десятка человек, а пара миллионов — если их продавать тем же англичанам или американцам.

— Купить они смогут, — хмыкнул младший церковник, — но мы втроем за неделю трех дюжин таблеток не сделали.

— И это естественно: мы занимались отладкой технологии. Но теперь, когда мы точно знаем, как их сделать… скажите, сколько человек потребуется, чтобы произвести, допустим, квинтал уксусного ангидрида? Я имею ввиду, за день произвести.

Мои партнеры по намечающемуся бизнесу задумались, а затем старший ответил:

— Но нам потребуется еще и очень много уксуса…

— Я спрашиваю только про людей, считая, что все сырье у нас уже есть.

— Тогда… три взрослых здоровых мужчины и, наверное, один молодой парень.

— Хорошо, допустим, что каждому мы положим жалование в песо за день работы. Сколько людей будет нужно, чтобы изготовить пять квинталов серной кислоты?

— Двое, они уже ее делают.

— Итак, еще два песо. Допустим — только допустим, что еще трое будут нам перегонять ром на чистый спирт, трое — экстрагировать салициловую кислоту из коры, и пусть даже пятеро… нет, пятеро сделают стеарата магния за неделю не меньше квинтала, а нам столько хватит за пару месяцев производства таблеток. Итак, за работу по изготовлению квинтала препарата мы заплатим рабочим двенадцать песо. Пусть еще трое на таких прессах уже таблетки прессуют, итого пятнадцать песо за квинтал таблеток — а это уже сто тысяч таблеток! Так что производство ограничивается количеством коры, которую нам могут собрать крестьяне… падре Лоренцо, сколько мужиков мне собирали полквинтала коры? И сколько они потратили на это времени?

— Ну… да. Но мы же тогда просто вырубим все ивы в стране!

— Не вырубим. Прирост ивы за год на одной кабальерии составит примерно пятнадцать тысяч квинталов, и из этой величины одна десятая составит кора. Полторы тысячи квинталов, из которых мы довольно легко добудем тридцать квинталов салициловой кислоты, или получим полсотни квинталов препарата. То есть с одной кабальерии ивового леса за год получается пять миллионов таблеток. Ладно, будем, для простоты подсчета, в пузырек класть по двадцать штук за песо, и получается что с кабальерии леса мы получим четверть миллиона песо. С десяти кабальерий — два с половиной миллиона, и чтобы все это сделать, мы заплатим пятнадцати работникам меньше пяти с половиной тысяч этих самых песо. Спрашивается вопрос: стоит ли нам делать дорогущие таблетки, чтобы выручить ну пусть даже десять тысяч песо или продавать их дешево чтобы грести миллионы?

— Хм…

— Но все это у нас получится только в случае, если никто не будет знать, как делается препарат. Пусть ледяную уксусную кислоту делают в одном месте, салициловую экстрагирует в другом, ацетируют ее в третьем, со связующими ее мешают в четвертом, а сами связующие делают еще с совершенно другом месте. Главное, чтобы о процессах не узнали англичане с американцами, да и вообще никто из иностранцев, а поэтому даже друзьям своим об этом рассказывать нельзя: они могут проговориться случайно — и страна окажется с голым задом.

— Интересно вы рассуждаете, дон Алехандро…

— Я сюда послан чтобы сделать жизнь верных католиков счастливой, а вовсе не для того, чтобы облагодетельствовать гнусных протестантов и англиканцев! Но я же должен заботиться и о том, чтобы эти католики даже случайно не нанесли вред католичнской стране — а другого способа я просто не вижу.

— Вы… вы вовремя напомнили о заповедях девы Марии, и вы совершенно правы. Но… вас действительно нам послало небо: два с половиной миллиона песо…

— С десяти кабальерий. А если спрос будет выше моих, прямо скажем, довольно скромных предположений, кто зам запретит увеличить производство? И на вырученные деньги выстроить, скажем, завод по выплавке стали?

— У нас в Восточной республике нет железной руды.

— Есть, вы же привезли мне пирит. Да, она довольно плохая… но в Аргентине есть и хорошая, причем ее там очень много. А у нас с Аргентиной, если кто забыл, братские отношения…

— Но у нас нет и угля! Нет лесов!

— Пятнадцать тысяч квиталов древесины, с которой содрали кору, можно просто выкинуть. А можно и иначе использовать. И ведь я считал только на одну кабальерию…

— Достопочтенный идальго из Барселоны, — чуть ли не дрожащим от волнения голосом произнес, встав передо мной, Лоренцо, — я теперь начинаю понимать, почему вам благоволит мадонна Вы так ловко все связываете вместе, буквально каждым помыслом своим увеличивая блага для народа…

— Я всего лишь инженер, и это — моя работа. Но вы правы: пресвятая дева помогает мне… не делать ошибок. А я стараюсь помочь другим людям. Но тогда я попрошу и мне помочь: для моих инженерных дел мне нужно откуда-то брать примерно два квинтала масла, каждый день два квинтала. Но у меня уже закончились деньги…

— Я заметил, что вы очень часто и очень помногу покупаете масло, но не знал, что это для вашей инженерной работы необходимо. Однако теперь можете не беспокоиться: масла у вас отныне всегда будет в достатке, Восточная республика об этом позаботится…

Когда Артур Кларк говорил, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии, он намеренно убрал продолжение этой фразы: «в глазах тех людей, кто недостаточно образован для восприятия технологии». Ведь если на глазах средневекового крестьянина плеснуть фенолфталеинчика в раствор щелочи, то крестьянин искренне поверит, что узрел чудо превращение воды в вино. А если лично товарищ Христос на глазах современного человека, который хотя бы в школе химию учил, на самом деле превратит воду в вино, то современный человек подумает, что пить это все же не стоит так как фенолфталеин иначе именуется пургеном. Однако и уровень понимания технологий у людей разный: человек со школьными знаниями не стал бы пить пурген, а уже со знаниями институтскими — не стал бы пить щелочь.

Кроме того, в технологиях важно знать что, но еще важнее знать как. Я знал, как сделать аспирин, и, скорее всего, один бы я его получал может полгода, а может быть и год. А вот Ларраньяга — не знал, но он знал и умел делать всяческие химические эксперименты — и получив от меня знания теоретические изготовил аспирин меньше чем за две недели. И уже был готов наладить поточное его производство за следующие пару месяцев!

Хотя и я теперь тоже смог бы его так же быстро сделать, потому что внимательно наблюдал и все процессы подробно для себя описывал. Но я теперь могу сделать аспирин — но общего понимания химических технологий у меня как не было, так и не появилось. По сути — Ларраньяга владел технологией, но просто не знал, как ей правильно воспользоваться. Точно так же и с девой Марией: я понятия не имею, какие алгоритмы работают при распознавании голоса и при генерации движущихся картинок — но я знал, как их можно использовать. А для чего использовать — да, это я сам придумал, но придумал-то, зная, какие возможности эта технология предоставляет. И придумал, вероятно, не лучший способ их применения — но в текущих обстоятелствах…

А так — обстоятельства работали на меня. Например, в начале марта очередной английский корабль привез какие-то товары в Монтевидео — а Лоренцо подсунул ему, мающемуся головной болью с бодуна, таблеточку аспирина — и успешно толкнул англичанину сразу сотню пузырьков (да, по двадцать таблеток в каждой). А так как теперь этот аспирин продавался и в недавно открытой аптеке, причем по той же цене в песо за пузырек, аптечный фонд пришлось после отплытия британца к себе на родину срочно пополнять.

Тогда же, в марте некоторые особо нетерпеливые доны получили первые ростки мате. Конечно, уже осень наступала, но хотя Уругвай и на широте Москвы, зима тут совсем не московская, ведь рядом течет теплое бразильское течение и всякие растения и зимой себя неплохо чувствуют. Понятно, что до первых урожаев должно было еще минимум три года пройти — однако доверие к «заветам пресвятой девы» выросло до абсолютного, и в результате между Аргентиной и Уругваем отношения действительно стали не просто мирными, но и в значительной мере братскими. Это, конечно, совсем не значило, что стороны стали друг с другом всякими секретами делиться — но все это шло в рамках обычных торговых отношений, а все внутренние распри как-то быстро угасли. А внутренние «индустриальные проекты» разгорелись…

Вообще-то обе страны были, с моей точки зрения, нищими — но отдельные товарищи не самой мелкой денежкой все же располагали. Не особо и большой, но на разные приятные мелочи денег — после того, как местные богатенькие буратины скинулись (по моему совету), они послали своего представителя аж в Германию на предмет найти человека, который выстроит металлургический завод. Германия была выбрана не мной, просто страны лишь недавно освободились от испанского владычества и едва отбились от вторжения англичан (а заодно и к американцам даже зачатки прежней симпатии куда-то пропали), а с французами у них терки еще с давних времен были более чем серьезные — так что они просто выбрали «нейтральную страну». Ну, это их дело, я тут вообще не вмешивался. Почти не вмешивался, все же сказал, что на южных, еще «ничьих» территориях можно найти много каменного угля.

Про пароходы местные доны уже знали. А еще я им рассказал, что паровые машины можно ставить и на транспорт совершенно наземный. И даже нарисовал им картинку с паровозом. Правда, паровоз у меня получился довольно сложный: рассчитанный на уже изготовленный прямоточник, который «крутился» со скоростью за шестьсот оборотов в минуту, он был снабжен двухступенчатым редуктором — но по мощности зато он всяко превосходил любой из современных паровозов. И моим словам про то, что такой паровоз по рельсам легко перевезет сотню тонн груза со скоростью «не менее пяти лиг за час» доны поверили настолько сильно, что тут же бросились этот паровоз строить. Причем даже не задумываясь о том, где они вообще возьмут рельсы…

То есть все же задумались, но решили, что рельсы они отольют из чугуна, который будет выплавляться на будущем металлургическом заводе. Мысль довольно интересная, но я им на эту тему ничего нового рассказывать не стал: самому пригодится, если я все же отсюда выберусь когда-нибудь. То есть когда я отсюда выберусь — но чтобы выбраться, предстояло еще дофига чего сделать.

Очень дофига нужно было всякого сделать. Потому что эксперименты показали, что моторы (на линии, скажем, из Монтевидео к Буэнос-Айресу) сжигают по сто литров масла в час — и при этом яхта прет со скоростью около пятидесяти километров за этот же час. От Монтевидео до Испании плыть кратчайшим маршрутом десять тысяч километров — а это уже двести часов, и моторам на такой маршрут потребуется восемьдесят тонн масла! А в яхту я больше десяти тонн вообще никак не впихну — так что нужно придумать какую-то баржу-танкер, которую я потащу на прицепе и буду с нее масло переливать. Две баржи на восемьдесят-сто тонн масла каждая, ведь яхта с этими прицепами поплывет гораздо медленнее…

Сильно медленнее, так что мне внезапно пришло в голову, что было бы неплохо воспользоваться, кроме парусов и моторов, еще и попутными течениями. Ведь если здесь течение идет на юг, то в районе Африки оно наверняка должно течь уже на север, поскольку арктические моря не переполняются и лишняя вода куда-то девается. Да и на севере «вечного источника воды» тоже ведь нет, туда вода именно с юга и должна поступать. А у железяки ведь хранятся подробнейшие карты всех ветров и течений!

Так что этот вопрос я точно решу, но это не к спеху, ведь барж-танкеров у меня еще не было. К тому же еще одна неприятная проблема выяснилась: моторы-то на масле работали прекрасно, но вот запускаться на масле они не желали. То есть можно их было все же запустить, после довольно утомительных плясок с бубном — а что делать, если моторы заглохнут где-то в море? Например, если я не успею вовремя масло с баржи в баки яхты перелить?

Вопрос тоже был уже решаемый, так как я знал про биодизель. То есть знал, как его изготовить и из чего: нужен лишь спирт и калийная щелочь. Впрочем, и натриевая тоже подходит: я провел эксперимент и ведро биодизеля сделал, а испытания показали, что на этой жуткой смеси моторы заводятся без особых проблем. Сырье… массовое производство аспирина меня сырьем точно обеспечит, мне и надо-то относительно немного: для прогрева мотора хватало как раз ведра этого топлива, а я вовсе не собирался в море отключать моторы на ночь, так что пары тонн его мне точно хватит — вот только оно долго не хранится, и делать его нужно уже непосредственно перед отплытием. Однако небольшой запас стоит уже сейчас изготовить: если внезапно потребуется сгонять в тот же Буэнос-Айрес, то шаманить в моторном отсеке было крайне неблагоразумно: местные могут подумать, что мне дева Мария помогать перестала — а без этого где я столько масла-то возьму?

А мотаться между столицами мне приходилось все чаще: руководители обеих стран придумывали все больше «совместных проектов», и мне было просто выгоднее, чтобы все вопросы по ним решались как можно быстрее. В том числе и потому, что единственная приличная верфь здесь была в Буэнос-Айресе, а выдать им приоритетный заказ для меня, любимого сейчас могли лишь эти самые руководители, «осознавшие важность помощи мне». Так что я поставил на производство биодизеля Пепе и Рико (они оба уже остепенились, даже жен себе здесь нашли и подзаработать были категорически не против), а работа была несложной — и парни мне уже в сутки литров по двести биодизеля выдавали. По стольку в том числе и потому, что мне масло приводили уже после водоочистки: я священникам рассказал, что от этого масло дольше не портится — а деве Марии подсовывать «третий сорт» они считали для себя неприемлемым. Хотя, насколько я заметил, они теперь собирались вообще все производимое масло так очищать: после такой очистки даже совершенно паршивое масло «третьего отжима», которое раньше только на освещение шло, стало вполне годным и для использования на кухне — а это заметно повышало его цену…

В результате уже к середине апреля один бак яхты оказался целиком заполнен биодизелем (а железяка сообщила, что и расход топлива при использовании его несколько сократился) — я и у девы поинтересовался наконец, сколько мне потребуется масла, чтобы добраться до Испании по оптимальному маршруту. Поставив в качестве критерия именно минимальный расход топлива…

Да уж, если бы я задал железяки такой вопрос еще в Мексиканском заливе, то здесь я бы точно не оказался: пресвятая дева что-то там пошебуршала по базам данных и своим равнодушным тоном сообщила, что на оптимальном в нынешний сезон маршруте мне потребуется семь тонн топлива и на его прохождение я потрачу «примерно двадцать два дня». Понятное дело, что я не удержался — и узнал, что из Мексиканского залива мог за восемнадцать суток доплыть до Петербурга с имеющимся на тот момент запасом солярки…

Семь тонн я и на яхту запихнуть легко смогу. Не сразу — но точно смогу. Но хотя и не сразу, времени у меня оставалось очень мало: железяка сообщила, что отплывать мне (чтобы не попасть под штормовую раздачу) следует не позднее двадцатого мая. Так что мне нужно было за месяц наделать емкостей для масла (точнее, для очень экологичного дизеля), причем таких, которые поместятся в пустые каюты, собственно дизель этот произвести — ради этого пришлось сделать Пепе и Рико начальниками и нанять еще с дюжину человек на переработку масла. Ну и с местными хотелось нормально распрощаться: возникли у меня на них определенные планы. Очень такие конкретные планы — но на не самое близкое будущее.

На будущее, скажем, отдаленное: я очень подробно объяснил местным священникам (причем не только двоим, ставшими уже близкими приятелями, а целой толпе, включавшей в себя почти всех даже сельских попиков), что народное образование — рулит, что грамотный мужик приносит на порядки дольше дохода (стране, естественно, а уж поделить эти доходы они и без меня неплохо сумеют), что бесплатная медицина для народа тоже быстро окупается и дальше только прибыль генерирует, и что одного университета на две страны будет явно маловато. А так как у местных товарищей уже проклюнулись довольно мощные источники денег, то власти решили сразу два университета основать, в каждой из столиц по штуке… для начала.

А закончилось мое прощание (все же, надеюсь, временное) с уругвайцами и аргентинцами тем, что я получил две шикарные грамоты. Не почетные — хотя в них почета было куда больше, чем даже от папской (филькиной) грамоты: меня оба правительства назначили полномочным послом каждой из стран в Европе. То есть в любой европейской стране, а на яхте поднялись сразу два флага. Потому что весть о том, что прежний папа уже помер, дошла и до Ла-Платы и мне теперь папский флаг поднимать было «не по чину».

И в пятницу двадцать девятого мая яхта (получившая, наконец, официальное имя «Дева Мария»), провожаемая толпой важных господ, представляющих руководство двух стран, покинула привычную уже стоянку на рейде Монтевидео. Но оправилась она уже не в Испанию (ее я лишь в качестве «аварийной опции» теперь рассматривал), а прямиком в Санкт-Петербург…

Глава 7

В плаванье я отправился не один, со мной на яхте разместились еще семь человек. Один — «казначей», назначенный одновременно Ларраньягой и де Тагле (и, понятное дело, он был представителем церкви), по одному «секретарю» от Монтевидео и Буэнос-Айреса (вообще-то мальчики на побегушках, сыновья каких-то местных представителей знати, возрастом лет по пятнадцать) и по два вояки от Уругвая и Аргентины, изображавших мою охрану. Причем вояки все имели неплохой такой опыт морских плаваний — и для них, все же с картами, видимо, знакомых, стало потрясением то, что «Дева Мария», выйдя из Ла-Платы, устремилась на юго-восток.

Я бы тоже удивился, но маршрут изучил еще до выхода и знал, что комп рассчитал трассу с использованием так называемых «западных ветров» и соответствующего морского течения — а чтобы его подхватить, нужно было спуститься как раз на юго-восток на полторы тысячи километров. Вроде бы далековато, да и «строго на юг» это от Петербурга было как бы на тысячу с лишним километров дальше — зато следующие четыре тысячи километров до Африки яхта должна была проплыть только под парусами, причем быстро. Очень быстро: если не повезет, то скорость на этом отрезке пути будет под полсотни километров, а повезет — так и вовсе шестьдесят пять. А если уж совсем не повезет… про плохое лучше вообще не думать.

Ни один из моих нынешних попутчиков раньше на яхте не катался, так что пришлось среди них провести «вводный инструктаж», заключающийся в том, что им запрещалось выходить на палубу дальне огороженной площадки у задней двери рубки, запрещалось спускаться в трюм, заходить на камбуз и в рубку без явного моего приглашения. И первое ограничение было вызвано тем, что я точно знал: если человек свалится за борт, то выуживать его из моря будет уже бесполезно. Потому что вода, в которую упадет на полной скорости товарищ, покажется ему не мягче бетонной плиты — и последствия будут аналогичные. Инструктаж я проводил как раз пока яхта из залива не спеша выходила и он был встречен, как я успел заметить, весьма скептически, но когда Ла-Плата осталась позади и «Дева Мария» на всех парусах помчалась у одной ей ведомой цели, народ притих.

Я подозреваю, что ни один из пассажиров в жизни с такой скоростью никогда не передвигался — а ведь под парусами яхта шла едва лишь с восемнадцатью узлами. Сейчас шла — но и это ввергало пассажиров в священный ужас. Казначей, обладающий чином викария, за обедом еще спросил, почему никто не стоит за штурвалом и я не гоняю моряков работать с парусами — и получил честный ответ, что судном управляет по моей просьбу лично дева Мария, а мешать ей просто неприлично, после чего вообще все вопросы отпали. Почти все: уже за ужином он так же поинтересовался, почему приготовлением пищи для всех именно я занимаюсь, ведь это вроде не совместимо с дворянской честью.

— Дон Пастор (вот такое имя у викария было), на этом судне много чудес, обычному человеку непонятных, но из-за непонимания их человек несведущий может что-то сделать не так и все испортится. Я обучался тому, что можно в камбузе делать, довольно долго и способен по крайней мере не нарушить наставления Девы, а остаться в море без горячей пищи желания у меня нет. Так что мне проще самому приготовить всем еду следуя наставления Мадонны, а исполнение ее заветов ущерба дворянской чести нанести не может. А вас я вот о чем спросить хотел: сеньор де Тагле сказал, что вы оплатите любые мои покупки в Европе, но мне хотелось бы знать, на какие суммы я вообще могу рассчитывать. Сами понимаете: попытка купить что-то, что окажешься не в состоянии оплатить нанесет как раз большой ущерб чести…

Вопрос был совершенно не праздный. Во-первых, я даже примерно не знал, сколько денег священники выдали казначею — так что было бы крайне неприятно оказаться в описанной мною ситуации. А во-вторых…

Я уже совершенно точно знал, что церковь в «провинциях Рио-де-Ла-Плата» была куда как богаче всех тамошних государств. Хотя бы потому, что церковную десятину там платили абсолютно все (кроме, разве что, парагвайцев после установления там диктатуры) и церковники большую часть полученного просто складывали в свои загашники. В разговоре с Ларраньягой я совершенно случайно узнал, что два основных собора (в Буэнос-Айресе и в Монтевидео) хранят в своих подвалах золота, например, больше, чем его имеется у всех «гражданских» жителей этих территорий. Но это золото составляло лишь небольшую часть накопленных богатства, так что мне два самых важных церковника двух стран могли с легкостью отсыпать всякого ну очень много. Но могли и не отсыпать, ведь им сейчас предстояли огромные траты: те же заводы новые выстроить, да и два университета должны были в очень немаленькую копеечку обойтись.

А с университетами было вообще очень интересно: де Тагле мало что решил выстроить «лучший университет в католических странах», так еще решил привлечь в качестве преподавателей самых лучших современных ученых. Кого именно, я не очень представлял (он говорил, но имена оказались мне совершенно незнакомыми). То есть не представлял за исключением планируемого декана химического факультета: на эту должность гонцы де Тагле уже отправились смаривать самого Дель Рио. А это был действительно знатный химик, я у попа его книжку взял почитать и в ней уже много полезного для себя вычитал. То есть книжку я просто «скормил» компу (дорогие сейчас были книжки, эту мне де Тагле с трудом дал на недельку всего), а потом время от времени ее почитывал. То есть раньше почитывал, просто чтобы быть в курсе нынешних научных достижений — а сейчас я просто сидел (в рубке или, чаще, просто в своей каюте) и думал над тем, как бы получше (и побыстрее) применить с большой пользой описанное в книге Дель Рио «новое» вещество, придуманное всего тридцать лет назад Эдвардом Ховардом…

Если мои пассажиры и думали, что яхта плывет осень быстро, через два дня мнение свое они поменяли. Железяка верно рассчитала маршрут, да и вероятностные ее прикидки оказались вполне обоснованными — и утром тридцать первого паруса поймали краешек раскинувшегося над всей Южной Атлантикой циклона. Самый-самый краешек, железяка своим ровным голосом сообщила, что скорость ветра составляет всего-то шестьдесят пять километров в час. А скорость самой «Девы Марии», идущей под заметных таким углом к ветру, была уже в районе семидесяти…

Следующие двое суток мои пассажиры питались исключительно мате с сахаром (сахара, кстати, мне погрузили чуть ли не полтонны), а мате я не заваривал как положено, а просто засыпал его в бортовую кофе-машину. Ну а я — меня даже от этой бурды мутило не по детски, однако я все же старался побороть свой непослушный организм и мелкими порциями все же ел паровой рис. И в результате все выжили, хотя вид абсолютно у всех был очень бледный. Бледный, но совершенно не испуганный: католикам даже в голову не могло придти, что с яхтой, управляемой «лично Девой», может что-то нехорошее случится, а безумная качка — это всего лишь испытание твердости из духа…

Из циклона яхта вышла примерно в тысяче километров от Африки, на широте границы между Анголой и Намибией, и потом десять дней мы неспешно (со скоростью в районе тридцати километров в час) добирались до Островов Зеленого Мыса. Пару раз на этом маршруте включались моторы, но ненадолго, а вот после этого моторы не выключались до самого Лиссабона (куда мы, правда, заходить не стали). Ну а последние четыре с половиной тысячи километров яхта прошла ровно за две недели, и на этом пути дважды, причем оба раза на Балтике, пришлось оба мотора на полную мощность запускать: какие-то корабли с пушками почему-то очень захотели нас остановить. Наверное, расспросить хотели нас о дальних странах…

И я очень сильно пожалел о том, что башенка подъемного крана не была оснащена так, как я это представил, впервые ее увидев. Но, надеюсь, это дело наживное — главное, что яхта все же добралась туда, куда я так долго стремился. Ну а то, что путешествие заняло полтора месяца вместо «обещанных» железякой трех недель — это пустяк. Я же сам указал использовать «наиболее экономичный режим плавания», а когда я увидел через окно зала управления яхтой Кронштадт, в баках плескалось хорошо если тонны полторы топлива…

Федор Красиков внимательно смотрел за проходящими в Санкт-Петербург судами: работа у него была такая. Каждое судно, подходящее с моря к Котлину, останавливалось, на него высаживалась команда солдат под командой караульного офицера, сам Федор проверял судовые документы — и если ничего не вызывало у него подозрений, судно продолжало свой пусть к столице, но уже под руководством крепостного лоцмана. Со времен Петра случилось лишь одно изменение: теперь шкиперов в караулке не держали и караульные не ждали, пока шкипер к форту на шлюпке приплывет, а сами на борт поднимались. Император приказал особо следить за судами аглицкими и французскими, но поди разбери, откуда какой судно идет и что на борту везет — так что проверке подвергались все корабли. А сами солдатики, не привлекая к этому делу офицеров, проверяли даже лодки рыбацкие.

Но «караульциков» Кронштадта перевозимые грузы вообще не интересовали, их, грузы эти, мытари на берегу все проверят — а крепостной гарнизон сейчас следил за тем, чтобы на кораблях никаких пушек не было. Если ты мирный торговец — то иди своей дорогой, а если у тебя на борту хотя бы и раньше имелся даже фальконет, то тут уж изволь доказать, что судно твое ныне не вооружено и никаких подлостей от тебя ждать не надо. Однако основным назначением «морского караула» было все же распределение судов между причалами порта: иногда их столько в город набегало, что им и причалить было негде, и чтобы в Неве не устраивать заторы, еще у Котлина их распределяли по свободным причалам — а если таковых не было, то просто задерживали на внешнем рейде. И как раз сегодня все городские причалы были заняты, так что Федор больше раздумывал над тем, куда поставить появившиеся на горизонте суда. И эти мысли отвлекли его от наблюдения за морем — так что он снова повернул свой взор на запад только после удивленного крика караульного солдатика:

— Нет, ты глянь, как летит-то!

Федор сам с огромным удивлением смотрел на изрядно наклонившийся кораблик, идущий с одними латинскими парусами с просто невероятной скоростью: ветер-то дул с берега и любой иной корабль с того момента, как караульные паруса замечали до острова доходил хорошо если за пару часов — а этот был уже не далее чем в миле. И останавливаться явно не собирался, так что Федор отдал приказ дать предупредительный выстрел из пушки. Команда пушкарей была натренирована, пушка стояла заряженной — но когда прозвучал выстрел, до судна оставалось как бы не меньше полумили…

Но на выстрел на корабле отреагировали, Паруса все как-то разом спустили (и Федор вообще не понял, как они это так быстро сделали) — правда, на скорость судна это вроде и не повлияло. Или оно разогналось так, что полмили до форта без парусов протии смогло. А затем судно — вообще без единого паруса и без весел — подошло к причалу, но не причалило, а вышедший на палубе какой-то человек проорал в трубу (громко так проорал): «Какого черта вы из пушки стреляете, так же людей напугать можно!»

Федор Красиков не услышал, что ответил дежуривший у причала солдат. А вот слова человека с корабля он расслышал более чем хорошо:

— Вызови мне суда дежурного старшего офицера! Бегом!

Ждать солдата Федор не стал, сам спустился на причал — не по требованию неизвестно кого, а, скорее, из любопытства: на суденышке размеров крайне невеликих мачта стояла как бы не выше адмиралтейского шпица. И ванты на суденышке отсутствовали, так что понять, как наверх матросы поднимаются, было бы интересно…

— Вы почему не соизволили остановиться в виду форта? — первым делом поинтересовался Красиков и единственного стоящего на палубе человека в странном камзоле. По-русски поинтересовался, ведь хотя судно было явно иностранным (Федор Иванович сразу увидел сияющие золотом буквы на носу судна, явно его название обозначающие, но орал-то этот человек на солдата именно на русском языке).

— Допустим, я вообще первый раз слышу о том, что у форта судам останавливаться положено, но из пушки-то зачем палить? Могли бы флагом, например, помахать или еще что. А если бы я в ответ на выстрел ваш форт просто снес?

— Интересно, чем бы вы его снесли? — искренне удивился капитан артиллерии, не видя на палубе вообще никаких признаков оружия.

Из двери в задней части надстройки вышел еще какой-то человек в черной одежде и что-то спросил на незнакомом языке. Первый — молодой еще парень — ему что-то ответил, а затем снова повернулся к Федору:

— Значит так, мы здесь представляем посольство Уругвая и Аргентины, и вы посольское судно вообще задерживать права не имеете. Так что идите и занимайтесь своими делами, а мы дальше поплывем, побыстрее все же на берег сойдем. А то, знаете ли, полтора месяца в море болтаться грустновато.

— Подождите, пока лоцман не придет. Но ждать придется долго, сейчас все причалы в порту заняты.

— А зачем нам лоцман? И, мне кажется, что Дворцовый причал точно свободен…

— Иностранным судам приказано швартоваться только в торговом порту.

— Парень, ты уши-то протри! Тебе русским языком говорят: здесь, на яхте, посольства двух государств, Аргентины и Восточной Республики Уругвай, так что к торговцам мы отношения не имеем.

— Как вы смеете! Я капитан…

— А я — адмирал флота.

— Но по уставу без караула…

— Та в форте единственный сейчас офицер?

— Нет, я дежурный…

— Значит так: у тебя есть пять минут. Назначаешь другого офицера дежурным… а солдаты у тебя — это караульные?

— Да.

— Грузишь ко мне на борт десяток солдат — они как раз яхту покараулят пока ты меня отведешь к вашему генерал-губернатору. Ведь негоже посольству на яхте ютиться, надеюсь, что… кто сейчас генерал-губернатором здесь работает?

— Военным генерал-губернатором является князь Голеницев-Кутузов Павел Васильевич.

— Вот, надеюсь, что Павел Васильевич нам какой-нибудь особнячок под посольство и подберет. Ну что стоишь? Беги уже, исполняй службу…

Федор Иванович сам не очень понял, почему он выполнил распоряжение этого иностранца, но через десять минут на палубе суденышка стоял десяток солдат, а сам он сел рядом с этим… адмиралом на удобный диван, стоящий под навесом позади надстройки. А затем этот… человек сто-то негромко сказал на иностранном языке, паруса очень быстро поднялись — сами поднялись! — и яхта, почему-то издавая низкий, едва слышный рык, с невероятной скоростью помчалась вперед. И капитану артиллерии стало понятно, что день у него сегодня будет очень насыщенным и интересным…

Наверное, я очень соскучился по Родине, и поэтому, когда с форта ударила пушка, явно намекающая, что дальше плыть не стоит, я сильно рассердился. И в сердцах наорал на спустившегося на причал офицера. Но в целом все получилось не так уж и плохо: офицер согласился проводить нас в столицу, даже охрану для яхты захватить согласился. Вот только в Дворцовому причалу нам подойти не удалось: поперек реки — как раз перед причалом — оказался мост, причем не разводной, а вообще наплавной. Но перед мостом тоже нашлось место, где причалить — а посланный офицером солдатик уже через пять минут подогнал к месту нашей высадки экипаж и мы отправились в гости к генерал-губернатору. Мы — это я, викарий-казначей и соответственно этот офицер, которого звали Федор Иванович.

По дороге я Федору Ивановичу вкратце рассказал про две великие южноамериканские державы, особо в ненужные детали не углубляясь дабы его не смущать — и уж не знаю, что он там Павлу Васильевичу пересказать успел, но нас (с викарием) глава Санкт-Петербурга принял буквально через пятнадцать минут. Очень вежливый оказался товарищ:

— Я раз, что высокие гости из столь дальних стран посетили нашу столицу. Но из слов капитана Красикова я не совсем понял, по какой нужде вы решили ко мне обратиться.

— Нужда у нас простая: мы представляем посольство… два посольства заокеанских держав, и нам было бы неудобно ютиться на судне в ожидании аудиенции у императора. Смею надеяться, что вы, как глава города, можете нам поспособствовать в приобретении, хотя бы на время, какого-либо особняка.

— Так вы квартирмейстер посольства? — с легкой усмешкой спросил Павел Васильевич.

— Как раз нет, — едва удерживаясь от того, чтобы не расхохотаться, ответил я и повернулся к викарию:

— Дон Пастор, передайте господину губернатору мои грамоты.

— Что-то я не разберу… — пробурчал Кутузов, вглядываясь в буквы на украшенной золотыми гербами бумаге.

— Это по-испански, а если у вас нет толмача под рукой, то… вы какими языками владеете? Латынь, французский?

— Пожалуй, лучше французский… а вы этот язык что ли не знаете?

— Знаю, но уж лучше вам переведет этот документ секретарь посольства. А я французский не знаю, так что он не будет стараться сказать что-то лично мне приятное.

Викарий французский знал вероятно даже лучше, чем князь Голеницев-Кутузов, но затык случился не из-за языка:

— А где этот идальго и граф? Ждет на корабле нашего ответа? — и князь тут же повторил вопрос по-французски. А после довольно долгого и излишне, ответа Пастора, он, глядя на меня, несколько ошарашено спросил:

— Этот господин сказал, что вы назначены послом обеих стран… потому что пресвятая дева Мария лично вам покровительствует и в делах всех помогает, и что пресвятая дева с вами разговаривает, по вашему зову является народу… он что, сумасшедший?

— Нет. В смысле, он не сумасшедший, и при одном явлении Мадонны он лично присутствовал. И не он один, там тысяч двадцать человек было — но дева не по моему зову является, а когда сама считает это необходимым. А разговаривать… этот корабль выстроила — и посвятила Деве моя тетка-испанка, двоюродная тетка, в Веракрусе — это в Мексике — построила. А недавно усопший папа Римский ее благословил и попросил у пресвятой девы защиты для меня, поэтому, вероятно, пресвятая дева иногда со мной на корабле и разговаривает. Но на самом деле она просто следит, чтобы я исполнил свои обеты и при необходимости направляет меня на путь истинный, следя, чтобы я не свернул с праведного пути…

— Так вы католик?

— Я — точно нет, но мы, я думаю, сейчас этот вопрос обсуждать не будем. Давайте сначала решим вопрос с особняком для посольства.

— Вероятно, подобрать такой в столице было бы нетрудно, но хватит ли у вашего посольства средств для его приобретения?

Я повернулся и задал этот вопрос викарию, на что тот просто сунул руку в карман и вытащил забавную побрякушку. Честно говоря, у меня челюсть отвисла: в оправе из белого металла на довольно толстой цепи висел изумруд размером чуть ли не с грецкий орех. А попик пояснил, сначала по-французски для князя, а потом и по-испански для меня:

— Этот изумруд стоит немногим дороже, чем Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии и Святых Филиппа и Иакова…

— Это главный столичный собор Уругвая, — тут же пояснил князю я. А викарий продолжил:

— Мы желали бы подарить его вашему императору и надеемся, что небольшой особняк в качестве ответного дара…

— Граф, — не дал викарию договорить князь, — я не уверен, что подобрать должный особняк у меня выйдет уже сегодня, но я с радостью приму ваше посольства у себя дома. А завтра, или в крайнем случае послезавтра вы обретете то, что делаете.

— Спасибо за приглашение, но мы, пожалуй, еще некоторое время пробудем на нашем корабле. И прошу не обижаться, я всего лишь исполняю обет, а пресвятая дева скорее всего не обрадуется, если я его нарушу. Поэтому мы вас сейчас покинем… а если вы найдете способ ускорить мою аудиенцию с императором…

— Безусловно, безусловно, я сделаю все, что будет в моих силах. Единственное, о чем я вас хочу попросить, так это переставить ваш корабль к Дворцовой пристани.

— Так мост мешает.

— Мост ночами разводится, я распоряжусь сегодня его пораньше развести…

Ну да, ради огромного изумруда можно и мост развести, и даже особнячок у кого-то забрать: про особняк мне гонец от князя сообщил уже на следующее утро часам к десяти, причем особо подчеркнул, что освободят его «нынче же к вечеру». Нехилый такой особнячок, трехэтажный — и к нему можно вплотную яхту мою по каналам каким-то подвести. Но это было лишь мелким достижением моей дипломатии (а точнее, изумрудной дипломатии викария Пастора). А по-настоящему важным было то, что Павел Васильевич сообщил, что «император меня ожидает» уже послезавтра. Поэтому спать я отправился, прияв «снотворную таблетку»: очень уж переволновался. От разговора с Николаем зависело, получится ли у меня то, что я задумал — а опыта разговоров с русскими императорами у меня не было ни малейшего, так что если я облажаюсь…

Но я все же не облажался, хотя разговор прошел совсем не так, как я ожидал. Впрочем, все всегда случается не так, как планируется, так что я даже и не расстроился особо. Просто уже некогда расстраиваться: нужно начинать работать. И работать уже по-настоящему…

Глава 8

Встреча с русским царем прошла именно так, как я ожидал: в большом зале собралась толпа высокопоставленных граждан, из которых лично я знал только Карла Нессельроде. Не в лицо знал, а просто фамилия была знакомая — но, когда мне его представили, лицо его мне очень не понравилось. Затем Пастор меня официально представил (и для царя уже нашли переводчика), после этого уже я выступил с краткой речью на тему того, что три могучих державы имеют много общих интересов и могут в ближайшее время много чем взаимовыгодным заняться, для чего, собственно, я в России и приехал. Николай тоже выступил (кратенько так, как я понял, ему весь этот цирк изначально не нравился и он вообще не понимал, какая польза может быть от связей с государствами, о которых здесь вообще никто раньше не слышал), и наконец наступил торжественный момент вручения императору верительных грамот. Об этом как раз Нессельроде и сообщил, Николай милостиво так кивнул — и я, изображая из себя настоящего идальго, подошел в нему и протянул бумажку. Тихо при этом сказав уже по-русски:

— У нас действительно есть темы для сотрудничества, но об этом есть смысл говорить только без лишних ушей.

— И о чем же?

— А вы спросите у капитана Красикова, за сколько минут моя яхта дошла от Кронштадта до Дворцовой пристани…

Вероятно, царю уже об этом кто-то успел рассказать, поэтому он так же тихо спросил:

— Где и когда?

— Император здесь вы…

Если Николай и удивился тому, что я говорю с ним по-русски, то он ничем этого не выдал, а когда официальная церемония закончилась. Он — как бы мимоходом — предложил:

— Граф, я о ваших странах почти и не знаю ничего. Вы не откажете мне в любезности рассказать мне о том, как у вас люди живут, какая природа… например, за чаем? Не стесняя себя всеми этими церемониями? Я был бы не против сейчас с вами чаю выпить…

— Сочту за честь!

— Ну и отлично.

Когда мы остались в небольшой комнатке у столика, уставленном разными вкусняшками и двумя большими чашками именно с чаем, Николай конкретизировал свой вопрос:

— Господин Нессельроде сообщил мне, что представляемые вами страны довольно невелики и, уж извините, крайне бедны. Надеюсь, вы все же приехали не за тем, чтобы побираться, — Николай явно проверял, насколько я русский язык знаю, — но я не очень представляю, чем вы можете меня заинтересовать. Хотя ваше судно… мне сказали, что оно при совершенно неблагоприятном ветре шло со скоростью свыше двадцати узлов. У вас все суда так ходят?

— Вы, ваше величество, правы в одном: страны, которые мне выпала честь представлять, действительно малы. Население всего Уругвая меньше, чем население Санкт-Петербурга, да и Аргентина вряд ли по численности переплюнет Москву. Однако у нас есть то, чего нет ни в одной стране Европы, а у вас есть то, чего нет у нас — и если мы объединим усилия, то союз наших держав мощью своей превзойдет все прочие страны мира… вместе взятые.

— Очень громкое заявление! И чем же мы все страны превзойти можем?

— Промышленной мощью, ваше величество, а на базе промышленности и силой армии и флота, если угодно.

— Ну, насчет флота… Ваше судно и в океане может ходить на двадцати узлах?

— Моя яхта на текущий момент — вообще самое быстрое средство передвижения в мире. Когда мы шли сюда, то почти двое суток мы плыли со скоростью свыше ста десяти верст в час. Да, в шторм с такой скоростью шли, но и по спокойной воде ее можно разогнать до девяноста верст. Правда, ненадолго, примерно на десять часов, а при особых условиях — и довольно тяжко при этом работая — до суток. При полном штиле… я думаю, что вам все же стоит лично в том убедиться, поскольку врать все мы горазды.

— Насчет вранья вы, конечно, правы. Но даже если вы соврали только вполовину… а сколько стоит ваш корабль?

— Корабль стоит дорого, очень дорого. И, особо подчеркну, это мой личный корабль, а послом меня оба государства направили в том числе и потому, что руководители обоих государств знают, что моя яхта стоит дороже каждой из столиц во всеми их зданиями… и жителями. Но речь вовсе не о кораблях…

— А что иное вы тогда можете предложить?

— У нас есть знания. Например, у нас последний бедняк сочтет бедой невероятной, если урожай соберет менее ста двадцати пудов зерна с десятины. И мы знаем, как такие урожаи обеспечить. Мы знаем, как выстроить паровоз, который пятнадцать тысяч пудов груза повезет по железной дороге со скоростью в полста верст в час. У нас очень много подобных знаний — но у нас мало людей, которые знания эти применить могут — а в России людей много.

— Россия не торгует своими людьми! И вообще людьми торговать…

— А мы и не предлагаем вам людей продавать. Мы хотим предложить вам наши знание у себя применить, и часть малую из того, что ваши люди сделают, передать нам. Скажем, часть, пропорциональную населению: у нас населения хорошо если полтора миллиона в обеих странах, в России — скоро уж за пятьдесят миллионов народа будет. Так что если три процента из того, что Россия с нашими знаниями сделает, она нам передаст, то это будет честно. Конечно, народ в странах всяко приумножается, так что и процент правильно будет пересчитывать… скажем, раз в два года или раз в пять лет…

— То есть вы хотите брать даже меньше, чем ростовщики европейские… однако, полагаю, вы же нам предложите за… воплощение ваших знаний средства из нашей казны получать?

— Не получать, а тратить. Мы же вам скажем, научим ваших инженеров, как то или иное делать, какие машины для этого потребны будут — но ведь заводы эти будут вашими, так с чего бы нам постройку их оплачивать? Хотя и иной вариант я готов рассмотреть: заводы я за свой счет выстрою, плату вашим рабочим сам выплачивать буду — но произведенное я же и продавать вам стану. Вам и это выгодно будет, не потребуется платить за перевозку товаров из других стран. А вы сэкономленные на закупке таких товаров деньги потом уже потратите на постройку своих уже заводов.

— И какие же заводы вы строить предполагаете?

— Для начала — железноделательные. — Я внезапно вспомнил кое-что из уже русской истории, а викарий после определенного на него воздействия слегка приоткрыл мне «тайну своей казны», так что, по моим прикидкам, кое-что можно было уже сейчас начинать. — Но тут как раз речь пойдет о том, почему нас интересует именно Россия в качестве партнера в делах. Мы можем выстроить завод, который через два года будет выпускать стали больше, чем это делает сейчас Англия. Но чтобы мы этот завод строить начали, нам нужна уверенность, что ни один англичанин… вообще ни один иностранец не сможет увидеть, как завод работает — иначе они просто сделают это у себя и гораздо быстрее. У нас такой завод строится в такой глуши, что иностранцы туда просто живыми не доберутся, а в России… Вы — император, вы в состоянии окружить завод… да хоть бы казаками, которые никого чужого туда просто не пропустят.

— А свои, вы считаете, иностранцам, да за деньги…

— Вы в состоянии сделать так, чтобы и своим продавать иностранцам секреты было крайне невыгодно. Смертельно невыгодно.

— А иностранцы, думаете, глупее вас? Если вы придумали…

— Они тоже придумают, но лет через десять — если мы их специально на заводы не приведем и все им показывать не будем, поясняя всё непонятное. Но через десять лет русская металлургия разовьется настолько, что ее уже никто в мире просто не догонит.

— Но вы же у себя такие заводы строите, зачем вам вообще Россия?

— Вероятно, я плохо объяснил, вы уж извините. У нас очень мало людей. Мы завод выстроим, но если о нем узнают британцы, они не станут пытаться украсть у нас секреты производства. Они просто пришлют двадцать тысяч солдат, или пятьдесят тысяч — и просто все отнимут. А если завод будет в России, то во-первых, к вам они с солдатами не придут… просто так не придут. А во-вторых, они даже не узнают, что и у нас такой завод есть: мы просто будем всем говорить, что сталь мы в России покупаем. И да, покупать ее мы тоже будем: у вас есть руды, которых у нас просто нет, но без которых отличную сталь не сделать. Хорошую — да, ее можно делать сколько угодно, но вот отличную — например такую, из которой моя яхта построена — мы не сделаем. Точнее, не сможем сделать столько, чтобы дать армии лучшее в мире оружие.

— И вы вот прямо сейчас готовы выстроить такой завод? За свои, как я понимаю, деньги?

— Извините, ваше величество, наверное мой русский не так хорош, как хотелось бы… Вы построите такой завод. Ваши люди выстроят, ваши инженеры и ваши рабочие. Но да, за мои деньги и по нашему проекту.

— Я подумаю над вашим предложением…

— Да, такие вещи с кондачка решать не стоит. А чтобы вам лучше думалось, я хочу вам предложить проект попроще. В Англии, если вы не знаете, сейчас начали строить железные дороги… рельсовые дороги.

— Я это знаю, и даже прокатился как-то на их паровой машине.

— Отлично. Я хочу вам предложить постройку — за мой счет, естественно, в качестве демонстрации наших технических возможностей, строительство такой дороги от Петербурга и до, скажем, Царского села. Так вы убедитесь, что мы действительно кое-что умеем, а иностранцам мы скажем — и покажем тоже обязательно — что Россия сама такие дороги строить может, причем не хуже британских.

— И как вы это покажете?

— Вы — я имею в виду русские инженеры и рабочие — сами построят паровоз…

— Пароход рельсовый?

— Ну да. А как его построить, причем довольно недорого, я им покажу. Назначьте двух-трех толковых инженеров на это дело, я их быстренько свожу в Уругвай…

— Быстренько — это как? До Рио-де-Жанейро из Петербурга идти хорошо если три месяца, насколько мне известно, да еще там до вашего Монтевидео сколько, недели две? Три?

— Месяц.

— Вот видите!

— Месяц от Петербурга до Монтевидео, на моей яхте месяц. И обратно — столько же. Я в этот раз, оказывается, в худшее время отплыл, в Южной Атлантике с мая по ноябрь сезон штормов, и мы из-за шторма ушли аж до самого юга Африки сначала. А сейчас, в конце лета, я дойду за две недели до Карибского моря, и оттуда до Монтевидео тоже за пару недель. А в Уругвае, точнее в Аргентине ваши люди месяца за три все, что нужно будет, изучат — и обратно я их в лучший сезон повезу, когда на всем маршруте ветры будут исключительно попутными. Сейчас у нас конец июля, если мы выйдем в начале августа, то я их обратно уже к Рождеству привезу, полных новых знаний привезу. А с остальным вы, ваше величество, лично мне поможете.

— И чем же я вам лично помогать буду? — Николай переключился в режим откровенного сарказма.

— Я думаю, что до завершения всех работ по завоеванию мирового господства нам не стоит светить как источники финансирования проектов, так и наше сотрудничество вообще.

— Что не надо делать?

— Ну, не надо, чтобы об этом все знали. Вам граф Голенищев-Кутузов презент наш передал?

— Это вы про эсмеральд?

— Изумрудов и на Урале немало, так что если вы — не лично, а через доверенных людей — горстку изумрудов толкнете, скажем, амстердамским ювелирам… задорого…

— Что сделаю?

— Ну, продадите. У аргентинских епископов с золотом отношения… странные, они предпочитают, скажем, более компактные формы хранения денег. Я вам для финансирования работ по железной дороге хотел бы передать горсть как раз изумрудов… по моим оценкам, примерно на полмиллиона рублей. Но сам я их продавать не хотел бы, мне только нападений на мою яхту и не хватало…

— Я понял. То есть у вас с собой изумрудов на полмиллиона⁈

— Нет, что вы! Я столько изумрудов хочу лишь поменять на деньги для того, чтобы у посольства были средства на содержание… и на оплату всего, то для железной дороги потребуется.

— Хм… я вам в этом помогу. А… а когда… а вы мне можете показать ваше судно в плавании? В небольшом, не более чем на день.

— Завтра устроит? В восемь утра, к восьми вечера вернемся обратно в Санкт-Петербург.

— Завтра? Вы пойдете от вашего… посольства?

— Давайте так договоримся: в восемь я вас буду ждать у Дворцового причала. То есть перед мостом, он же с рассветом реку перекрывает?

— Хорошо, я принимаю ваше приглашение.

На причале, когда к нему подошла яхта, толпилась уже приличная кучка народу. Я ее оглядел и сообщим Николаю, что на борт готов взять не более шести человек:

— Ваше величество, по ряду причин, в которых вы сами разберетесь, когда мы будем уже в море, больше людей я взять просто не могу. И внутрь корабля я их не пущу — а о причинах этого я вам лишь скажу. Так что советую взять лишь тех, кто не успел еще позавтракать… у меня нет ни малейшего желания еще и палубу после вашего визита мыть, да и вам будет неприятно.

Николай лишь хмыкнул и распорядился, так что на борт поднялись лишь четверо из «и сопровождающих его лиц». После чего яхта неторопливо отошла от причала и устремилась к морю. А когда она вышла на простор, «неторопливо полетела» к Кронштадту.

— Действительно, — повернулся ко мне Николай, — ход у корабля вашего весьма неплох.

— И если мы обо всем договоримся… Примерно половину каждого года ветра и течения благоприятствуют судовождению между Балтикой и Ла-Платой, большое грузовое судно с двумя сотнями тысяч пудов груза легко совершит рейс в один конец менее чем за два месяца. И вы в России такие суда выстроить сможете.

— По вашим проектам?

— По вашим, я лишь расскажу, как их нужно будет проектировать.

— Будет, вероятно, очень интересно: я даже подумать не мог, что можно строить суда, на которых сотню тысяч пудов груза погрузить возможно.

— Это несложно, и мне кажется, что основными судами на этом маршруте будут суда, перевозящие уже по три сотне тысяч пудов.

— А строить их нужно будет из ваших уругвайских деревьев? Поскольку сдается мне, что даже дуб для столь больших судов…

— Их нужно будет строить из стали, как моя яхта выстроена: вы правы в том, что никакое дерево не позволит хотя бы мачты потребные поставить. И реи нужные изготовить: здесь, как вы, вероятно заметили, это не просто палки струганные, а весьма сложные инженерные конструкции.

— Я заметил… а как же вы экипаж управлению всем этим обучить смогли?

— Это тоже не особо сложно, — я едва смог скрыть торжествующую улыбку.

— А что же вы матросов своих не выпускаете? Изнутри, поди, парусами-то управлять куда как сложнее…

— Матросов… Ваше величество, мы уже к Кронштадту подходим, так я предлагаю вашу свиту там высадить — и тогда я смогу вам, но исключительно вам одному показать, как управления сим кораблем происходит. Поверьте, вы узнаете многое, что позволит вам принимать самые лучшие решения и в управлении державой вашей.

— А вы меня не похитить решили?

— Уж не настолько я и идиот, да и свита ваша, если бы я похищение задумал, всяко помешать мне в злом умысле была бы не в состоянии. Я просто хотел бы вам показать истинные возможности «Девы Марии», на что потребуется часа четыре. Может, чуть больше — тут уж от погоды зависит.

— Ну хорошо. Эй, постойте, а как ваш корабль так ловко в причалу-то подходит, когда ни одного моряка на палубе нет? Окна-то не особо велики…

— Ну что, ссаживаем попутчиков?

Когда яхта все так же неторопливо отвалила от причала Кронштадского порта (оставив на берегу очень недовольных случившимся офицеров свиты), я пригласил Николая в рубку. Правда, экраны системы управления были погашены (незачем русских царей смущать «иностранными технологическими достижениями»):

— Вот это, ваше величество, зал управления яхтой. Собственно, именно отсюда все управление и ведется… ну, я так думаю.

— Думаете? А где же рулевой?

— Здесь. Вы пока присядьте в это кресло, и я попрошу вас пристегнуться: на высокой скорости яхту ну очень сильно мотает, посему эти ремни и называются «ремнями безопасности». Вот, тут вот так ремень застегивается… я тоже пристегиваюсь — потому что совсем не хочу головой проверять прочность пола или стекол. А теперь поподробнее поясняю: рулевой именно здесь и находится, а вообще весь экипаж яхты здесь размешается. Сейчас кроме нас двоих на яхте больше и нет никого… из людей. — Я перешел на испанский и отдал команду железяке, голосовую: — Экономичным ходом у Гогланду под парусами и мотором, приоритет отдавать скорости линейного хода.

— Вы что… — начал было император, но замолк: железяка мне ответила. Своим обычным спокойно-равнодушным тоном:

— Ожидаемая линейная скорость пятьдесят два километра в час, ожидаемое время в пути три часа двадцать минут…

— Это кто? — испуганно дернулся Николай, нервно оглядываясь. — Вы же сказали, что на судне никого вообще нет… или вы баб за людей не считаете?

— Женщин я людьми считаю, но людей на яхте кроме нас двоих действительно нет. А управляет яхтой дева Мария, она же мне и ответила, когда я попросил ее яхту в желаемое место направить. Она сказала, что скорость в пути ожидается… Дева Мария, уточни скорость в узлах, — поинтересовался я у железяки. — Вот, она говорит, что скорость будет двадцать восемь узлов и плыть нам три часа с небольшим.

— Куда?

— Небольшое путешествие до Гогланда. Думаю, что до Ревеля можно было бы часов за шесть дойти, но что мы там забыли?

— А вы… интересно, где вы русский язык учили?

— Дома, у мамы с папой. В детстве меня звали Александром Васильевичем, и фамилию я носил Смирнов. Русские у меня предки… в основном, но не подданные Российской империи, и фамилия моя от города Смирна происходит. Но я не самозванец, если вы о нынешнем моем титуле подумали, просто были у меня в роду и испанские дворяне, а так как сейчас я вообще единственный из семьи на свете белом остался, фамилию и титул мне специальным указом и передали.

— А вы… эта ваша дева Мария что, и лавировать умеет?

— Это не моя Дева, она мне лишь благоволение свое проявляет. К просьбам моим прислушивается… иногда.

— А вы с ней на латыни говорите? Я вроде латынь изучал, но понять ваш разговор не смог. — Голос у Николая был все же еще испуганный, но царь страх проявлять права не имеет, и русский император его довольно успешно скрывал.

— Древняя латынь звучит иначе, чем нам в гимназиях рассказывают, мне ее тоже понять непросто. Но я ее попросил со мной по-испански говорить, и она смилостивилась. Но я другое хотел сказать: судно это выстроено моим дядей, точнее говоря, кузеном, который меня старше лет на двадцать пять… был. О том, как здесь все сделано, я, ко стыду моему, знаю не очень много. Но яхта эта — творение рук человеческих, и раз уж одни люди ее придумали, другие разобраться в ее устройстве сумеют, и если не превзойти, то хотя бы повторить механизмы смогут. И применить их должным образом. Но в Аргентине и Уругвае просто нет умов потребных для такой работы в должном числе — а в России наверняка есть. Они, конечно, и в других странах тоже есть, но…

— Я вас внимательно слушаю, продолжайте, граф… Александр Васильевич.

— Дева Мария считает, что вполне сообразно мыслям уже моим, что истинная вера христианская от церкви зависит мало, она в душах людей спрятана. Но души эти на пусть истинный направляют лишь священники католические…

— Вы желаете Россию в католицизм направить? Не выйдет!

— Лишь священники католические на юге Америки, к тому же далеко еще не все, и церковь православная. Деве безразлично, какие обряды люди проводят, на каких языках молятся, ей важно лишь то, что люди с пути праведного не сходят. Ближнему своему в благотворительности не отказывают, сам не грешат… А вот британцы истинную веру со своим англиканством предали, мамоне молятся они — а потому не давать им власть свою по миру распространять — дело святое.

— Но если вам благоволит сама Дева Мария, то зачем вам… мы?

— Дева благоволит лишь ко мне одному, да и то только не дает мне свернуть с пути истинного. А счастье людям лишь сами люди принести могут, вот я и стараюсь всех тех, кто на пути праведном мне попутчиком стать может, собрать. Работать, конечно, придется много — но ряди святого дела…

— Вы когда в Монтевидео отплыть собираетесь? Трех инженеров вам достаточно будет?

— Собираюсь когда смогу купить масла восемьсот пудов: машины на яхте на масле работают. Вот продадите вы изумруды, у меня деньги появятся…

— Масло вы можете хоть завтра получить со складов.

— Тогда… через десять дней: нужно будет еще масло это немного улучшить. Кстати, вы интендантов мне тоже пришлите: масло после должной обработки год прогоркать уже не будет. А если еще и спирту ведер двести… впрочем, это как раз необязательно. А сейчас… раз мы уже договорились… начать вместе работать, пойдемте, я вам яхту покажу. Машины… ну, те, которые не спрятаны в местах недоступных, разные другие приятные механизмы. Вам точно понравится!

Когда яхта обошла вокруг Гогланда (а с момента старта путешествия от Дворцовой пристани прошло уже полных четыре часа), вы вернулись обратно в зал управления и опять пристегнулись к креслам. Я спросил у железяки, сколько в баках осталось топлива, уточнил, хватит ли его на обратную дорогу и дал команду возвращаться на полной скорости. Нет, я прекрасно знаю, как работают программы (не навигационные, а вообще), и о принципах работы ИИ тоже знаю немало — но все равно мне показалось, что железяка мне ехидно язык показала. А затем моторы действительно взревели и яхта, поднявшись над водой (две тысячи сил ее жалких сорок тонн из воды выталкивали более чем легко) на самом деле полетела над морем. Над морскими волнами, каждая из которых воспринималась как огромная колдобина на вымощенной булыжником мостовой…

Но все же сорок тонн болтанку немного сглаживали, так что и на обратном пути мы с Николаем многое обсудить успели — даже несмотря на то, что вид у императора был довольно бледный. Но все, что я хотел, обсудить мы не успели: через два часа Николай осознал, что еще немного — и царственное достоинство он сможет несколько… уронить, а потому предложил все же зайти в Кронштадт и забрать оставленных там свитских. А когда все уже сходили на берег в Петербурге, он тихо заметил:

— Граф, мне кажется, что у нас очень многое осталось недоговоренным. Вы не сможете посвятить мне некоторое время для прояснения… определенных вопросов?

— Безусловно, ваше величество. Заливать масло в баки мои люди и без моего участия смогут. Когда вам будет удобно?

— Следующие десять дней до вашего отплытия. Скажем, с восьми утра и до вечера… а если вам еще что-то потребуется для плавания…

— Да, конечно я вам сообщу об этом. Значит, до завтра?

Глава 9

Два дня я с утра и до вечера разговаривал с Николаем наедине. А все оставшиеся до отплытия дни — в основном общался с различными «специалистами», которых на встречи приглашал сам Николай. Практически все эти специалисты носили погоны (точнее, эполеты), и никого из них не было в чине младше капитана. Но они встречались со мной лишь один день, редко два — и только один из «приглашенных товарищей» присутствовал на всех моих встречах. Очень важный товарищ, по имени Александр Христофорович Бенкендорф.

Бенкендорф — в отличие от остальных — вопросов никаких не задавал, а просто слушал то, что я говорил приглашенным Николаем офицерам. То есть один раз он вопрос задал, но к моему рассказу отношения не имеющий:

— Господин Алехандро Базилио, вот вы постоянно говорите, что раскрытие этой информации иностранцам нанесет России большой ущерб… зачем вы постоянно это подчеркиваете?

— Не зачем, а почему. Потому что это нанесет России большой ущерб, но с которым Россия справится. Но это же нанесет куда как больший ущерб Аргентине и Уругваю, и мои страны в силу малости своей могут с подобным ущербом уже не справиться — поэтому я крайне заинтересован и в том, чтобы и Россия ущерба не претерпела.

— Понятно, спасибо. Продолжайте…

Ну я и продолжал. Продолжал рассказывать о том, что потребуется для постройки железной дороги, что потребуется для строительства металлургического завода, еще многое другое рассказывал — по большому счету, ничего принципиально нового (в смысле, тут еще неизвестного) я, собственно, и не говорил — но нынешнее образование было столь избирательным, что многие слушатели даже не подозревали о существовании каких-то уже довольно известных технологий. И, что важнее, даже не догадывались о том, как эти технологии можно использовать…

Николай тоже больше слушал — но каждый вечер, когда приглашенные уже расходились, он меня еще где-то на полчасика задерживал — и тогда уже вопросами просто меня засыпал. А сидящий (всегда) рядом Александр Христофорович так и продолжал молчать. Что меня немного все же напрягало — но именно что немного: про нынешний дипломатический этикет я уже очень много узнал от викария. И практически не верил, что мне главжандарм даже хотя бы попытается сделать какую-либо неприятность.

Но все хорошее обязательно заканчивается, и третьего августа «Дева Мария» отправилась в очередное плавание, правда на борту, кроме меня, было уже двенадцать русских офицеров. Только двенадцать все же недолго было: двоих пришлось ссадить на берег уже в Копенгагене, поскольку их так укачало за пару дней при не особо сильном волнении, что даже мне стало ясно: переход через океан они просто не переживут…

Николай с любопытством посмотрел на сидевшего напротив него шефа жандармов:

— Что думаешь об этом идальго, Александр Христофорович?

— Думаю я, Николай Павлович, что человек он весьма странный. Но — искренний, тому что говорит, он верит. А насчет знаний невероятных… не знаю, по крайней мере в географии он точно не силен. С другой стороны, ему это, видеть и не нужно особо, он своей яхтой управляет вовсе не по географии.

— А я не об этом спрашиваю.

— Одно могу сказать: британцев он ненавидит искренне, и — если мы с ними столкнемся — помощь оказать не задержится. Опять же, предложения его по заводам всяким весьма интересны, и в делах заводских он точно смыслит. За новостями в делах технических следит внимательно, всякую новинку тут же придумывает как к пользе применить. Но тут-то как раз и самое странное для меня: к пользе он норовит все приспособить не своей, а государственной. Я тут с людьми его поговорил — не лично, конечно, люди мои их порасспрашивали — так все они твердо убеждены, что стоит ему захотеть — и все страны в Америке Южной с радостью его хоть президентом, хоть королем выберут. Потому как верят они, что ему дева Мария покровительствует. И многие голос ее, с идальго разговаривающей, слышали…

— Я ее сам слышал.

— Не знаю, кого ты там слышал, но что на корабле женщин нет — в это я, пожалуй, и сам поверить могу. Одлнако если в Вене когда еще сделали автомат, в шахматы играть способный, то почему бы нынче не сделать автомат, способный женским голосом говорить? Хотя… пятеро из семи его посольских поклясться готовы, что явление пресвятой Богородицы своими глазами видели… так я не об этом: он может все те страны своей вотчиной сделать — а старается не себе все забрать, а людям тамошним жизнь счастливой сделать. И то, что он нашим инженерам говорил — все предлагаемое больше простым людям на пользу пойдет. Но почему я ему верить склонен, так это потому, что он особо оговаривает, что все заводы, по его проектам выстраиваемые, должны быть исключительно казенными.

— Так разворуют же всё!

— А купцы наши — они что, сами все работы у себя делают? Управляющих нанимают — вот и казна может управляющих честных подыскать.

— Самому не смешно?

— Так он и способы приведения людей к честности предлагает… действенные, по моему мнению. А даже если и своруют, как и у купцов оно случается — то лишь толику малую, а доход весь в казну пойдет. И опять же: всё, что нынче мы обустраивать начнем, будет выстроено за деньги, что он на это дело выделил, так что России, даже если и не выйдет из его затей ничего, всяко прибыток будет. А вот числа, что сей господин по образованию мужиков приводил, все же изрядное сомнение у меня вызывают.

— Согласен, сказочные у него расчеты получаются… но даже если он не вдвое, а вчетверо проврался…

— И снова скажу: казна трат не понесет, а увидеть, насколько расчеты его на правду похожи будут, нам всяко полезно. Ведь есть в его словах резоны, я тут специально попросил людей знающих вызнать кое-что. Ответ я, конечно, не так уж и скоро получить рассчитываю, но уже узнал, что в Дептфорде англичане на работу берут лишь тех, кто сам прошение напишет, причем в присутствии чиновника — а прошение там не простое, на трех страницах составляется…

— То есть…

— То есть я думаю, что пусть в новом городке на Кальмиусе он все обустраивает как хочет, вреда России дела его точно не нанесут.

— А этот, тайный его городок…

— Снова я с людьми знающими поговорил, и думаю, что если его печь секретная силами двадцати мужиков по семьсот пудов стали за час выделывать будет, то городок сей и стеной втрое против стен Кремля московского обнести за расход излишний не сочту. Что же до прокатной его машины…

— Александровский завод ее выделать до Рождества сможет?

— С такой-то премией, что он назначить успел, и раньше сподобятся. Только вот думаю я… он же сам цену каменьям своим назначил в полмиллиона, и не напрасно ли ты, Николай Павлович, ему и выручку свыше суммы сей отдать решил? В России тоже денег не хватает.

— Не стыдно тебе, Александр Христофорович, говорить-то такое? Граф сей просил эсмеральды продать по наибольшей возможной цене, лишь бы в срок до оплаты работ его успеть. Продали дороже — и хорошо, но поскольку деньги сии он на благо России тратить задумал, то ему их полностью не отдать — это как у себя же воровать получается. Это даже если о чести нашей не вспоминать…

— Не стыдно, я все думаю, из каких средств в городках его церкви поднимать: викарий-то его на церкви православные денег давать никак не хочет…

До Копенгагена яхта добежала меньше чем за двое суток, а затем за четверо суток добралась до Виго – и там еще сутки простояла. Мне еще в Буэнос-Айресе тамошние торговцы говорили, что в Виго самые низкие цены на масло с августа и до ноября, так что — хотя оно и стоила раза в три дороже конопляного, залитого в баки в Петербурге — его я там закупил почти три тонны. То есть три тонны сверх полутора тонн, уже сожженных по дороге: рисковать выходом из строя мотора электрического генератора я не хотел, а его уже на оливковом масле я в работе проверил и остался доволен.

Из Виго за неделю яхта доплыла до Барбадоса, причем при работе всего одного мотора в экономичном режиме, затем — после двух суток хода без парусов (потому что «против ветра») «Дева Мария» добралась до Бразильского течения — и уже совсем не спеша (и только под парусами) за неделю пришла в Монтевидео. Все же правильный выбор попутных ветров и течений сильно помогает не тратить время зря…

И не тратить уже подошедшие к концу продукты. Я очень не зря, как оказалось, не выкинул коробки из-под сока: в них я напихал тушеного мяса, заморозил, а потом бруски мороженой тушенки завернул в вощеную бумагу — и таким манером запихнул в морозильник почти полтораста кил ценного (и не требующего долгого приготовления) продукта. Но в день каждый «яхтсмен» тушенки потреблял минимум по фунту, так что на последнюю неделю пути ее уже просто не осталось. Но в порту Монтевидео я надеялся запасец быстро восполнить.

И порт меня порадовал, хотя и удивил изрядно: в нем одновременно находилось уже десятка два разных кораблей. Половина была бразильскими «нау» — то есть все теми же каракками, хотя и сильно осовремененными (то есть вообще без каких бы то ни было украшений), а еще половина была судами вполне себе «европейскими»: сразу три шхуны стояли с болтающимися британскими флагами, пять разномастных довольно больших судов несли на флагштоках «матрасы», а еще три судна, причем три самых больших в порту, свою национальную принадлежность не демонстрировали.

Ну а меня радостно встретил Лоренцо Фернандес — младший попик из «аспиринового картеля» — который, как оказалось, в порту и болтался из-за того, что большинство кораблей именно за аспирином и пришли.

— Дон Алехандро, — первым делом восторженно прокричал он, перебравшись на яхту с лодки, — ты был абсолютно прав: эти пилюли британцы и американцы покупают все, что мы изготовить успеваем!

— Здравствуй, Лоренцо.

— Да, здравствуй, Алехандро, извини за невежливость, но я так обрадовался, увидев «Деву Марию»! Надеюсь, путешествие твое было благополучным?

— Вполне. Но почему тут все эти лоханки болтаются, неужели им не хочется поспешить и продать пилюли у себя?

— А мы не успеваем изготавливать их столько, сколько они хотят купить, вот и ждут, когда мы их сделаем. Тут, — он махнул рукой в сторону стоящих судов, — некоторые уже больше месяца ждут, и готовы и больше ждать, чтобы товар наш получить.

— А увеличить производство?

— Мы пробовали, но весна только наступила, а из того, что мы собирали зимой, препарата получается втрое меньше. И у нас уже просто не хватает рома. Бразильцы в основном как раз с грузом патоки к нам пришли, падре Ларраньяга предложил цену заметно выше, чем в Рио… но все равно рома у нас не хватает. Но скоро все в рост быстро пойдет, тогда уже и пилюль у нас будет больше.

— Это радует. А это — познакомься — наши гости из России, инженеры. Они нас кое-чему научат, мы им кое-что покажем… ты сильно занят? Мне хотелось бы обсудить некоторые вопросы с де Тагле… но сначала хотелось бы разместить этих достойных господ.

— Тогда тебе лучше отправиться в Буэнос-Айрес, у нас все гостиницы забиты торговцами иностранными: пилюли мы только в Монтевидео продаем, вот у нас суда все и стоят — а сами торговцы предпочитают не в трюмах спать, а в домах на суше. А еще мне поручено следить за постройкой университета и я не успеваю следить за тем, что еще в городе происходит, так что я просто не знаю, что этим господам можно достаточно достойного предложить. Ты извини, но так уж получается… Но если тебе нужна свежая еда или вино, то я распоряжусь, через два часа все нужное тебе доставят.

— Тогда распорядись доставить тушеное мясо с овощами, мы здесь пообедаем и отправимся, как ты советуешь, в Буэнос-Айрес. То есть еще двадцать квинталов очищенного масла, если оно есть уже на складах в порту. А падре Ларраньяга где? Было бы невежливым не посетить его…

— Он тоже в Аргентине, там обсуждают постройку нового завода. Очень дорогого… но больше я про это ничего тебе не скажу. И побегу: дел очень много. Обед вам привезут не позднее, чем через час. А масло… Дон Энрико хранит для тебя уже почти сто квинталов специально подготовленного для «Девы» масла, может, тебе оно лучше будет?

— Рико уже дон? — усмехнулся я.

— Ну да, он и дон Филиппе на земле, которую им выделил алькальд, посадили оливковые деревья. Три кабальерии оливковых деревьев, это же больше, чем у всех прочих помещиков! Вот алькальд и решил, что люди они достойные… их алькальд назначил управляющими городской плантацией.

— И когда они успели-то? За это время, да еще зимой, даже семена прорасти не успеют.

— Рико сказал, что в детстве он помогал отцу на оливковой плантации, и сажал не семена, а уже ветки… обещал, что больше половины деревьями станут. Не врал: уже сейчас много этих веток новые листья выпустили. Если тебе интересно… когда вернешься из Буэнос-Айреса, сам его расспроси: земля эта в трех лигах от города, а ты спешишь сейчас…

В Буэнос-Айресе местные власти приличное жилье для русских «инженеров» нашли почти сразу, а затем я с этими «властями» обсудил дальнейшую «увеселительную программу» гостей. Двоих отправили на заводик, где строился паровоз, а остальные на следующий день отправились в Кордову, где относительно неподалеку (всего в сотне километров от города) потихоньку начали копать железную руду и рядом с копями уже строился небольшой металлургический завод. Вообще-то им там делать было особо и нечего, я им поручил только ознакомиться с конструкцией возводимой там германской домны, уточнить, какие машины для ее работы нужны были (и кто такие машины изготавливает), а так же посмотреть, как тут руду добывают. Конечно, все это можно было и поближе увидеть, в той же Германии например — но у меня были совсем иные намерения относительно данной командировки.

Вообще-то все «командированные» были вообще не инженерами (в обычном понимании слова или «горными»), их Николай (а, скорее, все же Бенкендорф) выбрал по параметрам «преданности царю» и исходя из знаний языка. Четверо (а изначально шестеро, но двое Европу так и не покинули) довольно терпимо могли изъясняться по-испански, пятеро владели немецким и вообще все французский знали не хуже, чем русский. Что же касается именно «горных» знаний (в которые здесь и теперь включались и знания в металлургии и машиностроении), но трое были «пушкарями» — то есть даже успели поработать на производстве пушек, а остальные… Николай относительно них сказал, что «люди они упорные, научаться».

Ну, они и учились, по дороге в Монтевидео почти без перерывов учились. А по поводу того, что яхта сама по себе куда-то плывет, они уже на третий день беспокоиться перестали — сразу после того, как яхта «сама прошла» через Датские проливы. Правда, после этого они на меня стали посматривать… специфически — зато у них усердия в изучении наук изрядно добавилось. В особенности усердия в изучении науки физики: я им показал, как работает электромотор, рассказал, что парусами управляют такие же моторы, сообщил, что моторы бывают разные и чтобы самому такой сделать, как раз физика и нужна…

А так же нужны материалы соответствующие и много другое — после чего предложил им самим выбирать, чему они научиться хотят, но указал и на то, что для углубленного изучения любой инженерной науки им всяко потребуются основы знаний физики и математики — а того, что они в военном училище получили, им не хватит. Поэтому тяга к знаниям у них проклюнулась просто необыкновенная. То есть еще до того, как мы в Аргентину попали, проклюнулась — а вот потом…

Потом было потом, а я занялся делами рутинными и скучными. Потому что большинство дел в жизни именно такие: скучные и рутинные — но абсолютно необходимые.

На то, чтобы прицепить запасной генератор к паровой машине, у меня ушло три недели, в течение которых я вообще не разгибался, и со мною не разгибались сразу несколько человек: с десяток местных кузнецов, а так же два инженера — аргентинец дон Карлос Серрано и уругваец дон Пио Мора. Два дона изготовили редуктор, превращающие шестьсот оборотов в нужные генератору семьсот пятьдесят, еще дон Альваро, который уже начал делать резиновые клапана для бачка унитаза, изготовил мне полсотни метров медного кабеля в резиновой изоляции — и я, внутренне холодея от страха, отключил «штатный» генератор и подал на яхту ток от паровой времянки. Ну что, очень вовремя я это проделал: мотор, который проработал пятнадцать месяцев без перерыва, причем последние полгода вообще на постном масле, изрядно закоксовался внутри, так что чистка отказалась более чем своевременной.

На самом деле я больше всего опасался, что просто не успею переключиться на «резервный источник»: вообще-то бортовые аккумуляторы, через которые запитывались все системы яхты, «по паспорту» должны были продержаться несколько часов — но ведь много чего где написано, а как оно в реальной жизни будет, никто предсказать не мог. Но с другой стороны в порту электричество на управление парусами не тратилось… так что все успел. И замеры показали, что аккумуляторы разрядились процентов всего на десять.

Разбирать и собирать мотор мне тоже доны очень активно помогали — но от них я его секретить вообще не собирался: а вдруг они сами сумеют что-то подобное изготовить, а мне запасной мотор явно не помешает. Правда у них пока даже малейших шансов где-то разжиться парой центнеров алюминия не было — но ведь мотор можно и чугунный сделать. Если придумать, как на современной технологической базе изготовить топливные форсунки — но в любом случае это был «проект на будущее», так что у меня и надежд особых на это не было. А «почти новый» мотор уже был.

С моторами ходовыми все оказалось куда как лучше: они и проработали не очень много, и вообще их делали в расчете на то, что работать им придется на чем угодно, включая мазут — так что мы лишь один открыли, посмотрели на него и закрыли обратно. Но на все это у меня ушло почти три месяца — а когда я решил, что яхта еще пару раз до Питера и обратно прокатиться без особых проблем сможет, из Кордовы вернулись «командировочные». С некоторым опозданием против ранее намеченного графика вернулись, но я вообще по этому поводу не переживал, поскольку едва ППР закончил.

Еще неделя ушла на подготовку к поездке в Петербург: все доступные емкости были заполнены «биодизелем», огромный морозильник был загружен продуктами (главным образом — все той же тушенкой), риса было погружено несколько мешков — и основной проблемой стало решение вопроса «куда все это распихать». Потому что в рундуках кают стояли бачки с топливом, на кухне (крошечной) места вообще свободного не было — так что все закончилось тем, что четыре мешка с рисом были просто положены в «аварийную шлюпку». Правда, засеем она вообще было нужна, я уже не понимал: на ней едва могли разместиться пара человек, а в Петербург, кроме «командировочных», отправилось еще три человека: два дона инженера и выбранный «официальным постоянным послом» доном Мигелем Барейро. Причем этот дон хотел с собой еще и жену взять, но донья Габриела все же вняла голосу разума и решила добираться до Петербурга более «традиционными» путями.

Просто потому, что на большой американской шхуне она могла и слуг с собой взять, и не тесниться в чуланчике размером в два квадратных метра — а сезон штормов в «южных марях» уже закончился и по крайней мере до Портсмута добираться морем было не страшно. А вот дальше…

Для обратного пути железяка маршрут выбрала с моей точки зрения не самый хороший: она решила, что есть шанс проскочить до Виго практически по прямой. В целом это было не особо и плохо — вот только когда в южном полушарии было спокойное лето, в северном стояла довольно штормовая зима и последние два дня из десяти, потраченных на этот путь наглядно показали всем, почему моряки во все времена боялись зимой плавать в этих краях. То есть до Виго мы дошли еще достаточно спокойно — а вот потом, чтобы обойти настоящие шторма, пришлось уйти очень далеко от побережья — так что в том же Копенгагене все на берег просто сползли едва живые. И там в себя приходили два дня — а потом отправились дальше, в Ревель: все же «Дева Мария» ледоколом не была и шансов до конца апреля придти на ней в Петербург не имелось ни малейших.

Поскольку такой вариант был заранее обговорен, в Ревеле нас уже ждали — и все пассажиров быстро погрузили в кареты и повезли в столицу. А я — поскольку оставлять яхту без присмотра вообще не собирался — остался на ней и нанялся тем, чем собирался заняться уже почти полгода: подготовкой к использованию изобретения британца Ховарда. То есть само изобретение мне Ларраньяга воспроизвел в должных количествах — но любая вещь требует и инструментов, которые позволяют вещи себя проявить. Поэтому я достал заготовленные железяки и включил небольшой универсальный станочек. И простоял возле этого станка целых три месяца…

Простоял, конечно, с перерывами на еду и сон — но простоял не зря: когда гонцы сообщили, что водный путь к Кронштадту открылся, у меня было что показать… не царю, а все же Александру Христофоровичу. То есть царю я тоже эту замечательную штуку покажу — но потом. Когда мы вместе с Бенкендорфом решим, что же на самом деле можно с этой штукой наделать…

Глава 10

Когда есть электрическая розетка, а в ней двести двадцать вольт (или сто десять, как в мексиканской яхте), то можно сотворить довольно много разного и очень полезного. Вообще наличие электричества дает человеку такие огромные возможности, что просто дух захватывает — и большинство людей этого просто не ощущают. Потому что для этого большинства электричество — такая же «естественная» вещь, как воздух вокруг нас — и к тому, что происходит вокруг с его применением привыкают с детства. Но это и хорошо — когда у тебя это электричество есть.

Детское увлечение гальванопластикой лично для меня сделало многие вещи именно «привычными». Так что я просто взял зарядку от телефона, утюг (в качестве балластного сопротивления), купил пуд медного купороса. То есть не сам купил, а сказал начальнику приехавшей из Петербурга охраны — и он откуда-то его приволок, но приволок все же за деньги. Он же отсыпал мне свинца кусочек граммов так на пятьдесят (когда пули для оружия военные сами льют, свинец найти вообще не проблема). А еще я купил (на этот раз уже лично сам) фаянсовый тазик — и установка для гальванопластики была готова. Я еще с детства помнил, что гальваническая медь не прилипает в полированной нержавейки, так что эту медь из купороса как раз на нержавеющей кастрюле осадил — и получил кусочек медной фольги. Не совсем все же фольги, но кусочек получился довольно тонким, не больше четверти миллиметра — как раз то, что мне и требовалось.

Потом уже на обрывке этой фольги я переосадил медь, извлеченную из нескольких медных пятаков: знание о том, что чем чище медь, тем она пластичнее после отжига, я тоже в детстве получил. Ну и эстетическое наслаждение определенное получил: свежая электролизная медь — она очень красивого розового цвета. А толстая, миллиметра в четыре, медяшка после отжига еще и мягкой становится, как пластилин. То есть все же попрочнее, но если у человека руки очень сильные, то из нее можно буквально «слепить» что-то интересное. То есть выгнуть, выдавить — все же медь, в отличие от пластилина, не слипается — но мне этого и не надо было. Правда руки у меня не настолько сильные, чтобы медь мять, даже отожженную — но про Архимеда с его рычагом я еще в младшей школе учил, так что небольшой рычажный пресс мне недостаток силы и твердости рук компенсировал.

Из толстой меди я изваял с полсотни «больших» игрушек, а из тонкой — то есть их «почти фольги» — я наштамповал маленьких красивых колпачков. И потом их — с помощью той же гальванопластики, только не с серной кислотой, а с соляной — облудил изнутри. Так как у меня в памяти отложилось — еще со времен юношества — что изобретение товарища Ховарда смедью как-то очень нервно взаимодействует.

Хороший, наверное, был мужик этот Ховард, но так он и не узнал, что именно ему удалось изобрести: когда я предложил Ларраньяге Ховарда пригласить профессором в университет Монтевидео, он лих засмеялся и сказал, что британец уже помер лет пятнадцать как. Ну помер — и помер, изобретение-то его «осталось в народной памяти». А еще — в небольшом пузырьке: мне этот апостольский викарий его граммов так пятнадцать схимичил «для опытов». Пятнадцать граммов гремучей ртути…

На то, чтобы научиться запрессовывать гремучую ртуть в капсюли, у меня ушло чуть больше одного дня (и с дюжину взорвавшихся в процессе «изделий»), но в конце концов у меня вышло их сделать полсотни — ровно столько же, столько я изготовил гильз и пуль в медной оболочке. С порохом я вообще не заморачивался — просто попросил у охранников, приставленных к яхте, и получил столько, сколько мне было нужно. А вот пистолет я делал почти две недели — но я особо и не спешил. В Уругвае я заранее сказал, что вернусь примерно через год, в Петербург по льду яхту всяко было не провести, так что я старался все сделать получше, а не побыстрее. И пистодет делал именно «получше». Странный такой пистолет: так как из современного (мне) оружия я был знаком лишь с конструкцией калаша, то и пистолет у меня в чем-то был его «упрощенной копией», то есть с запиранием ствола такой же железякой — но без какой бы то ни было автоматики. Ствол у пистолета получился сантиметров двадцать, пять калибр — восемь миллиметров (просто у меня только такое сверло достаточно длинное нашлось) — но он стрелял неплохо. Очень неплохо — и в конце апреля, перегнав яхту в Петербург, я пригласил Александра Христофоровича на «морскую прогулку».

Скажу честно: Бенкендорф очень был впечатлен демонстрацией нового оружия — я ему это в открытом море продемонстрировал, стреляя по припасенной дубовой доске. Дюймовой дубовой доске, которую пули с расстояния в два десятка шагов навылет пробивали. Но вдохновился он, конечно, не убойной силой, а тем, как легко было оружие перезаряжать и с какой скоростью стрелять из него по врагу. И сначала он задал всего два вопроса: можно ли сделать орудие меньше (для ношения, например, в кармане) и можно ли сделать его больше — чтобы получился уже не пистолет, а ружье. А когда я показал, как эта замечательная игрушка сделана, он задал еще несколько вопросов:

— Вы думаете, что рабочие на заводе такие вот… детали смогут в изрядных количествах выделывать? — спросил он, показывая пальцем на затвор.

— Конечно смогут, просто станки им будут нужны соответствующие. У меня такой станок есть, я вам больше скажу: можно завод выстроить, на котором подобные же станки выделывать будет можно. Пойдемте, я вам станок этот покажу, он в трюме у меня стоит, — разговор наш велся на яхте, которая дрейфовала в открытом море. То есть в Финском заливе, но вокруг до горизонта никого видно не было. — На моем станке один такой затвор можно изготовить часа за два… правда, рабочий, на нем работать способный, должен иметь минимум семь классов школьного образования.

— И где нам подобных рабочих взять прикажете? Впрочем… неважно. А во что вам обошлись вот эти штучки? — он показал рукой на оставшиеся несколько патронов.

— Патроны? Откровенно говоря, я не считал, но думаю, что не дороже рубля. А если их выделывать многими тысячами… в день, то цена получится, скорее всего, копеек в пять.

— Что-то дороговато получается… выходит, мы мне сейчас пистоль ваш показывая, на ветер пустили рублей не меньше тридцати-сорока?

— Опытное производство всегда получается дорогим. Когда мы аспирин придумывали как делать, то у нас одна пилюля вышла как бы не в червонец золотой. А нынче и в пятачок она не обходится…

— Но даже если пятак за выстрел, то солдат, получается, за минуту боя больше рубля потратит?

— Да, но хорошо обученный солдат за эту минуту и пяток врагов в землю положит.

— И опять же: где нам хорошо обученных-то взять?

— Да я вам еще в том году говорил, что учить мужиков надо: хорошо обученный мужик наработает в двадцать два раза больше неграмотного, а средства, в обучение вложенные, за полтора года окупятся. А если про промышленных рабочих говорить, то рабочий, семь лет в школе проучившийся, продукции даст уже в сорок восемь раз больше необученного!

— Так деньги-то нужно будет семь лет тратить, но гарантий вашим словам… Нет, я не говорю, что вам я не верю, однако показать вы такое не можете просто потому, что и в ваших республиках американских самое большое год мужики учились. И тамошние католики вам, насколько я знаю, просто не могут не верить — но в России люди, финансами распоряжающиеся… Я вам, Александр Васильевич, просто скажу: не поверит вам у нас никто. Разве что император склонен думать, что вы все же за слова свои ответить готовы, я… я, скорее, просто склонен вашей уверенности в том, что вы делаете, поверить. Но вот прочие все… Вот вы говорите, что мужик за четыре года в школе станет настолько мудр и умел, что в двадцать… давайте все же скромнее быть, в десять раз больше наработает. Я готов поспособствовать вам в начинаниях ваших, и если вы через четыре года здесь, на земле нашей, покажете, что слова ваши — не пустой звук, то…

— То что?

— Я готов, то есть лично я готов вам в начинаниях ваших помощь оказать. В основном деньгами, конечно, поскольку знаний ваших у меня нет — но некоторую сумму… Республики ваши небогаты, ваш дон Барейро сказал, что в развитие торговли Аргентина готова вложить не более сотни тысяч песо, да и то года за три. А личных средств у вас, насколько мне известно, немного, так что сто тысяч рублей серебром в… как вы говорите, опытное производство всегда дорогим выходит? Так вот, сто тысяч в ваше опытное производство я, пожалуй, вложить готов, причем не ожидая быстрой отдачи. Вам этих средств хватит чтобы за четыре года устроить то, что вы именуете «демонстрацией»?

— Александр Христофорович, я очень ценю ваше доверие, но мне бы желательна была помощь от вас иного рода. Давайте иначе поступим: я уже знаю, что вы тайный завод в Арзамасе строить начали — так попробуйте мне в распоряжение — в демонстрационных целях — и весь Арзамасский уезд передать, как раз на четыре года. Что же до денег — вы мне лучше помогите поменять на звонкую монету кое-какие мелочи, которые мне аргентинские священники на развитие наших отношений отсыпали — это раз. Два — уговорите Николая, чтобы он весь Апшерон объявил государственными землями, ни при каких условиях не подлежащих приватизации.

— Не подлежащих чему?

— Чтобы никакие земли там никому в собственность не продавались и не передавались. Земли там, конечно, совершенно бесплодные — но немного позже, лет, наверное, через пять уже, именно Апшерон будет кормить всю Россию. И все доходы с земли этой должны идти только в Российскую казну.

— Это где такие земли бесплодные, что всю Россию прокормят?

— На Каспии. Там город небольшой сейчас стоит, Баку называется. Сейчас, подождите минутку, я на карте покажу. Дева Мария, покажи на центральном экране кару Апшеронского полуострова… физическую, без городов и дорог, — последнюю фразу я произнес уже по-испански. И Бенкендорф все же испугался, когда железяка своим спокойным голосом ответила:

— Карта Апшеронского полуострова подготовлена, сообщите масштаб демонстрации.

— Во весь экран, а на левом выведи полную карту Каспия, с отметками только Астрахани и Баку.

— Я… я думаю, что вам лучше самому обратиться с этой просьбой к императору, — заметно дрожащим голосом ответил на это Александр Христофорович, — если… вы ведь к пресвятой деве обращались чтобы карту мне показать? — Император вам точно не откажет, увидев сие. А по поводу Арзамасского уезда могу вас уверить, что вы его еще до лета в распоряжение получите. А если вам помощь в людях…

— Мы это в рабочем порядке решим. Дева Мария, домой, экономичным ходом…

Николаю мне ничего показывать не пришлось: уж не знаю, чего ему наплел Бенкендорф, но два указа (о передаче всех земель Арзамасского в «государственное управление» и о неотторжимости земель Апшерона) Николай выпустил меньше чем за неделю. А вот по поводу пистолета моего я получил «строгий отказ»: штука, как пояснил Александр Христофорович, у меня получилась забавная, но империи совершенно ненужная из-за очевидной дороговизны и невозможности ее производства на заводах.

Насчет финансового участия в моих проектах больше никаких разговоров не поднималось, но тот же Бенкендорф как бы мимоходом шепнул, что выкуп всех земель под Арзамасом Николай провел из своих средств. Строительство «тайного завода» финансировалось их выручки от аргентинских изумрудов (которая оказалась раза в полтора выше ожидаемой мною), а вот завод (и городок) на Кальмиусе поднимался уже за счет казны. Но поднимался именно там, куда я указал — а где все нужно строить, я прекрасно знал. Потому что именно под Красноармейском мой отец получил пулю от английского снайпера — и я карту от Донецка до Красноармейска перед мысленным взором мог и в пьяном бреду воспроизвести. Так что я знал где, знал что нужно строить — и знал, как именно строить нужно. То есть очень в общих чертах знал…

А вот как именно строить — знали совсем другие люди. И на месте будущего Красноармейска рядом с шахтой коксовые батареи строили нанятые англичане. Не думаю, что были они «лучшими в мире», наверняка британцы не вкладывали в строительство душу (и все имеющиеся у них знания), но в начале июня первая батарея заработала. Домны на месте понимающегося Донецка строили вообще какие-то бельгийцы, и были эти домны откровенно паршивыми: маленькие (шесть тысяч кубических футов) и в плане механизации убогие, воздуходувки там вообще с конным приводом ставились. Зато строили эти домны бельгийцы очень быстро, так что в начале осени должна были заработать. Шахты там уже отечественные специалисты строили (военные «горные инженеры»), и строили неплохо (хотя и народу на стройку нагнали очень немало), так что в начале сентября все было готово к массовому производству металла. То есть чугуна: строители завода меня послушались (то есть не меня лично, а императора Николая, издавшего соответствующий указ) и никаких печей по переработке чугуна в сталь даже строить не начали. А начали строить (причем когда металл уже пошел) хитрые кирпичные башни и все же паровую воздуходувку. В направленный Николаем туда полк в полном составе приступил к постройке трехметровой кирпичной стены вокруг завода. И за постройкой этого забора внимательно следил Александр Христофорович — просто потому, что данный конкретный забор должен был стать «основой современных секретных предприятий».

Не, не сам забор, а предложенная мною система допуска на секретные заводы. Оказывается, в Петербурге был еще вполне живой и совершенно русский химик по имени Константин Сигизмундович, носивший при этом абсолютно нерусскую фамилии Киркгоф. И я — поскольку мне особо в столице делать было нечего — пообщался с ним, поделился моими обширнейшими химическими знаниями…

Не сказать, что я Константина Сигизмундовича этими знаниями поразил, про существования бромида серебра он и без меня знал. Но вот как его правильно применить — даже не догадывался. Но когда я поделился с ним «тайным знанием», он тут де привлек к работе несколько своих студентов (Киркгоф работал академиком и время от времени обучал недорослей интересной науке) — и буквально через несколько недель эта молодежь изобрела довольно приличную фотоэмульсию. Причем недорогую, а я — вытащив линзу их подвернувшейся под руку подзорной трубы — наглядно продемонстрировал, куда эти эмульсию следует употребить.Николай, получив собственный портрет, был просто в восторге (и университет получило от него пять тысяч на 'продолжение исследований), а Бенкендорф — сразу после того, как я ему изложил свое видение наносимой фотографией пользы — тут же вложил поначалу предложенные мне сто тысяч в постройку завода по выпуску фотоматериалов. Думаю, что завод этот у него окупится еще до завершения строительства: за одну фотографию довольно посредственного качества поначалу местная знать смело отдавала пять рублей серебром, а два нанятых на работу студента-химика за день успевали до полусотни фоток изготовить. И это при том, что все затраты на изготовление одной фотографии составляли от силы гривенник даже при кустарном их изготовлении.

Уж не знаю, насколько правильно в сохранившейся у меня альтернативно-одаренной книжке были описаны процессы получения гидрохинона и гипосульфита, но результат радовал, причем настолько, что Александр Христофорович признал идею изготовления пропусков с фотографией рабочего вполне заслуживающей внимания, а среди русских химиков я получил репутацию «специалиста». Особенно эту репутацию укрепила информация о том, что и аспирин я тоже «лично изобрел», а информация просочилась с первого торгового корабля Восточной республики, добравшегося к сентябрю до Петербурга с грузом как раз таблеток.

Правда, информация пришла в виде, который мы согласовали с двумя отцами тамошней церкви и звучала она так: таблетки эти — специально обработанный по древней индейской технологии экстракт сугубо аргентинского (и очень редкого) растения, а восстановить эту технологию только достопочтенный идальго дон Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третий граф де ла Рока с помощью особо расположенной к нему в делах его благословившей пресвятой девы Марии…

Мне пришедший на этом корабле судовой священник (и специальный посол Объединенной церкви Аргентины, Уругвая и Парагвая) передал толстый конверт с «отчетом» о проделанной в Южной Америке работе, где говорилось в частности и о том, что первая домна в Кордове заработала и даже выдала немного чугуна. Но очень немного — после чего «сломалась», поэтому святые отцы и совершенно светские тамошние руководители просили меня попросить деву Марию о помощи. Дева Мария, насколько я был в курсе, металлургией сроду не занималась — о чем я просителям и отписал. Но так же указал, что если люди, этой самой девой благословленные могут такую помощь оказать, то они ее окажут — и для оказания такой помощи я выбил (у Николая) командировку в дальние края не кому-нибудь, а лично Василию Васильевичу Любарскому, который руководил (согласно моим советам) постройкой «хитрых кирпичных башен» в Донецке (я именно такое название новому городу и придумал).

Что же до Парагвая… люди — они очень мнительные. Когда до Хосе Гаспара Родригеса де Франсия дошла информация о том, что сама Мадонна пообещала ему неминуемую небесную кару, он как-то резко свои диктаторские замашки притормозил — но все равно вскорости помер. А так как я — совершенно случайно — проговорился, как зовут того, кто «исправит все зло», то Карлос Антонио Лопес безальтернативно стал консулом этой славной страны, на десять лет раньше того, что случилось в моей «прошлой истории». Правда, я еще не знал, хорошо это или плохо — но раз уж страны объединились (в борьбе с британской гегемонией объединились, хотя сами они даже не подозревали об этом), то не помочь им было бы совершенно неправильно.

Вообще-то выдернуть товарища со стройки было тоже делом совсем не быстрым — но я просто не смог придумать, кто еще может заокеанцам в деле развития металлургии реальную помощь оказать. А помощь требовалась все же срочная — настолько срочная, что все мои мечты «годик отдохнуть на Родине» пошли прахом. Потому что мне было очень важно, чтобы и здесь, и там промышленность стала развиваться исключительно быстро, причем настолько быстро, чтобы британцы и американцы просто не успели бы что-либо мерзкое предпринять.

Так что пришлось бедной «Деве Марии» снова отправляться по знакомому маршруту. Правда, на этот раз в баках яхты (и в канистрах, запихнутых во все возможные места) плескалось уже больше двенадцати тонн «биодизеля», так что путешествие обещало стать гораздо более веселым. Тем более что пока товарища Любарского я ожидал в столице, в Копенгаген отправился бриг с еще двумя тоннами топлива, а ушедшая еще в начале сентября уругвайская шхуна тоже пять тонн переработанного масла тащила, так что был шанс при необходимости и на Барбадосе дозаправиться…

Дозаправиться все же не получилось, то есть «фирменным топливом» баки залить не вышло: яхта, похоже, шхуну эту просто обогнала. Зато посаженный на острове «представитель Аргентинского торгового дома» успел запасти обычного масла тонн десять — так что измученного постоянной скорее тряской, чем качкой полковника и профессора я высадил в Буэнос-Айресе ровно через три недели после отплытия из Петербурга. Высадил — и тут же (то есть все же через день) отправился обратно…

Но и во время путешествия «туда» я узнал много нового и интересного. О «деве Марии» узнал, то есть о железяке. Просто когда еще в Балтике Василий Васильевич (как и все, впервые на яхте отправившиеся) немного удивился тому, что я судном управлять даже не собираюсь, и поинтересовался, не стоит ли мне уделить управлению хоть какое-то внимание, я ему совершенно машинально ответил, что яхтой управляет высшая сила и не мое дело в этот процесс вмешиваться. А он, будучи все же весьма образованным ученым, мне соизволил не поверить…

В общем, когда на мой вопрос «где мы сейчас находимся» железяка ответила, указав точные координаты, товарищ Любарский сокрушенно сообщил, что испанским он, к великому сожалению, не владеет. Но он знал латынь — и по моей просьбу железяка это же и на латыни повторила. Вот только «гимназическая русская» латынь оказалась все же далека от «мексиканской классической», и, хотя профессор железяку понял, но все же с трудом. А я, когда он, изрядно ошарашенный, отправился спать, я поинтересовался какие еще языки может железяка использовать. И внезапно выяснил, что «говорить» она может аж на тридцати шести языках (хотя «воспринимать со слуха» в состоянии далеко не все). То есть совершенно внезапно: насчет латыни я думал, что ее — эту латынь — в железяку специально впихнули «под религиозные нужды», а оказалось, что в базу была загружена какая-то навороченная языковая библиотека (может, даже из Гугла, уточнить не удалось). Любарскому я об этом говорить не стал, но для себя отметочку сделал, а профессора всю дорогу обучал основам испанского: человек, латынью (в любом виде) владеющий, испанский может очень быстро освоить.

А вот на обратном пути я почти все время посвящал попыткам обнаружить еще что-то интересное в базах железяки, и кое-что даже там нашел. Не 'все знания мира, конечно, но шансов на то, что британцам (и американцам) скоро станет хуже, проявилось уже довольно много. И мне осталось этими шансами лишь воспользоваться правильно. А вот насколько это у меня получится — будем посмотреть…

Глава 11

Хорошо в начале девятнадцатого века жить на яхте со всеми удобствами — а вот жить на берегу в домах с удобствами современными уже плохо. То есть плохо — с моей точки зрения — жила даже нынешняя знать, а народ попроще вообще «как-то выживал». Причем те, у кого денежки все же водились, выживали в принципе терпимо, за ними хотя бы слуги горшки выносили — однако горшки-то они выносили недалеко, так что общая атмосфера в городах желала оставлять лучшего. А уж что творилось в деревнях…

Сам я в нынешнюю деревню пока не попадал, но мне вполне хватило и рассказов знакомых товарищей (особенно красочно жизнь в деревне мне описал товарищ Бенкендорф), так что со мной их Уругвая прибыли выделенные доном Альваро два его пеона, освоившие великое искусство лепки сантехнических изделий. Но пока они свои таланты проявить были не в состоянии: на улице зима, снегом все засыпано — даже глины не накопать. Так что они усиленно осваивали Великий и Могучий (с помощью присланного Николаем в Ревель переводчика) и жаловались мне на невыносимый климат. Ну а я жаловался (самому себе, так как больше некому было) на невыносимые нынешние коммуникации. Из Ревеля до Петербурга можно было добраться (на «тройке с бубенцами») самое быстрое за два дня с ночевкой в Нарве, причем обходилось такое путешествие всего-то в сто двадцать рублей (подорожная плата составляла гривенник за лошаде-версту). А у мирного не самого богатого человека (или у военного кавалериста) этот путь занимал минимум неделю, так что этой категории граждан гарантировалось шесть-семь ночевок в «гостиницах» на промежуточных станциях. В гостиницах практически без удобств и битком набитых клопами!

Так как себе я такого счастья точно не желал, то сидел себе спокойно в Ревеле и не выпендривался. Но, судя по количестве «гостей», приехавших в Ревель по мою душу, имплементация некоторых моих советов прошла довольно успешно и император возжелал процесс ускорить и углубить. Очень сильно возжелал, так что в Ревеле, по-моему, вообще свободных гостиниц не осталось.

Приехали в Ревель в основном офицеры «по горному ведомству» — и они мне рассказали, что выстроенные в Донецке полковником Любарским четыре каупера мало что на четверть сократили потребление кокса на выплавку чугуна, так еще и домны стали работать заметно быстрее. То есть настолько быстрее, что каждая домна теперь выдавала чугуна больше пяти тысяч пудов в сутки! Правда, тут же возникла другая проблема: куда этот чугун девать. Гужевой транспорт теоретически мог бы проблему решить, но весь наличный состав обустроенных заводских конюшен был полностью занят на перевозке руды и угля из Красноармейска. А что, как хочу, так города и называю… благо Николай на такие мои поползновения смотрел с усмешкой.

Хотя военные — они люди простые: им что прикажут, то они и выполнят. Вот им проблему «избытка чугуна» приказали решить… а вот трудности русских офицеров вообще никогда не пугали. Особенно, если преодолевать эти трудности предстояло не им лично, а солдатам. Хотя все же большинство офицеров и «личных трудностей» не боялось, а уж запугать русского человека морозом зимой — это все же из области ненаучной фантастики. Так что господа офицеры вместе со своими солдатами также бегали по морозу, следили, чтобы солдатики не ленились и халтуру не гнали — и планировали уже в апрелю запустить железную дорогу от Красноармейска до Донецка. Ну да, с чугунными литыми рельсами.

Однако бесплатных пряников не бывает: рельсы-то там отливались чугунные, а костыли, которым следовало рельсу к шпалам прибивать, и накладки, которым рельсы друг с другом скреплялись, делались все же из дорогущей стали — а я ведь пообещал, что скоро стали будет просто невероятно много и получится она дешевой. Вот первенцы из самообразующихся «железнодорожных войск» и прискакали в Ревель с простым вопросом «а когда?»

Так как туда же приехали и трое «горняков», строивших «тайный завод» под Арзамасом, разговор получился очень конкретный. Особенно конкретный он получился с полковником Корпуса горных инженеров Петром Григорьевичем Соболевским, который на «тайном заводе» уже выстроил большую установку по получению светильного газа. Я в разговоре с ним совершенно случайно узнал, что н лично придумал, как из платину монеты изготавливать — и он мне технологию объяснил довольно подробно (очевидно, очень он своей придумкой гордился). Ну и я загордился личным знакомством с таким человеком, а погордившись немного, пригласил его на яхту (с прочими офицерами я общался в специально арендованном доме) и показал ему одну маленькую, но очень интересную фиговинку:

— Петр Григорьевич, яхту сию строил мой дядька, а механизмы и устройства всякие другие мои родственники придумывали. И придумали они их очень неплохо. Но дело в том, что хотя я знаю, как сии механизмы действуют, я понятия не имею, каким образом были они изготовлены.

— Но я тут, боюсь, помочь вам не смогу, интересы мои совсем в иной области простираются.

— Вот тут вы, как мне кажется, заблуждаетесь. Вот посмотрите на эту забавную штучку.

— Бутылочка? А как она открывается?

— Никак не открывается, она запаяна. Но ее и открывать не следует, а следует ее поместить вот в этот прибор, именуемый светильником электрическим, и пустить через нее электрический ток. Ну как вам?

— Это… это просто чудо!

— Ну да, чудо. Изготовленное руками тех, кого, к сожалению, с нами сейчас нет. Однако чудо сие довольно простое: здесь в пустоте закреплена тонкая проволочина из вольфрама, иначе тунгстеном именуемым, толщиной — вы сами посмотреть можете — в четыре сотых… в менее двух десятых линии.

— Хм… но ведь тунгстен — металл совершенно не ковкий, и проволочину из него изготовить невозможно!

— Но ведь изготовили же. Я вам могу подсказку дать: чистый вольфрам становится очень даже ковким и пластичным при температуре… свыше тысячи градусов.

— А из чего же в таком случае фильеру делать прикажете?

— Если бы я, Петр Григорьевич, знал, как такую проволоку делать, то стал бы уже одним из самых богатых людей в мире. Но я в металлургии понимаю немногим больше, чем в выращивании ананасов в тундре, а вы ведь из платины сумели монеты делать! Тут, насколько я знаю, сначала методом порошковой металлургии делалась небольшая поковка: ее можно вроде и в вилле палочки изготовить. Ну а затем уже из нее проволочину и вытягивали, нагревая ее током электрическим прямо перед фильерой.

— Ну да, вы правы… подумать тут есть над чем. Но вы сказали, что металл потребно брать очень чистый, а сие тоже дело не самое простое, химиков изрядных привлечь потребуется.

— Как раз получить чистый вольфрам нетрудно, я вам отдельно расскажу как. Только нужен будет йод… но я знаю, где его можно взять много и недорого. Вот если вы проблему с проволокой решите, то держава наша изрядно богатствами прирастет, да и император, насколько я знаю, вас милостями не обделит. А обделит — то поверьте, Южные Американские республики вас столь изрядно наградят, что и правнуки ваши нужды знать не будут.

— Награды, конечно, тоже порадуют, но задачка-то ваша столь интересна… обидно, что секрет утерян…

— Но у вас есть огромное преимущество перед теми, кто его передать прочим людям не успел: вы точно знаете, что сие возможно, и что повторить это — вполне в силах человеческих.

— Пожалуй, вы и правы… а возможно ли ваш светильник поближе изучить? При том, что я вовсе не пообещаю, что повторить его смогу, но наверное ваш образец поломаю.

— Мне в любом случае его поломать придется: чтобы сделать много чистого вольфрама для выделки проволоки сначала нужна проволока из чистого вольфрама, вот я ее из лампы этой и возьму. У меня в запасе таковых штук пять имеется, так что утратить одну или даже две — ущерб небольшой, а вот если вы сам сможете таковую воспроизвести, то выгода-то получится тысячекратная! Так что давайте так договоримся: вы ко мне пришлите кого-нибудь из молодых инженеров, которые займутся простой работой по производству стали в Арзамасе, а вы себя от рутины освободите для работы, требующей глубоких научных знания. Договорились?

— Я не могу сказать, как на это посмотрит его величество…

— С императором я договорюсь. Пока ему отпишу, без особых подробностей конечно, а весной, когда яхта моя до Петербурга дойдет, все в деталях изложу. Уверен, что он всё это горячо одобрит…

Вот в последнем у меня вообще сомнений не было: еще когда я Николая на яхте катал, он освещением в салоне очень заинтересовался — но тогда я ответил, что знаю что именно сделать нужно для его воспроизведения, но понятия не имею как это сделать. И выразил надежду, что в России людей, способных такое повторить, найду — я все же помнил, что платиновые монеты методом порошковой металлургии в начале девятнадцатого века и изготовили. Ну а раз мне попался именно тот человек, кто это сделал, то глупо было бы его не припахать. В худшем случае будут у меня лампы с платиновой нитью накаливания: дорогая, светит тускло — но всяко лучше чем ничего. Еще, конечно, к молибдену присмотреться можно — однако про то, как с ним работать можно и возможно ли из него тонкую проволоку изготовить, я понятия не имел. Но ведь кто-то имел, возможно, что и лично полковник Соболевский — а так как люди, обладающие нужными знаниями, имелись, то требовались только этим людям сказать, чем именно им стоит заняться. Ведь самому всего не сделать, особенно, если даже не подозреваешь, как…

Да и когда подозреваешь, лучше все же воплощение оставить другим людям: дел-то очень много, на все даже «других людей» не хватает. В России, конечно, народу точно уже за пятьдесят миллионов — но вот всех горных инженеров в стране товарищ Соболевский лично знал, а лапотный мужик ничего в промышленности сделать не может.

То есть мужик тоже может: круглое таскать, квадратное катать — то есть изображать из себя грубую физическую силу. Или не очень грубую и даже не особо физическую: в пяти верстах от Павлова Острога, например, мужики героически копали гипс, а в Вольске — лепили из местного мела с глиной «гранулы», пережигаемые в цементных печах. Правда, с Вольском тоже не все было славно: цемента там могли куда как больше производить, но печи топить было нечем, так что дрова, из которых затем уголь выжигался для цементных печей, плотами аж из-под Перми по реке гоняли…

Правда, с углем ситуация вроде налаживалась: две уже шахты в Красноармейске кокующегося выдавали с избытком, так что часть кокса из Донецка вывозилась в другие места. Да и в самом Донецке уже три «государевых» шахты заработали — но они работали пока только для демонстрации того, что их выстроили не напрасно: углем они снабжали лишь местное население. По одной простой причине: лошадей не хватало для перевозки многочисленных появляющихся там грузов. Ну и мужиков, которые должны телегами управлять…

Собственно поэтому ч весь февраль просидел с офицерами, которых прислал себе на замену Соболевский, объясняя им как должен работать бессемеровский конвертор. На Александровском заводе уже успели изготовить и железные «колбы», и чугунные станины, и даже два паровых насоса «высокого давления» (то есть способные атмосфер так до семи воздух качать), а теперь все это предстояло офицерам «объединить» в единую конструкцию. На выстроенном уже заводе даже успели рельсы проложить, по которым ковши с металлом должны будут кататься, и сразу четыре не самых маленьких вагранки выстроили. Но главное — в Арзамасе завершался монтаж новенького прокатного стана. Двух станов один предполагался как «рельсо-балочный», а другой — как «фасонный», хотя разница между ними заключалась лишь в том, что первый мог катать железяки длиной метров так до пятнадцати (при нужде подогревая их в большой печи), а на другом готовый прокат не мог быть длиннее десяти футов, зато в нем можно было катать одновременно до пяти железяк. Кто все это придумал — мне было неведомо, я одно знал: один конвертор за сутки может наварить стали, из которой можно выстроить пару километров рельсового пути.

Чтобы эти пару километров построить, нужны не одни только рельсы: тут и костыли, и подкладки под рельсы, и болты ч накладками, чтобы рельсы вместе свинчивать — так что рядом с «тайным заводом» быстро строился (уже, можно сказать, достраивался) завод «механический» — и больше всего разговоров у меня было именно по поводу номенклатуры выпускаемых изделий этого механического завода. Грустных разговоров: офицеры — люди, конечно, грамотные и умелые, но вот рабочих на завод и они не могли родить…

— Вы бы, граф, уговорили бы Александра Христофоровича дозволить на работы иностранных мастеров брать, а то ведь некому на заводе работать совсем, — пожаловался мне один их «горных инженеров».

— Ну да, а на воротах тайного завода вы табличку повесите: «Самый секретный завод империи, иностранцам через забор на него глядеть возбраняется». А других предложений у вас нет?

— Если будет указание его величества, то можно сколько-то рабочих забрать с Александровского завода, с Ижорского, может еще откуда-то…

— Пишите заявку, я ее с императором постараюсь обсудить. А вы пока в Арзамасе озаботьтесь постройкой качественного жилья для этих рабочих: тех, кто работать умеет, назначим мастерами, пусть местных мужиков работе учат.

— Так бараки-то уже выстроены.

— Ну да, конечно, посмотрят местные мужики на бараки и подумают: а оно мне надо, учиться-то? У меня в избе, чай, получше живется. У мастеров должно быть такое жилье, чтобы любой мужик от зависти рыдал и старался сам мастером заделаться как можно быстрее! Значит так, дома ставить каменные, трехэтажные… я вам сегодня же картинки нарисую, какие. И обязательно школу для детей этих рабочих: завод-то не на пару лет строится, нужно думать и о том, кто на смену нынешним рабочим придет.

— Так с камнем-то… кирпич жечь угля, почитай, и нет, все же на печи уйдет.

— А вы офицер или барышня кисейная? Вокруг леса, дров нарубить — труд не особо великий. Мужиков посадите кирпич лепить, нечего им прохлаждаться… да, кто там в Кулебаках помещик нынче?

— Не могу сказать…

— Ладно, разберемся. Надеюсь, что летом я к вам заеду посмотреть что там и как, так что желаю всяческих успехов. И вы это, про себя все же не забывайте.

— Что вы имеете в виду? — несколько испуганно решил уточнить офицер.

— Я имею в виду, что по моим расчетам года через два в Арзамасе будет уже за сто тысяч жителей, театр там выстроим, больницу шикарную, школы разнообразные — и, понятное дело, исключительно удобные дома для руководителей заводов и города. Тут у меня два забавных человечка к работе готовятся, они, правда, по-русски говорят довольно слабо еще — но вы попробуйте, поговорите с ними — они многое расскажут насчет строительства именно удобных домов.

— Я слышал, что в республиках Американских зимы и вовсе не бывает, так что навыки их к пользе мы вряд ли применить сможем.

— Да, там довольно тепло. Но вы знаете — люди и в теплом климате гадить не перестают. А вот как сделать так, чтобы ароматы ретирадника счастливой жизни не мешали, они, пожалуй, лучше всех поведать смогут. Поскольку я их сюда и привез, чтобы они мастерство свое на пользу русским людям передали. Правда, сами они к работе вряд ли раньше мая приступить смогут — но вам нужно будет заранее все потребное для применения продукта их искусства в доме обустроить. Ладно, с вами мы вроде все уже обсудили, а сейчас вы, если нетрудно будет, пригласите ко мне бергмейстера Васильева…

Вообще-то в России дефицита оконного стекла не было даже в эти дремучие времена. Потому что дефицит — это когда у людей деньги есть, а товара, который люди приобрести желают, временно отсутствует. Но здесь и сейчас стекла было просто завались, а народ не рвался его срочно приобретать. Просто потому, что цена на стекло вызывала лишь тихий ужас. И это при том, что стекло — сущность исключительно простая: нужно всего лишь смешать песок и соду… еще чего-то добавить — и всё. То есть чего еще в смесь добавить нужно, я не знал — а вот как раз бергмейстер Васильев знал. Потому что он как раз и руководил небольшим стекольным заводиком.

Заводик был небольшой, занимался выпуском стеклянной посуды — и у товарища Васильева особых перспектив на карьерный рост не было. Но амбиции у него еще оставались — и он сам ко мне к Ревель приехал чтобы обговорить увеличение поставок соды из «заморских стран». Потому что пока на завод сода в основном «заморская» и поставлялась, но в количествах более чем скромных…

Мне он свои предложения в письменном виде предоставил — ну а я чего: прочитал, посмеялся. Потом задумался, затем основательно так подумал… И решил с товарищем не менее основательно поговорить:

— Добрый день, Василий Иванович, я тут ваше послание почитал…

— Спасибо, ваше превосходительство, думается мне, что с вашей помощью можно было бы не менее чем впятеро выделку стекла увеличить в самые кратчайшие сроки.

— Это, конечно, радует. А вы расскажите мне о себе немного: чему обучались, семья ваша какая, дети…

Васильев моим вопросам несколько удивился, но все рассказал. Оказался он мелким дворянином, его отец дворянство в армии выслужил. Сам он жениться еще не успел, но невесту присмотрел и благословение от ее родителей получил. Правда, со скрипом: все же должность заведывающего мелким казенным заводом больших богатств и шикарной жизни в обозримом будущем не обещала. Но мне очень понравилось то, что парень (ему и тридцати не было) не столько о личном благополучии волновался, сколько о порученном ему деле.

— Ну что же, тогда у меня к вам будет предложение несколько иное. Вы же с химией знакомы?

— Немного знаком, в горном кадетском корпусе наука химия преподавалсь. Но отличия я в науке сей не заработал…

— Неважно, недостающее доучите сами. Значит так: если в раствор поваренной соли добавить углекислый газ и аммоний, то благодаря сей науке в растворе образуется хлорид аммония, а гидрокарбонат натрия, который растворяется в воде неважно, выпадает в осадок. Если его отфильтровать и прогреть пару часов, то вода испарится — и получится столь необходимая для стекольного производства сода — но при этом не только вода выделится, но и потребный для первой стадии углекислый газ. А в оставшийся раствор мы просто добавим гашеной извести — и из раствора выделится обратно аммоний и еще часть воды. Снова все смешиваем с раствором соли…

— Понятно… было бы интересно сим заняться.

— Вот и займитесь. Сель… соли у нас на Каме много, на Волге в Баскунчаке, еще много где. Но, сами понимаете, процесс сей нужно держать в тайне…

— Это-то понятно, однако я уже сказал, что с наукой химией у меня все же дружбы нет. Но я могу вам иного человечка посоветовать, кто такой работой займется с радостью и усердием, а я бы все же со стеклом продолжил. Тем более, когда соды будет в достатке…

— Ну со стеклом, так со стеклом. Вот смотрите сюда, — я взял лист бумаги и принялся рисовать, — если печь для варки стекла вот таким манером выстроить… длинную печь, чтобы стекольная масса от края до края два дня шла, а отсюда готовое стекло забирать…

— А как?

— А вот так: делаем в крышке печи вот такую щель, через нее стекло вытягиваем потихоньку… стекло же густое, оно за затравкой на большую высоты тянуться может, а вскорости и остынет…

— Вы скорее всего правы… очень интересно. Однако я не уверен…

— Пока не попробуете, то уверенности у вас и быть не может. А пузырьки да бутылки на заводике и без вас кому делать найдется, мастера-то ваши руки не из задницы отращивают?

— Но начальство…

— Вы согласны этой работой заняться? С начальством я договорюсь, а мне срочно нужен завод, который будет выделывать по паре сотен саженей оконного стекла в час.

— Сколько⁈

— Ну, пока все не наладите, рабочих не обучите, то по паре сотен саженей всего. Строек-то нынче в России много, а сколько в новых домах да цехах окон появится?

— Вы, ваше превосходительство… да я вам век благодарен буду!

— Себя благодарите, и императора, который вам директором нового казенного завода назначит. Я сейчас императору отпишу, а вы зайдите ко мне снова через полчасика, принесете рекомендацию на человека, коий содовым заводом займется и письмо мое к императору заберете. То есть… вы господина Бенкендорфа знаете?

— Не имел чести быть представленным.

— Но вы знаете, кто он и где службу несет? Вот ему письмо это передайте, он, я думаю, и ваше начальство порадует, и средства на новый завод стекольный изыщет. А не изыщет, так я в апреле сам в столицу прибуду и мы тогда уже все вопросы порешаем… правильно. И огромное спасибо вам за то, что вы ко мне приехали! Потому как Россия людьми богатеет теми, кто за дело свое болеет — а вы как раз и таковых будете. И да, если у вас нужда в средствах имеется…

— Благодарю, но я офицер и во вспомоществовании…

Ишь, гордый какой попался! Впрочем, сейчас здесь почти все такие, за известным мне исключением — но насчет исключений я как раз с Александром Христофоровичем и поговорю. В апреле поговорю, не сейчас: яхту я даже на пару дней без присмотра не оставлю.

— Я иное в виду имел: для постройки завода стекольного наверняка и людей найти потребуется, коим за работу деньги платить всяко нужно будет. Так вот, если… когда с людьми этими вы договариваться станете, всегда имейте в виду следующее: государство у нас, как вам всякл известно, отнюдь не дойнай коровка, и лишних денег у него нет. Но чтобы дела из-за задержки с деньгами не выходило, в любой момент вы можете просто обратиться в посольство Агрентины и Уругвая в викарию Пастору, это имя у него такое… испанское: Пастор. Он нам потребные суммы выдаст, а с казной я уже сам потом рассчитаюсь. Договорились?

— Да-да, конечно. Еще раз спасибо, ваше превосходительство…

Ну да, раз граф, то обязательно «превосходительство» — хотя каждый их этих офицеров в своем деле меня на голову превосходит. Просто кое-чего все они еще не знают — но они уже знают, как сделать то, что едва знаю я. И им достаточно самого, порой, незначительного намека, чтобы сделать мою жизнь более счастливой. Точнее, более комфортной, с каждым днем приближая уровень этого комфорта к тому, к которому я привык в своем двадцать первом веке. Так что мне осталось лишь правильно намекать — но достаточно ли у меня знаний, чтобы намекать правильно?

И тут я подумал, что скорее всего любой отечественный недоросль, хотя бы среднюю школу успевший окончить, знает настолько дофига, что способен вперед промышленность двинуть на многие десятилетия. Правда, только лишь в случае, если он встретит нужных людей и эти люди его будут готовы выслушать. И мне повезло: меня они слушать готовы. Однако это моей заслугой вообще не было: мне благоволила лично дева Мария. Бездушная железяка, которой меня научили управлять. А вот что делать теперь уже мне… я знаю, чего я хочу. И осталось лишь убедить Николая в том, что он тоже хочет именно этого. Страстно хочет…

Глава 12

Мне все же было очень интересно, как в России распространялись новости. То есть технически я знал как, но как они обеспечивали такую скорость передачи новостей, я все же понять не мог. И то, что к середине апреля в Петербурге знали, что в Арзамасе менее чем неделей раньше запустили конвертер, для меня оказалось новостью ну очень удивительной, хотя масса по себе новость была вполне ожидаемой: ведь все детали были изготовлены и доставлены туда еще зимой (а летом это было сделать просто невозможно, так как тяжеленные станины на телегах было перевезти физически нельзя), но вот прочитать буквально через несколько дней после пуска о том, что «печь ожидания даже превзошла и плавка занимает не сорок минут, а менее получаса».

Ну, замечательно, за полчаса конвертер производит из почти девяти тонн чугуна восемь тонн стали. За час — шестнадцать тонн, то есть ей нужно подать уже почти восемнадцать тонн чугуна. За час восемнадцать, а за сутки — четыреста с лишним тонн. За почти год из разных мест в Арзамас завезли больше ста тысяч тысяч пудов чугуна в чушках, то есть просто дофига по нынешним меркам — но весь этот чугун один конвертер переплавит за четверо суток. То есть уже переплавил, пока депеша до столицы мчалась… Спрашивается вопрос: какого рожна на «тайном заводе» поставили два конвертера и четыре вагранки? А новый, могучий чугуноплавильный завод в Донецке на двух современнейших домнах в состоянии этого чугуна произвести целых сто шестьдесят тонн! В те же сутки произвести…

Правда, в Донецке строились еще две домны, теперь полностью «отечественными инвесторами» — в смысле, русскими инженерами и рабочими, опыта под руководством иностранцев поднабравшиеся — но готовность новых печей даже осенью была под большим вопросом, да и доставка чугуна из Донецка в Арзамас выглядела весьма сомнительно. Поэтому на совещании, которое устроил по этому поводу Николай, Александр Христофорович выдвинул «свежую идею»:

— Мое мнение таково: вторую переплавную печь нужно разобрать и перевезти ее в Донецк. Если осенью там четыре доменных печи заработают, то ее вполне хватит чтобы весь чугун на сталь переплавлять.

— Вы забываете о нескольких мелочах, Александр Христофорович, — грустно заметил я, — печь сама по себе работать не сможет. Чтобы она работала, потребна машина воздуходувная, которую на Александровском заводе полгода делали, а чтобы сталь полученная без пользы на заводе не валялась, еще и прокатные станы нужно там поставить. То есть смысл ваше предложение безусловно имеет, то, что вы предлагаете, проделать безусловно нужно — но это с одной стороны потребует изрядных дополнительных затрат, а с другой — оставит Арзамасский завод, который тоже стране в копеечку влетел, вообще без работы.

— Но на Донецком заводе стоят две больших воздуходувных машины!

— Стоят, но для конвертера нужна совсем другая воздуходувка, высокого давления и нам потребуется… впрочем, это уже мелочи, в любом случае конвертер в Донецк можно будет только зимой перевезти, так что окажется проще и дешевле для Донецка новый заказать.

— Граф, — обратился ко мне Николай, причем без малейшей ко мне симпатии в голосе, — а вы хотите что-то иное предложить?

— Не просто хочу, а уже предлагаю. Начну с того, что уже сейчас Донецкий завод дает нам три с лишним миллиона тонн чугуна в год, а это, между прочим, треть от производства чугуна всеми прочили заводами России. А осенью, я надеюсь, будет давать уже вдвое больше. Так что нам сейчас нужно придумать как миллион пудов, которые просто лежат себе валяются возле завода и ничего не делают, быстро перевезти в Арзамас. Это непросто, но из этого чугуна будут сделаны рельсы и прочие детали, потребные для постройки железной дороги… от Арзамаса до Кулебак и Мурома, где в земле тоже хорошей руды немало.

— А где из этой руды чугун выплавлять?

— А нигде, руду можно вместе с чугуном в конвертер добавлять в малых количествах, и из ста сорока пудов залитого в конвертер чугуна получится уже не сто двадцать пудов стали, а сто двадцать восемь. Но для этого руды нужно будет сыпать по двадцать пудов на плавку — а это уже тысяча пудов в сутки, и это только на один конвертер. Так что шахты железные в Кулебаках и в Муроме весьма полезными окажутся. А миллиона пудов чугуна после переплавки как раз хватит на постройку дороги до Мурома… мост можно пока и не строить, паромом обойдемся.

— Миллион пудов — это двадцать тысяч телег, а возить нужно будет ой как далеко. Не уверен, что сие вообще возможно.

— Не возможно, а необходимо, но это только первая часть моих предложений. Вторая: нужно скупить весь свободный чугун в Тульской губернии, это еще сто, а может быть и двести тысяч пудов, которые довольно просто по реке доставить в тот же Муром. Скупить весь свободный чугун, который нынче в Нижнем Новгороде к ярмарке завозят. А это, между прочим, тоже поболее миллиона пудов будет — и осенью у нас уже будет железная дорога от Арзамаса до Нижнего Новгорода.

— Но на сие понадобится как бы не четверть миллиона рублей…

— Меньше, Донецкий чугун цены опустил, но даже если и так, то казна просто продаст чугун донецкий и купит уральский. Причем продаст больше чем купит, так что еще и в выгоде останется.

— Наверное, в этом вы правы. А что далее?

— А дальше все будет гораздо страшнее: нужно перезапустить Липецкий завод, поставив там новые домны с воздухогрейными башнями, причем, думаю, их сразу нужно будет четыре штуки ставить.

— Сей завод остановлен поскольку лес весь уже на уголь вырублен.

— А его нужно будет коксом из Донецка питать, для чего постепенно из липецкого же металла дорогу железную до Донецка выстроить.

— А пока дороги не будет…

— А пока дороги не будет, туда кокс весной и летом по Дону и Воронежу заводить, с запасом, ну а зимой и санный путь поможет.

— На лодках возить прикажете?

— Почти. Я тут слышал, что инженер Терехов, что в Аргентину в том году плавал, свою машину паровую придумал, такую же по конструкции как и уругвайская, но из чугуна большей частью отлитая. Сталь тоже используется, но в количестве небольшом, ее из Арзамаса и гужевым транспортом доставить не великая проблема. А если такую машину поставить на обычную расшиву, то расшива такая шесть-семь тысяч пудов за месяц перевезет в Липецк. Одна расшива, а если их два десятка выстроить…

— А машины…

— А машины в Донецке выделывать. И уже через два года Липецк еще миллионов семь пудов стали стране даст.

— Вы снова говорите «через два года», а ранее обещали, что через два года один завод будет стали давать более чем вся Англия. Но Англия в том году выделала чугуна двадцать шесть миллионов пудов, а завод ваш всего три, и осенью, если неудачи какой не выйдет, даст шесть.

— И я, между прочим, нисколько не наврал. Я говорил, что завод стали произведет больше чем вся Англия, а не чугуна. Стали же в Англии изготовили за год, думаю, пару миллионов пудов, а то и меньше. А одна печь в Арзамасе может дать уже пять миллионов пудов стали — а там их, между прочим, уже две стоит. А то, что конвертерам чугуна не хватает — это уже иная задача. Но тоже решаемая, причем решаемая быстро.

— То есть вы хотите сказать, — не удержался Бенкендорф, — что завод в Арзамасе может весь чугун российский в сталь превратить?

— Именно это я и говорю. Но чтобы нам без чугуна не оставаться, нужно его тоже вдвое против нынешнего выделывать. И как раз два завода — в Донецке и в Липецке — производство чугуна удвоят и даже больше чем удвоят. Осталось только их выстроить… и проложить дорогу железную между ними. Ну и дорогу до Арзамаса, конечно.

Николай что-то посчитал на бумажке, а потом, уже без тени неприязни, то ли сообщил, то ли пожаловался:

— И встанет России затея ваша как бы не в пять миллионов…

— Ваше величество, я бы в связи с этим посоветовал бы вам обратить особое внимание на нынешний проект бергмейстера Васильева, что стекольным производством занялся.

— И на что я смотреть там буду?

— На то, что затея его казне принести может. Конечно, не особо дешевой его затея выглядит, но викарий Пастор бергмейстеру почти всю сумму потребную уже выделил… взаимообразно, конечно, но по строительству завода Васильев сей с займом за пару месяцев рассчитается. А если стекло, что он выделывать будет, всего по три рубля за сажень квадратную продавать, то в год выручки как раз пять миллионов в завод его и поступит.

— Не понял, это вы как считаете?

— На бумажке, в столбик. У него выделка пойдет по двести саженей в час, за сутки стекла он изготовит на четырнадцать тысяч рублей с копейками, если считать в праздниками — а иначе считать и не выйдет, ибо печи стекольные останавливать невозможно, то как раз и выходит пять с четвертью миллиона за год.

— Так, граф… а какие еще вы столь доходные дела предложить хотите? И откуда вы все это выдумываете-то?

— Предложить я много чего могу, а выдумывать… мне дева Мария подсказывает дела подобные, но не ради выгоды, а ради счастья люда православного. То есть в России для православных, а в Америке — для люда католического.

— Счастье людей в стекле и стали?

— Нет, вовсе нет. Счастье людей наступит, когда Британия сраная забьется на свой остров, боясь оттуда нос высунуть. И когда американцы из штатов соединенных забудут, что за их границами иные страны имеются. Когда жиды-торгаши и ростовщики людей грабить перестанут и когда протестанты богомерзкие, завидя честного христианина или даже магометанина, Иисуса Христа и деву Марию, не будут им в ножки кланяться.

— Даже магометанина? — очень удивился Николай, а Бенкендорф изрядно напрягся — он-то как раз протестантом и был. И поэтому я не сразу ответил Николаю, а сначала обратился к Бенкендорфу:

— Александр Христофорович, вы не волнуйтесь, я всего лишь повторяю слова пресвятой девы, а их нужно понимать буквально. То есть именно целиком, не опуская ни буквы. Жиды — не все, а лишь торгаши и ростовщики, и протестанты далеко не все, а лишь богомерзкие, кои составляют лишь малую долю от всех протестантов. Будет время — мы с вами все отдельно обсудим, причем обсудим обязательно, так как получил я от Девы и иные наставления, кои и в вашей работе оказаться полезными могут. А вам, ваше величество, я так скажу: пресвятой деве неважно, верят люди в Бога, Готта, Диоса или Аллаха, ибо имя — это лишь звук пустой, важно что у душе людской. И магометане так же, как и истинные христиане, почитают пророка Ису и мать его Мариам — но не все они не нарушают заповедей господних. Как и христиане, впрочем: поляки например — католики, по почти все они поражены грехом гордыни непомерной, а потому способствовать им в деяниях их — тоже грех великий. И, возможно, это имеет смысл обсудить куда как подробнее – но обсудим мы это потом, а сейчас я все же предлагаю вернуться к чугуну и стали. Поскольку чугун и сталь помогут России — и Аргентине с Уругваем и Парагваем — укротить англичан и американцев, да и прочих врагов истиной веры.

— Допустим, мы средства, на постройку заводов потребные, изыщем, — задумчиво произнес Николай, — но чем питать заводы сии? Рудники уже везде, где железо найдено, выстроены…

— Не везде. Есть прекрасные руды возле Кривого Рога, замечательные рудники легко обустроить у Старого Оскола, а про Сибирь с ее богатствами несметными я и говорить пока не буду.

— А это почему?

— Потому что пока в Сибирь дороги железные проложены не будут, богатства эти пользы державе не дадут: вывезти их оттуда не получится. Так что, думаю, возле Оскола нужно и рудник закладывать, и там же завод металлический ставить. Вот только уже не такой, как в Донецке или в Липецке…

— Вы говорите так, будто по завод в Липецке мы уже все решили, — хмыкнул Бенкендорф.

— Не мы решили, а судьба, мы же лишь предначертания ее исполняем. Так вот, на завод в Старом Осколе я предлагаю руководителем поставить полковника Любарского… к тому же — но это исключительно мое мнение — он заслугами своими давно уже и звание генерала заработал.

— Про звания — не вам решать, а господин Любарский нынче в России, если мне верно помнится, отсутствует.

— Так я нынче же за ним и отправлюсь… а про звания так скажу: я ему не то что генерала, я ему могу и звание фельдмаршала пожаловать, фельдмаршала Аргентины, Парагвая и Уругвая. Могу, но не хочу и не присвою, — быстро уточнил я, увидев, как дернулся император, — ибо русскому человеку невместно иноземные звания носить. Даже и почетные… — похоже, я тут немного перегнул, но Николай, несколько секунд на меня пристально поглядев, похоже решил «не нагнетать»:

— И когда вы в следующее путешествие отправиться намерены? Господин Нессельроде сейчас готовит посольство российское…

— Посольство я не повезу, покровительница моя обидится. Изложу ее мнение в кратком пересказе: господин Нессельроде глуп и самоуверен, он отталкивает друзей России и пригревает ее врагов, и только его трудами Россия рассорится со всей Европой… и вступит в заведомо проигрышную войну с другими великими державами. Но тут опять скажу: Богородицу понимать нужно буквально, сего господина она лишь охарактеризовала, зла ему не желая. А вот… хорошо, что разговор зашел, а то бы забыл: есть в России студентишка по имени Александр Герцен, бастард купчины какого-то. Так вот, передаю слова пресвятой девы о нем, дословно, добуквенно передаю: для блага государства Российского не надо, чтобы сей человечек жил.

— Вы считаете…

— Я отнюдь не призываю вас брать грех на душу, да и дева Мария такого не желает. Но если вы, ваше величество, отправите его помощником секретаря в посольстве российском в Парагвае… нет, никто его убивать нам не будет, однако там он будет не жить, а существовать. И лично я думаю, что пресвятая дева именно это и сказала…

— Закончим на этом… с людьми отдельными. А когда вы, Александр Васильевич, думаете господина… генерал-майора Любарского в пенаты наши доставить?

— Точно не скажу: погоды для пути в Монтевидео не лучшие, но обратно я скорее всего менее чем три недели идти буду. То есть я надеюсь на это, но… яхтой-то не я управляю…

Спустя неделю я снова отправился в море, на этот раз, как и сразу после моего «попадания», один. Вот только сейчас путешествие обещало стать более легким: в Копенгагене и в Виго были созданы запасы дизельного масла, на Барбадосе меня ждали священники, готовые баки быстро пополнить, еще должны были (по крайней мере Ларраньяга мне пообещал в прошлый мой визит) топливные базы обустроить в Ресифи и Рио. И даже если обещания святые отцы исполнить не смогли — в первый-то раз я почти весь путь до Карибского моря до Монтевидео под парусами прошел. Причем без стакселей…

И получилось очень даже неплохо: сутки до Копенгагена, двое суток до Виго, пять — до Барбадоса. И еще неделя — до Монтевидео, это если считать с дозаправками баков: попики католические с промежуточными базами все, как и пообещали, сделали. Причем железяка вредным голосом сказала, что можно было еще на три дня путь сократить, но мне и на «средней» скорости болтанка надоела, и к тому же насчет двух последних дозаправок у меня ведь уверенности не было — а оставаться в океане без моторов в преддверии шторма какого-нибудь мне все же не хотелось.

В Монтевидео меня уже товарищ Любарский ждал. С проблемами в Кордове он вообще очень быстро разобрался: в принципе, нанятый немец «все сделал правильно», «неправильной» руда оказалась. То есть с большим процентом магнетита, и он в печи просто восстанавливаться не успевал, так что куски руды просто тонули в чугуне и его портили. Правда немец оказался толковым и сразу же, получив столь паршивый результат, печь выдул, так что к приезду Василия Васильевича домна стояла холодной, но вполне целой. И с горячим дутьем и местной рудой печь прекрасно заработала, а кауперы трудолюбивые аргентинские крестьяне под руководствои полковника Люьарского довольно быстро подняли. Потому что небольшие кауперы они ставили, но и домна сама была маленькой. То есть с моей (и с его) точки зрения маленькой, в восемьдесят кубов всего, но примерно таких в мире вообще большинство было (а в Донецке, как мне поведал Василий Васильевич на обратном пути, бельгийцами ставились чуть ли не самые большие в мире).

За то, что «новые знания» уйдут куда-нибудь в Европу или в США, я, например, вообще не беспокоился: аргентинцы (в особенности тамошние священники) немца пригласили довольно редкого, католического вероисповедания — а на месте ему быстро подсунули замечтальную подругу жизни — так что он стал уже вполне себе семейным идальго и даже ребенка успел завести. А уж условия жизни ему создали такие, что он подобных нигде в мире не обретет — и Любарский даже сказал, что если бы не строгий мой запрет, то он уде начал бы там строить и печь, подобную Донецкой. Ну а я ему в отместку сказал, что мы так срочно домой спешим, чтобы уже через год сделать Донецкие домны не «самыми большими в мире», а разве что «среднего размера»:

— Мне, господин генерал-майор, просто обидно, что в самой большой державе мира печи доменные не самые большие. Опять же, англичан на острове вчетверо против державы Российской меньше, а они уже вдвое против нашего больше чугуна выделывают. А так как рабочих-металлургов у нас острая недостача, то уж лучше печи побольше ставить и тем же коллективом рабочих больше чугуна варить. Я в вас верю, вы сможете печь поставить на двадцать пять тысяч футов… для начала.

— Ну… вы, граф, мне льстите.

— Отнюдь, мне дева Мария сама сказала, что если не Василий Васильевич, то кто еще?

— Дон Алехандро Базилио, мне тут в Америке довольно много людей говорили, что вы с пресвятой девой… говорите часто, советов у нее спрашиваете. Но как сие вообще возможно?

— Хотите сами увидеть? Пойдемте в рубку, она ведь оттуда яхтой моей управляет, там с ней проще поговорить получится. Ну, если все же получится…

— Я… Александр Васильевич, что-то боязно мне.

— А плыть на яхте, коей она правит, не боязно? Идемте. Так, садитесь вот сюда…

Мы зашли в зал управления и я ненадолго задумался: о чем бы железяку спросить? Но и спрашивать не потребовалось, железяка первая начала:

— Atención: se espera tormenta de fuerza cinco que comenzará en quince minutos. Te recomiendo que te abroches el cinturón. (*)

(*) Внимание: ожидается шторм пять баллов, начало через пятнадцать минут. Рекомендую пристегнуться.

— Santísima Virgen María, Vasily Vasilyevich Lbyubarsky está aquí conmigo (**) — ответил я.

(**) Пресвятая дева Мария, здесь со мной Василий Васильевич Лбюбарский

— Ya veo, te aconsejo que te abroches el cinturón. (***)

(***) Я вижу, советую пристегнуться

— Дева Мария, а можно по-русски?

— Ожидается шторм пять баллов, рекомендую пристегнуться. Шторм начнется через пятнадцать минут, ожидаемое время окончания — от двух до трех часов.

— Генерал, быстро в гальюн, а то в шторм тут хоть в штаны облегчайся: трясти будет не по детски. Если Дева предупреждает, то значит, пойдем поперек волн… вы такого еще не испытывали, так что послушайте моего совета. Только побыстрее, я за вами буду…

— Но вы… яхта ваша, вы идите первым.

— Я начало шторма переживу, не впервой, а вот вы… давайте, не задерживайте очередь.

— Какую очередь?

— Короткую, из одного меня — но все равно поспешите…

У меня было желание заставить железяку сказать что-то подбадривающее Василия Васильевича, но ему и услышанного хватило — тем более что он в качестве «средства от укачивания» захватил бутылочку белого рома, так что последующие три часа мы мило беседовали на тему строительства будущей домны. И ему очень понравилась идея изготавливать оболочку домны из стали — в принципе понравилась, в детали мы все же не углублялись, так как я его предупредил, что в металлургии практически не разбираюсь. А через три часа мы пришли в Рио (шторм при этом даже и не думал заканчиваться), я отправился договариваться насчет дозаправки баков, а товарищ Любарский продолжил дозаправку собственного организма. И о том, что на самом деле шторм закончился, когда мы уже к Ресефи приближались, он и не узнал…

Еще во время этой поездки я успел внимательно пообщаться с Ларраньягой, и мы углубленно поговорили на тему «завоевания мирового господства мирными средствами». То есть средствами сугубо торговыми, а так же о способах защиты этой мирной торговли от потенциальных (и вполне уже реальных) ее противников — то есть от англичан и американцев. В принципе, шансы у южноамериканцев были: в Британии людей имелось меньше пятнадцати миллионов, в США белых людей было в районе десяти миллионов, а в трех «объединившихся» уже странах народу было хорошо если два миллиона. Но пока морские коммуникации оставляли желать лучшего и любое именно военное вторжение можно было все же отбить. А с помощью торговли и сторонников южноамериканцев можно было немало привлечь — но привлекать было крайне желательно и новых граждан, в основном из Европы. Так что в основном мы обсуждали пути привлечения на юг потенциальных переселенцев и способы, какими ту же Аргентину можно было сделать для них более привлекательной, чем США. Способов было много, но ни один из них не мог быть реализован достаточно быстро…

— Дон Дамасо, я все же полагаю, что особо спешить не следует. А следует прежде всего четко определить, кого мы привлекать не станем.

— Я с огромным удовольствием выслушаю рекомендации девы… ваши рекомендации.

— Ну что же, приступим. Нам нужны люди, для которых наши страны станут по-настоящему новой родиной. И совершенно не нужны те, кто не захочет или не сможет принять наши обычаи и традиции. Мы же не захотим сами издавать новый Альгамбрский эдикт…

— Вы, как всегда, правы, но что делать там, где мы наладим свою торговлю и укрепим наше влияние? Ведь там уже довольно много…

— Ничего не делать. Вообще ничего.

— Вы не могли бы более подробно изложить слова Девы? Я понимаю, вы всегда особо указываете на то, что слова эти нужно воспринимать душой, но моя душа, очевидно, еще недостаточно чиста.

— Я не помню, кто именно сказал, что мысль изреченная есть ложь. То есть любые слова люди понимают по-своему, и посему нужно каждое произнесенное слово многажды продумать. А со словами её — тут еще сложнее, ведь каждый ее и слышит по-своему. Но с вами все проще: в диалоге мы всегда можем придти к полному пониманию услышанного, так что без спешки и суеты начнем: прежде всего нам следует на честно заработанные деньги приобретать земли в полном следовании законам владеющих ими стран. И там, не нарушая никаких законов человеческих, но руководствуясь законами божьими, мы должны будем проделать следующее… то есть я говорю о том, что я услышал…

Обратное путешествие заняло даже меньше времени, чем дорога до Монтевидео: до Кариб мы на моторе прошли, топлива вообще не жалея, а дальше пусть уже поколениями мореходов был проторен: по Гольфстриму да с попутными почти всю дорогу ветрами (ну и с моторами, конечно) мы чуть ли не за неделю до Копенгагена добрались, в Виго не заходя. И я во второй раз вошел на яхте прямо в Неву. Вошел, провел по каналу, пришвартовал ее напротив посольства… и, когда я вышел на набережную, что-то мне подсказывало, что это было мое последнее морское путешествие с железякой. Нет, совсем я с железякой расставаться не собирался — но куда мне ее теперь нужно будет спрятать… Мысли у меня были — но вот насколько мне их получится воплотить, было совершенно непонятно…

Глава 13

Вообще-то меня изрядно удивил подход царя к вопросам «индустриализации». Когда отечественные промышленники десять лет подряд сокращали производство чугуна и стали, он в эту сторону вообще не смотрел: ну, трудности у граждан возникли, пусть они с трудностями своими сами и разбираются. А когда казенный завод наглядно продемонстрировал, что у промышленников этих не трудности, в просто острый приступ жадности и нежелания тратить деньги на внедрение «передовых технологий», то он решил на промышленников этих далее просто не рассчитывать, а заниматься производством металла «своими силами». Сил, конечно, у него было немного — очень немного, но вот энтузиазма у этих сил стало хоть отбавляй: Николай объявил о «новой экономической политике».

Причем «политика» была простой, как три копейки: Николай просто «творчески развил» мои предложения по «экономическому принуждению» таких деятелей либо к развитию производства, либо к «добровольной» его национализации, выкатив на рынок «лишний» чугун по исключительно демпинговой цене. Но при этом он установил размер налогов на заводы, исходя из максимального размера производства, достигнутого каждым заводом в обозримом прошлом — и сразу более чем половине русских металлургов стало не по карману продолжать изготовление металла. Их заводы казна выкупала «по остаточной стоимости» (примерно половину таких заводов выкупало, а остальные владельцы передавали заводы в казну вообще «бесплатно», с зачетом набежавших долгов по налогу) — и на эти заводы немедленно отправлялись новые, уже «казенные» руководители (в основном из выпускников Кадетского горного корпуса), задачей которых была скорейшая модернизация возглавляемых ими заводов.

Правда избытка денег в казне все же не было, и задачки Николай этим офицерам ставил почти неподъемные — но именно что «почти»: после такой национализации металл у заводов приобретался казной по «старой цене». То есть предприятие вроде бы снова становилось конкурентоспособным, однако прибыль теперь не забиралась владельцами, а целиком вкладывалась в развитие. Должна была направляться, причем только в течение пяти ближайших дет, после этого срока «праздник невиданной щедрости» со стороны казны должен был прекратиться — но Николай надеялся, что за это время назначенные им управляющие справятся.

В принципе, он не очень-то и ошибался в плане возможностей: постройка «с нуля» одной башни каупера для небольшой домны кубов на восемьдесят обходилась в пределах шести-восьми тысяч рублей, мощной воздуходувки — тысяч в пятнадцать-двадцать. А это объем выпуска чугуна практически сразу удваивало: «стандартная» восьмидесятикубовая (если не в футах, а в метрах считать) домна после таких доработок вместо менее чем двадцати тонн чугуна давала уже под сорок в сутки, а если домна изначально было меньшего размера — то ее (в полном соответствии с указом Николая) просто сносили и на ее месте ставили новую, причем это уже делалось за казенный счет. А новую всегда уже было положено ставить не менее чем на шесть тысяч кубических футов (то есть по сто семьдесят уже метров), то есть такие же, как в Донецке. Но и это по деньгам было подъемно, постройка «просто домны» в основном укладывалась в двадцать пять тысяч полновесных серебряных рубликов…

Ну да, укладывалось, однако вопрос с производством металла на этом не заканчивался. Потому что большинство «старых» заводов сидели на весьма хиленьких месторождения руды и перерабатывали всю, которую успевали накопать крепостные рабочие. А когда производительность домны вырастала в два, а то и в пять раз, то ей руды уже просто не хватало…

Впрочем, офицеры (уже обычные армейские, которым Николай посулил быстрое повышение в чине) стали решать возникшие проблемы максимально быстро (хотя и очень своеобразно): например, в для национализированного заводика в деревне Ханино, который «раньше» выпускал примерно сто шестьдесят — сто восемьдесят тонн чугуна в год, солдатики посланного туда батальона довольно быстро отрыли сразу уже с десяток шахт, на который они же и руду стали копать. Самых примитивных шахт, для размещения которых Николай сразу «частично национализировал» и с дюжину поместий в тех метах, где местные кузнецы уже руду разведали и добывали ее в ими же вырытых «дудках», а для доставки ее на завод проложили и относительно приличные дороги — однако серьезным решением проблемы такую самодеятельность назвать было нельзя.

Хотя принцип «частичной национализации» меня и повеселил: указом Николая все «подземные богатства» были объявлены принадлежащими государству, а под шахты у помещиков изымались очень небольшие участки земли, причем «временно изымались»: все же руда в Тульской губернии была хотя и практически везде, но запасы ее воображение не поражали — и даже самая продвинутая шахта могла все ее доступные количества выгрести за пару лет.

Ну а побочным эффектом такого подхода стало то, что вокруг «старых металлургических заводов» с огромной скоростью стали исчезать леса: печи, чтобы они не развалились, топили даже тогда, когда руды для плавки металла не было — а ведь после модернизации угля они потребляли раза в два, а то и в семь раз больше, причем исключительно угля древесного: на коксе пока только в Донецке печи работали. Так что в любом случае заметного прироста выпуска металла не случилось — однако Николай понял, наконец, зачем нужны железные дороги. А первая — от Арзамаса до Кулебак — как раз к моему возвращению и заработала…

А еще начала довольно быстро строиться вторая, как раз от Донецка в сторону Липецка — потому что и в Донецке началось массовое производство стали, а новенький прокатный стан (только один, и куда как хуже работающего в Арзамасе) готовился к тому, чтобы производить рельсы.

То есть пока рельсы для новой дороги отливались из чугуна: сталь на заводе тоже уже делали, но с помощью описанного, по-моему, еще Жюлем Верном способом пудлигнования — и всю ее пускали на изготовление костылей: процесс-то жутко непроизводительный, много стали с его помощью не сделать. Но уже и к реальному производству стали «новым способом» завод тоже уже приступил. Причем там сталь стали делать по совершенно оригинальной технологии, так что я даже обалдел, когда узнал о достижениях отечественной металлургии. Там один горный инженер по фамилии Синицын решил посмотреть, что будет, если в пудлинговальную печь воздух тоже качать подогретый. Выстроил рядом с печьюминиатюрные копии кауперов, провел «натурный эксперимент», сам собой восхитился: в печи безо всякого перемешивания из чугуна получилась жидкая сталь, причем меньше чем за двенадцать часов (а двенадцать часов — это была стандартная продолжительность смены пудлинговальщика). Причем мужик с ломом за сутки из печи мог вытащить в среднем тонну «ковкого железа», а без такого мужика доработанная печь выдала уже больше пяти тонн, и не железа, а очень хорошей стали. Расплавленной, так что вытащить ее из печи у парня не получилось — и он помчался в столицу с просьбой о выделении средств на строительство такой же, но «качающейся», чтобы сталь можно было из печи по готовности просто вылить.

Правда, чтобы печь не погубить, парень приказал расплавленную сталь черпаками из печи вычерпать — и сталь по его приказу сразу заливали в формы, так что первой продукцией «новой технологии литой стали» у него стали подкладки под рельсы. И я предложил Николаю парню только за это орден выдать — а предложил я как раз на совещании, которое император собрал после моего возвращения на предмет обсудить простой вопрос «а что делать дальше». Потому собрал, что «прироста выпуска металла» в стране не получилось, и даже наоборот получился довольно резкий спад производства: все же больше трех десятков доменных печей просто уже разобрали, а новые еще не построили. Но и когда их построят, сильно лучше сразу не будет из-за отсутствия сырья…

— Ваше величество, ну что я могу по этому поводу сказать? Все, что я мог рассказать полезного, я рассказал… то есть про производство стали рассказал. А сейчас мы просто должны ждать, пока дороги рельсовые не будут выстроены, и по ним не повезут куда требуется руду и уголь с коксом. А пока таких дорог нет, нужно максимально использовать гужевой транспорт, и лошадки позволят стране железные дороги выстроить чуточку быстрее.

— Разве что чуточку, — недовольно бросил Николай, — а запустить выделывание стали по новому способу и колбах нам пока Александр Христофорович не дозволяет. Не пойму: на постройку забора вокруг завода такие деньги потрачены — а он все одно шпионов иностранных опасается. Может, напрасно?

— Правильно он опасается, ваше величество, очень правильно. Потому как сейчас иностранцу иному на завод и проникать нужды нет: он рабочим небольшую денежку посулит — и рабочие ему все сами расскажут.

— Так и потом расскажут, мы что, до морковкина заговенья ждать разрешения господина Бенкендорфа будем?

— Не будем, если рабочих верно поставим. То есть в положение их поставим такое, что любой рабочий за любые деньги не расскажет никому, чем он на заводе занимается и как.

— Виселицей что ли им грозить прикажете?

— Зачем виселицей? Я, как вы уже знаете, всегда стою за мирное решение любых проблем, ха экономическое, если хотите, решение.

— То есть вы просто предлагаете рабочим платить больше, чем любой шпион им посулить может? Да вы державу всю таким манером просто по миру пустите!

— Я прекрасно знаю, что лишних денег в казне нет и никогда не будет. Но и предлагаю я способы иные. Сколько у нас сейчас рабочих а Донецке на заводе трудится? Тысячи полторы, две?

— На заводе, если только тех считать, что через проходные внутрь доступ имеют, чуть менее двух тысяч человек, — ответил Бенкендорф. — Но вам-то что за дело до этого?

— Прикидываю, каковы окажутся затраты на создание необходимых условия для исключения позывов к шпионажу. Цемент у нас есть, стекло тоже есть, трубы… трубы там же и сделаем. У меня получается… вот, смотрите.

— Это что вы тут нарисовали?

— Дом. Простой дом, о трех этажах. Два подъезда, на каждом этаже в подъезде четыре квартиры отдельных. То есть в одном доме двадцать четыре квартиры, отдельных квартиры, со всеми удобствами. То есть с водопроводом, теплым ретирадником, кухней удобной… и, по моим прикидкам, дом такой выстроить встанет в пару тысяч рублей всего. То есть на одного рабочего прекрасное жилье обойдется в сто рублей, в на всех рабочих завода потребуется потратить тысяч двести.

— У нас нет лишних двухсот тысяч, — мрачно заметил Николай.

— Лишних — точно нет, а вот нелишние найдутся: завод уже выдает три миллиона пудов чугуна, а вскорости станет выдавать уже больше шести. По двадцати копеек за пуд — получается больше миллиона, из которых на оплату рабочим… Александр Христофорович, каковы нынче у рабочих зарплаты?

— Казна выплачивает до десяти рублей каждый месяц, в ассигнациях, — ответил до того сидящий молча с очень недовольным видом Егор Францевич Канкрин. — Это на каждого работника заводы выплачивать приходится, — уточнил он с таким видом, будто платил он из собственного кармана. Что, впрочем, было понятно: о казенном кармане Егор Францевич заботился как бы не больше, чем о своем собственном.

— То есть двадцать тысяч в месяц, двести сорок в год… чистая прибыль получается в районе восьмисот тысяч. Тратим из них двести, даже триста: там еще нужно будет выстроить школы, детские сады, больницы разные — но после таких затрат за год, много за два рабочий поймет, что позарившись на мелкую копеечку, он потеряет не только свободу — а на каторгу предателя отправлять нужно будет всенепременно, но и жилье как у господ почти, и возможность получить помощь медицинскую при болезни, и детей лишит шанса подучить знания и высокооплачиваемую профессию. Ну думаю, что таких идиотов много найдется.

— Одного достаточно будет, — недовольно пробурчал Александр Христофорович.

— А вот это будет уже вашей заботой, придется вам, точнее людям вашим, еще раз всех рабочих проверить, бунтовщиков потенциальных и излишне до богатства завистливых с завода заранее убрать. Но я пока даже не об этом говорю: как только Александр Христофорович скажет, что рабочие готовы за Россию и царя постоять, предательство изначально отвергая, то через пару месяцев будет завод выделывать не шесть миллионов пудов чугуна, а всего один — и в дополнение к нему пять миллионов пудов стали, которая нынче идет уже до рубля, а то и до двух ха пуд. С теми же почти затратами на выплаты рабочим.

— Вас послушать, Александр Васильевич, — с недоверчивой улыбкой произнес Канкрин, — так выходит, что мы многие годы просто наклоняться ленились чтобы с земли миллионы многие поднять.

— Вовсе нет, Егор Францевич. Многие годы наука еще не знала, как с земли миллионы поднимать, А когда наука до этого дошла… просто не сразу и не у всех людей знания эти появляются, а без знаний как догадаться-то, где денежки лежат? Тут думать долго нужно…

— А мы, по вашему мнению, думать уже и не способны, — Егор Францевич решил обидеться.

— Я так не думаю, а просто знаю, что у вас и иных дел больше, чем обычный человек исполнить в состоянии. Но вы и с этим справляетесь прекрасно, а я… Когда в море без любого дела вообще болтаешься месяцами, только думать и остается. А у меня на размышления такие за последние три года месяцев восемь уже получилось выделить. Да еще мне иные много чего подсказать успели. Я же не просто так ретирадники в каждую квартиру на плане нарисовал. Мне подсказали, что сей незатейливый уголок втрое уменьшает заболеваемость людей, в тепле нужду свою справляющих и чистоту в помещении с использованием всегда доступной в любых количествах воды поддерживающие. Если вы людей назначите статистику столь… забавную собрать, то и сами увидите: рабочий, живущий в доме с теплым и чистым отходим местом, за год по болезням работать не способным оказывается на две с лишим недели меньше, чем без подобного удобства. Но, что, пожалуй, еще важнее, жить он будет уже на пять-шесть лет дольше, что дает прибавку его труда уже на четверть практически против нынешнего положения.

— Это вам… Она сказала? — неуверенно поинтересовался Николай.

— Это мне сказал дон Альваро, который подобное в Монтевидео обустраивает. А его статистике верить можно: у него еще дед той же работой занимался, и отец всю жизнь. Хотя нет, этой статистике все же без проверки доверять не стоит: в Монтевидео зимы-то настоящей, русской зимы и не бывает, так что сколько народа заболевает, на морозе нужду справляя, он и знать не может…

— Мы, я думаю, статистике этого дона… — начал Николай.

— Альваро, — подсказал я, но Николай, взглянув на меня, поморщился.

— Мы этой статистике поверим. Егор Францевич, вы уж изыщите средства на постройку сих домов.

— Так получится, что подобное придется нам и на иных заводах обустраивать, а это в такие расходы… сначала посчитать нужно, я сейчас ответить не готов.

— Об иных заводах позже поговорим, — отрезал император, — когда увидим, как предложения графа в Донецке себя покажет. А насчет того, как быстро выделку чугуна в России восстановить, пусть генерал Любарский подумает… очень недолго.

Василий Васильевич, тоже приглашенный на «совещание по металлу» и до того молча сидевший, поднялся:

— Ваше величество, мне пока неведомо, о каких делах, от шпионов в тайне сохраняемых, тут говорили, а по чугуну ответить уже готов. В заводах, что чугун выделывать продолжают и недостатка в руде не испытывают, пока трогать ничего не надо. А в тех, где новые печи взамен устаревших ставить намечено, я бы предложил их строить самого нового образца, в стальных кожухах и размером в двадцать пять тысяч футов. И, пока постройка эта ведется, от заводов со старыми печами к новым дороги хорошие тянуть: как только новые печи заработают, старые на перестройку отправить, а руду и уголь с них по дорогам сим к новым печам возить. Для заводов уральских я на карте пути такие уже наметил, и если таким путем идти, то окажется, что уже следующим летом выделка чугуна на Урале вырастет более чем вдвое, а еще через два года один Урал будет державе давать не менее десяти миллионов пудов в год. А если дороги сии и дальше протянуть да завод новый поставить, то и вдвое против названного. Гора Магнитная из руды замечательной целиком сложена, и руды вей на весь Урал хватит на долгие годы…

Однако, посмотрев на Канкрина, Любарский решил на этом свое выступление закончить и, не дожидаясь приглашения от царя, сел на место. И, хотя Егор Францевич ничего на выступление Василия Васильевича вслух не сказал, дискуссия как-то резко завяла.

— Хорошо, я думаю, что на этом мы на сегодня закончим. Через неделю было бы неплохо мне иметь планы по каждому заводу, мы их с Егором Францевичем отдельно изучим… Спасибо, господа.

Когда все расходились, ко мне подошел Бенкендорф:

— Александр Васильевич, вы уверены, что выделение каждому рабочему квартиры отдельной не приведет к росту противоправных дел со стороны тех, кому это не достанется? Ведь если подобное дойдет до ушей хотя бы столичных рабочих…

— Егор Францевич в одном был прав: подобное нужно будет и на прочих заводах устраивать. Не сразу, но… а давайте пойдем куда-нибудь пообедать, и я вам расскажу, как потребность в деньгах на подобные строительства уменьшить в разы. Тут ведь главное — не давать всем всё сразу, а показать, что такое будет всем скоро доступно, то есть всем, кто работает хорошо и знания свои увеличивает.

— А вы уверены, что Россия сможет скоро такое проделать?

— Скоро, Александр Христофорович — понятие растяжимое. Но тут о сроках вообще речи не будет, иная засада ждет нас на таком пути. И вот как ее избежать… Вы все же столицу знаете куда как лучше меня, так подскажите, где два взрослых и не самых глупых человека могут посидеть, пообедать славно и поговорить часа два-три так, чтобы им никто не помешал. И чтобы никто даже не услышал, о чем они меж собой беседуют…

Бенкендорф город знал, и хорошо знал живущих в городе людей. Поэтому обедали мы с ним у него дома, на Морской улице, куда мы из Эрмитажа — то есть из Зимнего дворца, в котором было совещание — дошли пешком за пятнадцать минут даже никуда не торопясь. Ну что сказать, повар у него был отличный, итак что мне обед очень понравился. А потом понравился и ужин: разговор наш сильно затянулся. Да и вообще он закончился «на полуслове», просто Александр Христофорович сказал, что «так мы вообще ни о чем не договоримся». То есть мы и не договаривались, уже где-то через час после окончания обеда он с сильной досадой произнес:

— Возможно, граф, в ваших Аргентинах все эти предложения и имеют какой-то смысл, но в России они мне кажутся в принципе неосуществимыми. Вы просто не понимаете русских людей, вот что я вам скажу.

— Не берусь оспаривать ваши слова, но все же отвечу: люди — они везде одинаковые. И везде одинаково упертые, везде люди в большинстве своем просто не желают что-то в своей жизни менять, даже если и жизнь у них совершенно убогая. Но я одно знаю: если людей, хотя бы и насильно, поместить в условия гораздо более хорошие, чем у них было раньше, то очень скоро эти люди будут думать, что они всегда так жили и уже и дальше захотят жить так же. Единственное, им придется уже постоянно напоминать, как паршиво им жилось раньше, причем исключительно, чтобы они себе большего не потребовали. Человек ведь — скотина неблагодарная, но если из человека эту благодарность все же достать… Одна из первых заповедей пресвятой девы заключается в том, что люди должны благотворительность к ближнему проявлять, и не из-под палки, а по велению души.

— Много вы мужиков найдете, желающих по велению души ближнему помочь…

— Сейчас — очень немного найду, если вообще таковые изыщутся. Но я вот с чем согласен: если нынешних мужиков к благотворительности принуждать, то уже дети их, с младых ногтей подобную благотворительность видящие и буквально с молоком матери ее впитывающие — хотя бы и из-под палки — сочтут благотворительность к ближнему уже нормой жизни. Дайте мне десять лет — и таких детей уже будет во множестве, а через два поколения людей, иных принципов придерживающихся, все окружающие будут считать ненормальными и станут таковые изгоями.

— Все это лишь теории красивые, но сказки — они все такие. А жизнь — она совершенно иная, и мечтам бесплодным потакать не станет.

— А я, Александр Христофорович, снова повторю: мужик, получивший знания, в школе нормальной проучившийся семь лет, всего полезного сделает уже в сорок восемь раз больше, чем мужик необученный. И даже если ему, этому мужику, впятеро больше всего дать, то все равно выгода подучится невероятная. Я в принципе готов вам подобное живьем показать.

— Через семь лет? А дождусь ли я?

— Вы, как мне известно, довольно близки к императору. Попробуйте с ним договориться о том, чтобы он выделил мне, из казенных земель и с казенными же крестьянами, сотню тысяч десятин — и я вам покажу разницу уже через пять лет. Но вы и сей срок большим назвать можете, а посему предлагаю начать с малого: десять тысяч десятин, тысяча душ — не в собственность, а во временное пользование, и не с целью прибыль получить, а только для нужд демонстрации — и уже на третий год — это нынешний считая, который уже на селе уже, считай, завершился — я дам самые веские доказательства моей правды.

— Просимое-то получить труда большого нет, особенно если Егору Францевичу сказать, что все расходы на крестьян казенных вы на себя взять готовы. Но опасаюсь я, что все же душу мужика русского вы не постигли, а потому ждет вас одна лишь неудача.

— Ну а я так не думаю. И тем более не думаю, что мне уже по просьбе моей земляного масла их Баку десять бочек сюда доставили.

— А какое отношение масло сие к вашим сказкам имеет? Им, конечно, хорошо колеса смазывать…

— А вот этого я вас заранее говорить не стану.

— Удивляюсь я, на вас глядя: вы запросы выдаете… не то, чтобы непомерные, но более чем странные, а объяснять их вовсе не желаете. Так мы вообще ни о чем не договоримся!

— Тогда пойдем еще одним путем: через две недели, считая с этой минуты, я вам покажу совершенно новое изделие. Которое России за год принесет денег больше, чем все крестьяне Санкт-Петербургской губернии. И когда вы сами уверитесь в том, что эти слова мои окажутся истиной, то и все остальное вы мне постараетесь дать. То есть не вы, а император… и Егор Францевич, конечно.

— Ну… значит, разговор наш через две недели и продолжим, я вас правильно понял?

— Совершенно верно. Разрешите откланяться?

Глава 14

Керосиновая лампа произвела на Александра Христофоровича очень сильное впечатление. Ну то, что светила она ярко и красиво, тоже сыграло свою роль, но впечатлился он по иному поводу:

— Лампа ваша диво как хороша, но мне интересно, каким манером сия лампа доходу дать России сможет больше, чем вся губерния столичная?

— Саму лампу сделать, включая расходы на металл, стекло и работу, обойдется недорого, хорошо если в рубль она встанет, а если постараться, то и в полтину уложиться можно. Причем постараться явно стоит: мало кто за нее будет готов больше рубля платить.

— И где же здесь вы выгоды видите?

— Горит в ней выпаренная из нефти, что мне привезли, часть, именуемая керосином. Из двадцативедерной бочки нефти трудами самыми невеликими керосина добыть можно ведер, думаю, шесть. И вот если бутыль в два с половиной фунта продавать владельцу такой лампы за четвертак — а этого лампе хватит как бы не на месяц — то каждый покупатель лампы за год продавцу керосина доход принесет в три рубля. То есть бочка нефти принесет уже восемнадцать рублей.

— Вы такие суммы называете, что аж дух захватывает!

— А вы, Александр Христофорович, вспомните, как я просил Апшерон казенной собственностью объявить и землю там ни под каким видом людям не продавать и не передавать. Так вот, при весьма умеренных вложениях, я думаю потребуются суммы не более миллиона рублей…

— Да уж, миллион — вообще не деньги рядом с чистым доходом в восемнадцать рубликов!

— Так вот, вложив этот миллион Россия сможет там, возле Баку, добывать уже свыше двадцати тысяч бочек нефти… в день. Сами понимаете, при таких раскладах лампы керосиновые можно людям вообще бесплатно раздавать!

— Двадцать тысяч… по восемнадцати рублей… в день… — Бенкендорфа заклинило.

— Я же посчитал, в год получается сто тридцать миллионов. Неплохой приварок к державному бюджету, как вы считаете?

— Это… это… а как оттуда столько вывезти-то?

— А зачем, вы думаете, я тут с производством стали заморачиваюсь, дороги железные придумываю?

— Но ведь это очень далеко! И дорогу туда проложить — это же сколько времени потребуется!

— А вы очень спешите?

— Что? Я не… Нужно же немедленно об этом императору сообщить! Идемте быстрее! И лампу свою захватите! Хм… двадцать тысяч бочек… Ну что вы расселись? — А затем, глядя на мою улыбающуюся физиономия, он немного остыл и с сильным подозрением в голосе решил уточнить: — Вы это пошутить изволили?

— Разве что немного: я думаю, что при миллионных затратах и сто тысяч бочек в день добыть будет несложно, вот только на такое количество керосина мы нескоро покупателей найдем. Ну да ничего, постепенно и покупатели подтянутся…

— Александр Васильевич, мне ваши шутки кажутся все же…

— Да не шучу я. Александр свет Христофорович, не шучу! Вы уж меня за дурака набитого не держите, сами подумайте: я когда еще Николая просил Баку национализировать целиком?

— Что, извините, просили?

— Сделать неотторжимой собственностью Державы. Я уже тогда знал, какие деньги там в земле лежат, но пока не было у нас даже зачатков промышленности, способной помочь России те деньги поднять, я занимался промышленностью, а теперь время пришло копеечку-то поднять. Но вы лучше вот о чем подумайте: нефть — она ведь много где в земле водится, другие прознают, как из нее керосин получать — и доходы наши в десятки раз упадут. Так что вашему ведомству надлежит в первую очередь озаботиться тем, чтобы в Баку ни один иностранец не проник, да и людей туда на работу нужно брать… проверенных.

— Я… я понял, немедля этим и займусь. Только… Александр Васильевич, все же давайте к императору сначала пойдем. Думаю… знаю, что вы опять из своих средств добычу там поднять сможете, но ведь не дело, когда о державе Российской иностранец печется более, чем император. Да и деньги Россия на дело такое точно изыщет, надеюсь, что Егор Францевич под него и мать родную барышникам заложить без раздумий готов будет. Ну давайте все же навестим императора, а?

Николай оказался менее эмоциональным товарищем, и вдобавок гораздо более прагматичным:

— А вы, граф, говорите, что нефть сия во многих землях имеется, так не выйдет ли, что иноземцы ее тоже добывать во множестве станут и доходы наши до размеров ничтожных сведут?

— Ваше величество, пока у иноземцев нет должных технологий, чтобы нефть с выгодой большой получать, однако вы правы: немного лет пройдет — и они, если выгоду в том увидят, сами все придумают. Просто потому, что при верной постановке дела цена керосина за пару лет сведется к гривеннику, но не за пуд даже, а за фунт. А так как дело в Баку поставить быстро не выйдет, года три на построение всего нужного потратить нам придется, я хочу предложить простой способ показать им, что керосин мы им продавать будем хотя и с выгодой, но весьма скромной. И сделать так, чтобы любой иноземец своими глазами все процессы увидеть мог, машины руками пощупать… и решить, что выгоды в том большой нет.

— Это как?

— Тут неподалеку, возле Нарвы, в земле есть камень горючий, сланец. Надо очень быстро, еще до конца лета, заложить там шахту, завод выстроить, на котором керосин из камня этого выделывать будут.

— До конца лета завод?

— Ну, фундаменты до конца лета поставить нетрудно, а за зиму и все остальное поднять можно и летом следующим его запустить. Что же до шахты — там неглубоко совсем, ее к октябрю и в работу пустить можно успеть. Зимой вполне камень горючий в Петербург и на санях возить можно, а заводик опытный, где до пару пудов керосина в день их камня выделывать можно будет, я на Васильевском острове до зимы поставлю. Нам несложно все… кое-что потребное на Ижорском заводе мне вообще за пару недель изготовят, а прочее все — строителей-то в городе ой как немало.

— Из камня керосин?

— Ну, почти керосин, в лампе он гореть будет отлично. И по цене получится, если затраты на перевозку из Нарвы не считать, копеек в шесть-семь за фунт. Поэтому продавать его по гривеннику за фунт будет не в убыток, но и барыш любому купцу иноземному великим на покажется.

— Вот умеешь ты, граф, уговаривать! А во что заводик твой выйдет?

— Так сразу и не сказать, но, думаю, если не выпендриваться, то тысяч в двадцать, может в тридцать обойдется. А во что шахта встанет и большой уже завод — это я и посчитать не могу, поскольку никогда строками такими не занимался… здесь, в России.

— Давай тогда, граф, так договоримся: я тебе на постройку завода на остове Васильевском тотчас же даю пятьдесят тысяч серебром и отчета за потраченное спрашивать не стану. Шахту, где скажешь, я людей строить пошлю, пусть горные курсанты на живом примере опыта в работах инженерных набираются. Вот только об одном спросить хочу: а ты снова в свою Аргентину не убудешь? То есть без тебя-то люди дело сделать смогут, как ты тут обещаешь?

— Я, ваше величество, в ближайшие годы вообще никуда отъезжать из России не думаю, тут, сами видите, дел столько, что и за пять лет не переделать.

— И дела сии ты же и придумываешь. Мне давно уже интересно, откуда ты про недра наши столько знаешь? Александр Христианович сказал, что про нефть ты всё замыслил еще два года тому как, а ведь тогда ты в России и пары месяцев не пробыл…

— Я, ваше величество, знаю о недрах российских куда как больше, чем уже рассказал. И не только российских, мне известны богатства недр величайшие всего мира. Но рассказывать о них мне не велено, пока не станут они доступными для людей… пока не будут выстроены дороги к ним, машины для из добычи и прочее все, нужное, чтобы богатства сии людям на пользу добыты были. Так что, будучи русским по крови, желаю я, чтобы именно в России они пользу людям давали как можно быстрее — просто люди в большинстве своем пока сами сего не желают. Вот и приходится людей пинками к счастью загонять…

— А вы, граф, расскажите нам об этих богатствах, а уж мы пути к ним постараемся…

— Нет. Если о них раньше срока известно будет, до поднимать богатства эти будут уже иноземцы, а Россия от них защититься не сможет. И вообще, пока в России не будет миллионов ста жителей, трудно гарантировать, что страна за себя уверенно постоять окажется способна.

— Это Она вам так сказала? — осторожно спросил Александр Христофорович.

— И вам, Александр Христофорович, я рассказывать многое не стану. Ибо мысль изреченная есть ложь, а судить нужно не по словам, а по делам. Ну, примерно так…

— По делам… — задумчиво произнес Николай, — но, я вижу, завершения дел, предлагаемых вами, нам уж увидеть не доведется. Сто миллионов людей в державе, это же сколько лет еще пройти должно?

— Есть мнение, и не только мое, — не удержался я, — что увидеть такое вам весьма несложно будет. Нынче бабы-то за двадцать лет рожают детей по дюжине…

— И что? Вырастает-то сколько? Двое, редко трое…

— Ну давайте считать: если выживет из дюжины детей десяток, то… у нас… у вас в России людей полста миллионов, половина из низ — бабы. Половина этих баб фертильного возраста…

— Какого?

— Ну, рожать способны. И рожают. Так через двадцать лет уже держава прирастет… сто двадцать пять миллионов человек будет в возрасте до двадцати лет!

— А вы может знаете, как младенцев от смерти уберечь?

— Что-то мне подсказывает, что знаю. Не уверен, конечно, что десять из дюжины сохранить в живых получится, но если не попробовать, то и не узнаю наверное никогда.

— Ну, попробуйте. — Николай ненадолго задумался, а затем продолжил: — тут неподалеку, верстах в тридцати, деревенька имеется казенная, ведомства Санкт-Петербургской крепости. Душ нам, правда, всего с полста… по одной на миллион всех русских людей. Там младенцев, по рапорту крепостной комендатуры, в год не менее десятка рождается, сможете из них до лета следующего потерять не более двух-трех? Из затрат на сие в пределах рублей пяти на душу.

— Я попробую, но пока обещать не стану. И возьмусь за это уже по весне: сейчас все же с керосином из камня сланцевого все дела в порядок привести нужно. Хотя… сколько вы говорите, верст тридцать до деревеньки? Я тогда где-то через неделю и деревенькой займусь понемногу, но отсчет душ сбереженных начну все одно с весны.

— Договорились, вы тогда завтра в канцелярию зайдите, там для вас бумаги все приготовят…

Место на Васильевском острове мне Николай, конечно же, не выделил, но получилось даже лучше: он мне «под постройку заводов нужных» просто передал «в пользование безплатное» половину Крестовского острова, всю часть его к западу от Чухонской речки. А лучше получилось не потому, что «от царя подальше», а потому, что остров уже в черту города не входил…

Среди выпускников (и курсантов со студентами) Горного института (как уже, но не совсем еще официально именовался Горный кадетский корпус) я, оказывается, уже некоторый авторитет приобрел. Но важнее всего, что этот (очень странный) авторитет я приобрел у директора этого корпуса генерал-майора Карнеева, после разговора с которым у меня исчезли вообще все проблемы с поиском рабочих на стройку — и даже с поиском инженеров-строителей. А русские горные инженеры оказались такими искусниками!

Мне, откровенно говоря, до «сланцево-керосинового заводика» было примерно как до нынешнего масляного светильника. В смысле, до лампочки: выстроить большой сарай с печкой, в которую можно запихнуть пару стальных реторт — тут дел было недели на две. Но обзавестись собственной (ну, хотя бы относительно собственной) и очень специфической недвижимостью мне уже очень сильно хотелось. Потому что яхта — она все же не вечная, и особенно она не вечная на морозе (все же ее под Карибский климат строили). Две зимы она как-то продержалась, но в Ревеле и морозов серьезных не было никогда, и печка… в смысле дизель-генератор без останова там молотил и приемлемую температуру поддерживал. А в Питере зимой бывает уже совсем холодно, и мне очень хотелось яхту закатить в отапливаемый эллинг.

И это даже не особо и сложно было — если бы эллинг подходящий нашелся бы. Но засада заключалась в том, что я даже знал, как мачты с яхты снять — но еще вернее знал, что обратно я их уже никогда не поставлю. Потому что внутри этих мачт было очень много всего понапихано, одной проводки я уж не знаю сколько… в общем, мне требовался эллинг высотой метров так под пятьдесят: я же и саму яхту собирался из воды достать.

А когда я в разговоре с Карнеевым как-то мимоходом пожаловался на полное отсутствие необходимого мне помещения, Егор Васильевич тут же мне предложил его самому и выстроить. То есть я там должен просто сбоку постоять и с важным видом приговаривать «Гут, гут, дас ист фантастишь», а специально обученные постройке разным (в том числе т морских) сооружений мужики под руководством целой толпы тоже не самых ленивых курсантов и студентов мне нужное помещение выстроят. Причем предложил он мне это лишь тогда, когда я упомянул, что под строительства всякого мне выделили именно Крестовский остров: в Петербурге-то высокие здания строить запрещалось, а остров этот — вообще ни разу не Петербург!

В общем, проект эллинга, в который яхта вместе с мачтами поместится, мне горные инженеры уже через неделю принесли. Хороший такой проект, мне он даже в чем-то понравился, особенно тем, что закончить стройку они обещали уже к началу декабря. Но когда эти исключительно творческие личности назвали цену воплощения проекта в камень, я лишь крякнул. И задумался, ведь яхту-то прятать от морозов обязательно надо!

Но если русские инженеры — великие искусники, то я и не лыком шит, так что, подумав денек над предложенной мне идеей возведения очень высотного здания, я прямиков отправился к уже апостольскому викарию Пастору. А от него — прямиком в Стефану Васильевичу Глаголевскому, работавшему в это время митрополитом Серафимом. Должен сказать, что Пастор оказался человеком менее прижимистым: когда я назвал сумму в триста пятьдесят тысяч рублей, он лишь поинтересовался, отгружать ли такую кучу серебра мне сразу или я частями деньги заберу. А вот Серафим начал котевряжиться и согласился вступить в «долевое участие» лишь тогда, когда я сказал, что «в Пастор вообще полмиллиона уже денег дал, и мне их уже почти хватит с учетом того, что император мне выделил, но обидно будет, если православию лишь малая доля останется». В принципе, я его даже не обманывал (ибо митрополитам врать, как и любым другим людям) — грех, а Пастор действительно сказал, что если указанной семы не хватит, то он еще полтораста тысяч быстро соберет. И ему было с кого собирать: Николай, поляками очень недовольный, главным католиком столицы как раз Пастора и назначил, за что тот почти сразу апостольским стал (то есть, на деньги Ватикана, епископом неканонической территории католической церкви). А так как назначение это было проведено текущим папой, то все католики, в России проживающие, формально становились прямыми подчиненными Пастора, а среди поляков все же богатеньких буратин было достаточно…

После моих «дополнений к проекту» крякнули уже русские инженеры — но от слов своих отказываться не стали. То есть от обещания стройку в декабре закончить, а уж сколько и кого они там напрягали, чтобы все нужные материалы на остров доставить и их в должном порядке разложить, я уже и не интересовался. Однако мастерство их оценил: уже в началу октября на острове стоял довольно большой деревянный эллинг с слипом, по которому яхту можно было внутрь затащить, а для мачт в крыше эллинга предусматривались широкие прорези, которые можно было в крайнем случае и брезентом закрыть. На а каменное здание очень быстро поднималось вокруг этого сарая.

Ну а «завод по переработке сланца», причем тоже сразу каменный, а не деревянный, за два месяца поднялся у другого конца Чухонской речки, а паре километров от эллинга. К концу октября туда доставили с Ижорского завода сразу четыре стальных реторты для перегонки сланца, лебедки, с помощью которых эти реторты могли быть поставлены в печь, оттуда вытащены, повернуты, чтобы из них высыпать уже переработанный сланец и засыпан новый. Все это в начале ноября было смонтировано и четырнадцатого ноября я торжественно разжег печку. Порадовался тому, как хорошо поперла сланцевая смола в холодильнике… а потом пошла уже настоящая работа.

Из тонны сланца получалось примерно двести двадцать килограммов смолы, после ее повторной перегонки удавалось уловить килограммов семьдесят жидкости, в принципе уже годной для использования в керосиновой лампе. То есть она горела, и горела ярко — однако воняла лампа при этом ужасно. И я очень хорошо знал, чем она воняет — это знал каждый советский человек, хоть раз прошедший по железной дороге с деревянными шпалами, так как запах креозота забыть невозможно.

Так что дальше началась «прикладная химия» из курсе средней школы. Фенол (и феноляты) хоть плохо, но в воде растворяются — однако растворяются они все же хреново: мне с помощью водоочистки удалось получить примерно поллитра не особо вонючего керосина где-то дня за три напряженной работы по взбалтыванию бутылей. И хотя бутылки тряс не я, до меня дошло, что таким образом продукт в промышленных масштабах получить не выйдет. Зато повторная перегонка продукта с отсеканием примерно трети остатка дала очень даже удовлетворяющий меня результат, а повторение этой процедуры показало (уже в первых числах декабря), что из тонны сланца довольно легко получить полсотни литров очень даже приличного… нет, все же не керосина, но топлива для керосиновой лампы.

И после этого завод, наконец, заработал — а в Данциге открылась русская императорская лавка по официальным названием «Русский торговый дом», в котором продавались керосиновые лампы и продукт сланцевого завода (в розлив). То есть можно было этот керосин и в жестяной круглой канистрочке купить, и за канистру с покупателя еще рубль серебром брали — но так как пятилитровая канистра стоила самую малость дешевле ее содержимого, народ все же предпочитал брать товар в свою тару. Но — предпочитал: качество производимого светанемцы оценили необычайно быстро. И, в общем-то, довольно умеренную цену получаемого освещения: литра хватало примерно часов на сорок-пятьдесят горения «стандартной» десятилинейной лампы, а пятилинейная горела уже вдвое дольше (хотя и менее ярко).

Только вот императора беспокоило то, что мощности заводика на Крестовском острове вполне хватало для обеспечения зарубежного спроса (в столице пока пользователей ламп было довольно немного, а на остальной территории страны их и вовсе не было). Впрочем, он и сам прекрасно понимал, что горячку пороть не стоит и рекламу массовую запускать явно рановато, ведь спрос придется удовлетворять — а пока и нечем. Зато очень неплохо получилось удовлетворить любопытство буквально прибежавших в Петербург после открытия лавки в Данциге британцев: я их лично на завод сводил, всё там показал, пожаловался на ленивых мужиков… ну и про патент на лампы намекнуть не забыл: император этим вопросом отдельно обеспокоился и запатентовал керосиновую лампу сразу в десятке стран. То есть везде, докуда успели доехать или доплыть посланные им курьеры…

Курьеры и до Англии добраться успели, и не только курьеры: в Лондоне тоже «императорская лавка» открылась. С небольшим скандалом, но все же у Николая ее открыть получилось. А скандал вышел из-за того, что товар туда на русском корабле доставили. Но в Британии был очень интересный закон, по которому товары иностранного происхождения в Англию могли доставлять исключительно английские же корабли. То есть товары, которые купцы приводили из своих стран, эти купцы имели право и на своих судах доставлять, но товары, в третьих странах производимые, им ввозить запрещалось — а по поводу керосиновых ламп и железных канистр с керосином британцы просто не поверили, что их в России изготовили. Ну не может же совершенно лапотная Россия столь изысканный механический прибор, как регулятор фитиля, изготовить!

И я подумал, что Николай Павлович, пообщавшись со мной некоторое время, заметно осмелел — по крайней мере в отношении англичан: он отправил английскому королю письмо с вопросом, воспринимать ли заявление английской таможни как пьяную выходку оборзевшего чиновника или как намеренное оскорбление Англией государства Российского и его императора. Английский цари (в отличие от меня) знал в совершенстве — и Вильгельм под номером четыре в ответ прислал письмо с извинениями и сообщением, что оборзевший таможенник уже отправлен охранять интересы Британской Империи в Индию…

Мне удалось уговорить императора (Хотя, вполне допускаю, что он сам из меня выудил нужную ему рекомендацию) заложить сланцевую шахту под Сызранью: если керосин пойдет в столицу по Волге, меньше будет вопросом «а откуда он там взялся». Впрочем, на тамошний сланец у меня — в процессе выяснения, куда мы будем зарубежцам пальцем тыкать на карте, объясняя поступления ценного товара по Волге — возник еще один план на будущее, однако пока я его озвучивать не стал.

А озвучил кое-что другое, и вовсе не Николаю. И даже не Бенкендорфу, а вообще широким народным массам. Двадцать пятого декабря озвучил, когда Пастор пришел освящать новенький католический храм, а Серафим — чтобы церковь православная в хвосте у католиков не плелась — пришел освящать храм уже православный. И оба они на пороге этого храма встретились, и даже мирно поговорили о жизни…

За семьсот тысяч полученных от церковных иерархов рублей я всего лишь построил эллинг для яхту. Восточная часть которого представляла из себя православную церковь, западная — католическую, а посередине, отстоящая от обеих «церквей» на пяток метров и огороженная чугунными литыми решетками (чтобы никто руками яхту мою не лапал) стояла на специально изготовленном стапеле «Virgen María». Но так она там стояла, что все, начиная с палубы яхты — то есть всб ее наружную роспись — было хорошо видно почти с любого места обеих храмов. Ну а чтобы попы друг другу особо не мешали в процессе чтения проповедей и молитв, большая часть пространства между храмами была закрыта тяжелыми бархатными шторами, практически полностью перекрывающими звук, доносящийся из соседнего зала.

А еще говорят, что программисту в девятнадцатом веке работы не найдется. Нагло врут! Я, спины буквально не разгибая, три месяца провел за компом, отлаживая очень непростые программы. Но зато когда священники приступили к таинству освящения церквей своих…

Прозрачный телевизор — он прозрачный когда выключен, а когда на него подается изображение, то он становится не очень-то и прозрачным. Ну да, картинку можно с двух сторон смотреть… но если к вопросу подойти с должным тщанием (и знанием, как управлять компьютерной графикой), то вполне возможно ненужную часть изображения «не засвечивать». И в полумраке церквей, освещенных лишь многочисленными свечами (окна ведь еще не были доделаны, а потому временно закрыты дощатыми ставнями) над кормой яхты собравшемуся народу явилась пресвятая дева.

Нужно очень хорошо знать оба языка, чтобы обеспечить «синхронность» мимики и звука, но для меня это серьезной проблемой не стало. Хотя, подозреваю, «железякина» латынь многим из собравшихся в храме католиков была и не очень понятна. Зато ее же русский народ безусловно понял — а у Пастора, как я понимаю, шансы на папство стали совсем уже неиллюзорными, ведь кроме обычных прихожан в храм и больше сотни разнокалиберных католических священников пожаловали. А у Серафима появились шансы и патриархом стать, ведь пресвятая дева отдельно поблагодарила каждого из попиков (на своей половине эллинга), особо подчеркнув их выдающийся вклад в дело донесения до прихожан слова божьего. Еще железяка простыми словами пояснила, что ей абсолютно безразлично, к какой церкви принадлежит верующий христианин, мимоходом заметила, что и магометане почитают деву Марию и Иисуса Христа не меньше, чем верные христиане, а что они называют их другими словами, то ей, Мадонне, это вообще безразлично ибо она все языки человеческие знает и уважает. Для собравшихся в православной части она отдельно указала на великие заслуги императора Николая и необходимость следовать его распоряжениям (а католическая часть аудитории в это же время слышала «легкую критику польских ксендзов, погрязших в грехе гордыни и алчности), ну и под конец, заметив, что яхта еще послужит распространению слова божьего во многих местах, лично освятила оба храма и на этом спектакль закончила. Все же беспроводные колонки позволили железяке провести спектакль на двух разных языках одновременно и трудности с восприятием 'новой информации» только у меня, слышавшего сразу оба «выступления», возникли. То есть просто неприятно было эту какофонию слушать.

Что же до меня… железяка как бы мимоходом намекнула, что Александр Васильевич (это тот, который на носу яхты примостился) под ее неусыпным присмотром занимается нанесением непоправимой пользы всем истинным почитателям господа нашего к его советам тоже стоит все же прислушиваться, но к лику святых она меня причислять все же не стала. Я подумал, что и двух прижизненных практически святых (то есть Пастора и Серафима) будет достаточно. Но, похоже, я все-таки просто не допер, насколько здесь и сейчас религия действует на людское сознание. А ведь Николай тоже на освящение этого удивительного храма пришел. И пришел он сюда не один…

Глава 15

Вообще-то железяка похвалила меня, любимого вовсе не для царя, я вообще не ожидал, что он на церемонию заявится. Но я заранее притащил на это торжество пятерых мужичков из переданной мне «на опыты» деревушки Лепсарь, и после такого упоминания я искренне надеялся, что мои указания по нанесению себе благоденствия деревенские теперь будут выполнять почти безропотно. И эта цель была полностью достигнута — в чем я убедился, приехав через пару недель в деревню, но воздействие на «правящую элиту» такого выступления я точно не планировал.

Впрочем, эта самая «элита» тоже была не лыком шита: оказалось, что даже в суровое зимнее время властями была налажена неплохая транспортная связь между разными населенными пунктами по морю. По замершему морю, и осуществлялась эта «связь» с помощью буеров. Оказывается, только в Кронштадте этих буеров уже имелось десятка три, и экипажи на них имелись подготовленные — так что почти каждый день из Нарвы в столицу доставлялось тонн по пятнадцать сланца. И у меня потихоньку складывалось впечатление, что уже к весне производственные мощности заводика не будут поспевать за спросом только внутренним, а уж об обеспечении экспорта и говорить было смешно. При том, что первые поступления нефти из Баку ожидались хорошо если в начале августа…

Но мне и без этого (то есть без бесполезного сжигания ценного топлива в осветительных приборах) керосина не хватило бы уже осенью, потому что русские инженеры и офицеры, подгоняемые пинками самодержца Российского и собственным любопытством, уже сделали очень крупный шаг в направлении гарантированного обеспечения продовольственной безопасности страны: пятеро таких деятелей (три все же инженера и два офицера) смогли воспроизвести мотор, который крутил генератор яхты. Я же приволок («на крайний случай») их Уругвая паровик, который должен был в этом самом случае крутить аварийный генератор, а когда яхту затащили в эллинг, провел полную профилактику штатного двигателя — а эти товарищи с огромным любопытством смотрели за тем, что я делаю. Посмотрели, вопросы разные позавадали…

Ну, допустим, насос-форсунку я им лично сделал, на своем универсальном станочке. Четыре таких форсунки. А все остальное они уже «сами сделали» — то есть детали мотора под их руководством изготовили самые лучшие работяги с Ижорского завода. И не самые лучшие — тоже: для отливки чугунных заготовок цилиндров во вращающейся форме требовалось эту форму все же вращать, и занимались этим как раз «непрофессионалы». А профессионалы эти заготовки превратили в рабочие изделия, я применением самого примитивного инструмента и самых изощренных выражений Великого и Могучего. То есть они превратили их в очень даже качественные заготовки, так как точить чугун им было просто нечем, так как нужных сталей не было для изготовления резцов, способных с чугуном хорошо справиться, а вот потом…

Потом доводить «почти готовые цилиндры» до совершенно готового состояния тоже им пришлось: я работягам выделил из моих запасов целых два твердосплавных резца. И они их даже умудрились в процессе работы не сломать — а у меня появились очень интересные предложения к Петру Григорьевичу. То есть эти предложения оказались для него чрезвычайно интересными: все же родоначальник порошковой металлургии был не особо доволен, что технология его используется исключительно для изготовления обычных монет. То есть не совсем обычных, но все же.

Поэтому я пригласил Соболевского (а вместе с ним и одного «физика» по имени Василий Владимирович Петров) и провел с ними очень интересную беседу. «Физик» Петров был личностью на самом деле легендарной: он еще во втором году (тысяча восемьсот втором!) первым в мире получил электрическую дугу и подробно расписал, как она может быть использована для освещения. На самом деле всерьез его именовать физиком было бы неправильно, он в медицинской академии преподавал эту самую физику и математику, но и в химии он поработать успел очень даже неплохо. Ну, времена такие были: каждый настоящий ученый занимался буквально всем — ну а чем он на хлеб с маслом зарабатывал, чаще всего со знаниями и опытом его никак не соотносилось То есть почти никак — все же после того, как «матушка Екатерина» покинула бренный мир, откровенных шарлатанов в русской науке стало гораздо меньше и правительство деньги все чаще платило на работу, которую люди делать все же умели. Однако в организованной мною «электротехнической лаборатории» восемь человек из восьми были как раз учениками Василия Владимировича и выпускниками Императорской медико-хирургической академии. И людей лечить (и даже резать не до смерти) эти товарищи умели, но в электричестве они разбирались на порядок лучше, чем в человеческих организмах… хотя и там, и там общий уровень знаний был таков, что даже я мог бы стать профессором всех наук одновременно. Ну, в целом — а в той же порошковой металлургии я даже близко не смог бы сравниться с Соболевским. Жалко лишь, что Соболевских и Петровых в России по пальцам одной руки можно было пересчитать…

Но моя идея очень понравилась семидесятилетнему Петрову, и он под решение этой задачи подрядил еще с полдюжины своих учеников. А товарищ Бенкендорф — после того, как я подробно рассказал ему, что в результате хочу получить — начал срочную подготовку сразу двух дюжин уже своих офицеров, и работники «тройственного Южноамериканского посольства» (Парагвай уже официально присоединился к этому «союзу») получили новый стабильный источник дохода: за каждый урок испанского языка им платили по полтора рубля серебром.

Ну а я, раздав задачки людям, которые просто мечтали их решить, занялся уже делами деревенскими. Лепсарь была деревенькой небольшой, в ней проживало менее полусотни крестьян (если только мужиков считать), аналогичное число баб и примерно с сотню детишек в возрасте до двенадцати лет. Занимались они больше огородничеством, хотя и старались хлебушек тоже выращивать (впрочем, без особого успеха), лен растили, скотинку держали… немного скотинки, на деревню приходилось четырнадцать очень худосочных лошадок, три вола (для пахоты) и с десяток коров, на которых даже смотреть было жалко. И основным продуктом питания бедолаг была репа, иногда разбавляемая ячневой кашей со ржаным хлебом, а из «покупных продуктов» в деревне бывала (не особенно часто) лишь гречневая каша. И при этом земли к деревеньке было приписано почти пять тысяч десятин — однако четверть этой земли занимало какое-то средней паршивости болото (то есть даже торфа в нем было не очень-то и много), а половину — не оставшейся, а всей земли — занимал лес. Тоже так себе лес, в мое время такие называли чернолесьем, но этот лес в рационе мужиков тоже учитывался: грибы в тех краях не игнорировали.

Однако чернолесье — чернолесье и есть: грибов, годных для сушки, было немного, в тех, что под засолку годились, крестьяне вообще не брали. Просто потому, что соли не было. Да, убогонькая была деревня, особенно, если учитывать, что в ней и домов-то было всего девять штук. Но это дело поправимо, и для начала я привез в деревню кучу высокотехнологичных средств производства. То есть полсотни лопат стальных, полсотни топоров, полсотни кос, пять пил модели «Дружба-2», специально изготовленных на Ижорском заводе по моему «чертежу», все это «богатство» раздал мужикам и поставил перед ними «очередные задачи» совершенно несоветской власти. Простые задачи, и первой — на зимний стойловый период — была задача «изрядно почистить лес».

То есть я-то знаю, что под словом «чернолесье» официально понимается нечто другое, но в моих краях этим словом называли сорный смешанный лес из ольхи, черемухи, кустов всяких бесполезных — и я распорядился всю эту «сорную» растительность извести. Причем не просто вырубить, а вырубить, притащить срубленное в деревню, попилить-порубить на дрова, сложить в удобные кучи. При этом особо указал, что чем больше таких дров (в основном, конечно, хвороста) народ истратит на собственное отопление, тем будет лучше. Но всю золу, которая останется посоле сжигания этого древесного мусора, нужно будет сложить в короба для последующего использования.

При этом категорически запрещалось вырубать березы, дубы, сосны и елки. Я подозревал, что когда-то здесь был лес совершенно нормальный, но когда рядом стоит огромный, почти полумиллионный город и город этот полностью отапливается дровами, то леса как-то быстро заканчиваются. А у меня всегда было убеждение, что если «сорняки» в лесу вырубить, то нормальные деревья будут расти гораздо быстрее. То есть это было мое личное убеждение, за верность его я поручиться, конечно, не мог, но когда в далеком детстве на вырубке я просто посеял полсотни желудей, всего через пять лет я лично — и с огромным удовлетворением — смотрел на молодые дубы, а вот все мои попытки насадить благородную культуру в именно «чернолесье» вообще ничем не окончились.

Впрочем, эту работенку я мужикам поручил вовсе не в заботе о лесах. В марте, когда снег уже начал таять, я снова наведался в деревню и озвучил следующее задание: на огороды, которые мужики собрались засаживать репой, я приказал натаскать торфа с болота. Их расчета по одному ведру (точнее, по одной «вот такой корзине») на квадратный аршин. И не просто натаскать и в землю его высыпать, а в каждую корзину торфа добавить по крынке золы, тщательно золу с торфом перемешать — и после этого уже его на огороды заносить. Еще я приказал в земле на огородах закопать весь накопившийся за зиму навоз, а кроме традиционной репы я распорядился еще и картошку посадить (картошку я не захватил, но пообещал к посадке ее привезти), морковь и лук репчатый. С луком оказалось все довольно просто, я целый мешок лука-севка в Петербурге на рынке купил…

А в качестве дополнительного задания я распорядился выстроить большой навес (шагами отмерял участочек соток в пять), крышу навеса покрыть камышом с болота, а когда землю станет возможно копать, то набрать глины и налепить «вот таких» кирпичей. Для кирпичей я даже несколько железных форм с собой притащил и показал, как в них лепить так называемый «прессованный кирпич», используя пока вместо глины снег. И показал, как кирпичи на просушку складывать нужно. А затем сообщил, что к следующему приезду я особых достижений в плане кипричелепки ждать от мужиков не стану, но вот к концу весны под навесом уже высушенных кирпичей должно лежать «вот столько» (указал себе по грудь) — и уехал искать картошку.

То есть уехал я, конечно, вовсе не за картошкой, а просто в город: в такой деревне лично мне даже на одну ночь останавливаться было страшновато. Да и народ в деревне жил, как оказалось, нерусский (хотя и православный, а половина местного населения и по-русски вполне сносно разговаривала), так что чего от них ожидать, я вообще не представлял. А береженого, как известно, и… дева Мария в основном, но именно бережет.

И всячески о береженном мне заботится: например, теперь для поездок я совершенно свободно получал тройки (те самые, с бубенцами), а при поездках в Лепсарь меня сопровождало шестеро казаков, ведущих в поводу сменных лошадей для этой тройки. То есть они — эти шестеро — не рядом со мной ехали, а выезжали заранее, организовывая смену лошадей воле деревушки Румбалова, то есть буквально на полпути — так что дорога до Лепсари у меня занимала буквально пару часов. Зимой занимала, про лето я пока еще не задумывался…

Но это я не задумывался, а вот мудрый товарищ Сталин… то есть Император Всея Руси задумался. И надумал кое-что очень интересное (хотя мне показалось, что слова, которыми императора награждали отдельные офицеры, до меня доносились аж из Донецка): с наступлением холодов все уже проложенные чугунные рельсы с тамошней дороги сняли, Кувалдами их поломали, чугунный лом весь гужевым транспортом перевезли в Арзамас — ну а дальше все «пошло по плану». По императорскому плану: Николай, наверное, в школе арифметику хорошо учил, и быстро подсчитал, что из одного метра чугунного рельса получается три метра стального — а все прочее он счел «мелкими сопутствующими неудобствами». Откровенно говоря, я даже примерно не мог себе представить, сколько лошадей, саней и мужиков было задействовано в этой операции и во что мероприятие обошлось казне. Вероятно, в изрядную копеечку всё это влетело, Егор Францевич разве что не плевался, меня завидев…

А я, загнав компы яхты в режим гибернации, отправился изучать «современную Россию». Все же теперь у меня появились определенные основания думать, что без меня на яхту никто не полезет, а при отключенных компах, холодильниках и прочей электрики можно было напрасно мотор и не гонять. А посмотреть, как народ в стране живет, было необходимо: я же собрался ему радость наносить и счастье причинять — а как это сделать, если неизвестно, как сейчас люди без радости и счастья перебиваются?

Отправился я недалеко… то есть по моим меркам относительно недалеко: через Москву в Нижний Новгород и оттуда в Арзамас. Все же интересно было поглядеть, что там горные инженеры понастроили. И это путешествие, занявшее чуть больше месяца, натолкнуло меня на мысль, что сказки про строительство Николаевской дороги определенные основания под собой имели. Николай ведь не просто так весь чугуний из Донецка в Арзамас отправил, а для того, чтобы побыстрее рельсов для дорог железных наделать и эти дороги на пользу… железнодорожной промышленности запустить. То есть чтобы еще больше рельсов наделать и больше дорог понастроить — и первым делом он приказал выстроить дорогу от Арзамаса к Липецку — в котором уже летом тоже массово чугун должен был выпускаться. Ну как приказал: взял карту, взял линейку, провел линию между городами…

Прямую линию провел. А в Арзамасе мне пожаловались, что «есть шанс приказ императора не выполнить, поскольку по трассе дороги только через Мокшу нужно будет выстроить четыре моста, а народ со стройкой может в срок и не справиться». Я — чисто из любопытства — поглядел на карту с трассой и глубоко задумался: вообще-то с моей точки зрения там только один мост был нужен, а две излучины было легко и по суше обойти, отклонившись от «предначертанной прямой» на пару верст. А если от прямой этой отклонить трассу верст уже на пять, то количество потребных мостов на дороге сокращалось уже на семь штук — но строители «не смели» нарушить указания императора.

— Господа, вынужден вас сильно огорчить, — не удержался я. — Точнее, я буду вынужден огорчить императора: он-то думал, что указания дает людям разумным, а оказывается, указания его взялись исполнять люди, даже зачатками разума не отягощенные. Вы что, всерьез думаете, что его величество способен взором пронзать пространство и время, из Петербурга замечает любую канавку на пути в четыреста верст протяженностью? Он вас сюда и послал, чтобы вы сами на месте разобрались, где и как дорогу прокладывать сподручнее и быстрее, а не для того, чтобы вы ч выпученными глазами не задумываясь средства государевы в болотах и реках топили. Так что я прошу вас все же дорогу эту строить как надо, а с государем… я ему скажу, что вы, как люди неглупые и за державу радеющие, все тут делаете как лучше и дешевле. Кстати, а когда дорогу вам велено закончить?

Повеселили меня железнодорожники… хотя опыта-то сейчас вообще нми у кого не было, люди, даже в строительства обычных дорог прекрасно разбирающиеся, просто не понимали, как правильно строить именно железные дороги. Я с этими — очень даже грамотными — инженерами вдумчиво поговорил и узнал, что среди них царило убеждение в том, что по рельсам поезда могут ходить только прямо. Ну, как мог, это ошибочное убеждения я развеял и народ на стройке заметно повеселел. То есть руководящий состав повеселел, а как себя почувствовали те, кому предстояло копать и таскать, я и выяснять не собирался. Потому что точно знал: чтобы устроить себе райскую жизнь и валятся на травке, слушая свирель пастушков ни о чем заботы не имея, нужно вкалывать с утра и до ночи, спины не разгибая…

Обратное путешествие в Петербург у меня заняло времени побольше: все же март наступил, снег более липким стал — впрочем, тройки все же бежали довольно резво. И я дал себе зарок, что больше я гужевым транспортом пользоваться в жизни никогда не буду: провести три недели даже на ровной заснеженной дороге трясущейся как на вибростенде повозке было более чем грустно. Но пока иных средства передвижения нынешняя цивилизация не предоставляла, и приходилось пользоваться тем, что есть. Зато я довольно много узнал о том, как народ живет: вроде из окошка кибитки много и не разглядишь, но и увиденного мне вполне хватило. Настолько хватило, что я сильно засомневался в своей способности хоть что-то всерьез исправить.

Однако пытаться все же стоило: посетив после возвращения в Петербург Лепсарь, я заметил приличные такие изменения. В принципе, сама деревушка внешне изменилась мало, разве что возле домов появились действительно огромные кучи дров. Но вот физиономии у пейзан стали заметно более веселыми. Вероятно в том числе и потому, что я распорядился доставить в деревню пять пудов соли.

А на соль у Николая тоже появились обширные такие планы, да и не только на соли. Но с соли в основном все и началось: посланная Николаем после моего рассказа (хотя и очень неполного) о «богатствах земли Российской» экспедиция в Брянцевку шахту выкопала и до пласта соли докопалась. Место мне было по рассказам отца очень знакомым, а то, что местные казаки уже почти сотню лет там соль варили из нескольких соленых родников, рассказ мой сделало весьма правдоподобным, так что экспедиция туда была отправлена немаленькая. А теперь Николай отправил в Брянцевку сразу целый пехотный полк с задачей до конца лета наладить добычу этой самой соли — а парочка других полков в те же края была направлена «проверить иные рассказы Александра Васильевича». Например, рассказ о неплохом таком месторождении ртути…

Все эти «экспедиции» влетали казне в очень немаленькую копеечку, но Егор Францевич внезапно перестал на меня волком смотреть: завод Василия Ивановича Васильева наконец заработал — и тут же заработал кучу денег. Правда, не столько, сколько я в сердцах пообещал: в нас новая установка выдавала примерно сорок квадратных саженей стекла, а не двести — но сидевшие в Петербурге британские купцы этого стекла забирали столько, сколько им поставляли, и забирали его уже по пять рублей за сажень. А так как выстроенный приятелем Васильева содовый завод в принципе мог соды втрое больше производить…

Собственно, поэтому Егор Францевич и выворачивался наизнанку, изыскивая средства на постройку большой соляной шахты, на постройку железной дороги из тех краев в Москву и Петербург, на развитие металлургических заводов… Конечно, из воздуха денег он сделать был не в состоянии, но вот вытянуть деньги из людей, ими владеющих, он умел. И сколько-то денег (немного) он даже вытянул из великих князей (насколько я понял, взял у них беспроцентный кредит, что тоже характеризует его как очень грамотного финансиста), на эти — все же довольно скромные — суммы он за полтора буквально месяца вытроил и запустил уже в Нарве завод по переработке сланца, уже вся продукция которого потекла за границу. Строго формально, огромных доходов этот завод принести не мог — но он «готовил рынок» для бакинского керосина…

А я готовил совершенно другой «рынок». И, начиная с середины марта, с группой инженеров и офицеров занялся работой по пристройке изготовленного ими дизельного мотора. Потому что сланцевые заводы кроме горючей смеси для ламп и фенола выдавали относительно приличное дизельное топливо. Немного, по ведру на тонну сланца — но оно уже имелось, а когда его потребуется больше, то уже и бакинская продукция поступать начнет.

Пристраивать мотор мы стали на трактор. У меня, правда, вообще никаких знаний в области тракторостроения не было, но рассказать людям, как колеса с помощью руля поворачивать, я мог. И как мотором колеса крутить через коробку передач, тоже умел. А вот как подшипники смазывать и чем именно — это они уже сами придумывали. И идеи у них были весьма интересными — а я узнал, что в России касторовое масло уже в довольно приличных количествах производится. Причем и о том, как его сделать не смертельно ядовитым, народ уже знал и знанием пользовался…

Знания у народа-то были, но и много чего не было. Не было практически олова, совершенно не было вольфрама и кобальта, про молибден только ученые химики что-то знали. И почти про все остальное, для причинения счастья людям, лишь знали. Но некоторые все же «знали и умели» — и в апреле сразу четверо горных инженеров отправились в Великое герцогство, причем именно туда, где по моим данным было много цинка. Очень нужного мне цинка — потому что как радость людям наносить без него, я себе не очень хорошо представлял. И, похоже, так громко не представлял, что при очередной встрече Николай поинтересовался:

— Александр (переход на имя без отчества означал, что «император считает меня другом»), мне тут сказали, что вы желаете цинк выделывать в количествах весьма больших. Но почему-то никто мне сказать не может, сколько вам сего металла потребно и для чего, вы мне не откроете тайну сию?

— Отчего же? Конечно, открою. Для начала мне было бы желательно выделывать примерно миллион пудов металла этого в год.

— Ого! И зачем вам столько нужно-то?

— Не мне, а России нужно. А нужно это для того, чтобы народ счастлив был и здоров. Подробности вас прямо сейчас нужны?

— Подробности… а давайте вы их мне потом… просто покажите.

— Хорошо, но получится это, я думаю, только через год: раньше просто металла в количествах, для показа нужных, не успеют выделать. Вы годик потерпите?

Николай молча кивнул и про прочие мои хотелки расспрашивать уже не стал. Наверное, не захотел опять услышать такой же «уклончивый ответ»…

Глава 16

Нынешний мир отличался от того, в котором я родился, очень многим, но главным отличием была его «неторопливость». А куда торопиться-то тут было? Если между столицами при самой острой необходимости новости шли дня четыре, а на поездку в деревню за тридцать верст тратилось два дня (мой случай — особый, его можно вообще не учитывать), то стараться что-то сделать побыстрее вообще смысла нет. Ну и моя «тракторная бригада» никуда не спешила. То есть вообще никуда, и я уже начинал откровенно «вываливаться» из собственных планов. Или как там правильно говорить, «планы мои сдвинулись вправо», причем солидно так сдвинулись…

Ну а так как календарь листочки свои перекидывает невзирая на то, как там какие-то людишки суетятся (или не суетятся) и мне стало ясно, что трактор ну никак раньше середины лета не появится, то пришлось прибегнуть к откровенному читерству. Слава богу, что командир стоящего в Петербурге артиллерийского полка лично присутствовал на открытии двойственного храма, и мне даже особо договариваться с ним не пришлось: когда я изложил ему свою проблему… точнее, я даже до конца ее изложить не успел, а он уже предложил свою помощь.

В результате на пахоту в Лепсарь прибыли восемнадцать пар першеронов, которые обычно пушки по российским дорогам таскали. Причем восемнадцать лишь потому, что на Ижорском заводе мне больше плугов изготовить не успели. Хороших таких плугов, трехкорпусных, с поворотными лемехами — то есть они землю переворачивали в нужную сторону при любом направлении движения трактора по полю. Но так как трактора еще не было, плуги по полю таскали пары першеронов…

Хорошо так таскали: за десять дней было ими вспахано примерно двести двадцать гектаров полей. Еще гектаров сорок успели вспахать местные мужики: для них я на заводе заказал плуги попроще, однолемешные и без поворотного лемеха, а в качестве тягловой машины я им просто купил десяток обычных лошадей. Но не крестьянских саврасок, на которых даже дунуть было страшно, а вполне себе приличных коников, возможно даже битюгов — ну не разбираюсь я в породах тягловой скотины, но лошадки были большие. И — довольно дорогие, но чит есть чит, и я просто потратил в личных целях некоторую сэкономленную при постройке сланцевого завода денежку, ведь Николай сам сказал, что отчета за выданные им суммы не требуется…

Но сеялок у меня было всего пять штук (просто деньги все же закончились и больше их заказать не получилось), так что поля заметной частью засевали мужики «традиционным» способом. Сеялками только восемьдесят гектаров ржи было засеяно, а ячмень и овес местные мужики сеяли «по старинке» — и уже недели через две разница в технологиях стала видна невооруженным взглядом. Что, впрочем, меня вообще пока не волновало.

Но с окончанием сева я артиллерийских лошадок возвращать родной армии не спешил, они еще почти месяц у меня пахали: я подумал, что не просто же так наши предки придумали «четный пар», и могучие коники еще почти четыреста гектаров вспахать успели. Сожрав при этом овса больше, чем его даже чисто теоретически на засеянных полях вырасти могло…

Но лично меня поля беспокоили куда как меньше, чем огороды, а огороды в деревне получились знатные. Я на каждую семью отдельно отвел по полгектара земли именно под огороды, и мужики там корячились с утра и до ночи аж до конца мая. Потому что просто грядки обустроить на половине гектара… Хотя и это вполне возможно: мужиков (то есть «душ мужского пола») в деревне было под полсотни, а вот семей — всего двенадцать. И при такой плотнойсти пейзанского населения огороды можно было вообще лопатой за пару недель поднять, а им их ведь вообще коники вспахали — но без трудностей все же не обошлось. То есть я мужикам трудностей изрядно прибавил, а по ряду причин они даже толком отлынивать не могли.

Ну а «трудность», собственно, была лишь одна: я же приказал им в огородную землю на каждый аршин квадратный добавить ведро торфа — а это получалось на каждый огород по десять тысяч ведер. Ну семь, если дорожки между грядками не удобрять. Очень даже дофига, но никто же мужиков не заставлял торф из болота именно ведрами носить. А если пересчитать столько ведер в телеги, то тоже получается немало, семьдесят телег на участок, однако ведь торф из болота могут и бабы выкапывать, а для лошади с телегой пройти за день десяток километров более чем нетрудно.

Ну, я посчитал, что нетрудно, однако мужики, вероятно, считали иначе. И, хотя они действительно вкалывали как папы Карло, огороды они свои засадили хорошо если не две трети — а позже уже стало именно поздно что-либо сажать, хотя торф они таскать и не перестали, в расчете на будущий год, наверное. А детишки (и некоторые бабы, считавшиеся здесь «немощными») все это время лепили кирпичи…

Однако деревеньку-то мне Николай выделил вовсе не для демонстрации достижений сельского хозяйства, а с совершенно другой целью. И, скорее всего, хрен бы я этой цели достиг, если бы не Virgen María. А благодаря железяке, меня изрядно похвалившей, мне удалось и сразу пять коровок черно-белых приобрести за вменяемые деньги, и прочей скотинки. Но главное, мне почти все петербургские офицеры (то есть все, с кем я успел лично встретиться) с удовольствием присылали солдатиков для выполнения разных работ, да и сами помощь оказать не брезговали. Например, офицеры артиллерийского полка скатались аж под Псков и пригнали мне оттуда два десятка крестьянских душ мужского пола, причем с семействами.

Из-под Пскова мужиков они пригнали просто потому, что там крепостные буквально за гроши продавались, причем не только обычные мужики лапотные, но и «ценные специалисты». Например, мне достались два семейства «кирпичников» — то есть мужиков, умеющих кирпичи по-настоящему делать. Причем делать именно по-настоящему и по-псковски: кирпич в ямах они обжигали не на угле, а в основном на торфе.

Вот уж воистину: велика Россия, а столицу Петр поставил, выбрав самое паршивое для нее место. То есть с точки зрения стройматериалов: лес вокруг растет дрянной, известняков вообще хрен найдешь — так что пришлось стройки в деревне (силами, понятно, не мужиков, которые в полях спину не разгибали, а солдатиков) вести совсем уж допотопными способами. Про которые мне как раз мужики местные и рассказали. То есть я все же договорился со строителями, которые достраивали мой эллинг, что цемента они и для меня закажут — но его хорошо если на нормальный фундамент планируемого дома хватит, просто потому, что во всей столичной губернии цемент пока делался на крошечном заводике, что, собственно, и стало причиной того, что эллинг прошлой осенью не достроили.

А способ был прост: дети собирали огромными корзинами перловиц… то есть они из постоянно собирали, и обычно кучи раковин где-нибудь возле деревни просто так валялись. А собирали они их для прокорма кур: в каждом доме их по несколько штук держали. И летом, как я понял, их почти не кормили — но именно что «почти»: как раз детишки собирали в соседней речке перловиц и их порубленным мясом кур летом активно подкармливали, а еще раковины толкли и тоже понемногу в мелко нарубленный корм подсыпали. Но за долгие годы раковин набралось довольно много — и вот эти раковины мужики обжигали и получали таким манером известку. Которую смешивали с толченым кирпичом, золой промытой от щелока — и вот эту смесь в качестве цемента и использовали. Вежде использовали, где строились каменные (или кирпичные) здания — вот только в окрестностях таким манером ставились разве что церкви. Но это раньше только церкви, а у меня основная идея была другая. И где-то начиная с середины июня я ее начал воплощать.

Для воплощения я попытался найти в Петербурге какого-нибудь архитектора, но мне с этим не повезло: как только я начал в столице людей расспрашивать, где можно найти недорогого архитектора, ко мне просто приехали три офицера-сапера с ротой солдат и всё, что мне оставалось делать — так это указать им где я собираюсь ставить кирпичное здание и какого оно должно быть размера. А рота солдат — это, вообще-то, дофига народу, а рота солдат-саперов — это дофига очень даже умелого народа. То есть умелого настолько, что за месяц они мне выстроили школьное здание по моему плану: одноэтажный домик двадцать на двенадцать метров, с небольшой двухкомнатной квартиркой для учителя и четырьмя классными комнатами. С помещением для школьной библиотеки, с двумя теплыми сортирами. И даже с отдельной комнаткой-столовой!

Еще они выстроили другой нужное мне здание — большой кирпичный сарай с двумя огромными воротами, и даже выложили на фронтоне надпись из камня большими светло-серыми буквами: МТС. Я эти буквы на эскизе написал, а они решили, что раз на картинке буквы есть, то и на сарае они должны быть. Ну а сказать им, что буквы и не нужны особо, я просто не смог: сам я в деревню приезжал один-два раза в неделю, а саперы вероятно, решили провести такой «отпуск в деревне» — по крайней мере офицеры. И у меня было смутное подозрение, что отдыхать они сюда приехали подальше от надоевших им жен. А я вот от жен не отдыхал: во-первых, не было у меня никакой жены, а во-вторых, я точно знал, что «антибиотики еще не изобрели». Так что оставалось усиленно в работу углубляться…

Ну а в августе случилась в Лепсари уборка урожая — и мужики, кряхтя и потирая уставшие спины, на собственном горбу прочувствовали преимущество высоких технологий: овса собрали, по моим самым предварительным прикидкам, центнеров так по двадцать с гектара, ячменя — и того больше, да и рожь центнеров по шестнадцать дала. Вроде бы на самом деле дофига, но Егор Францевич мне ненавязчиво так напомнил, что вообще-то с каждой души мужского пола в казну нужно налог заплатить в размере трех рубликов. И отдельно добавил, что хотя у меня денег достаточно, чтобы «их своих средств» с казной рассчитаться, да и вообще казна готова глаза хакрыть если я ее не пополню — но тогда нарушится «чистота эксперимента». Так что я отправился изучать столичный хлебный рынок. Рынок меня порадовал: четверть ржи тут стоила полтора рубля, то есть за каждое мужицкое человеко-рыло нужно было продать примерно центнер этой ржи. А за всех мужиков, включая тех, что мне артиллеристы подкупили, продать требовалось рожи с десяти гектаров полей, что я, естественно, тут же и проделал: чистота эксперимента ведь на самом деле важна. А в деревне на каждое такое рыло осталось уже по семь центнеров — это не считая ячменя и овса, а про картошку с морковкой я даже упоминать не стал: все же сам-то эксперимент был «не про жратву».

И я думал, что прошел он довольно удачно: за лето в деревне родили младенцев пятеро баб и все эти младенцы остались живы и, на мой погляд, вполне здоровы. Правда, пока еще и полугода не прошло, но и столько младенцев весеннего приплода тоже вроде склонности к досрочному помиранию не проявляли. И, когда я возвращался в очередной раз в Петербург, вместе с офицерами-саперами возвращался, разговор как-то именно на эту тему и свернул. И один из офицеров — сам владелец небольшого поместья где-то ближе к Новгороду — мои восторги поумерил:

— Вы, Александр Васильевич, раньше-то, видать, зимой в деревне русской, небось и не жили, а потому мнения у вас… превратные. Летом-то мужику раздолье, жрут он всякое, сытым ходит. И бабы сытые, у коих младенцы молоком еще питаются. А вот зима наступит… за город не скажу, я в Петербургском гарнизоне меньше года служу, а так мрут младенцы в деревнях чаще после Рождества. И хорошо так мрут: вот у меня прошлым годом в октябре у мужиков младенцев до дюжины было, а по весне только четверо остались. Но обычно все же меньше бывает, а ближе к весне как раз детишки побольше уже на тот свет отправляются: младенцы-то слабые раньше все помирают. А мужик… он ведь как рассуждает: лошадь падет или вол — все его семейство следующим годом помрет, посему он скорее скотину подкормит нежели ребенка. Опять же, к весне мужик дрова все, скорее, уже спалит, греться ему дома станет нечем. А, допустим, одежу ребенку теплую и обувку хорошую заготавливать резону нет, так выбежит он до ветру на снег — и готово. Но мужику и такое не беда: ребенок-то только жрать горазд, а бабы и новых нарожают вскорости: дело-то не хитрое…

Да, я как-то насчет зимы и вопросов зимнего прокорма мужика не заморачивался. А вот насчет прокорма скотины — оно как-то само получилось. То есть вообще не про прокорм получилось и даже не про скотину: в начале сентября из ворот Александровского завода выкатился трактор. Сам выкатился, то есть на своих колесах, вот только не под мотором, а влекомый упряжкой лошадей. Трактор получился довольно тяжелый, тонны в четыре весом, поэтому и тащила его от Онеги до Ладоги четверка битюгов целую неделю. А затем его три дня грузили на какую-то баржу, два дня она — то есть баржа — через озеро плыла, потом еще два дня трактор с баржи на берег снимали. И только здесь, залив в бак «сланцевую солярку», господа инженеры завели мотор и могучий механизм своим ходом прошел десять верст от берега до моей МТС.

Парни все сделали абсолютно правильно, даже коробку передач сумели изготовить с синхронизатором. Ну а то, что опоздали с машиной на полгода — так времена-то нынче такие, никто и никуда не спешит…

Но если честно, то никто никуда не спешил только если император Николай лично кому-то стимулирующего пендаля не дал. А вот если дал, то картина начинает выглядеть уже совсем иначе. Например, в сентябре заработали все четыре домны обновленного Липецкого завода, а весь получаемый там чугун по всежевыстроенной железной дороге отправлялся для превращения в рельсы, подкладки под них и костыли в Арзамас. А для дороги из Липецка в Донецк уже почти полностью была подготовлена земляная насыпь, и почти ни у кого не было ни малейших сомнений в том, что уже следующей весной и эта дорога будет выстроена.

Почти ни у кого: я все же сильно в этом сомневался, и сомневался вовсе не потому, что считал, будто у царя власти не хватит, чтобы загнать на стойку пару сотен тысяч мужиков. Мужики — они, конечно, мужики, но терзали меня смутные сомнения относительно возможности выстроить в срок железнодорожные мосты. И я сомнениями с саперами, которые мне в Лепсари дома строили, поделился. А так же поделился «моим» проектом стальной мостовой фермы с пролетом аж в восемьдесят метров: как ни крути, а мосты через Дон и Северский Донец строить-то придется!

В железяке зачем-то имелась библиотека прочностных расчетов, правда заточенная под расчеты мачт и прочего околокорабельного имущества. Но я-то ведь тыжпрограммист, да и математику еще не совсем забыть успел. То есть не забыл математику настолько, что сам разобрался, куда в программу расчета балок нужно требуемые параметры подставить. Только вот насчет верности этих параметров у меня тоже сомнения закрадывались: в справочниках, которые я в недрах железяки отыскал, характеристики сталей наверняка были записаны куда как более современных, чем та, которая в конвертерах Арзамаса получалась. Поэтому я, немного подумав, подставил параметры простой «гвоздевой» стали. А так как стали делалась в конвертере, то я решил, что правильнее использовать параметры кипящих сталей, и в программу воткнул характеристики стали Ст2кп. Исходя из простого сообюражения6 хуже сталь в Арзамасе получить все же сложно, а получится лучше — так и мост попрочнее выйдет. Очень какой-то тяжелый мост у меня получился, зато — «инженерной конструкции»!

Я когда-то где-то слышал или читал, что Николая часто называли «царем-инженером». Ну, сам он инженером, по моему единственно верному, не был — но вот к настоящим инженерам он очень внимательно прислушивался. И инженеры отечественные знали, что если они по делу к нему придут, то Николай их обязательно выслушает и в аргументации их разберется. Так что господа саперы, которым я чертежи фермы отдал (не совсем, конечно, чертежи, а относительно детальный эскиз) с этими чертежами к Николая даже не пошли, а побежали. И забег их, как я понял, увенчался успехом: ко мне тут же примчался Александр Христофорович, которого Николай поставил «ответственным за железнодорожное строительство». С простым вопросом примчался: оказалось, что в России не нашлось специалиста, который был бы в состоянии прочностной расчет предлагаемой конструкции провести. А конструкция, кроме всего прочего, обещала стать и не очень-то и дешевой, и напрасно тратить миллионы никто не захотел — точнее, все побоялись, что за выкинутые деньги придется отвечать чуть ли не головой.

— Александр Христофорович, вы мне задали очень правильный вопрос, и я на него вам отвечу… сначала просто, а затем уже с подробностями. Первый ответ звучит так: я за эту конструкцию голову на плаху положить все же не рискну, но не потому, что конструкция плоха, а потому, что я не готов отвечать за то, что какой-то там мужик лапотный плавку неверно проведет и сталь изготовит дерьмовенькую. Но если со сталью все хорошо будет… знаете, когда вы испытания этого моста проводить станете, загнав на него сразу пяток паровозов, то я, пожалуй, под мостом сим постоять готов. Потому что даже если какой элемент или балка в нем окажутся с браком, то падать мост все равно будет неспешно и я из-под него и убежать успею.

— Хм… ответ вам на редкость честный, но…

— Еще раз: я за конструкцию поручиться могу. Я вам больше скажу: даже если этот мост из кованного железа изготовить, которое помягче даже арзамасской стали вдвое окажется, то ничего с мостом не случится. А чтобы совсем уже быть уверенным, что мост верно построен будет, я вам отдельно напишу, как сталь, что на постройку моста пойдет, проверять на прочность нужно будет. И это у меня краткий ответ. Вас он удовлетворяет?

— Меня вполне, но вот…

— А теперь ответ подробный… то есть тоже довольно краткий, и займет он от сила часа полтора — но так как вам император поручил всеми железными дорогами заниматься, выслушать вам его стоит. Не для того, чтобы, не приведи господь, самому мосты подобные проектировать, а чтобы вы узнали, чему инженеров, которые этим заниматься будут, учить еще нужно. Итак, если мы возьмем балку — а секция моста как раз такой балкой и является, то при нагрузке она изгибается, и выпуклая часть балки растягивается, а впуклая — наоборот сжимается. Причем величина изгиба определяется модулем упругости материала балки и собственно изгибающей балку силой… тут вот какая формула простенькая получается. А величины, кои в формулу подставить нужно будет, как раз испытаниями материала и определяются…

Спустя полтора часа Бенкендорф, глядя на меня какими-то щенячьими глазами, поинтересовался:

— Знания ваши, граф, воистину обширны, а мои — увы — весьма ограничены. Но дайте мне ответ на такой вопрос: по формулам вашим инженер хороший за сколько времени ваш расчет проверить сумеет? Это чтобы императору сказать, когда мы — я имею в виду ведомство железнодорожное — с уверенностью подтвердить расчет ваш сможем.

— Откуда я знаю? То есть… Александр Христофорович, уж не думаете ли вы, что я сию конструкцию рассчитывал? Уж не настолько я инженер… единственное, в чем я уверенность имею… я просил расчет сделать с десятикратным запасом прочности.

— Извините, с чем?

— С запасом. То есть если сталь окажется верная и рабочие в сборке фермы не напутают, то конструкция сия выдержит нагрузку в десять раз большую, чем тут указано.

— То есть не вы… извините, глупость спросил. А по опорам такого моста… нет, беспокоить по пустякам… Еще раз спасибо за помощь!

Была у меня мысль ответить, что спасибо на хлеб не намажешь, но я все же воздержался. И правильно сделал: Николай через два дня передал мне «на дела благотворительные» четверть миллиона рублей. То есть не потому, что я такой умный, а потому что мы изначально договорились, что три процента от того, что по «моим» проектам в России сделано будет, надлежит отправлять на нужды заокеанских республик. Но там и без этих трех процентов все неплохо было: в конце августа из Буэнос-Айреса и Монтевидео пришли два корабля с ценными товарами и они с собой тоже много нового и интересного увезли, причем даже всей выручки на закупки не потратив. И мне привезли пачку писем, в которых сообщалось, что «все идет по плану» и мое вмешательство пока особо не требуется. А эту четверть миллиона Николай мне отдал из выручки за чугунную посуду, которую (скорее от невозможности куда-либо еще чугун донецкий потратить) начали выпускать в количествах просто неимоверных…

Но железные дороги мне нужны были лишь для быстрого перемещения собственной тушки в какие-то нужные мне места — однако пока таких мест в принципе и не было. То есть было одно, но туда я и на тройке спокойно пока доехать могу, так что меня заботы Бенкендорфа особо не волновали. А вот народ в Лепсари очень даже волновал, причем волновал не в плане «прокормить» — с прокормом вроде все нормально в этом году получилось, а в плане «не дать замерзнуть». И мне пришлось пойти на «непопулярные меры». То есть, как я понял, мужикам в деревне было вообще начхать на то, что я приказал всем бабам с малыми детьми временно переехать в здание школы, а самим мужикам строго-настрого приказал дома печи топить хорошо и детей до ветру на улицу зимой не выгонять. И даже ведра им жестяные привез, приказав помещающийся в них «продукт» пересыпать торфом, чтобы в избе не воняло. Впрочем, в избах там все равно воняло, так что такой мой приказ душевного равновесия мужиков вообще не нарушил.

А вот что, похоже, это самое равновесие им нарушило, так это постройка сразу десятка новых домов, землебитных. Этим опять солдатики-саперы занялись — сразу после того, как они (то есть все же офицеры саперного батальона) откуда-то приволокли довольно много извести. И строили эти домики солдаты «как для себя», причем это даже не было образным выражением: одна рота должны была именно в этих домиках и зазимовать. А на мой вопрос «какого хрена» знакомые офицеры, потупив глазки, дали мне очень удививший меня ответ:

— Император распорядился…

Ну раз император… но все же я так и не понял: а какого хрена-то?

Глава 17

Николай все же показал себя человеком хитрым — ну, в плане введения в заблуждение вероятного противника. В крошечном — меньше трех тысяч жителей — городке Сольцы по его приказу был выстроен тоже «крошечный чугунолитейный завод».Место-то отличное для литья чугуна: вокруг леса раскинулись, дров много, уголь — жги не хочу. Правда, был у городишки один мелкий недостаток: руды в окрестностях вообще не было. То есть если тщательно покопаться, то скорее всего руду можно было и найти: озерная руда — она вообще почти везде имеется, вот только количества ее даже какого-нибудь деревенского кузнеца порадовать не могли. Но раз руды нет, то можно просто чугун туда привезти.

А то, что заводик сразу же стали огораживать забором кирпичным двухсаженным — то это всем понятно, в Сольцах же веками лафеты пушечные делали, а тут, видать, и до самих пушек дело дошло. Причем дошло действительно всерьез уже: в начале октября в Петербург привезли сразу четыре отлитых в Сольцах пушки. Небольших, трехфунтовых (и, как я с некоторым удивлением узнал, одновременно и трехдюймовых). По нынешним временам — просто мелочь пузатая, но, как мне пояснил Александр Христофорович, эти пушки там вообще делались «для отвлечения внимания», причем внимания даже не столько иностранных шпионов, сколько отечественных промышленников (Николай своим указом забрал туда довольно много опытных рабочих, включая и ряд крепостных мужиков) и ряда отечественных же чиновников (которые, по личному мнению Бенкендорфа, были слишком падки на иностранные подарки). Так что о том, что в Сольцах ставился прокатный стан, народ в принципе знал — как знал и о постройке в Сольцах печи для пудлингования. А вот о том, что там же уже весной должен был появиться конвертер (маленький, на три тонны металла), знали исключительно направленные туда офицеры-инженеры артиллерийского ведомства). Причем даже конвертер там ставился «недоделанный»: воздух в него качали не через дно, а сверху металл обдували. Правда, обдували чугун воздухом перегретым, поэтому сталь в нем застыть не успевала — но получалась она вроде как гораздо лучшего качества и из нее все еще можно было отливать всякие поделки. Такой конвертер инженеры в Арзамасе сами сделали, испытания провели — и остались очень довольны результатом этих испытаний. Правда, металл в колбе превращался в стал не за двадцать минут, а за час с небольшим, но радость инженеров (а вслед за ними — и артиллеристов) вызвало именно качество получаемой стали.

Я тоже за качество порадовался, а потом сказал Бенкендорфу, что качество станет еще лучше, если в сталь прилично так марганца добавить — хотя и без фанатизма, а если туда еще молибдена немножко подкинуть…

— Я вам так скажу: если в сталь, которую в Арзамасе выделывают, добавить пару процентов марганца, то рельс из такой стали прослужит раз в семь дольше, нежели нынешний. А если в сталь добавить хотя бы один процент молибдена, то из такой стали можно будет пушки отливать с толщиной стенки ствола всего в полдюйма — и в такую пушку можно будет пороха закладывать вчетверо против нынешних зарядов.

— Про манганум вы уже рассказывали, где его руды добыть возможно, а про молибден… Знаете ли, где его руды искать можно? Имеются ли в государстве Российском руды его?

— Где есть руды — знаю, и знаю, где их купить можно не особо дорого: в империи Австро-венгерской. Есть они и в России, причем сдается мне, что в России имеется самое богатое месторождение в мире. Но где — я вам не скажу…

— Но отчего же⁈

— А я вам уже говорил: если о том узнают иностранцы, хотя бы те же британцы, то Россия от них сейчас просто не отобьется. Сейчас не отобьется.

— И нам ждать ваших рассказов пока сто миллионов людей в стране не появится?

— Нет. Ждать всего лишь пока в любой конец России десяток полков держава переправить сможет за пару дней. Проще говоря, когда дорог железных появится в стране верст так тысяч двадцать пять…

— То есть еще дольше ждать…

— Александр Христофорович, не надо быть таким пессимистом! За год вы уже выстроили полтыщщи верст, ничего до этого не имея: ни инженеров опытных, ни заводов, способных рельсы выделывать, да вообще ничего — а теперь в стране появилась уже железнодорожная промышленность, и не удивлюсь я, если уже в следующем году дорог будет выстроено больше тысячи верст. А через год уже и пара тысяч верст новых дорог не будет казаться чудом.

— Ну, здесь вы, пожалуй, правы. Однако опасаюсь, что ваши слова напротив моих слишком уж оптимистичны. Людишек-то на постройки дорог согнать — дело невеликое, а вот кто этих людишек после кормить будет… Я знаю, что вы в деревне показательной урожаи собрали заметные, но не модем же мы в каждую деревню по артиллерийскому полку в помощь направить. Опять же, урожай-то вы знатный получили, но его ведь даже не хватит, чтобы тех першеронов год прокормить…

— Мне першероны уже на следующий год нужны не будут, я мужикам лишь хотел показать, что и столь великий урожай — не чудо вовсе, а получаем легко при работе надлежащей. Да, я вот чего спросить хотел: может знаете вы, зачем мне в деревню ту император распорядился роту саперов на постой определить? Если на прокорм, то ведь верно вы отметили: на год в деревушке прокорма на лишние рты не хватит.

— Да не будет никакого постоя! Император видит, что вы людишек от невзгод защищать собрались, баб вон с детишками решили в дом свой новый на зиму поселить чтобы не замерзали они в холода. Но сие — дело, конечно, богоугодное, но… не дело это: мужиков в барский дом селить. Вот он и распорядился быстро дома для мужиков выстроить на манер Приората, а дабы стройка скорее шла, пригрозил офицерам, что ежели они в срок дома не выстроят, то там же и зимовать в недостроенных будут. Ну а вам, небось, слова императора переврали…

В начале октября состоялась моя очередная встреча с Николаем, причем на этот раз не царь меня пригласил, я а царя. И пригласил я его на «сланцевый заводик» на Крестовском острове, чтобы показать ему новую продукцию. Выделываемую совсем уж не из сланца.

На самом деле я собирался показать ему продукцию сразу десятка русских офицеров, а разработчиком «главного демонстрационного продукта» стал Пётр Григорьевич Соболевский, который после года с лишним экспериментов смог изготовить то, о чем я его просил: проволочку толщиной в пятьдесят микрон. То есть пока у него самая тонкая проволочина получилась микрон так в семьдесят диаметром — но это просто потому, что по разработанной им технологии на каждый следующий микрон толщины нужно было потратить день работы. И его лаборанты именно этим и занимались, но я просто больше решил не ждать и продемонстрировать царю все уже в текущем виде. Потому что «демонстратор технологии» отличается от серийной продукции очень много чем.

А еще я собирался царю показать и разработку еще двух групп «военных исследователей». Первая такая группа изготовила паровую турбину с не самым простым редуктором, а вторая — электрический генератор. И если в первой все офицеры были в какой-то степени инженерами, то во второй инженеров было только трое, а остальные трое были как раз химиками, официально «набирающимися опыта на сланцевом заводе». Потому что при дистилляции сланцевой смолы получалось очень много всякой дряни — и в том числе получалось фенола с фенолятами столько же, сколько и жидкого топлива.

А еще — поскольку основным топливом в Петербурге были дрова — на заводике имелись и установки по получению из дров угля, и из этих установок тоже много всякой дряни при пиролизе наружу лезло. И вот если правильно смешать две разные дряни, получается очень даже не дрянь. Вот только как эти две дряни смешивать, я и понятия не имел — но современные химики, детальными технологическими картами не избалованные, умели проявлять фантазию — и проявили, произведя фенолформальдегидную смолу. Немного произвели, но для изготовления изоляции для проводов, из которых обмотки генератора делались, ее хватило.

А генератор мне как раз для демонстрации достижений Соколовского потребовался, так как проволочину он сделал вольфрамовую. И с этой проволокой мы с ним вместе изготовили целых четыре лампы! Судя по всему, лампы получились мощностью ватт так по шестьдесят-семьдесят. То есть судя по показаниям напряжометра из инструментального набора «Девы Марии», как раз почти ровно семьдесят ватт, но светили они как-то… без особого энтузиазма. Однако светили, причем ярче даже, чем двадцатилинейная керосиновая лампа на чистом керосине!

Одно было плохо: выводы из стеклянной колбы пришлось пока делать из платины, но это — тоже всего лишь дело времени: я что-то в юности слышал про платинит. Который вообще делается из никеля и железа. И уже трое студентов-химиков подбирали нужные пропорции металлов для получения требуемого эффекта, а для откровенной показухи и платина сойдет. И вообще для показухи может много сойти, я бы даже мог испольовать «резервный» генератор с паровой машинкой для получения электричества, но смысл показухи был даже не в том, чтобы царю лампочку показать, а в том, чтобы царь увидел, что все это полностью made in Russia. Вообще все, включая выключатели, провода и патроны для лампочек…

Но совсем всё отечественным сделать все же не получилось, изоляцию для провода (не того, который в генераторе, а того, который от него к лампочках шел) пришлось делать из совершенно импортного каучука: мне его с последними кораблями почти сотню пудов привезли. Но я резину напрасно тратить все же не стал и в качестве изоляции применил пропитанную латексом (с серой и окисью цинка) оплетку из конопляных ниток. Из конопляных только потому, что избытке шелка у меня не было, а из конопли у местных мастериц нитки получались куда как тоньше льняных и даже тоньше хлопковых (хотя я и подозревал, что иноземные купцы паршивый хлопок с Россию поставляли, ибо «индийский батист»…)

А вот с окисбю цинка у меня вообще проблем не было. То есть не стало: в конце августа их Великого герцогства на какой-то шхуне привезли почти полторы тысячи пудов этой самой окиси: это была первая продукция новенького рудника, который (по совету железяки, воспринятому как мой, точнее как переданный мною совет… ну да, железяки) там открыл (причем «из своих средств») Егор Васильевич Карнеев. Да, не просто так царь именно его назначил начальником Горного департамента: рудник он за свой счет открыл, заводик по производству этой самой окиси цинка за свой счет выстроил — а когда всё там заработало, то предложил Николаю все это хозяйство в казну выкупить за сумму, равную его прежним затратам.

Правда, Николай на это не повелся, точнее, не повелся друг и начальник Егора Васильевича Егор Францевич. Канкрин сказал, что во-первых, денег в казне нет, а во-вторых, весь этот цинк больше всех просил Александр Васильевич, пусть этот граф и вкладывается в расширение производства, так как теперь него (то есть у меня) денег много. В результате между нами треля состоялась очень трогательная беседа (в смысле, каждый из собеседников был потрогать крепко сжатыми руками лица двух других собеседников), но Минфин оказался непреклонен. И мне чуть позже (как раз на демонстрации электролампочки) Николай объяснил, почему:

— Александр, я прекрасно вижу, что вы опять придумали что-то невероятное и очень людям нужное. Но сейчас мы просто не можем заводы потребные выстроить: не на что. Егор Францевич под постройку заводов железоделательных у друзей и знакомых огромные суммы в долг взял, с обязательством через год-полтора отдать — и нынче все поступления с производств, что вами задуманы, только в погашение долгов сих и идут. Доходы, конечно, с заводов ваших весьма немалые, но и их не хватает, я иные сейчас уже из своих средств покрываю. И знаю, что расходы сии вернутся сторицей, но нынче просто денег нет и не знаю, где их в следующие пару лет взять. Опять же, долги, что набраны были в прошлую войну, еще не покрыты… двадцать лет как прошло, а все процент выплачивать приходится. Верно пресвятая дева сказала: никаких дел с жидами-ростовщиками! Но по прежним обязательствам нам рассчитываться приходится…

— Это-то понятно, старые долги нужно отдать. И в новые не влезать.

— А как проделать-то сие? Егор Францевич из кожи вон лезет, да не выходит…

— Такое быстро всяко не получится, но к этому надо стремиться. Егору Васильевичу я, конечно, денег дам, сколько есть — столько и дам. Потому что цинк этот позволит с мужиков гораздо больше дохода державе получать, хотя и тоже не сразу. А вот где взять еще денег… есть у меня одна мысль: в России-то людей при деньгах немало имеется…

— Так Егор Францевич у них и брал, а теперь снова отдавать нужно.

— Он неправильно брал. То есть он брал так, как можно было — но сейчас-то, когда у нас такие заводы уже заработали, можно деньги с них иначе брать. Насовсем брать, без отдачи, и так ьрать, чтобы они наперегонки бежали с просьбами деньги у них забрать.

— Ну-ка. Ну-ка? Это как?

— Вы того сами-то желаете?

— А разве такого не желать возможно?

— Тогда я вас, ваше величество, попрошу в том державе помочь. Делать вам особо ничего не надо будет, а просто пару раз пару слов довольно громко произнести.

— И что же это за слова такие волшебные будут?

Николай долго и заливисто ржал, когда я ему рассказал про свою идею, но решил, что особого урона ему от произнесения слов таких не будет. Да и слова были вполне естественные: «Да у тебя что-то хлевом пованивает» — а естественными они были потому, что в городе воняло вообще везде. То есть детом везде воняло, а вот зимой — исключительно в отапливаемых помещениях. Проще говоря, в домах.

А привезенные мною из Уругвая два мастера неплохо так освоились в бескрайних просторах южнорусских степей, а конкретно — возле немаленького такого месторождения каолина. Николай в свое время передал им «в обучение» сразу полсотни молодых парней их числа «государственных крестьян», и за год они там, неподалеку от Донецка, выстроили довольно приличное производство санфаянса. То есть делали они раковины фаянсовые, унитазы, а так же в огромном количестве фаянсовые трубы сугубо канализационного назначения. И готовую продукцию неспешным речным транспортом (и не менее неспешным гужевым) отправляли в столицы. В столицах (а точнее, во второй столице) для этой керамики изготавливали латунную арматуру, из привозного каучука клапана делали — и готовый унитаз с бачком любой мог купить всего рублей за семьдесят. Мог, но не покупал, потому что для функционирования этого нехитрого предмета обихода требовались две вещи: водопровод и канализация. А в Петербурге не было ни того, ни другого. То есть «почти не было»: для себя любимого я все же построил на Крестовским небольшой медленный фильтр, башню водонапорную соорудил, и даже от выстроенного на острове небольшого домика канализационную трубу проложил, отводящую непотребное мне содержимое в протоку за Бычьим островом. Правда, чтобы все это заработало, пришлось на Крестовском всё весьма необычным образом строить, но у меня (точнее, у трех местных и одного приезжего архитектора) все получилось, а затем то же самое «получилось» и в Зимнем дворце (Нева — она очень многое переварить может). Сейчас уже начало получаться в Гатчине — и уже набралось довольно немало народу, который мог всё это обеспечить за довольно умеренную денежку.

Ну да, за не очень умеренную, но подъемную: унитаз стоил сам по себе всего семьдесят рублей. Подвод к нему воды от проложенной на улице водопроводной трубы стоил уже рублей двести, во столько же обходился и отвод канализационных стоков. Но это — «без стоимости материалов», а керамические канализационные трубы шли по полтора рубля за метр. Так что в среднем установка в городском доме «дворцового типа» нормального водопровода и канализации влетало домовладельцу примерно в две с половиной тысячи рублей.

В две с половиной слетало, если трубы водопроводные и канализационные уже на улице имелись — то есть очень ладе не везде. А точнее — вообще нигде, но если домовладельцы одной улицы объединялись, то примерно за такие же деньги на этой улице появлялись и коммунальные коммуникации. Должны были появиться, в течение примерно полугода, а денежки требовалось уплатить авансом, причем полностью. Но ведь на центральных улицах Санкт-Петербурга вовсе не рвань подзаборная жила — так что после того, как Николай несколько раз произнес нужные слова, всего за десять дней совершенно казенная контора «Горводоканал» собрала уже чуть больше пяти миллионов рублей. Ведь не годится приличному человеку императора своего ароматами непотребными окуривать!

А пять миллионов — это. Между прочим, вдвое больше, чем Россия потратила в войну с Наполеоном на всю артиллерию. То есть очень даже дофига денег получилось собрать. Но самое забавное, что столько получилось собрать только в одном Петербурге! В Первопрестольной, несмотря на то, что там заказов было больше, собрать получилось только три миллиона: все же там и канализация уже имелась, и водопровод. Не везде, но там народ на одной канализации крупно сэкономил. Еще пошли заказы из других мест, но я пока все их откладывал на потом: их просто технически нельзя было удовлетворить.

Зато из собранных восьми с лишним миллионов я со спокойной душой пять отправил на «развитие добывающей и перерабатывающей промышленности», так как по самым нескромным расчетам выполнение всех заказов влетело бы примерно в полтора миллиона — это с учетом перевозки материалов. И если что-то непредвиденное случится на цинковом руднике, но Карнеев туда отправил уже самых опытных горняков и неожиданностей неприятных можно было почти и не опасаться.

Но это было лишь первой частью программы по изъятию денег из богатеньких буратин. Что же второй части, то ее я предполагал запустить уже ближе к концу весны, поскольку одно дело — таскать на телегах легкую керамику — и совсем другое дело возить тяжеленный чугуний. Да и с литьем этого чугуния пока не все было гладко, точнее, просто людей еще не было, которые этой работой займутся.

Примерно половину «инвестиций» мы (с Егором Васильевичем) направили в Никополь для добычи марганцевой руды. А вторую половину… Я просто уже ждать устал, когда железные дороги дотянутся до столицы и решил это дело немножечко так ускорить. Так что вторую половину собранных денег я отправил в распоряжение Бенкендорфа, чтобы он уже начал подготовку строительства дороги до Москвы. Александр Христофорович только крякнул, когда я ему о выделенной сумме сказал, ведь по очень тщательным подсчетам вся дорога должна была обойтись миллионов в тридцать. Но отказываться от денег он не стал — и уже в январе собрал команду, которая должна была выстроить участок дороги от города до Волхова. И выстроить — за эти же деньги — быки для моста через реку.

Все работы (и по Ленводоканалу… то есть по Петьводоканалу) и по железной дороге) начались уже в самом начале апреля. А я в очередной раз поселил деревеньку Лепсарь (причем посетил ее вместе с царем) и с чувством глубокого удовлетворения рассказал императору о том, что «при верной постановке дела младенцы в деревнях не мрут». Думаю, что мне тут с младенцами на самом деле повезло: за весь прошлый год в деревушке родилось одиннадцать младенцев и все до весны дожили нормально, да и из остальных детишек вроде никто не помер. Но отчет по «сбереженным душам» при этом визите был вообще сугубо попутным событием. А основное событие выглядело совсем по-другому.

Из ворот МТС тихо (не в смысле шума, а в смысле скорости) выехал трактор, к которому были прицеплены сразу три трехлемешных плуга. Тихо выехал, тихо доехал дол поля, тихо опустил лемеха в землю — и так же неторопливо, но скорости вообще не снизив, пошел это поле пахать.

— Вот эта машина, ваше величество, за десять дней распашет, я думаю, двести-двести пятьдесят десятин. Одна распашет, а потом так же одна и засеет. А уже в конце лета все сожнет и сжатый хлеб перевезет на ток. Там уже будет стоять другая машина, которая весь собранных хлеб обмолотит дня за три… и на все это машина потратит пудов триста топлива, которое остается ненужным при выделке керосина. А потом мы эту машину снова поставим в этот сарай, где она уже простояла всю зиму — и ей ни корма не потребуется, ни ухода, разве что ремонт мелкий, который мастеровой за неделю проведет.

— И сколько такая машина может казне обойтись?

— Тысяч, думаю, в шесть — но не сразу, а когда завод по выделке таких машин я построю. Только тут ведь вот какая засада: чтобы машиной управлять, мужику нужно сначала в школе отучиться минимум четыре года, а сейчас ей инженеры, которые ее и сделали, управляют. Но мужиков мы обучим… и пять миллионов мужиков вырастят хлеба в пятьдесят раз больше, чем они сейчас вырастить могут.

— Обучить пять миллионов мужиков?

— Ну, не сразу это случится, да и машин мы быстро не сделаем сколько нужно. Но сделаем много, так что уже через пять лет не будет в стране голодных мужиков и баб, дети мереть перестанут. А денег на это я у вас просить не стану, вы только позвольте — и мы сами все сделаем.

— Вам одно лишь позволение требуется?

— Ну да. Но такое позволение, которое не даст тупым чиновникам нам в этом деле препятствовать.

— И вы думаете…

— Я не думаю, я желаю лишь то, что мне… посоветовали делать.

— Посовето… Александр, немедля возвращаемся в столицу, я вам указ потребный тут же дам. А вы… пока мы возвращаемся, напишите мне список инженеров, что машину эту делал: их тоже наградить следует изрядно. Так, чтобы любой инженер того же для себя возжелал — и на благо державы силы все свои приложил. Договорились? Садитесь в коляску…

Глава 18

Вообще-то лично я крупным достижением счет уже то, что трактор сломался только к вечеру второго дня пахоты. Но к этому времени через озеро был уже доставлен второй трактор, а на починку первого ушло всего полтора дня, так что обещанные царю «двести пятьдесят десятин» два трактора вспахали, и даже немного больше вспахали. Правда, в севе они уже не участвовали, сеялки (уже дюжину штук) по полям все же таскали лошадки, а среди инженеров начался горячий спор на тему «здесь трактора чинить или все же перетащить их обратно на завод». Победила «ленивая позиция» и трактора стали чинить на месте — благо оборудование МТС это уже позволяло. То есть там уже стоял один новенький станок (упрощенная копия моего мелкого универсального), а рядом расположилась довольно неплохая для нынешних времен кузница, в которой и кузнец был не совсем уж рукожопым. Ну а что же касается лопнувшего коленвала второго двигателя — чтобы его изготовить, вовсе не обязательно трактор целиком на Александровский завод тащить.

Лично мне понравилось то, что парни действительно очень серьезно проанализировали причины поломок и по-настоящему стали их устранять. Не менять поломавшиеся детали, а именно править конструкцию, чтобы подобные поломки в будущем исключить. С тем же коленвалом: ребята не просто горестно покачали головами, а отволокли сломанную железку в столицу, там с помощью специалистов металл даже проанализировали. И пришли к выводу, что использованная сталь «плохо для подобной работы подходит». Я-то и сам понимал, что раз сломалась железка — значит железо для нее некачественное взяли, но парни уже решили, где взять железо подходящее и даже послали гонца нужный материал приобрести. Причем приобрести в расчете на изготовление уже десяти тракторных моторов.

Ну а мне в решении этой проблемы помогло то, что Александр Христофорович построил (в плане проверки качества стали для мостов) испытательный стенд, и когда «трактористы» приволокли двенадцать двухпудовых стальных болванок из Швеции, я на этом стенде проверил и образец из сломавшегося коленвала, и образец привезенной стали. А еще я проверил образец стали, которую в тигле сварил по моей просьбе Петр Григорьевич Соболевский. То есть не сам сварил, ее сварили лаборанты (или инженеры) общей лаборатории Горного корпуса и департамента горных дел (которой он и руководил и которую не так давно сам же и построил). Так вот, «моя» сталь оказалось заметно лучше даже шведской, хотя цена у нее оказалась гораздо более высокой. Потому что в нее входили и хром, и молибден, и никель. Вообще-то там с подобным составом уже с полсотни вариантов стали сварили, варьируя проценты легирующих добавок, и там получилось целых три особенно заслуживающих внимания варианта. Но я просто выбрал тот, который — по словам специалистов — было проще всего делать. Жалко только, что в тигле они могли зараз стали этой сварить только один пуд, впрочем такой болванки на один коленвал все же хватит, а не хватит — так можно две болванки вместо сковать: сейчас это было чуть ли не стандартной технологией. Так что шведскую сталь мои трактористы «временно оставили в МТС» и поехали творить новые моторы (и запчасти для двух старых) на Александровский завод, пообещав к осени уже пять тракторов поставить в гараж.

А я занялся совсем иными делами. И начались эти «иные дела» после того, как я в разговоре с Егором Францевичем при обсуждении вопросов финансирования строительства тех же рудников, дорог и мостов мимоходом сказал, что мена очень удивили размеры «военных займов», которые страна аж за двадцать лет выплатить не смогла — и узнал много нового и интересного.

Вообще-то Егор Францевич оказался очень интересным собеседником — и как «специалист по финансам», и как очень грамотный и много знающий человек. Причем знаниями своими делиться не стесняющийся. Ну, по крайней мере он с видимым удовольствием рассказывал все, о чем я его спрашивал…

Где0то когда-то я читал, что о реальное состоянии дел в отечественной финансовой сфере знали два человека: Канкрин и Николай, причем второй знал об этом «очень приблизительно» — но сейчас я стал думать, что это скорее всего происходило из-за того, что все прочие просто не интересовались этим вопросом. А вот финансовое положение России, оказывается, было более чем грустным, и война двенадцатого года тут была почти ни при чём. И вообще с финансовой точки зрения эта война меня очень удивила.

В целом, как мне рассказал Канкрин, война казне обошлась почти в сто шестьдесят миллионов, точнее, в сто пятьдесят семь (и еще тридцать два миллиона казна задолжала за провиант и прочее материальное снабжение, но этот долг был сугубо внутренним и с ним разобрались вообще за год). Так вот, из этих заметных миллионов девяносто шесть ушло на зарплаты генералам и офицерам, на жратву — порядка двадцати миллионов, на обмундирование — восемь. А на все орудие и боеприпасы — три с половиной миллиона, из которых два с половиной ушло на артиллерию, а на всю пехоту — то есть на ружья, пули и порох — потратили миллион. Ну, еще примерно на полтора миллиона всяких пушек и ружей в армии до войны имелось.

Так вот, вся война велась за счет собственных средств державы, ни копейки денег у иностранцев страна не брала. Но вот когда война закончилась, тут-то всё и началось: в Европе русский рубли стал признаваться вполне себе «конвертируемой валютой» — и первыми эту «валюту» начали тратить стоящие за границей русские офицеры. Ну а что, денег-то им император от души насыпал, их что, солить что ли? И до середины четырнадцатого года эти офицеры попросту пропили (и это не форма речи, а медицинский факт) чуть больше двадцати миллионов рублей серебром. На начало войны внешний госдолг был в районе шестидесяти миллионов, к концу четырнадцатого он уже превысил восемьдесят…

А дворяне, во Франции не квартировавшие, решили, что и они ничем не хуже боевых офицеров и стали массово скупать импортные предметы роскоши — их которых по каким-то причинам восемьдесят процентов составляли… вина. И к двадцать пятому году внешний долг — несмотря на то, что около сорока миллионов старых долгов было уже погашено — достиг ста миллионов. При размере госбюджета четыреста миллионов.

Но засада тут была в том, что бюджет считался в «ассигнациях», а долг — исключительно в «серебре», и если пересчитать даже по официальному курсу серебра к бумажкам, то получалось, что страна задолжала иностранцам полный годовой бюджет. И Егор Францевич искренне считал, что Александр (который цари) просто «самоустранился», поняв, что он просто загнал державу в долговую кабалу навеки. Причем он считал, что скорее всего он просто «притворился мертвым» — но это, я думаю, были личные тараканы министра финансов.

Ну а при Николае все пошло по нарастающей: к дворянам к процессу траты русских денег за границей присоединились отечественные промышленники. То есть они шампанского телегами все же чаще не покупали, а закупали «новейшие технологии», но за оборудование, станки и «ценных иностранных специалистов» платили или русскими рублями, или — чаще — взятыми в иностранных же банках кредитами. Но и тут было мне непонятно: иностранцы русским частникам кредита давали исключительно под гарантии государства, а государство почему-то эти гарантии давало практически всегда…

Хуже всего было то, что государство финансовые гарантии отечественным промышленником давало, а вот их устные «гарантии» государству не исполнялись вообще никогда: иностранцы в Россию отправляли сильно устаревшее оборудование, а «ценные специалисты» в основном оказывались шарлатанами — и производимая ими продукция спроса не находила. А потому производство сокращалось, в двадцать пятом в России чугуна произвели почти вдвое меньше, чем в десятом. И даже военное ведомство было вынуждено очень многое приобретать у иностранцев, увеличивая внешний долг. Так что к тридцатому году он — долг этот внешний — составлял уже то пятьдесят миллионов рублей.

Вероятно, Егор Францевич был со мной так откровенен и из-за того, что с моим появлением рост внешнего долга прекратился: Россия по крайней мере перестало «железо» за границей покупать. И стала даже кое-что продавать, принося казне довольно приличные деньги. Хотя все равно на постройку того же Донецкого завода (точнее, двух первых домн) все же пришлось у иностранцев взять заём на пару миллионов, но по нему Канкрин уже успел рассчитаться и дальше видел в металлургических заводах лишь источник постоянно растущих доходов. А я, внимательно проанализировав его рассказы, решил, что мне удалось кое-что еще в отечественную экономику привнести: Николая стали неинтересны «иностранные инвестиции», поскольку сейчас по крайней мере тяжелая промышленность стала расти за счет «внутренних резервов». А казна стала пополняться уже и за счет доходов от полностью «государственных предприятий», из которых уже не требовалось изымать больше половины денег на прокорм «эффективных собственников». Впрочем, доводить до министра финансов эти мои соображения я не стал…

Генератор для демонстрации царю электрических ламп был сделан почти такой же, как и тот, который за яхте стоял. То есть мощностью киловатт так в двадцать (хотя размером он получился раза в два больше «оригинального»). И вот с помощью такого генератора (уже второго) я продемонстрировал другим уже офицерам из «горного департамента» электросварку. Про электросварку я знал не особо много, но у нас на даче сварочный аппарат имелся и я даже с отцом как-то его ремонтировал, будучи еще школьником. Так что «горняки» по моим эскизам изготовили трансформатор, все прочее нужное оборудование (и даже маску с почти черным кобальтовым стеклом) — и я им показал «класс».

То есть показал, что дугой вполне можно сварить друг с другом два куска металла. Или один кусок с загнутыми краями — и вот именно последним офицеры и были озабочены. Потому что в Арзамасе уже научились катать стальной лист толщиной в одну линию, а я очень подробно расписал парням, что из такого листа можно сделать. Ну, судя по тому, что мне эти товарищи приволоки где-то в конце июня, расписал я не совсем понятно, пришлось заново все рассказывать — но уже сделанное я все же выкидывать не стал. А сделали они одну очень простую вещь: дюймовую водопроводную трубу.

Ну, это я решил, что труба будет водопроводной, правда чтобы она такой стала, мне еще пришлось изрядно повозиться. Из привезенной окиси цинка мне удалось получить почти что двадцать тонн относительно чистого металла. Не сказать, что овердофига. Но на первую заправку ванны для оцинковки труб хватило, а из Великого герцогства продукт продолжал поступать во все возрастающих количествах. А два привезенных воза с трубами я к августу смог оцинковать… то есть не я лично, а команда из четырех «горных инженеров» с двумя десятками рабочих. Повезло мне, что в прошлой жизни я как-то на ютубе ролик посмотрел про производство консервных банок и «догадался», что с трубы лишний металл нужно сильной струей горячего воздуха сдувать.

Радиаторы чугунные мне по моим чертежам отлили пушечных дел мастера в Сольцах: все же не напрасно император туда пригнал лучших чугунолитейщиков из Касли, да и вообще там рабочие очень грамотные попались, они и ниппели стальные для батареи изготовили, и собрали эти батареи в готовые секции отлично, так что все прочее оказалось совсем нетрудно проделать.

Правда муфты, отлитые из стали, после оцинковки все равно пришлось метчиком пройтись внутри чтобы лишний цинк убрать с резьбы (а для этого еще и метчик изготовить), но зато к концу августа получилось у себя в домике на Крестовском провести водяное отопление, поставив котел в пристройке к дому. Тоже по нынешним временам очень высокотехнологичный агрегат: котел воду не только нагревал, но и одновременно «немножко кипятил» для маленькой паровой машины, от которой крутился насос, воду во всей системе качающий — так что еще месяц я истопника обучал работе со всей этой системой. Зато теперь у меня исчезла необходимость рубить дрова и печи в ломе топить. То есть этим все равно не я занимался, а специально назначенные Бенкендорфом люди (мужики из «городских»), но с отопительной батареей мне было как-то привычнее…

Так что домашний уют я для себя любимого к концу тридцать третьего обустроил. Но, откровенно говоря, цель такой «творческой работы» у меня не только в «личном уюте» заключалась, и даже не в создании, допустим, уюта для Николая или Бенкендорфа. Или даже для Канкрина и Карнеева, хотя конкретно для Егора Францевича я определенный «уют» сотворить и собирался. Поэтому, когда Николай все же заехал в гости «оценить новые технологии», я ему (и Бенкендорфу, который тоже с царем пришел посмотреть на новинку) свое видение вопроса изложил:

— Честно говоря, у меня просто пока труб не хватило, но это дело поправимое: мне из Арзамаса обещались уже по первому снегу из привезти достаточно. И в Сольцах радиаторы в должном количестве сделают. А как сделают, то я в том доме, который рядом с этим строится, организую дорогую гостиницу для дорогих гостей. В основном для купцов иностранных, и купцам этим всякие горничные и половые как бы ненароком расскажут, что всю эту систему отопления за очень умеренные денежки у Горводоканала и себе заказать можно. Причем как раз отопительную систему можно заказать даже если у дома водопровода нет: в систему воду можно и ведрами натаскать и воды этой на всю зиму хватит.

— А вам-то от этого какая выгода? — удивился Николай Павлович.

— Мне лично — никакой, я себе уже все, о чем мечталось, сделать успел. А вот державе… Сейчас технологии правильной оцинковки труб стальных ни у кого в Европе нет. Но, что куда как интереснее, в них нет и технологии изготовления таких труб. У них, европейцев этих, простая железная труба качестве куда как худшего, доступна по цене примерно десять рублей за пуд, а мы будем им стальные да оцинкованные по такой цене продавать. Ну и батареи тоже… рубля по три за пуд, чтобы жизнь им не казалась раем. Одна секция — это уже полпуда, простой радиатор в сборе — три-четыре пуда. Есть мнение, и не только мое, что уже в следующем году мы таким манером сможем одних батарей буржуям продать за сотню тысяч пудов.

— Думаете, что иностранцы сами не сумеют так чугун отлить?

— Думаю, что сумеют. Но я человек простой, трубы без батарей я им продавать не стану. И никто не станет! — я «выразительно» посмотрел на Николая.

— А как вы определите, для своего дома кто-то трубы покупает или для всех соседей сразу?

— А я же с самого начала сказал: системы отопления будет продавать исключительно Горводоканал. Захочет буржуй такую отопительную систему купить — к нему допой придет инспектор Горводоканала, все тщательно измеряет, на счете запишет, сколько труб потребно. А потом у нему же мастера придут из Горводоканала, все установят, наладят и даже обрезки труб с собой унесут. Ибо нефиг!

— Ибо что?

— Я думаю, что придется нам… вам в этот Горводоканал срочно нанять довольно много народу. Я уже этим занимаюсь, чтобы весной всем заказчикам водопровод с канализацией провести, но тут уже потребуются специалисты, иностранные языка знающие.

— А где же их взять-то? Хотя, раз вы отите только французам такие системы продавать, можно и из солдат, что во Франции стояли, подыскать.

Ну да, слово-то «буржуа» сейчас исключительно к французским богатеям относят, а я как-то этот момент в разговоре упустил.

— Все гораздо хуже, ваше величество, подобные системы больше продаваться будут в страны все же холодные в зимнюю пору, то есть в Голландию, Швецию… в ту же Англию, хотя англичан модно за малостью спроса и проигнорировать.

— Если он будет вообще, этот спрос… но хорошо, гостиницу я вам организовать дозволю… помогу, с обстановкой в особенности, а то ваши воистину спартанские привычки в житье гостям иноземным не особо по нраву окажутся, — Николай обвел рукой мою комнату с максимально функциональной мебелью. — А следом вы, как трубы свои получите, то же обустройте для Александра Христофоровича, Егора Францевича… Егора Васильевича, чтобы до глубины души понял он, зачем вам цинк этот столь нужен был. И сие для проектов ваших же в пользу будет: богатых не в одной загранице много проживает, а откуда в казну деньги поступать будут, разницы особой нет.

— А вот тут, ваше величество, я с вами не соглашусь: разница есть, и она огромная. Те деньги, что из-за границы поступать будут, Егор Францевич направит на погашение долгов державных, а вот те, что из России придут, пойдут на расширение промышленности… государственной.

Александр Христофорович, услышав, что я так нагло царю перечу, аж поперхнулся и закашлялся, хотя и сидел молча, слушая наши разговоры: мол, знаем мы, что тебе пресвятая дева благоволит, но место свое всяко знать нужно! Но ничего не сказал: все же я для него пока еще «иностранец», хотя уже почти «свой». А вот Николай отреагировал на мою реплику довольно резко: видимо, сказка о том, что он о бюджете российском имел представление смутное, сказкой и была, а вопрос о финансовой яму был для него близок и сильно его беспокоил.

— А тебе-то что за дело до долгов российских? Ты же вообще граф испанский.

— Заметьте, ваше величество, не я на сие несоответствие внимание обратил.

— И нахал к тому же изрядный!

— Я всего лишь на вопрос отвечал. Я же человек все же русский, а к долгам у меня вообще отношение простое: деньги-то берешь чужие и на время, а отдавать приходится свои и навсегда. А тут появляется возможность и отдать деньги чужие — ну как случаем не воспользоваться?

Император с полминуты молчал, потом рассмеялся:

— Сумел ты, граф, меня повеселить. Значит, желаешь в достоинство графское уже российское возведенным быть?

— Не сказать, чтобы это было моей мечтой… ведь на работу новую смысл идти лишь с повышением в должности и чине смысл имеет.

— Ну точно нахал! Но скажу так: поможешь Егору Францевичу с долгами нашими рассчитаться, я про повышение твое тогда и подумаю. А если что иное новое в голову твои придет… препятствовать затеям твоим не стану. А может, и поспособствую.

— Тогда, раз уж об этом речь зашла: я уже сказал, что водопроводчиков нужно обучать, языкам иноземным, да и мастерству. Для сего мне нужны будут школы, в которых люд простой ремеслам и прочим наукам подучить можно будет, а для начала… я в Лепсари-то здание для школы выстроил, а вот учителей для нее родить так и не смог. Вот если вы поспособствуете мне в поисках недорослей, из мещан происходящих, но уже образованных… В Лепсарь мне человека три нужны учителей, а всего… Тут рассмеялся не только Николай, но и Бенкендорф — однако последний рассеялся «по-деловому»:

— Юнцов мы тебе в деревушку подыщем, но разве что троих. А вот где таких больше найти…

— С вашего позволения, я бы здесь же, рядом с домом, открыл бы и училище, в котором учителей для простого люда готовили бы. Простолюдинам много знать нужды особой нет, учителей для них из просто грамотных мещан подготовить недолго…

— Сам предложил — сам и училищем занимайся, — успокоившись, ответил император. — Препятствовать не стану, Александр Христофорович особо присмотрит, чтобы никто тебе в занятии этом не мешал. Но я смотрю, что тебе скоро уже всего острова под обустройство затей твоих не хватит.

— Хватит, ваше величество. Потому что здесь, в столице, я более ничего обустраивать не собираюсь. Но собираюсь обустройством всерьез уже заняться в Московской губернии. Пока не стану у вас время отнимать, объясняя, почему так — но так нужно.

— Ну раз нужно… — Николай сразу стал очень серьезным. — Стало быть, мы тебя теперь долго не увидим. И когда ты, русский граф испанский убывать наметил?

— Не раньше, чем через год, ваше величество. Потому что в Москву я собираюсь по железной дороге уже уехать. А пока все тут начатые дела… не закончить, а довести до ума хочу, а дел тут еще очень много.

— Ну что же… значит, Зимний и Гатчинский дворцы ты своими отопительными системами обустроить успеешь.

— Ну не могу же я будущего своего императора в холоде оставить!

— Что⁈ А… ну ты действительно нахал редкостный. Сослать бы тебя в Сибирь… но ведь ты и там себе райскую жизнь обустроить сможешь. Так что строй рай на земле пока здесь. И сразу такой вопрос задам: машин ты своих, тракторами именуемых, ты уже, как мне доложили, семь штук выстроить успел. И солдат уже отставных управляться с ними обучил до дюжины. А у Егора Францевича ведь двадцать миллионов душ по ведомству его походят, ты хотя бы еще душ с тысячу в эксперимент свой не возьмешь? Я с них налог подушный на пять лет отменю, и оброк, что они в казну отдавать должны…

— И рад бы, ваше величество, но нет. Пока нет: нынче все эти машины только деревеньку эту поднять и могут, там же теперь уже полтораста душ мужского пола проживает. А больше людей взять… Сейчас офицеры-трактористы в Петрозаводске новый завод делают, который только трактора выделывать и будет в потребных количествах, и вот когда они завод запустят… они мне обещали следующим летом работу завершить, вот тогда мы снова о обустройстве иных казенных деревень и сел внимательно поговорим. Потому как людей-то взять недолго, но их уморить без должной подготовки еще быстрее получится.

— Ну… Тебе виднее. А если на постройку сего завода средства потребуются… дополнительные, ты к Егору Францевичу сразу иди, я его особо предупрежу. Ладно, все у тебя посмотрели, все обсудили… поедем домой уже. Александр Христофорович, у тебя к этому нахалу молодому вопросы еще имеются? Тогда пошли уже…

Глава 19

Давать Николай Павловичу столь «уклончивые» ответы меня вынудили обстоятельства, можно сказать, непреодолимой силы: из семи уже изготовленных тракторов до конца рабочего сезона в Лепсари в относительно рабочем состоянии дожили только два. То есть на двух моторы еще не поломались, а своим ходом в гараж смог заехать только один трактор. И причины столь недостойного поведения «передовой техники» лично для меня были абсолютно ясны.

В России (да, впрочем, и во всем мире) тот же металл классифицировался исключительно просто: сталь, допустим, была «плохая», «обычная» и «хорошая» — но никаких точных критериев определения «хорошести» не существовало. Но вот при работе с тракторами тракторостроители уже некоторые критерии формулировать успели, а теперь приступили к их уточнению уже на относительно научной основе. Так, например, одним их критериев «хорошести» стали для изготовления коленвала стало ее происхождение: коленвал долго не ломался. Если его делали их шведской стали, а самым годным металлом была признана сталь, сделанная из переплавленной шведской, в которую добавлялись в небольшом количестве марганец и молибден.

Когда мне довольные достигнутыми успехами в металловедении инженеры сообщили эту радостную новость, то я собрал всех «горняков» из тракторостроительной бригады (всех семерых уже) и долго и нудно рассказывал им про легирующие добавки, про важность правильной термообработки готовых изделий, про изменение свойств стальных (и вообще почти любых металлических) изделий при ковке заготовок. В общем, про все, что я смог вспомнить из просмотренных на ютубе роликов и из рассказов отца. Ну а так как никаких практических рекомендаций тракторостроители от меня все же не получили, то уже в середине октября команда тракторостроителей выросла и почти сорока человек — это я только людей с нынешним высшим образованием имею в виду, и в ней сформировалась группа, занимающаяся исключительно материаловедением. Причем финансированием этой группы (в которую вошло больше половины участников проекта) занимался Александр Христофорович: я ему как-то мимоходом сказал, что «такой мотор можно сделать мощностью до двухсот лошадиных сил без особых проблем», а самые мощные нынешние паровозы имели двигатели сил так в сто двадцать. К тому же Бенкендорф в школе арифметику, как я уже заметил, учил неплохо, и смог подсчитать, что локомотив с таким мотором буквально на одной заправке легко пробежит половину пути между Москвой и Санкт-Петербургом, так что получить такой мотор ему очень хотелось — в о том, что у меня трактора ломаются, он прекрасно знал, как знал и о причинах этих поломок.

И именно Александр Христофорович притащил в эту команду материаловедов какого-то «специалиста» их Казанского университета: там химики собрались весьма грамотные, но — как и везде в российских казенных заведениях — половина из них не столько наукой занималось, сколько интригами в плане побольше из госбюджета денежек отъесть. Однако, к чести казанцев, замечу, что борьба за деньги там велась все же не в пользу собственных карманов (ну, а основном), а в пользу финансирования интересных ученым исследований…

Так вот, этот «казанский химик» по фамилии Бабинцев действительно кое-что знал и умел, так что уже к ноябрю он сумел составить довольно точные описания представленных ему тракторостроителями сталей — как «плохих», так и «хороших». И выяснил, что в составе «очень хорошей шведской стали» содержится примерно две десятых процента недавно открытого металла ванадия, вот только открытие это он сделал благодаря переведенной мною на русский язык книжке Дель Рио (который, оказывается, его открыл еще тридцать лет назад).

Понятно, что с книжкой Дель Рио я не сам возился, мне его железяка перевела, и относительно прилично перевела — впрочем, поскольку наука химия еще общепринятой терминологией на озаботилась, Бабинцеву и такого перевода вполне хватило: все непонятное он личным опытом и щедро финансируемыми экспериментами для себя разъяснил. А пользы от мексиканского химика (которого уругвайцы все же сманили в Монтевидео) оказалось неожиданно много, так как он предложил весьма полезные методы извлечения их породы веществ, которых там было очень мало. А ванадия как раз было очень мало, у шведов просто руда оказалась «природно-легированной» и они сами даже не догадывались, почему у них сталь такой хорошей получается, причем иногда. А я из «прошлой истории» помнил лишь то (относительно ванадия помнил), что в исключительно паршивой керченской руде этого ванадия было как раз много, настолько много, что там в советские времена был выстроен ванадиевый завод. Но руда там была все же никуда не годная, ее даже в современных домнах переплавлять было почти невозможно без предварительной очень непростой обработки.

Так что на прямой вопрос Бенкендорфа я дал простой же ответ, а затем сказал, что вроде еще на Урале где-то месторождения есть, но мне точное место неизвестно. Точнее, известно, но я говорить про него не буду так как во-первых, никто не поймет, что это именно та руда, которая нужна, а во-вторых, никто не знает, как из нее искомый ванадий извлечь…

Вообще-то я предполагал, что Александр Христофоровия после такого разговора от меня отстанет, в конце-то концов я ему вообще не мать Тереза и все его проблемы решать не собираюсь. Однако получилось интереснее: Бенкендорф поговорил сначала с Бебинцевым, потом еще с какими-то казанскими химиками — и уже у Карнеева срочно появилась лаборатория для анализа горных пород, а так же команда геологов, для формирования которой русский главжандарм выделил около тысячи «вакансий». Живых-то людей, геологию хоть как-то знающих, в стране просто не было, так что Егору Васильевичу предстояло эти «вакансии» заполнять примерно десять следующих лет — для чего в Горном институте численность слушателей была увеличена сразу вдвое. Ну да, за десять лет институт геологов для Карнеева выучить наверняка успеет, но ждать еще десять лет мне не хотелось.

И я предложил Бенкендорфу всех «материаловедов» собрать в отдельную организацию, научно-исследовательский институт материаловедения. Мои доводы жандарма убедили, и указом императора в ноябре НИИМ был основан — и размешен аж в Барановичах. Потому что во-первых, «туда иноземцам добраться будет исключительно трудно», а во-вторых, там уже были выстроены две печи по проекту Ларраньяги для производства серной кислоты, а серная кислота — «кровь современной химии».

Впрочем, «материаловедов» немедленно в Боровичи не отослали, там только следующим летом было запланировано все нужное для размещения НИИМ и его работников выстроить, так что временно все они героически трудились на Александровском заводе. Тоже не ближний свет — но и это уже было «временно». Потому что император «милостиво начертал» на карте железную дорогу оттуда до Петербурга — точнее, до строящейся дороги из Петербурга в Москву. Ну да, именно «из Петербурга»: за лето были проведены все подготовительные работы для прокладки путей из столицы до Волхова, началось строительство моста через Волхов (то есть каменные опоры начали ставить), а сами рельсы по всей это трассе должны были проложить уже весной тридцать четвертого.

Почему Николай Павлович решил столь нетривиальным образом вести строительство этой дороги, было не совсем понятно — и я этому мог дать лишь одно объяснение: рельсы из Арзамаса до Петербурга довезти по рекам было не очень сложно. Правда я считал, что до Москвы их возить все же проще и быстрее, но меня Бенкендорф не спрашивал, а поступал так, как ему царь велел. Так что за лето в столицу пришло с грузом рельсов примерно полторы тысячи барок-«тихвинок», доставивших полтораста тысяч тонн стальных изделий. Причем по рекам возили в основном рельсы, в костыли и подкладки под рельсы почему-то возили (причем как раз из Москвы) гужевым транспортом — но руководству желдорстроя было виднее, что, как и куда возить.

И не только ему: Егор Францевич умудрился толкнуть немцам шесть тысяч тонн стальных изделий (конкретно — рельсов, костылей и подкладок и накладками и болтами), причем по средней цене в сто десять рублей за тонну. Выручка получилась более чем заметная, причем немцы за товар заплатили золотом, которое на оплату внешних долгов Канкрин решил не пускать и золотишко все это ушло в «золотовалютный резерв» России. Но для меня тут важнее стало то, что золотишко это не попало англичанам, которые тоже хотели немцам дорогу железную построить…

Очень хотели — но у них ничего не вышло. Дорогу себе решили выстроить Нюрнбергские купцы, которые объявили под это дело «международный конкурс». И лично Стефенсон прибежал к ним с «великолепным предложением», однако купцы, как правило, деньги считать умеют неплохо. И они выбрали русскую компанию: за время, которое Стефенсон запрашивал на подготовку проекта, русские мужики проложили шестикилометровую дорогу, для которой привезли и собрали на месте паровоз с машиной в шестьдесят сил — и все это обошлось баварцам почти втрое дешевле, чем запрашивал англичанин. И увидели немцы, что это хорошо — и сразу же железные дороги решили проложить еще в трех немецких княжествах сразу. А от России они теперь хотели только рельсы и паровозы, строить собственно дороги они уже своими силами собрались, так как если все материалы есть, то само строительство будет делом несложным.

Я подозреваю, что британцы пока даже не поняли, какую свинью им подложил хитрый Егор Францевич (да и сам он, скорее всего, этого тоже пока не понял), а свинья получилась знатная. Хотя бы потому, что в Баварии дорогу проложили с колеей пять футов и все остальные собирались такие же строить — а это значило, что и паровозы британские в Европе никому нужны не будут. Русские, скорее всего, тоже довольно скоро будут меняться на машины «собственной выделки», их-то строить не особенно и сложно. То есть сложно, если промышленность отсутствует как класс, но она уже начала появляться, а желание иметь собственные паровозы развитие промышленности изрядно подхлестнет. Но развитие промышленности хотя бы германской, а не британской…

Ну а развитием российской промышленности займусь я, причем главным образом промышленности «оборонной направленности». То есть я, конечно, не брошусь ржавым напильником их обломка рельса вытачивать автомат Калашникова с командирской башенкой, а просто буду сидеть на попе ровно и раздавать полезные советы тем, кто делом заниматься и будет. Потому что даже выпускник-троечник средней школы двадцать первого века знал куда как больше, чем выдающийся инженер или ученый века девятнадцатого. Ну, если в школе он хотя бы не все уроки прогуливал и время от времени смотрел хотя бы передачи Пушного на ютубе. «Галлилео» — это вообще был кладезь знаний: технологии, конечно, из передачи вытянуть было, мягко говоря, трудновато — но по крайней мере становилось понятно, что сделать можно и примерно каким образом. И каким образом что-то делать явно не стоило — а вот инженерам и ученым первой половины девятнадцатого века даже такие «знания» представлялись «откровениями свыше». А как их до ума довести — это они уже сами придумывали, и придумывали, как мне кажется, довольно неплохо.

Например, товарищ Соболевский: я ему только рассказал, из чего делаются твердосплавные насадки на сверла и фрезы — а он уже сам разработал технологию из изготовления и даже придумал, как делать твердосплавные резцы для токарных станков. И сверла — тоже, а другие товарищи придумали, как эти сверла правильно использовать. Не вообще, а для производства очень нужных стране изделий: я им предложил наладить производство ружей тридцать второго калибра. И они уже такие ружья даже сделать успели! Два ружья…

Но лиха беда начало, со временем таких ружей они смогут много делать. Потому что главным в этих ружьях с считал не калибр, а то, что они заряжались «с казны» готовыми патронами. В которые ставился уже капсюль с гремучей ртутью. Правда, на два ружья я успел патронов изготовить всего лишь с десяток, но оружие — вообще дело неспешное. Я что-то я не помнил, чтобы Россия до Крымской войны где-то всерьез воевала, а если и воевала, то как-то обошлась без задуманных мною вундервафель. А вот кое-что другое хотелось сделать как можно быстрее, и это «что-то» тракторами не ограничивалось.

Хотя многое из «придуманного» мною император и сам прекрасно успевал сделать. Например, за лето по его указанию была проложена железная дорога от Петербурга до Гатчины с заходом в Царское село и Павловск, а теперь начались работы по продолжению дороги в сторону Луги. Понять, зачем дорога тянется к городу с населением менее тысячи человек, было трудно — но, похоже, в планах имелось в виду продолжить дорогу до Пскова или дальше на юг — а там точно было много всякого интересного. Но пока с железными дорогами хотя было и неплохо (в целом по стране), выявились и определенные проблемы. В основном, с качество стали для рельсов: уж больно быстро рельсы эти истирались. На дороге из Липецка в Арзамас их уже несколько штук пришлось заменить, а испорченные рельсы пристроить никуда не получалось. То есть было уже известно, куда их получится пристроить в следующем году, а пока они просто валялись в ожидании «светлого будущего».

Скорого светлого: в Донецке осенью запустили новую печь. Инженер Синицын после разговора со мной подумал-подумал — и придумал настоящий мартен. Качающийся: в России первые качающиеся металлургические печи еще в восемнадцатом веке выстроены были, а за прошедшее время люди опыта набрались и смогли такую печь куда как большего размера построить. Ну он и построил мартен на пятьдесят тонн металла, а в мартене и сталь переплавить было несложно Вот только тащить испорченные рельсы в Донецк гужевым транспортом никто не спешил: зачем спешить, если всего через год из Донецка до Липецка железная дорога дотянется? Причем дотянется железная дорога, построенная уже с применением «хороших рельсов»: под Никополем уже заработала печь, выплавляющее то, что не стыдно было бы назвать ферромарганцем. Правда этот «ферромарганец» в Донецк пока лошадками возили, в смысле сначала на расшивах, а потом уже на лошадках — но когда-нибудь и до Никополя железная дорога дотянется. Скоро дотянется: я уже начал привыкать к тому, что даже «года через три» здесь и сейчас считается «скоро»…

Все делалось именно «скоро» по довольно существенной причине: для любого дела нужно было сначала людей этому делу обучить — но вот хотя бы найти тех, кого обучать можно было, оказалось совсем непросто. И для того, чтобы задачу упростить, по отдельному императорскому указу в казенных деревнях начали организовывать школы для «мужицких детей». Ну а одна такая школа уже имелась — в Лепсари, и после «высочайшей инспекции» этой школы в деревне случились серьезные изменения. Все же я здание для такой деревни слишком уж больше выстроил — и царь решил, что проще в деревеньку «людей добавить».

Правда, добавлять людей он стал по-своему, по-царски: по сути, он сделал из школы интернат. Саперы (снова те же, что строили землебитные дома) построили два новых здания, в которых разместились «общежития для учащихся», и в них поселили сразу сто двадцать детишек, которых просто изъяли из семей в казенных деревнях. Из очень многих деревень изъяли: контингент собирался из «отроков десяти лет от роду», причем выбирались те, кто уже усилиями местных попиков грамоту осилил. А чтобы эти детишки не просто в общежитии болтались, но и науки нужные осваивали, в деревушке поднялись и шесть очень приличных домиков для учителей, да и сами учителя возникли.

Правда, этим новостройки в Лепсари не ограничились, уже сами мужики, сначала подивившиеся тому, как саперы из земли быстро дома строят, решили, что и сами они с такой работой справиться сумеют. А извести для такой стройки добыть им оказалось несложно: во все времена известняк был гораздо дешевле хлеба, а если какой-то купец привозит известь на казенную стройку, то ему и «частнику» закинуть немного несложно. Тем более, что это частник на своем тягле и казенную от берега до стройки доставляет.

Правда, в связи с бурным ростом деревни отдельные личности стали мне очень прозрачно намекать, что хорошо бы было прекратить деревню в село, причем за мой счет, но я ответил этой личности (а это был как раз Серафим), что церковь-то я поставлю, и мне Пастор даже священника надет, но нужен ли Серафиму католический храм в этом месте? И вопрос отпал, по крайней мере, я надеялся, что до моего отъезда в Москву он больше не поднимется.

А судьба (в лице Императора Всероссийского) послала мне очень интересного товарища: директором школы был назначен штабной офицер Байрамов. Интересной судьбы человек: отец его, перс, причем персидский христианин (что было редкостью) в самом начале века перебрался в Россию вместе с семьей и принял русское подданство. Сам он успел повоевать в двенадцатом году, был ранен под Смоленском — и с тех пор в невеликих чинах служил в Генштабе. Женился на русской девушке (дворянке, поскольку и сам был дворянином), остепенился — и теперь его направили директорствовать в деревню, а заодно и арифметику отрокам преподавать.

Строго формально, это даже можно было считать повышением в должности, так как должность практически писаря в Генштабе среди офицеров вообще не котировалась, да и пенсия по выслуге лет ему большая не полагалась — а возраст уже даже немного превысил в рами разрешенный. Так что горевать он особо не стал, да и в столицу теперь можно было при нужде быстро добраться. А командовать пусть небольшой, но все же командой учителей было, как ни крути, должностью начальствующей. Да и дисциплину он очень быстро в школе наладил, все же и боевой опыт у него был, так что с солдатами отставной уже поручик обращаться умел…

И не только с солдатами: мужиков в деревне от тоже быстро «построил». И теперь у меня и сомнений не оставалось, что очередную зиму сельская молодежь весомых утрат не понесет: амбары были полны, дровами деревню он тоже обеспечил (гоняя мужиков как сидоровых коз за невыполнение плана по рубке дров). И даже обучил четырех (из числа остатвих солдат) рабьоте на паровой лесопилке.

Паровые машины промышленного назначения — небольших, сил на двадцать прямоточников — Александровский завод теперь выпускал по штуке в сутки. И парочку я для своих нужд прибрал. И на базе одной такой машины мне там же, на заводе, и изготовили пилораму. Которая от бревна по одной доске отпиливала, а мужики нужны были чтобы это бревно на тележку взгромоздить и и аккуратно тележку через пилораму передвинуть. Производительность механизма была довольно скромной, но по сравнению с нынешними, сугубо «ручными» технологиями была просто потрясающей, так что у деревни появился дополнительный «источник заработка». Правда в основном лес в деревню можно было лишь зимой возить на санях, но в прошлом году запасец был сделан изрядный, а грядущей зимой он должен был буквально в разы увеличиться…

Александр Христофорович девайс осмотрел — и следующие две пилорамы уехали из Петрозаводска в Тосно, где с их помощью стали аккуратные шпалы делать. Раньше тоже делались по возможности «аккуратные», но ручная пила пилила все же не так ровно. И гораздо дороже, а мне «за изобретение» Николай отвалил премию в двадцать тысяч рубликов. На ассигнации, но тоже неплохо. И я все эти денежки тут же отправил в Лепсарь, но не на строительство церкви, а на постройку свинарников. Потому что корма свиньям в деревне теперь можно было очень много вырастить, а мясо — оно никогда лишним не окажется…

Ну а последним моим достижением в текущем году стало начало строительства завода уже судостроительного, и стройку я начал в Усть-Луге. То есть там еще никакой Усть-Луги не было, она только должна была появиться. Но вот уже следующим летом…

Николай, узнав об очередной моей затее, не удержался и спросил:

— Алекстандр, а зачем ты решил завод новый поднимать в глуши какой-то?

— Не зачем, ваше величество, а почему. Там глубины возле берега большие, а корабли я собираюсь строить, у которых осадка будет очень даже немаленькой.

— Так осадка-то большая получается когда корабль нагружен, а ежели он еще пустой… А адмиралтейской верфи вон какие большие корабли строились!

— У меня и пустой корабли получится с большой осадкой. Потому что… я же вам говорил, что нормальные корабли, способные в любую погоду через океан ходить, нужно их стали делать? Так вот, в Усть-Луге я как раз стальные корабли строить и стану. И там же порт для таких кораблей поставлю. В том числе и потому, что там порт сможет круглый год суда принимать.

— Вот тут ты, граф, точно наврал: зимой на Балтике у нас ничто восточнее Ревеля безо льда не остается.

— А у меня лед судам помехой не станет.

— Потому что стальные корабли и по льду ходить смогут?

— Потому что специальный стальной корабль для любых прочих судов путь во льду расчистит. И я знаю, как корабль такой построить. Их не так и много понадобится, но все же их сначала опробовать нужно будет: одно дело просто на словах знать — и другое живьем посмотреть, как они себя поведут.

— Ты прав… хотя слова у тебя всегда верные.

— Слова по морю не пустишь, а корабль… я знаю как его выстроить, но я знал и как трактор сделать. Однако трактора ломаться перестанут хорошо если через год.

— И опять ты прав. Тебе люди на стройку в Усть-Луге потребны? Я пришлю…

— Спасибо, я вам список людей нужных тогда к Рождеству составлю. Если пришлете еще и пару батальонов саперных, то будет хорошо, а нет — постараюсь сам справиться.

— И когда тебе батальоны сии нужны будут?

— Весной, чтобы на морозе их не держать в палатках. А точнее… к Рождеству скажу.

— Ну хорошо, буду ждать твоей записки…

Глава 20

Когда людям интересна их работа и им никто особо не мешает, то они способны много интересного сделать. И очень полезного: например, обер-бергмейстер Васильев наладил у себя на стекольном заводе производство градусников. Спиртовых, уличных, показывающих температуру от минус тридцати и до плюс пятидесяти, и ртутных, лабораторных, с верхним пределом измерений в сто градусов. А теперь (после моей «подсказки»), налаживал производство «максимальных» медицинских градусников. Не ахти уж критическое изделие, но даже уличные градусники, продаваемые по три рубля серебром (а в валюте иностранцам — уже в районе пяти) дали его заводу ощутимую прибавку выручки. Потому что внезапно простой уличный градусник в этом зарубежье стал предметом исключительно статусным и те, кто копейки до получки не считал, раскупали их чуть ли не в драку, а по слухам у баварского короля Людвига такие градусники вообще висели за каждый окном его дворца.

Ртутные же, выпускаемые в гораздо меньших количествах (и продаваемые иностранцам уже минимум по червонцу и только за золото) стали символом того, что медик, таким градусником пользующийся — не шарлатан, а очень серьезный специалист, так что и тут копеечка поперла изрядная. И вообще никого не смущало то, что градуированы все эти «измерительные приборы» а градусах Цельсия. Причем «кверху ногами» градуированы: у товарища Цельсия вода кипела при нуле градусов, а замерзала при ста — но никого эти тонкости вообще не волновали, поскольку про градусы вообще хоть что-то слышали хорошо если один человек на тысячу. Зато теперь о них узнали сотни тысяч — и узнали, что «градусы измерять только русские умеют». Ну да, конечно, ведь ни Реомюр, ни Цельсий (я уже про Фаренгейта не говорю) понятия не имели о том, что они измерять собирались — но ведь ширнармассы и фамилий таких никогда в жизни не слышали…

С Егором Францевичем мы подробно обсудили открывшийся «новый рынок», и он — хотя все же финансовый поток особо не впечатлял, даже по сравнению с довольно скудной выручкой от продаж того же льна, лишнему источнику денежек порадовался. То есть порадовался он все же, что стекольное производство еще больше денег в казну приносить стало — потому что с пуском сразу двух новых печей по производству оконного стекла смесь песка с содой уже заметно перекрывала все затраты по выплате процентов за иностранные займы. И должна была их покрывать еще долгие годы: как (и даже где) производится такое стекло, иностранцы все еще не выяснили, а цены на этот экспортный товар были такими низкими, что зарубежным стеклоделам на исследования денег не хватало, они уже начали работать себе в убыток. И, соответственно, сокращать производство, многие зарубежные стекольные фабрики в Европе уже закрываться стали — так что для нам рынок лишь расширялся, причем так быстро, что еще три строящихся линии по его производству все равно не гарантировали его скорого насыщения.

Но вообще-то стекло (и интересные из стекла изделия) были лишь одним из примеров того, что люди сами способны придумать, как быстро и дешево изготовить что-то дорогое и это дорогое выгодно продать. Но это если технология в целом понятна, а придумывать нужно лишь не самые простые способы производства. А вот если способы производства чего-либо неочевидны…

Откровенно говоря, я даже представить себе не могу, каким образом наши предки додумались до некоторых вещей. Ведь мало кому в голову может придти исключительно простая технология: обработать масло щелочью, затем — разбавленной серной кислотой. После этого — и после тщательной промывки полученной смеси водой — ее заливают уже олеумом, снова промывают, а затем перемешивают с водой уже аммиачной. Процессы все просты и даже примитивны, но вот как все это придумать? А ведь кто-то когда-то придумал…

Я про такой техпроцесс от матери услышал, и услышал мелкие ограничения его применимости: масло для него нужно брать сугубо сланцевое, причем не любое сланцевое, по добытое из сланцев, которые водятся в очень небольшой области Франции. Или — из сланцев, добытых под Сызранью, поскольку во всех других сланцах в мире нужных для получения товарного продукта компонентов вообще нет. Ну а раз под Сызранью сланец уже копать и перерабатывать «на керосин» начали, что глупо было бы не воспользоваться возможностью. Ну я и воспользовался — и изготовил ихтиол. А из него — ихтиоловую мазь.

С ней тоже было непросто: хотя в этом году из Баку привезли уже больше десяти тысяч пудов нефти, в основном ее привезли уже в виде дистиллята и парафина с маслами там получилось наковырять очень мало. Но получилось (причем не у меня получилось, а у химиков из Казанского университета), так что ведро вазелина у меня уже было. Конечно ведра на всю страну тоже маловато будет, к тому же я затеял производство и салицилово-цинковой мази, а для нее тоже вазелин нужен — но я решил, что моя задача — это «показать нынешним врачам полезный продукт», а заниматься его производством… вот пусть врачи и стараются. В основном, конечно, военные врачи…

Последним моим «достижением» в деле придумывания лекарственных препаратов стал запуск производства спиртового раствора йода. Как получать йод их морской травы, я знал очень неплохо: в ютубе был канал забавного (и очень, судя по всему, грамотного) парня из Прибалтики с ником Thoisoi, на котором он постоянно рассказывал, как сделать что-то из чего-то и вообще про химию очень интересные ролики снимал. Почти каждый раз в начале ролика предупреждавший, правда «не пытайтесь это проделать дома» — но про добычу йода он даже такого не говорил. А в какой-то книжке я прочитал, что в финнов в Котке был даже завод по добыче йода из водорослей построен, и когда прочитал — в интернете информацию проверил. Так что и сейчас там же такое производство организовал.

С йодом одна была хитрость: там на предпоследнем этапе раствор (то есть жидкость с кучей микроскопических кристалликов йода) нужно было с бензином перемешать: в бензине йод растворялся, а в воде — нет. А потом воду слить через разделительную воронку (я про такую как раз из его клипа и узнал), а бензин просто выпарить. Но у меня-то главным нефтепродуктом керосин был, а бензин… пока оставался невостребованным. Пока — но производство йода уже пошло более чем неплохо.

Конечно, без электричества хрен бы получилось такое производство наладить, ведь в процессе нужна перекись водорода, а ее можно получить (то есть я другого способа не знал) только электролизом серной кислоты. Может, кто-то сможет придумать другой метод извлечения йода из водорослей, но вряд ли это получится сделать быстро. А тем, чтобы нынешний способ «враги не применили», особо позаботился Александр Христофорович. С подачи все того же Егора Францевича, который же, думаю, успел прикинуть, почем дезинфицирующее средство империалистам продавать Россия будет. То есть еще ни разу не империалистам… а уж чтобы они империалистами не стали, уже я позабочусь как могу.

Очень-очень постараюсь. Уже шестой год я тут стараюсь изо всех сил, и столько уже настарался, что аж оторопь берет. То есть все же действительно кое-чего достичь удалось, хотя к некоторым достижениям я вообще прямого отношения не имел. Например, после того, как в Донецке началось серьезное такое производство чугуна и казна начала финансирование новых «железоделательных» заводов, товарищ Кочубей, работавший Орловским губернатором, тоже решил поучаствовать в процессе и «из губернских средств» выстроил под Брянском такой завод. Не особо большой, в плане объемов производства, но весьма продвинутый (хотя домна тамошняя, причем единственная, работала на древесной угле и из-за этого была довольно небольшой).

А Аркадий Васильевич был, как я понимаю, управленцем очень неплохим, да и человеком решительным, успел повоевать с Наполеоном, в отставку из армии вышел полковником. И у него было много связей при дворе, что позволяло ему четко следовать «политике партии». Собственно, и завод он организовал, следуя этой политике: сам он в металлургии не разбирался, но раз партия сказала «надо» — то есть царь сказал, то он тут же ответил «есть». Домну на заводе выстроили такую же, как была поставлена в Ханино, то есть восьмидесятикубовая, а для получения их нее стали на заводе выстроили что-то вроде «донецкого мартена». Кто и где для завода изготовил рельсопрокатный стан, я не знал (но точно не на Александровском заводе), поэтому рельсы завод стал делать «не такие»: в Арзамасе катали рельсы, которые я распорядился называть Р-45 (хотя они все же весили около сорока семи кило на метр), а в Брянске рельсы получились весом слегка за тридцать килограммов на метр — но и такие пока были вполне годны для строительства железных дорог. Небольшое неудобство состояло лишь в том, что «мои» подкладки под рельсы для брянских не годились, но в Орловской губернии как-то выкручивались, изготавливая уже свои (и я подозревал, что просто для того дела собрали кучу кузнецов, кувалдами железяки кующих в обычных кузницах). Собственно, про достижения Кочубея я и узнал лишь потому, что Александр Христофорович пришел к мне с вопросом о допустимости использования таких «нестандартных» рельсов, которыми Кочубей начал прокладывать дорогу к Калуге (с перспективой дотянуть ее до Москвы).

Причем то, что завод даже за год не изготовить даже таких рельсов в достаточном количестве чтобы дотянуть дорогу до Калуги, Кочубея не смутило: он, похоже, за три года работы на посту губернатора неплохо изучил ресурсы вверенной ему губернии. И возле деревушки Верховье, где были найдены залежи руды такие же, как в Липецке, он инициировал строительство еще одного завода, причем уже с двумя печами «Липецкого типа». А этот завод выплавку чугуна (и стали) в губернии увеличит уже впятеро, так что «железнодорожные перспективы» на Орловщине смотрелись неплохо…

У «главжелезнодорожника» я только один вопрос уточнил:

— Александр Христофорович, я понимаю, что вы такими вопросами не занимаетесь, но может быть случайно знаете: заводы-то на Орловщине не их казны строятся, так мне интересно: кому они принадлежать будут? Честно говоря, я не считаю, что в стратегических отраслях промышленности России нужны частники.

— Вы, Александр Васильевич, уже столько о чем говорили… Император уже скоро два года как указ издал о том, что все новые железоделательные заводы в государстве Российском могут только казенными быть.

— А старые?

— А что старые? — хмыкнул Бенкендорф. — Старые все разорились и в казну, почитай, третий год как отошли. Да и не может более таких заводов промышленниками выстроено быть: нынче все богатства земные, глубже двух саженей под землей лежащие, даже и на частной земле разве, суть собственность Державы. А на болотной руде завода нынче не основать…

— Это радует. То есть что все заводы казенными будут. А частник пусть горшки чугунные на своих заводах льет из чугуна, у казенных заводов приобретенного.

— Да и иное многое…

— Я, Александр Христофорович, снова повторить не устану: ресторации устраивать — это дело, казны особо не касающееся, а вот даже хлеб печь в городах должны пекарни казенные. Исключительно чтобы народ простой его по самой малой цене купить мог.

— Но казна не может…

— Сейчас — не может. А со временем… вот сами смотрите: сейчас до Тосно добираться, ежели не на тройке курьерской, два дня. А следующим летом будет там дорога железная — и до Тосно можно будет за час доехать.

— А при чем тут…

— Если в столице выстроить большой завод-пекарню, то оттуда свежий хлеб до Тосно вообще горячим еще привезут. В Царском Селе и в Гатчине тоже нужда в пекарях пропадет: на большом заводе хлеб всяко будет дешевле получаться, а на поезде хлеб доставить вообще в копейки встанет. Правда, пи двух условиях, и второе заключается в том, что у хлебозавода должен быть простой доступ к железной дороге, и не в смысле «радом с дорогой завод поставить», а в праве указывать железнодорожникам куда и когда готовый хлеб возить. А так как дорога изначально казенная, казенным должен быть и хлебозавод.

— А первое какое?

— Большому заводу нужен и большой сбыт, то есть много покупателей. Но с лавочниками договариваться трудно и ненадежно: сегодня лавочник купил воз хлеб, а завтра и фунта не купит. Поэтому большому заводу будут нужны и собственные лавки в очень широких окрестностях, причем выстроенных не от балды, а на основании анализа того, сколько в каждом месте таковых покупателей хлеба образуется. А это сделать под силу опять лишь державным службам, например, полиции — а вы можете себе представить, чтобы какой-то купчина указания полиции выдавал?

— Так, по вашему, промышленникам да купцам и вовсе скоро дел не останется.

— Александр Христофорович, признайтесь, положа руку на сердце, а зачем они вообще державе нужны? Если мастеровой какой своими руками, скажем, сапоги тачает — то да, такой мелкий промышленник державе нужен. А тот, кто сам ни хрена не делает и лишь торгуя тем, что на заводе его рабочие выделывают под руководством управляющих нанятых, барыши в кошель складывает — он державе не нужен Потому как цель его — не державе пользу причинить, а мошну свою потуже набить, с державы барыш получая. Уж лучше держава сей барыш на дела в польщу свою потратит.

— Вы предлагаете всех купцов да промышленников…

— Потихоньку разорить, стоя заводы и фабрики казенные. Пока на сие держава не способны, будем их терпеть — то лишь до той поры, пока государство не окрепнет и дела, коими они занимаются, своими силами не наладит. Вот мы… вы взяли в казну все заводы железоделательные — и только на закупках изделий металлических казна в прошлом году сэкономила почти четыре миллиона, мне Егор Францевич говорил — а он копейку каждую счесть не поленился. Возьмет к себе держава выделку материи — на мундирах для армии еще миллиона два сбережет. Вроде и невелики отдельные экономии, а если все вместе посчитать…

— Ну я не знаю…

На этом тогда разговор с Бенкендорфом и закончился, но большинство новых предприятий и организаций, производящих что0то металлическое теперь строились именно за счет казны. И вот уже во многих таких предприятиях мое влияние было весьма заметным. А тракторный завод в Петрозаводске начиная с февраля тридцать четвертого стал производить уже по три трактора в неделю — и по пять тракторным моторов. Все же придумали офицеры-исследователи несколько подходящих сплавов. И такой выпуск готовых машин ограничивался лишь тем, что сплава, из которого делались коленвалы для моторов, там выплавлялось около двадцати килограммов в сутки, а специального ванадиевого сплава, из которого изготавливались клапана для моторов — вообще порядка пяти кило в день. Но для меня главным стало то, что «процесс пошел».

А еще по указу Николая работавший на мои затеи саперный батальон был буквально за месяц преобразован в саперную бригаду. В этом батальоне почти все солдаты были «старослужащими», то есть уже прослужили от десяти лет и более — и определенный опыт они набрать успели. Так что каждого из этих солдат указом назначили командирами отделений, переведя под их начало по десятку человек из «молодого пополнения» (то есть мужичков уже в возрасте двадцати трех — двадцати пяти лет) и они тут же приступили в работе, набираясь опыта непосредственно на стройках. И всю бригаду тем же указом направили на постройку землебитных домиков в казенных деревнях Петроградщины и частично Орловщины: все же Николай Павлович не смог не обратить внимания на то, что у мужиков, живущих в теплых домах, дети стали умирать гораздо реже. Правда, он пока не сообразил, как мне кажется, что дети стали в меньшем количестве умирать и потому, что мужикам в «показательной деревне» еще и корма досыта давали…

А может быть и сообразил, но решил, что с «новой техникой» мужики и себя нормально прокормить смогут… То есть пока их «новой техники» в обустраиваемые деревни отправлялись только плуги стальные и стальные лопаты, а саперам было отдельно приказано «помогать мужикам с пахотой»: все же в армии лошади были получше, чем в деревнях. В армии, откровенно говоря, о лошадях и заботились куда как лучше, чем о самих солдатах — ну, пока именно так было. Но опять-таки именно «пока».

Но самое непосредственное влияние на развитие страны оказывала организованная уже по приказу Бенкендорфа «высшая офицерская инженерная школа». Именно «высшая» и именно «офицерская», причем слушателями туда Александр Христофорович посылал офицеров, которые прошли через его довольно жесткие фильтры, через которые у него пропускались люди, изъявившие желание перевестись на службу в жандармерию. Из разговоров с ним я узнал, что во-первых, желающих было очень много, а во-вторых, отбирались из желающих хорошо если один претендент из двадцати. Но было довольно много офицеров, которые в саму жандармерию вроде бы и не годились (по каким критериям — мне Бенкендорф пояснять не стал), а вот в принципе Родине послужить могли неплохо. И как раз такие ко мне в школу и отправлялись. Ко мне — потому что знания в это школе офицерам в головы вкладывал именно я. Один вкладывал…

Не сказать, что у маня самого нужных знаний было немеряно, но в моем времени даже школьники к восьмому классу знали всякого на порядок больше, чем нынешние инженеры. Просто знал, причем и знания эти школьник большей частью получал не в школе, а просто «на улице». А если школьник еще и передачи Пушного смотрел или того же эстонского химика…

В школе я просто рассказывал будущим «руководителям казенных заводов» — а именно так Александр Христофорович и намеревался использовать слушателей — что вообще было бы полезно сделать и временами показывал, «как это можно сделать на коленке». Например, показал (ориентируясь на какой-то клип про индейских аккумуляторостроителей, создающих хреновые контрафактные аккумуляторы в каком-то сарае), как можно изготовить автомобильную батарею — и уже в феврале заработал первых аккумуляторный заводик. Пока там делали по паре аккумуляторов в день — но пока их больше-то и не требовалось, их как раз по одному на трактор ставили. Зато на заводике мужики (да, неграмотные мужики, выдернутые их глухих деревень непосредственно «от сохи») уже потихоньку осваивали процесс изготовления аккумуляторных банок из карболита, литье свинца в медные формы, прочее все — и у меня даже сомнений не было в том, что где-то через год заводик полностью обеспечит нужды отечественной промышленности. Ну, если со свинцом и карболитом особых проблем не возникнет — а такой шанс был все же не особо и мал. То есть с карболитом вроде все должно было быть в порядке, но вот свинец… Свинец для производства пуль Россия в основном закупала за границей. Хотя, как я узнал, на Нерчинском Заводе можно было этого свинца очень много добыть — но ведь это же так далеко, оттуда грузы до Москвы или Нижнего Новгорода по полтора года шли!

Но школа мне нравилась в том числе и потому, что жандармское управление её (а не мне) выделяло довольно приличные средства «на эксперименты». И из этих средств уже мне удалось профинансировать создание небольшого, но, я считаю, очень важного заводика в Тихвине. В комплектацию моей яхты входило много чего интересного, необходимого в том числе и для разного рода «срочных ремонтов в море», и в числе очень полезных механизмов входила и незатейливая (и совершенно ручная) швейная машинка, делающая простой цепной шов. Штука в общем-то примитивная, но по нынешний временам эта машинка была вершиной хай-тека. Почти недосягаемой вершиной, и при существующем уровне технологий в производстве она обещала стать чем-то на уровне дорогих карманных часов. Но если «забыть о нынешних технологиях», то картина коренным образом менялась — и пятеро офицеров в чинах от поручика до ротмистра с энтузиазмом десятилетних школьников, дотянувшихся до универсального токарного станка на родительском заводе, в моей мастерской творили оснастку для серийного производства этих цепных швейных машинок. Энтузиазма было очень много: мой токарный станочек, например, они воспроизвели (в упрощенной, конечно, версии и с помощью рабочих Ижорского завода) вообще меньше чем за месяц! Правда, чтобы этот станочек заработать мог, пришлось для них изготовить еще один «паровой генератор» — но им-то двадцать киловатт для станка не потребуется, так что можно будет там, в Тихвине, и о других применениях электричества плотно подумать. И они наверняка уже думать об этом начали: «материаловеды» все же платинит придумали и специально обученные люди начали изготавливать по паре вполне себе приличных лампочек в сутки.

Потому что было таких «специально обученных» тоже всего пара человек, может, самую малость побольше. Но относительно лампочек — тут уже лично Император Всероссийский «из своих средств» выделил на расширение производства четверть миллиона рублей. А ведь это — очень даже дофига денег. Настолько много, что и «ламподелы» из дворян не сочли ссылкой переезд (вместе с производством) в очень далекий Саратов ссылкой.

Ну а лично для меня школа тоже многое дала. Отставной поручик Байрамов попросил меня «и его отпрысков в школе наукам новым обучить». А я, по простоте душевной, согласился: все же товарищ очень мне нужной школой великолепно руководит, наверняка и дети его смогут такие же школы в свое время возглавить. Но, вероятно, любой вопрос было бы хорошо перед принятием решения во всех сторон рассмотреть, все нюансы поподробнее изучить. А я вот не изучил, и только у себя на Крестовском узнал, что детей у товарища Байрамова четверо. Сын и три дочери…

Глава 21

Среди слушателей школы появился поручик с очень знакомой фамилией Плиев. То есть для меня фамилия звучала знакомо, хотя я вроде ни с кем из людей, носящих эту фамилию, раньше знаком и не был. Но это неважно: важно то, чтов разговоре с ним я посетовал на недостаток свинца в России — а он сказал, что в его родных краях издавна умеют добывать этот свинец. И что он лично знает место, где нужная свинцовая руда водится.

Из какой-то прочитанной давно книжки я помнил, что где-то в тех краях в советские времена был выстроен настоящий свинцово-цинковый комбинат, поэтому информация меня заинтересовала. Но в несколько странном аспекте: я вспомнил, что для этого комбината на речке которая возле него текла, была поставлена ГЭС. Не Саяно-Шушенская, конечно, но настоящая ГЭС — и я занялся с Георгием Плиевым наукой электротехникой. Ну, в том объеме, в котором сам ее знал. Потому что электричество — оно очень много где полезно бывает, а проводить «электрификацию всей страны» с помощью двадцатикиловаттных генераторов было как-то… бесперспективно.

Правда, образования товарища Плиева для работы энергетиком явно не хватало, но это дело поправимое. Потому что «у меня с собою было» дед Пабло почему-то очень высоко ценил русское (еще дореволюционное) образование. Не то, чтобы серьезно так ценил, но он говорил, что довольно много знаний получил от какого-то русского эмигранта, который его обучал математике по «русскому учебнику» — и я с ним очень быстро «именно этот учебник» в сети и нашел. Нашел, скачал — потому что дед попросил меня эти книжки (а я скачал все учебники автора) перевести на испанский. За очень немаленькую денежку, так что у меня аргументов отказаться от такой подработки просто не оставалось. А теперь у меня в телефоне остались учебники Андрея Киселева в комплекте. То есть не совсем «в комплекте»: была копия еще дореволюционного издания «Арифметики», «Алгебра для женских гимназий и духовных семинарий», «Элементарная физика» и «Начала дифференциального и интегрального исчислений». Ну и «Геометрия» конечно же.

Должен сказать, что переписать все эти книжки ручками на бумагу было тем еще героизмом — но я все же справился еще до того, как телефон окончательно сдох. То есть все же не телефон сдох, а его батарея так что при должной сноровке имелся шанс телефон еще как-то попользовать… непродолжительное время. Но пока я телефон просто запихнул в дальний уголок (предварительно все же скопировав все его содержимое в железяку) и на этом успокоился.

Успокоился в плане дальнейшего использования именно телефона, а вот в плане использования извлеченной из него информации наоборот я проявил самого себя удивившее трудолюбие. То есть трудолюбиться мне пришлось в части написания огромного количества официальных бумаг и их согласования в разнообразных инстанциях. И добро бы у каких-то дремучих бюрократов, не подозревающих о моей «полубожественной сути» — так нет, согласовывать все эти документы пришлось с Бенкендорфом и Николаем Павловичем. Но — согласовал, и в конце февраля рядом с домом на Крестовском началось строительство типографии.

А чтобы типография могла качественно заработать, нужно было ее и бумагой обеспечить — а существующие бумажные фабрики вызывали у меня лишь чувство глубокого уныния. Но тут уж ничего особо не поделаешь, как делать бумагу из дерева, я вообще не знал. Но кто-то из хронотуземцев хорошо знал, как делать бумагу из конопли — и посевы этого ценного растения в тридцать четвертом году в казенных деревнях выросли практически вдвое. Да и вообще посевы в нескольких деревнях заметно увеличились, все же в поля вышло аж три десятка тракторов! Которые во время посевной даже почти и не ломались (два сломалось, но один буквально «в поле» починить удалось). Конечно, такая армия тракторов (и трактористов, для обучения на которых было прислано в Петрозаводск аж полсотни человек, причем все они были солдатами-канонирами) ну очень помогла стране обеспечить «продовольственную безопасность», однако и курочка по зернышку клюет. Тем более, что с окончанием посевной пахота не прекратилась, трактора занялись вспашкой полей, отведенных под пары — а их в следующем году будет нетрудно и лошадками для сева всякого распахать…

В Петрозаводске вообще была организована целая школа, где их солдат делали не только трактористов, но и механиков, и Егор Францевич сказал мне, что к следующей посевной в казенных деревнях уже будет вытроено и укомплектовано персоналом больше сотни МТС. Понятно, что стране столько МТС принесут невероятную пользу. А размер пользы определится тем, сколько на эти МТС успеют тракторов завезти, и был довольно серьезный шанс того, что тракторов будет уже под пять сотен, так как Егор Васильевич уже, проведя ревизию коллекции камней в Горном институте, «нашел» молибденит где-то на Урале. И не просто нашел, а уже послал туда «экспедицию» с задачей этого молибденита до осени доставить в столицу уже тонн двадцать. И за границей, у австрияков, он собирался чуть ли не столько же закупить.

А деньги на закупку… Я когда-то, благодаря бабуле Елене, довольно неплохо изучил историю Мексики. И помнил, что в прошлом году президентом страны стал очень интересный персонаж по имени Антонио де Санта-Анна. Интересен он был в том числе и тем, что на должности президента (именно в прошлом году) он пробыл всего один день — но его не свергли, а он сам, прикинувшись шлангом, устранился к себе в поместье — однако на самом деле он руководил действиями своего вице-президента, взвалив на него принятие всех непопулярных законов, и потом неоднократно снова становился президентом. Вроде бы больше десяти раз становился — и вот с этим товарищем на переговоры был послан специальный эмиссар Николая. Не из МИДа, не кадровый дипломат, а простой полковник из Генштаба. И переговариваться он прибыл, привезя с собой довольно интересный подарок: две сотни пушек, сделанных на заводе в Сольцах. Причем передавая их Санта-Анне, недипломат намекнул, что за довольно умеренную плату Мексика может приобрести уже пару тысяч таких пушек…

Серебра у мексиканцев было много, стоило оно там недорого, так что обратно корабль с полковником вернулся просто набитым этим серебром. А президент Фариас (тот самый «заместитель» Санта-Анны) издал еще один интересный закон, запрещающий земли на севере Мексики иностранцам покупать в кредит. И, как я понял, вскоре вообще иностранцам там землю покупать запретят: я передал Санта-Анне примерную (и довольно выборочную) карту с полезными ископаемыми, которые там под землей хранятся… так что о совершенно частном договоре между мексиканским гражданином Антонио де Санта Анна и не менее частным– и вообще сугубо уругвайским — товарищем Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьим графом де ла Рока о строительстве металлургического завода в Дуранго можно было и не упоминать. А пока дюжина уже мексиканских офицеров осваивала непростое дело металлодобычи (и производства из металла разных полезных вещей) в Сольцах (четверо) и в Донецке (остальные восемь).

А на вопрос Николая о том, правильно ли мы поступаем, обучая мексиканцев пушечному делу, я ответил просто:

— Мексика станет немного сильнее и сможет связать американцев, удерживая их от захватнических войн по всему миру. Так что просто для России это создаст гораздо меньше опасностей.

— Но Америка очень далеко, какое нам-то до них дело? И какие опасности нам Америка создать может?

— Очень много опасностей она нам создать способна. Вот мы сейчас как-то торгуем с Америкой Южной, покупаем там, причем довольно недорого, тот же каучук…

— И делаем столь нужные всем людям бачки к унитазам. Думаю, что и без каучука нечто подобное изготовить возможно, мне в Академии говорили, что и в России можно изрядно гуттаперчи добыть, а затычка в унитазе из нее не хуже каучуковой…

— А изоляция для проводов электрических даже лучше. Но каучук не только для унитазостроения пригоден, вы с химиками поговорите, поспрашивайте, сколько всякого полезного для химии из каучука уже выделывается. Да и не только каучуком торговля наша ограничивается, мы уже и кофе оттуда возим… понемногу, и всякое другое. Недорого возим, а если там обоснуются американцы уже северные, из Соединенных штатов, то то же самое покупать нам придется втрое, а то и впятеро дороже. Но ведь придется, так как тамошние товары для промышленности, особенно для военной, просто незаменимы!

— Понятно вы все объяснили, и, главное, от мексиканцев вы вреда России в будущем не видите. Так что пусть обучаются делу полезному, а глядишь — и наших работников они чему полезному обучить смогут…

В школе народ науки осваивал с большим удовольствием — в том числе подкрепляемым обещанием «высокого начальства» по завершении обучения слушателей назначить начальниками новых заводов (сугубо военных — по подчинению) с автоматическим повышением в чине. Вероятно, из-за этого офицеры даже не возмущались тем, что вместе с ними и девушки учатся: кроме трех дочерей директора школы Байрамова там теперь еще четверо девиц осваивали азы науки. Включая Анну Александровну и Марию Александровну Бенкендорф: уж не знаю, зачем Александр Христофорович своих дочек ко мне пристроил, но я особо возражать не стал. Просто потому, что в присутствии девушек офицеры и вели себя… поспокойнее, что ли, и в науке перед ними старались не опозориться.

Чтобы с таким составом слушателей все же управиться, я привлек еще четверых преподавателей (из «гражданских»), которые сами особо знаниями не блистали, но вполне доходчиво могли подать материал, который они сами только что узнали из того же учебника «Алгебры для женских гимназий». И физику они тоже с уольшим удовольствем осваивали вместе со слушателями (ну а по всем непонятным вопросам ко мне обращались: я приказал им «не выпендриваться» и перед слушателями не стараться выглядеть всезнайками. Но у Киселева ведь учебники великолепно составлены, после их изучения «непонятных вопросов» почти и не оставалось.

И с поручиком Плиевым мы смогли составить проект небольшой ГЭС. Причем не «ГЭС вообще», а вполне себе конкретный проект ГЖС на реке Шуя, возле деревушки со странным названием «У Матроса», в которой народу проживало человек, наверное больше двух десятков. Но интересна деревушка была не населением, а тем, что возле нее на реке был порог (точнее, стразу серия порогов) с общим перепадов уровней волы слегка так за пять метров. По проекту предполагалось там поставить плотину высотой уже в семь метров и запустить там ГЭС мощностью в районе мегаватт так четырех. Ну, про мощность — это я прикинул, а пока в проекте было только два генератора киловатт так по четыреста. Которые еще неизвестно сколько времени будут делаться — но я очень сильно надеялся, что их изготовить все де в обозримое время получится. Потому что для такого турбогенератора я заранее решил самую сложную проблему: как сделать опорный подшипник для турбины. Ну, для небольшой ГЭС решил, завезя (точнее, мне аргентинцы очередным рейсом в Петербург завезли) пару кубометров отличного гваякового дерева…

К тому же аргентинцы не только ценные дрова мне доставили, с дровами приехало еще трое очень благородных донов. Двое из которых успели качественно отучиться в Кордове, а один — уже в университете Монтевидео, и все трое были направлены в Петербург для приобретения новых знаний. В основном по части металлургии, то есть двое пожелали металлургию осваивать, а один решил заняться судостроением. С ним я отдельно поговорил, сводил в храм-эллинг, разрешил даже постучать (рукой, не молотком) по уже не скрытому под водой днищу яхты — и он согласился с тем, что «металлургия — это основа правильного судостроения». Так что эту троицу я отправил пока изучать русский язык (Александр Христофорович специально для них устроил «ускоренные курсы» с преподавателями из числа жандармов, уже освоивших испанский) и продолжил заниматься «своими делами». То есть обучать русских офицеров разным инженерным наукам. Про которые я знал, что они вообще-то существуют…

А Егор Васильевич после обстоятельных бесед со мной послал «в далекие киргизские степи» очень большую экспедицию. Которая должна была найти очень полезное ископаемое, а заодно и выстроить в этой степи крепость. Поэтому в составе экспедиции имелся и целый батальон саперов, и еще один батальон, но уже артиллеристов. И два батальона простых пехотинцев, сопровождающих сразу трех военных геологов. Я с детства запомнил удивительное совершенно казахское название «Хромтау», и даже примерно представлял, где это место находится. Запомнить местоположение самого большого месторождения хроме было нетрудно: девяносто километров строго на восток от Актюбинска. Правда, пока никакого Актюбинска в природе еще не существовало, так что задача у геологов Карнеева оказалась не такой уж и простой: даже карты современные были крайне приблизительными, а найти по такой карте место, куда я пальцем ткнул, было не то, чтобы совсем невозможно, но я бы такими поисками заняться не рискнул.

А Егор Васильевич рискнул, правда после довольно прозрачного намека со стороны императора. Я-то Николаю рассказал, что если в сталь добавить хрома процентов так двадцать… двадцать четыре, но эта сталь ржаветь перестает. А еще сказал, что для прочности в такую сталь еще хорошо бы никель добавить — и вот тогда стальной корабль может хоть сто лет прослужить. Ну и намекнул, что «где-то в степях киргизских есть месторождение, в которым четверть всего хрома Земли закопана, и добывать его там весьма легко», но вредная дева мне только примерно место указала. Или не вредная, а просто она решила дать возможность людям себя проявить…

Честно говоря, я не ожидал, что даже у императора отношение к религии будет столь трепетным. Правда, в разговоре с царем я все же удержался от обзывания пресвятой девы словами неуместными — так что морального урона ни я, ни он от разговора не получили. А вот Егор Васильевич был настолько интенсивно простимулирован, что он эту экспедицию лично аж до Оренбурга проводил. Что мне понравилось не очень: я на Карнеева совсем иные планы имел, но что случилось, то уже случилось и мне пришлось уже своими силами выкручиваться.

Сильно выкручиваться. Но летом-то погода в целом даже в этих краях стоит довольно приличная, так что «возглавляемая» лично мною «экспедиция» на Шую особого ущерба моему здоровью не нанесла. Подозреваю, что ущерб, причем изрядный, она много кому нанесла, и в основном это были обычные мужики — но им я особо пообещал снабдить припасами на зиму, так что и мужики эти обижены не оказались.

А целью экспедиции был поиск наиболее подходящего места для строительства первой в стране (и в мире) ГЭС, и цель была достигнута. Даже, я бы сказал, «досрочно достигнута»: увидев уровень воды в реке на исследуемом пороге, я распорядился сразу же к постройке станции и приступить. Потому что строить что-то на реке, когда воды в той реке по щиколотку — это совсем иное, чем строить это что-то, когда поток воды может даже слона с ног сбить.

Правда, тут тоже все было не так уж и просто: насколько я знал, чтобы плотина воду все же держала, сначала требовалось убрать со дна всякие камни и добраться до «сплошной скалы» а в Шуе за порогом камешков было на дно насыпано вероятно слоем больше метра, и отдельные камешки там как раз со слона размером и были…

Наверное, ч бы очень долго думал, как со всем этим справиться, но местные мужики сами все придумали. Причем, думается, все придумали еще несколько веков назад: они опускали в реку сруб бревенчатый, который их защищал именно от сильного потока воды, и изнутри сруба камни и выгребали. А те, которые поднять не могли, сначала разбивали на мелкие куски кувалдами. А общем, до «ровного дна» за порогами мужики добрались уже по всей ширине реки еще к началу сентября, а к середине октября там уже плотина была выстроена больше чем на две трети ширины реки, да и здание электростанции почти целиком построить получилось. Впрочем, станцию вообще начали строить до того, как лишние камни с порога убирать начали…

В октябре снова началась «школьная рутина». Только в этом году эта рутина для меня выглядела совершенно иначе: заработала «школьная типография», и там начали печатать учебники — а я с утра и до вечера «проверял гранки». Наборщиков товарищ Бенкендорф набрал все же грамотных, но все равно ошибок они делали немало и приходилось очень тщательно следить за тем, чтобы в готовых учебниках их уже не было.

Особенно много опечаток было у наборщиков в учебнике арифметики: вероятно, этих ребят только грамоте учили, а с арифметикой познакомить забыли. И поэтому они в цифрах очень часто путались, причем до смешного доходило: примеры-то в книжке пронумерованы были — а они номера примеров часто неверно указывали и после, скажем, семнадцатого номера шел уже тринадцатый. Откровенно говоря, мена таки ошибки из себя выводили, и я — чтобы окончательно не сорваться — попросил Машу Байрамову мне с выверкой гранок помочь. Девушка была исключительно спокойная, так что я надеялся, что такая работенка ее не взбесит.

И не взбесила, в этом я совсем не ошибся. Но когда учебник арифметики был, наконец, закончен, произошла вещь ну совершенно неожиданная. У Маши как раз день рождения случился, на Крестовский приехали ее родители — и в самый разгар праздничного обеда я встал, поднял бокал — и вместо приличествующего случаю тоста произнес:

— Уважаемый Давид Ростамивич, я прошу у вас руки вашей дочери Марии…

Собственно, неожиданным это стало, мне кажется, только для самого Давида Ростамовича и, возможно, его супруги (хотя за последнее я бы не поручился). Мне, например, самая младшая из сестер Байрамовых, Катя, уже с сентября на сестру ябедничала, что та в меня «по уши влюбилась». И не думаю, что матери родной она это же не говорила. Что же до меня — мне девушка откровенно нравилась, и я последние пару месяцев сам с трудом сдерживался, чтобы не броситься к ней в ноги с предложением. Но Катя меня предупредила, что этого делать не следует до того, как отец меня благословит — ну, нравы тут такие были. А кто я, чтобы с современными нравами спорить? Тем более что и с отцом потенциальной жены поговорить об этом нетрудно. Просто раньше как-то случай не подворачивался…

А теперь подвернулся. Очень подходящий случай подвернулся, и будущий тесть мне отказать не смог. А я… Я, чтобы не изнывать от любви пару лет, как это часто тут отдельные граждане проделывали, тут же (то есть на следующий день уже) договорился о церемонии со священниками «двуединого храма». О приличной такой церемонии: все же хотелось, чтобы Маша этот день навсегда запомнила как самый счастливый.

Спустя две недели состоялось венчание, в «православной половине» состоялось. И гостей собралось неожиданно много, причем я из всех собравшихся хорошо если половину хотя бы в лицо видел. Однако Николай Павлович всем видом показывал, что «так и надо», и я спорить с императором не стал. Раз уж он кого-то на мою свадьбу позвал, то пусть сам и отдувается…

Серафим к делу подошел очень ответственно: он со мной отдельную репетицию провел, а потом отдельно весь церемониал и с Машей отрепетировал. И натаскал он нас качественно: ни я, ни Маша ни разу за все время не сбились. А когда Серафим объявил нас мужем и женой, над рубкой яхту появилась пресвятая дева Мария (на этот раз — в белом одеянии и без младенца на руках) и сообщила всем присутствующим, что она высоко ценит мой выбор, потому что я в жены взял самую достойную деву, на которую и самой пресвятой стыдно не будет, и что она (железяка то есть) благословляет наш брак, нашу семью (включая даже дальних родственников) и радуется, что мы теперь стали «ячейкой общества». Ну, что-то в этом роде…

Все же я перестарался с торжественностью и запоминаемостью: Маша (моя Маша) после того, как пресвятая дева рассыпалась звездами и погасла, просто хлопнулась в обморок, да так, что я ее едва подхватить успел. По счастью, обморок был не особо глубокий, и моей жене (уже жене!) хватило брызг воды на лицо, чтобы очнуться. А вот все остальные «гости столицы» очнулись далеко не сразу. И, похоже, так окончательно в себя и не пришли: когда все стали к нам подходить с подарками, только два человека нам не поклонились глубоко: сам Николай и Александр Христианович. Да и то последний лишь потому, что я ему шепотом напомнил:

— Александр Христианович, я всего лишь человек, мне кланяться неуместно.

Я бы и остальным напомнил, но не знал, как их зовут…

Зато после венчания к нам на свадебный пир никто ломиться не стал. То есть я отдельно пригласил императора с супругой и Бенкендорфа со всем семейством, ну и все Байрамовы тоже, конечно, попировали. А уже вечером Маша, окончательно придя в себя, робко меня спросила:

— Значит я вышла замуж за святого?

— Нет, я обычный человек. Просто в свое время римский папа неточно попросил деву Марию позаботиться… он-то просил позаботиться о яхте моей, но пресвятая дева понимает просьбы буквально, вот она теперь за мною и присматривает. Не всегда присматривает, а только когда я на яхте путешествую… или просто рядом с яхтой что-то нужное делаю. И вот видишь, она решила, что наша с тобой свадьба –дело очень нужное. Собственно, именно это она нам и сказала. А вот вся оставшаяся жизнь — она от нас зависит. И только от нас, а мы уж постараемся сделать ее самой счастливой. Ведь постараемся?

— Да!

Глава 22

Свадьба состоялась в субботу. А через неделю ко мне в гости пожаловал лично Николай Павлович, который буквально с порога спросил:

— Мне тут сказали, что Мария Давыдовна из весьма высокородной семьи, это так?

— Ну, наверное, именно так. Давид Ростамович — прямой потомок персидского царя Джафара…

Уточнять, что из прямых потомков Джафара можно пехотную дивизию сформировать, а то и не одну, я не стал — и, похоже, правильно сделал.

— То есть супруга твоя царских кровей, — у какой-то хитренькой улыбкой констатировал Николай, — а потому… Александр, мне еще сказали, что учебник арифметики супруга твоя лично…

— Да, посему и на обложке написано: под редакцией Марии Байрамовой.

— И это не соврали, супруга твоя в деле просвещения изрядно для народа сделала. Мария Давыдовна, подойдите-ка… От государства Российского за заслуги ваши, и супруга вашего жалую вас орденом Святой Екатерины, — Николай принял усыпанную алмазами висюльку и рук адъютанта и вручил Маше, после чего повернулся ко мне:

— Александр, не забудь нынче же… в понедельник скорее, в канцелярию пятьсот рублей выплатить на благотворительность, что статутом ордена определено.

— Обязательно, ваше величество. Огромное спасибо! — поблагодарил я Николая «за супругу», поскольку Маша просто замерла и ничего произвести не могла вообще.

— А тебе, граф, никакого ордена жаловать я не буду. Ибо то, что я для графа приготовил, нынче тебе жаловать вроде и невместно… — он снова повернулся к адъютанту, взял из его рук свернутую в трубочку бумажку и протянул мне: — Тебя, за заслуги великие перед Россией… и чтобы рядом с супругой не выглядел собакой безродной, жалую княжеским титулом Российским. За то, что в году текущем Россия, как ты и пообещал давеча, в выплавке чугуна Британию обогнала. Ну и за все прочее, сам знаешь.

— Спасибо, ваше величество, — не удержался я, — но получается, что супруга моя кавалерственной дамой стала, а я хожу как оборванец, которому нечем камзол свой украсить?

— А ты, смотрю, не только нахал, но и невежда. Княгиня Мария — Дама большого креста. На котором, между прочим, написано сзади «Трудами сравнивается с супругом», что означает… Она и есть самая твоя великая награда в жизни этой, и самая великая радость. А себе ордена на сюртук еще заработаешь, но за десять минут, что ты в княжеском достоинстве состоишь, такового сделать просто не успел. Вот заслужишь… я завтра заслуги твои снова проверю… или после обеда.

Перед Рождеством в Донецке запустили, наконец, конвертерный цех. И еще две новых домны, теперь уже по двадцать пять тысяч футов, в стальной оболочке. Конструкции Василия Васильевича Любарского, в результате чего Василий Васильевич получил звание генерал-майора, орден Анны сразу первой степени и довольно приличное поместье неподалеку от Донецка. А чтобы поместье могло хоть как-то процветать, Николай ему подарил и крепостных сразу тысячу душ. Последнему подарку профессор Любарский обрадовался весьма специфически и пришел ко мне с вопросом «а что ему теперь с мужиками делать». Сошлись на том, что он нанял сразу двух управляющих из числа прапорщиков-инвалидов той еще войны, а инструкции, как в донецких степях новые деревни обустроить так, чтобы они хотя бы не в убыток были, этим солидным мужчинам уже я выдал.

Вот мне одно было несколько странно: инвалидов войны с Наполеоном в России еще многие тысячи жили, но большая их часть скорее все же выживала — и это я офицеров имею в виду. А ведь все они были людьми по крайней мере грамотными, и не использовать их хоть как-то в народном хозяйстве при диком кадровом голоде я считал… по крайней мере недальновидным. Николай тоже вроде бы пришел к такому же выводу, но по совершенно иным причинам: я ему смог объяснить, что «мужик обученный выгоды Державе принесет в сорок восемь раз больше, чем необученный», а для обучения мужиков все же учителя требовались. Но учителей — не было, а грамотные отставные офицеры имелись — и именно их Николай стал отправлять в строящиеся в казенных деревнях школы учителями.

А по предложению, которое я сделал Егору Францевичу (ведомство которого и казенными крестьянами управляло), из же назначили «по совместительству» и управляющими этих деревень. С небольшой, но все же заметной доплатой «за совместительство». Правда, то, что получилось в результате этих двух мероприятий, я предположить не мог. Но получилось даже не взирая на отсутствие предположений: как-то очень быстро изменилась «демографическая ситуация» в среде провинциального дворянства.

А там ведь картина тоже выглядела очень печально: в мелких городишках, население большинства из которых не превышало пары тысяч человек, водилось по десятку, а то и больше, именно дворянских семейств. Однако такое дворянство отнюдь не делало их жизни особенно счастливыми: источниками дохода для большинства этих семейств были мелкие поместья с парой десятков душ, а то и вообще с парой мужиков — то есть расходы на поместья чаще всего доходами не перекрывались. В городишках этих перспектив «карьерного роста» вообще не было. Так что мужская часть этого дворянства большей частью старалась попасть в армию, а женская — оставалась прозябать дома.

И тут появились довольно обеспеченные (и в большинстве своем неженатые) мужчины — ну и как провинциальным девицам перед ними устоять? Егор Францевич мне, посмеиваясь, сказал, что среднее время между приездом «учителя» в деревню и его венчанием не превышает четырех месяцев. Но это так, к слову, а генерал Любарский по сути дела просто на меня перевалил заботу о мужиках. Однако, не имея в виду от этого какую-то выгоду получать, ему царь и без того денег презентовал более чем изрядно, положив, кроме всего прочего, и жалованье в тысячу рублей серебром в месяц.

А мне царь денег не дал. То есть просто так не дал, «американские проценты» от всех новых предприятий Егор Францевич мне выделял исправно. Так что мне было чем оплатить выстроенные в Усть-Луге четыре больших корабля, которые с разными полезными грузами отправились в Монтевидео. То есть три туда прямиком отправились, а четвертый с грузом пушек сначала ушел в Веракрус — но это была лишь чисто торговая операция.

Однако вместо денег мне Николай довольно серьезный презент отвалил. После достаточно долгих с ним разговоров и не менее долгих моих уже размышлений я согласился «принять в дар» Подольск вместе со всем Подольским уездом. Точнее, со всеми невладельческими землями уезда, коих было три четверти от всей территории уезда. То есть примерно сто сорок тысяч десятин. На которых размещалось порядка сотни «казенных» деревень и собственно город Подольск. Огромный город, с населением за две тысячи человек…

А всего в уезде было под три сотни дворянских семей (и, соответственно, поместий), от которых казне пользы не было вообще ни малейшей: поместья были столь же гигантскими, как и сам Подольск, размер больше двухсот пятидесяти десятин был не более чем у дюжины поместий, а все прочие с трудом могли собственных мужиков прокормить. Впрочем, и мужиков там было не изобилие: население уезда едва превышало шестьдесят тысяч человек, а у всех помещиков крепостных едва набиралось тысяч двенадцать. Однако на первом этапе я о крепостных даже волноваться не собирался, планы у меня были совершенно иные.

Вот только приступать к осуществлению этих планов я пока не мог. И в Москву (то есть теперь уже в Подольск) переехать не мог, и даже не потому, что обещал царю туда по железной дороге уехать, а дорогу еще не выстроили. А потому, что не с кем мне было делать там то, что я придумал, людей не хватало. Очень сильно не хватало, так что я с помощью Александра Христофоровича собрал команду из отставных офицеров (уже не из инвалидов) и провел для них «интенсивный курс обучения». Очень интенсивный, а в конце февраля всю эту команду отправил как раз в Подольск. Причем отправил их именно в город, а для того, чтобы они могли выполнить мои поручения, с ними были отправлены и две роты саперов. Ну а поручения мои были исключительно просты: построить в городе десяток домов приличных (с моей точки зрения приличных), поставить воле Пахры водопроводную станцию с медленным фильтром, рядом с городом выстроить небольшой цементный заводик (благо, известняка, для производства цемента годного, в уезде было просто завались).

А сам я снова занялся «придумыванием» всего хорошего для обеспечения светлого будущего. И своего, и всей страны. За зиму под руководством Георгия Плиева плотину (и здание электростанции на Шуе) достроили. Плотина, правда, была все же именно «из века девятнадцатого», то есть ее просто сложили из собранных тут же, в реке, камней — правда, все же скрепленных бетоном. А еще зимой «электротехники» смогли изготовить один генератор мощностью киловатт так в четыреста. И за Александровском заводе по моим эскизам сделали водяную турбину. Практически поворотно-лопастную, только лопасти на турбине вообще не поворачивались. Хотя и с поворачивающимися лопастями там турбину изготовить уже смогли бы, но я решил, что пока «и так сойдет». Хотя бы потому, что изготовили ее из обычной стали, и у меня не было уверенности, что такая железка не проржавеет насквозь хотя бы за пару лет. Ну а когда она проржавеет, ее все равно менять придется, и вот тогда уже…

Электричество мне было нужно, сколь ни странно, исключительно для металлургии. То есть для производство действительно качественных сталей. Потому что даже сталь для коленвалов и клапанов тракторных моторов теперь варили в электропечах. Правда «электропечь» было бы слишком уж громким названием, по сути это были тигли, в которых металл плавился дуговыми «свечами». И свечи у меня (точнее, у электриков, которым я рассказал — очень примерно — как они устроены) получились неплохие, мощностью, по моим прикидкам, киловатт на пять, но от одного генератора получалось с трудом запитывать два таких тигля и выпуск так нужного стране металла ограничивался полусотне килограммов в сутки. Для производства моторов пока хватало, но хорошая сталь ведь очень много где нужна, так что запуску новой электростанции на Александровском заводе очень сильно обрадовались.

И радость эта проявилось в том числе и началом производства еще четырех генераторов, а к ним — и турбин, причем уже на самом деле поворотно-лопастных. Из нержавеющей стали, между прочим.

Экспедиция, отправленная в киргизские степи Карнеевым, что-то там нашла. И в Петербург эта экспедиция привезла именно хромовой руды порядка пары тысяч пудов. И, хотя пара тысяч пудов — это практически ничто в масштабах Державы, в масштабах одного узкоспециализированного производства это уже что-то. Тем более, что руда в тех краях действительно была «замечательная», из нее даже при «лабораторных плавках» порядка двух тонн хрома выделить получилось — ну а в электрических тиглях с этим хромом удалось изготовить уже чуть больше восьми тонн нержавейки. Очень хорошей и прочной: в сталь добавили и никель, и молибден. Для того, чтобы в сталь никель добавить, в Германии (точнее, в Саксонии) было отдельно закуплено около сотни тонн тамошней руды под названием купферникель — причем, что особо порадовало Егора Францевича, не за деньги, а по бартеру «за рельсы». Хотя из Саксонии он и денег смог получить немало, продав им вместе с рельсами два паровоза…

И именно на паровозы у Канкрина были далеко идущие планы: пока никто в мире не делал паровозов, хотя бы сравнимых с теми, что выходили из ворот Александровского и Ижорского заводов. То есть два завода делали один паровоз: в Петрозаводске отливали цилиндры собственно паровой машины и делали котлы, а на Ижорском заводе делали все остальное и окончательно собирали локомотивы. И с завода эти локомотивы выходили «красивые, мощные и удобные»: мощность двух машин каждого локомотива составляла в сумме чуть больше трехсот лошадиных сил, а экипаж локомотива с удобствами размещался в просторной кабине. Кабина — она в какой-нибудь Англии «создает комфорт для машиниста», а в России она была суровой необходимостью, потому что даже в Донецке зимой бывает излишне прохладно. Но и как «элемент комфорта» в Европе такая кабина была принята с удовольствием, а в сумме всех преимуществ русских машин над британскими покупателя цена в двадцать тысяч рублей (против двенадцати, которую заламывали британцы) лишь радовала.

А еще покупателей радовали вагоны со стальными колесами и стальной рамой, а уж про запатентованную во всех «цивилизованных странах» автосцепку и говорить не приходится. Товарищ Канкрин репутацией российского подвижного состава воспользовался исключительно грамотно: дороги в Европе бросились строить буквально все, и большинство «строителей» рассчитывало подвижной состав (по крайней мере первое время) заказывать в России, а Егор Францевич локомотивы и вагоны за рубеж с удовольствием продавал. Но только по предоплате, причем поставки начинались лишь через год после получения денег. Ну а денежки полученные за паровозы и вагоны, он пускал на постройку новых паровозостроительных и вагоностроительных заводов.

А когда я сказал, что хочу выстроить новый паровозостроительный завод в Подольске и вагоностроительный в Мытищах, оказалось, что лично мне на эти стройки деньги тратить уже не придется: финансирование для этих двух заводов тут же предоставила казна.

Конечно, деньги — это даже не полдела, а хорошо, если процентов десять от «дела». Однако и ранее вложенные денежки начали давать неплохую отдачу. Построенный в Твери завод по производству станков начал уже серийный выпуск «увеличенных копий» моего универсального станочка — то есть станок «в токарном исполнении» был почти таким же, но с базой уже в полтора метра, а во «фрезерном» стол был увеличен тоже раза в два. А так как генерал Соболевский смог наладить производство (хотя и довольно скромное по объемам) твердосплавных резцов и фрез, перспективы машиностроения стали выглядеть уже более чем неплохо. Конечно, станки на Тверском заводе были пока откровенно небольшими и довольно слабенькими, ведь моторы для них делались точно такие же, как и на моем «прототипе» — то есть полуторакиловаттными, но уже имелся проект станка (универсального токарного) с базой в четыре аршина и с пятикиловаттным мотором.

И все это было прекрасно — однако с электричеством были просто огромные проблемы. Можно выстроить завод, на котором будет сотня самых современных станков стоять — но ведь без электричества они просто стоять и будут…

Генераторы-то можно почти любые построить, но кто их крутить будет? Сейчас самая мощная паровая машины была лошадок в полтораста — такие как раз на паровозы ставились по одной с двух сторон. А это — реально не больше сотки киловатт, причем топлива на эти киловатты уйдет просто уйма: все же КПД паровиков хорошо если процентов шесть будет. Поэтому я занялся «изобретением» паровой турбины. Устройство-то нехитрое, ее буквально на коленке сделать можно…

Сделать можно и на коленке, а потом с огромным удовольствием наблюдать (желательно, из какого-нибудь прочного укрытия) как эта турбина разваливается на куски. От вибраций разваливается, если центровку всех ступеней не выполнить с невероятной тщательностью, и от дефектов металла, из которых лопатки делались — потому что, оказывается, даже довольно небольшая турбина легко раскручивается при давлении пара в жалких десять атмосфер примерно до пятнадцати, а то и до двадцати тысяч оборотов в секунду…

Хорошо еще, что отечественные сталевары научились выплавлять (хотя пока лишь в электротиглях, то есть понемногу) приличную подшипниковую сталь. И научились из нее подшипники делать с правильными шарами. Пока цена простого шарикоподшипника «колесного» размера была довольно приличной, на один подшипник для, скажем, небольшого легкового автомобиля можно было пару неплохих лошадок приобрести — но это из-за малости производства. А я вообще пока на цены внимания не обращал, мне нужно было людям показать «демонстратор технологий» — а уж люди потом сами все до ума довести сумеют.

И кое-что уже сумели: я помнил лишь то, что когда-то Парсонс придумал какой-то «плавающий» подшипник, который как-то компенсировал биения вала турбины, но после моего рассказал сразу двое нынешних инженеров принести свои решения проблемы. И в середине апреля первая паровая турбина через довольно непростой (и тоже очень дорогой) планетарный редуктор приступила к кручению электрического генератора мощностью почти в мегаватт. Получилось не просто здорово, а просто ух, как здорово! И к самой турбине у меня вообще претензий не было, настолько не было, что «коллектив авторов» в моей подачи был разом повышен в чине, получил от императора денежные награды по пять тысяч на каждое рыло (на каждое из одиннадцати рыл) и все обзавелись сразу «Аннами-три». Ну а то, что генератор развалился… его-то совсем другие люди делали, и они в любом случае обещали «быстро все исправить».

Очень быстро пообещали исправить — но когда именно у них все получится, я понимал не очень. Потому что у них основная работа заключалась теперь в конструировании и производстве электромоторов, и это занятие они явно прекращать не желали. Не потому, что считали, что моторы и без генераторов как-тоработать смогут, а потому, что с новенькими десятикиловаттными моторами (примерно десятикиловаттными) они начали делать машины по производству дров.

Паровых лесопилок (казенных) было запущено в стране уже сильно за сотню, и каждая такая лесопилка кроме досок производила кучу опилок. Огромную кучу, примерно двадцать процентов по весу из каждого распиленного бревна превращалось как раз в опилки. А еще тридцать процентов превращалось в уже ни на что не годный горбыль и прочие отходы — а в целом лесопилки превращали в мусор примерно шестьдесят процентов поступающего на них дерева. Но что с таким мусором делать — это знал, вероятно, каждый человек из двадцать первого века, рискнувший завести дома кошку. У меня кот «в прошлой жизни» был, и я даже знал (в общем и целом), как из древесных отходов делается наполнитель для кошачьего лотка. А раз знал, то даже успел производство этого «наполнителя» организовать на каждой буквально казенной лесолпилке.

Вот только паровые лесопилки внезапно казались менее производительными, чем такие же лесопилки, но на которых пилы крутятся моторами электрическими. Просто потому, что паровик — он довольно большой и тяжелый, и к тому же передача вращения от него к пилам производится с помощью очень непростых механизмов, требующих частого и тщательного обслуживания. А если паровик просто приспособить к генератору, а на раму лесопилки электромотор поставить, то обслуживание такой конструкции занимает раза в три меньше времени. Но при таком подходе гранулятор у паровику приделать становится уже почти невозможно, там слишком много пыли древесной летит, которая этот генератор забьет почти сразу, а избытка паровых машин нигде пока не наблюдалось — и парни придумали и на гранулятор электромоторы ставить. Получалась двойная выгода: паровик работал на отходах лесопилки, «дров» с лесопилки выходило куда как больше, чем там могло быть использовано, дрова эти мужикам окрестным за копейки продавали, мужики не покупали на дрова хороший лес, так что лесопилке и сырья становилось больше доступного. Все были довольны — но в этих парней просто не оставалось времени на разработку и доводку новых, более мощных изделий. То есть я думал, что «не оставалось», поскольку привык, что образованный люд тут работает (за оклад жалования) часов максимум по шесть в день…

Но Николай оказался царем не только умным, но и хитрым. То есть он и раньше таким был, просто я как-то не успел изучить в школе о применяемых им способах поощрения «народного творчества» — а способы он использовал на редкость изощренные. Например, любой человек (и особенно любой дворянин, офицер или инженер) по получении сколь-нибудь значимого результата в своей работе на благо страны получал весьма приличные денежные «подарки» и — часто — поместье с крестьянами. Тот же, кто дворянином не был, получал как правило орден (а с ним — и личное дворянство). В принципе, что-то вроде фотографии на заводской доске почета — но это только внешне так выглядело. Потому что дворянин — любой — полностью освобождался от уплаты любых налогов, а это в деньгах уже очень немаленькую сумму составляло. А еще дворянин получал полную свободу передвижения (как по стране, так и по всему миру), а даже самый богатый купчина-миллионщик для переезда по делам из одной губернии в другую должен был получить довольно недешевый (кроме всех прочих проблем) паспорт, действующий максимум в течение года. И в конечном итоге при Николае «работать на Державу» очень многим людям становилось просто выгодно. Правда, довольно многие просто ничего делать не хотели, зато те, кто работать (и жить очень хорошо) хотел…

Так что в конце мая в Петрозаводске заработала первая тепловая электростанция с турбогенератором мощностью в мегаватт. И это было лишь началом — но я даже представить себе не мог, началом чего…

Глава 23

Вообще-то Петрозаводская электростанция заработала, но заработала она в очень даже «экспериментальном режиме». То есть поработает пару дней — а потом отключается «на профилактику» или просто на ремонт на неделю, и все это потому, что ни у кого в мире вообще опыта не было работы с паровыми турбинами и с относительно большими генераторами. Но меня удивило вовсе не это, а то, что инженеры, очень трезво оценив полученные результаты, начали делать турбогенераторы «поскромнее», не мегаваттные, а киловатт примерно на триста. Поменьше — значит попроще, не такие высокие требования в том числе и к квалификации рабочих. В разговоре со мной «электрики» сказали, что по их мнению на обучение рабочих до уровня, когда они смогут начать уже серийное производство турбин мегаваттного класса, уйдет немного, лет пять, в худшем случае семь или восемь, а пока и такие очень даже пригодятся.

И такие турбогенераторы пригождаться стали уже в середине февраля, когда на той же электростанции заработал первый агрегат, а в марте к нему подключился и второй. А в конце месяца по требованию Александра Христофоровича все производство турбогенераторов было переведено аж в Ковров. То есть приказ был издан: производство в Петрозаводске прекратить, все потребные станки, если они для прочих нужд завода не используются, отправить в Ковров, и туда же перевести рабочих и инженеров. Не сразу, конечно, отправить: в мегаполисе Коврове пока проживало около тысячи человек и новых людей там просто селить было негде, не говоря уже о том, что и станки под открытым небом поставить было проблематично. Но в приказе имелся один пункт, гласящий, что если какие-то нужные станки из Петрозаводска вывести нельзя, то сначала требуется их изготовить.

Ну а народ к приказу отнесся совершенно творчески. Потому что среди «нужных станков» было уже пять с электрическими моторами, которые запитывались от заводской электростанции — а в Коврове-то ни заводской, ни вообще хоть какой-то электростанции не было — и все дружно принялись делать еще два трехсоткиловаттника для будущего завода. А со станками быстро разобрались: руководство Александровского завода отдавать имеющиеся отказалось, но в Твери можно было изготовить и новые, причем даже получше тех, что здесь оставались…

Все-таки у Бенкендорфа было очень своеобразное понимание понятия «государственная тайна», сильно отличающееся от ныне принятого «в обществе». И очень близкое к моему пониманию, поэтому все, что приносило России очевидную пользу, от иностранцев тщательно скрывалось. В том числе скрывалось и то, что на постройке дороги между Москвой и Петербургом уже работало полтора десятка экскаваторов.

Экскаваторы были довольно примитивными, я, можно сказать, сам «придумал» их довольно незатейливую конструкцию. И они были небольшими, с ковшом на полкубометра — но это составляло объем, который могла лошадь перетащить в грабарке, так что эти экскаваторы для нынешних строек были, в общем-то, оптимальными. А делались они на базе тракторов, для которых местные инженеры разработали вал отбора мощности от мотора и придумали (сами, я в этом не участвовал) хитрый механизм, передающий это мощность на лебедки экскаватора. И «новая техника» на постройке дороги показала себя более чем неплохо, а «враги» про нее почти ничего и не узнали.

В том числе потому, что стройка велась совсем не так, как в моем «будущем прошлом». То есть я не особо много про то, как дорогу строили!«раньше», знал, слышал только, что строили ее многочисленные подрядчики, нанимая крепостных (а по сути — просто «временно выкупая» их у помещиков) и загребая на этом бешеные миллионы. Ну а я с самого начала предложил Бенкендорфу для строительства железных дорог организовать специальные «железнодорожные войска», куда при необходимости дополнительно «мобилизовывались» крестьяне уже казенные — и мое предложение поддержал и Канкрин, которому я отдельно рассказал про варианты воровства казенных средств на стройках такого типа. Проведенный на постройке дороги из Арзамаса в Липецк «эксперимент» показал ряд преимуществ подобного подхода, так что дорогу между столицами теперь строили исключительно «профессиональные железнодорогостроители» — ну и «казенные» мужики, которых тоже немало для работ завозили, но их заводили лишь из казенных же деревень, которые располагались не далее «трех дней пути», то есть в радиусе километров шестидесяти-семидесяти от линии дороги.

Еще, если мне память не отшибло, дорога отличалась от «прежней» (или «будущей») Николаевской дороги тем, что она строилась одноколейной. Но не принципиально одноколейной, а лишь в рамках «первой очереди строительства»: предполагалось, что по уже выстроенной однопутке будет перевезено и очень многое (главным образом грунта и щебня), необходимого для постройки второго пути. Ну, насчет земли я уверен не был, а вот щебень и особенно технику по железке возить было бы очень удобно.

Но пока еще возить было нельзя: дорогу строили с сильным отставанием от планов. То есть с отставанием от плана императора и Бенкендорфа, а по мне — так ее вообще ударными темпами строили. Зимой успели достроить мост через Волхов, в марте дотянули рельсы до Мсты и приступили к постройке Мстинского моста. То есть к постройке стального пролета моста, так как опоры выстроили еще в тридцать четвертом. И выпендриваться железнодорожники вообще не стали: на этом мосту (как и на Волховском) поставили такие же восьмидесятиметровые пролеты, которые я когда-то рассчитал, хотя мне казалось, что имея под руками тысячи землекопов можно было насыпь подвинуть поближе к реке и пролеты ставить метров по шестьдесят, что сделало бы из примерно вдвое более дешевыми. Но меня никто о новых пролетах не спрашивал…

Правда, в Твери народ подошел к мостостроению более творчески, что ли: центральный пролет они изготовили такой же, а вот два боковых они просто «немного укоротили». То есть просто взяли — и убрали по три средних шестиметровых секции, разумно решив, что укороченная секция не станет менее прочной. Ну да, я как раз получил результаты испытаний используемой для строительства мостов стали, подставил в программу нужные значения, пересчитал все… В общем, «укороченный» пролет спокойно должен был выдерживать нагрузку в пару тысяч тонн, да и «стандартная восьмидесятиметровая» секция от тысячи тонн прогнулась бы миллиметров на семь — и это с учетов насыпанного на мост балласта, рельсов со шпалами и всего остального. Но прочность тоже лишней не бывает, если речь не о космических кораблях идет или самолетах…

Но в любом случае дорога была еще не готова, от Москвы ее дотянули почти до Лихославля, а насыпь успели выстроить до Бологого. Так что в принципе, если стройке ничего не помешает, была надежда, что до осени дорогу все же достоят: в качестве «рабочей времянки» по насыпи этой проложили временную «рабочую» узкоколейку с совсем уже «временными» рельсами весом не более двенадцати кило на метр — и по ней лошадьми таскали рельсы на следующие участки строительства. Точно так же поступили и на участке, лежащим после Мстинского моста на пути от Петербурга, поэтому укладка рельсов с апреля пошла сразу на дюжине небольших перегонов. Ну а офицеры, руководящие постройкой таких перегонов, ни на секунду не забывали о царских методах поощрения за хорошо выполненную работу.

Но об этом и губернаторы разные тоже не забывали. Только что назначенный Симбирским губернатором генерал Жиркевич так же бросился строить в губернии железные дороги. Для чего организовал специальную «Симбирскую Губернскую компанию по строительству дорог», хотя причина увлечения Ивана Степановича железнодорожным строительством была и весьма необычна. В губернии почти две трети населения составляли казенные крестьяне, и Николай поставил перед новым губернатором задачу перевести от четверти до половины казенных крестьян в удельные. Разница между этими крестьянами была довольно значительная: казенные официально были как бы свободными, но по сути находились в крепости у государства. А удельные — они тоже как бы свободными были, но в крепости находились уже у царской семьи. Проще говоря, и те, и другие должны были платить оброк, но первые — в казну, а вторые — непосредственно царю. И мужикам вроде перевод в удельные был выгоден: оброк вместо шести с полтиной снижался до пяти рублей в год на ассигнации. Но казенный в случае неурожая казна хоть как-то подкармливала, а удельные оставались голодными. К тому же именно в Симбирской губернии проводился «эксперимент» с заменой подушного оброка на поземельный сбор (то есть налог взымался с размера используемой мужиком земли), но вместо ожидаемого увеличения доходов почти вдвое произошло их резкое сокращение (крестьяне просто отказывались брать больше земли в пользование) — из-за чего, собственно, и произошла смена губернатора.

Иван Степанович, видимо прослышав о результатах моих «экспериментов» в Лепсари, и он подошел ко мне с расспросами. С грамотными расспросами, а получив ответ, что «нужно, прежде чем советы давать, с обстановкой за земле детально ознакомиться», пригласил меня именно это и сделать. Ну а я — чтобы он от меня отвязался — сказал, что готов приехать куда угодно, но исключительно по рельсам… Ну а так как с крестьянскими делами в губернии у него была полная задница, он, видимо, и решил столь незамысловатым образом обеспечить мой приезд. Очень незатейливым: он даже попытался возродить «на базе местных залежей» чугуноплавильный завод в Буинске — но довольно быстро сообразив что в этом успеха он не обрящет, договорился о поставках рельсов из Арзамаса — и о прокладке дороги от Арзамаса до Симбирска силами как раз Симбирской компании. И этими же «силами» начал постройку дороги в сторону Сызрани и Вольска (который, к некоторому моего удивлению, довольно многие называли «прежним именем» Волгск). Договориться о постройке этой дороги с Саратовским губернатором Федором Лукичом Переверзевым ему удалось исключительно просто: Вольские цементные заводы сейчас работали буквально вполсилы, поскольку зимой цемент оттуда вывозить было практически невозможно — а спрос на цемент (главным образом на «императорских» стройках был чрезвычайно велик. А относительно «царских плюшек» и Федор Лукич не забывал…

Ну а с рельсами для всех этих строек стало совсем уже хорошо: по оценкам, в тридцать пятом году страна должна была выплавить уже тридцать-тридцать два миллиона пудов чугуна, из которых двадцать с лишним должны были переплавить в сталь (и в основном именно на рельсы), а это — минимум две с половиной тысячи километров железных дорог. Не особо, конечно, много — но «народный энтузиазм» в деле развития именно черной металлургии был огромен, и я не особо удивился, когда Егор Францевич сказал, что «по плану» в тридцать седьмом производство стали еще вдвое вырастет. Потому что денег в металлургию казна вбухивала немеряно, ведь эта самая казна только от продажи рельсов получала более чем приличные миллионы рублей и твердой валюте.

Но вообще-то я обо всех этих новых стройках узнавал от Александра Христофоровича, с которым теперь встречался чуть ли не по два раза в неделю. Ведь у меня в «школе» две его дочери учились. Мелкие еще, старшей едва пятнадцать исполнилось, то есть старшей из обучавшихся у меня, так как «совсем старшая» в школу идти не пожелала. А осенью и «совсем младшая» внезапно воспылала страстью к науке — и вот об этой десятилетней барышне Александр Христофорович особенно волновался, все же дитя еще, а у меня очень даже взрослые офицеры науки перенимают. Впрочем, о Соне сильно заботилась моя Маша, так что с ней главный железнодорожник страны вообще каждый день общался — но и мне доставалось. Потому что он решил, что в я железных дорогах разбираюсь лучше всех.

Он, конечно, ошибался — но кое в чем и от меня польза была. Я с помощью железяки рассчитал несколько «типовых пролетов железнодорожных мостов», на тридцать, сорок пять, шестьдесят, восемьдесят, сто и сто двадцать пять метров. И все расчеты Бенкендорфу передал, а он уже с кем-то еще что-то там посчитал, и сказал, что благодаря мне средняя цена моста уменьшается почти на треть. И сказал он это не просто чтобы выразить свою благодарность, а чтобы передать «императорскую премию» за эти будущие мосты, размером в полмиллиона рублей на ассигнации. Ну, лишние деньги — они никогда не лишние, мы с женой подумали — и наняли Авраама Ивановича Мельникова на проектирование «нового Подольска». Вообще-то исполняющий обязанности ректора Императорской Академии Художеств от такого предложения слегка так обалдел, но после примерно трехчасовой беседы, во время которой я рассказал заслуженному академику, что я, собственно, желаю от него получить, он предложение принял. Ну а я принял его контрпредложение о том, что к проекту следует подключить и большую часть слушателей упомянутой академии, из числа будущих архитекторов конечно.

Вообще-то с архитекторами сейчас в стране ситуация была напряженной. Николай, очень заинтересовавшийся постройкой железных дорог (и особенно дорогой из Петербурга в Москву) решил, что дорога должна стать еще и символом мощи России, причем не столько военной или экономической, но и культурной. И почти всех относительно свободных архитекторов подрядил на проектирование вокзалов и прочих станционных объектов. На организованной им выставке-конкурсе таких проектов я только водонапорных башен, затмевающих красотой и изысканностью лучшие европейские дворцы, увидел десятка три. На рисунках, конечно — но ведь почти все эти проекты уже начали воплощаться в камень. Что же до вокзалов, то тут разнообразие было поменьше: все же Николай прикидывал разницу в стоимости водонапорной башни и большого здания, так что тут в работу принимались лишь проекты «типовые». По одному проекту на станции первого, второго, третьего и четвертого классов, а так же отдельный проект для вокзалов в столицах. Но и тут архитекторам было раздолье, особенно для проектирования вокзалов третьего и четвертого классов: для них Николай определил лишь «общую планировку» — и даже я не удержался и предложил «свои варианты» вокзалов третьего и четвертого классов. Небольшие такие вокзальчики — а за образец я взял вокзал в подмосковных Мытищах, который, вроде бы, еще в девятнадцатом веке был построен. В Мытищах я бывал несколько раз, вокзал видел. Правда, его в моем веке изрядно перестроили (точнее, вокруг него понастроили много чего). И народ внутрь не пускали — но тогда, в молодости, этот домик меня заинтересовал (отец там рядом жил в молодости и много про Мытищи рассказывал), так что я в сети даже фильм какой-то про тамошнюю станцию откопал и даже планы этого вокзала нашел. Понятно, что помнил я эти планы более чем приблизительно, да и не понравились они мне (например, полным отсутствием столь нужной на вокзале вещи, как туалеты), но в «своем» проекте я сей досадный недостаток устранил — для чего в «проекте третьего класса» два крыла вокзала я просто увеличил вдвое, заодно получив место и для вокзального ресторанчика. Ну а вокзал четвертого класса я «перерисовал» с хорошо знакомой мне (внешне) станции Ростокино Московской окружной дороги, правда и в ней я предусмотрел наличие туалетов.

А Николай Павлович, который, собственно, и являлся «приемной комиссией» на этой выставке, по окончании выставки собрал всех господ архитекторов и подвел итог конкурсу:

— Господа, должен сказать, что почти все участники конкурса разработали проекты весьма красивые, да и по цене постройки почти все у определенные суммы уложиться смогли. Но я лично одного понять так и не сумел: по какой такой причине вы все здесь собравшиеся, проекты свои создавали в расчете на ангелов небесных? Тут вы мне на рассмотрение представили разных проектов свыше сорока штук, но из всех конкурсантов, лишь один, к тому же архитектором не являющийся, подумал о том, что строить это для обычных людей станут.

— Извините, ваше величество, — подал голос кто-то их архитекторов, — но, боюсь, слова ваши нам не совсем понятны…

— Ну что же, я поясню для непонятливых. Только лишь лишь Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третий граф де ла Рока, князь Смирнов Александр Васильевич догадался, что люди иногда способны изрядно так нагадить, и сообразил, что дырочки ни один человек, ежели подопрет, заткнуть не в состоянии будет. И в его проектах ретирадники, дабы люди не загадили все вокруг станций, предусмотрены… Я не стану сразу же отвергать все ваши проекты, оставлю вам время позаботиться об упомянутых заведениях. В проектах первого и второго классов, а станции третьего и четвертого классов повелеваю строить по проектам иноземного графа, а желающие могут ему помощь оказать в создании фасадов разных обликов, дабы каждая станция все же лицо свое имела. А вы ставки более устраивать не станем, проекты обновленные прошу передавать на рассмотрение сразу в третье отделение канцелярии…

Не сказать, что этот конкурс добавил мне любви в среде отечественных архитекторов, но определенное уважение я все же среди них приобрел. В особенности из-за того, что всегда на просьбы пояснить что-то относительно водопровода и канализации немедленно отзывался. Хотя и отзывался я больше из-за того, что ну очень уж мне не нравилось ощущать нынешние городские миазмы — а верно поставленная работа горводоканалов объемы (и интенсивность) миазмов сокращала совершенно ударными темпами. Однако для меня важнее было то, что эта самая работа сокращала (причем еще более быстрыми темпами) заболевания разными там дизентериями и холерами, а ведь «до меня» в одном лишь Петербурге от дизентерии в год помирало больше пары тысяч человек. А сколько не помирало, но затем покидало лучший из миров из-за осложнений, вообще было неизвестно. И товарищу Мельникову в числе задач по строительству «нового Подольска» я указал и полное обеспечения города водопроводом и канализацией, причем эту задачу я сформулировал как «постановку эксперимента по созданию города без дизентерии и холеры». Ну а все остальные задачи я указал как «попутные»…

То есть денежку, полученную в качестве премии, я успешно потратил — но решил, что мне этого может и не хватить, поэтому при очередной встрече с Александром Христиановичем я ему презентовал проект по установке на все вагоны пневматических тормозов. Которые, если память меня не подвела, в девятнадцатом (да и в начале двадцатого) веке назывались тормозом Вестингауза. Бенкендорфу идея понравилась, а затем он поинтересовался, сколько резины потребуется для изготовления шлангов высокого давления. Вот умеет товарищ правильные вопросы задавать!

Вот чуяло мое сердце, что давать зарок что «Virgen María» со мной больше в море не выйдет, было слишком опрометчиво, однако я даже после этого вопроса не осознал того, насколько этот зарок был ошибочным. Но ведь без каучука действительно серьезного развития железных дорог можно было не ждать, так что я потихоньку начал яхту проверять и готовить ее к новому плаванию. Можно было, конечно, воспользоваться и «рейсовыми судами», их между Монтевидео и Петербургом уже семь штук постоянно перемещались — но что-то я не особо доверял древесно-тряпочным сооружениям. Обоснованно не доверял: кораблик датской постройки, который аргентинцы для себя заказали, таинственно исчез в неизвестности во время третьего своего плавания…

Но вообще-то торговля между Россией и «Тройственным Союзом» постепенно развивалась, да и союз уже стал то ли «четверным», то ли даже «пятерным»: глядя на то, как бурно начали процветать «изначальные» три республики, к союзу присоединилась Боливия, и уже шли (с учетом задержки поступающей оттуда информации месяца на три) плотные переговоры с правительством уже перуанским. И в этом меня особенно радовало то, что британцы не смогли оседлать внешнюю торговлю южноамериканцев, а США стало вообще не до Южной Америки: Санта-Анна, решив, что «уж теперь-то он сможет потягаться с северным соседом», протолкнул закон, по которому граждане США вообще теряли право приобретения в Мексике земли и недвижимости. Дикси в США было на это вообще плевать, а янки попытались было «резко выступить против» — и внезапно очень сильно получили по морде. Все же артиллерия — она гораздо эффективнее на поле боя, чем даже кремневое ружье, а пушек у мексиканцев теперь стало заметно больше, чем у американцев. К тому же и пушки были поэффективнее, несмотря на небольшой калибр: изделии Сольцовского завода представляло собой всего лишь уменьшенную копию классического единорога — то есть заряжалась она все же «едиными» зарядами, а потому могла делать до десятка выстрелов в минуту. Так что дюжина пушек, стреляющих картечью, показала янки, что в этих краях они далеко не самые главные…

Понятно, что янки такой плевок в душу (или в морду) просто так не оставят и постараются быстро свою военную мощь нарастить. Однако, как говорится, в такие игры можно играть и вдвоем. И даже втроем: хотя латиноамериканцы буквально «только что» объявили о независимости от Испании, в этой самой Испании были люди, решившие, что и с независимыми заокеанскими странами можно очень выгодно торговлю вести. Особенно учитывая, сколько серебра добывается в той же Мексике и столько эта Мексика готова всякого разного покупать. Правда, особо много испанцы мексиканцам предложить не могли — но кое-что там делали вполне на мировом уровне. По крайней мере корабли они строить еще не разучились, да и плавать на них — тоже. Поэтому — сразу после того, как мексиканцы отменили запрет на вхождение в порты испанских судов — на этих судах из Европы в Мексику поперли эмигранты. Разные эмигранты, но большей частью все же католики из той же Италии (из многочисленных итальянских герцогств), довольно массово туда народ попер из Польши (как из Царства Польского, так и — в большей степени — поляки из германский и австрийских владений), а так же некоторая часть французов.

А часть итальянцев и уже испанцы (почти все из тех, кто решил эмигрировать) отправились южнее, в Уругвай и Аргентину. Ну и дальше вглубь континента, в Парагвай и Боливию. В связи со сложностями переезда этот поток особо мощным не был, но главным стало то, что количество перебраться в США заметно сократилась. Хотя бы потому, что на испанских судах стало гораздо проще (и гораздо, гораздо дешевле) в другие страны перебраться.

Да, число эмигрантов в тот же Уругвай было не особо велико, но перебиралось туда довольно много народу, обладающих очень специфическими профессиями — и уже уругвайский флот начал довольно быстро расти. И в середине августа в Петербург пришел уже совершенно уругвайский корабль: он и выстроен был в Уругвае, и экипаж на нем был полностью уругвайским. И пассажиры все, в Россию приехавшие, были уругвайцами. И один их этих «гостей Петербурга» привез мне пакет от Ларраньяги и де Тагле: два высших священника просили меня «оказать им срочную помощь», причем эту помощь я мог оказать лишь лично — но вот результаты этой помощи мне (и России) обещали ну просто огромные дивиденды!

Так что пришлось мне слегка попинать нерасторопных рабочих, спустивших «Деву Марию» на воду, поцеловать жену и снова помчаться через океан. В надежде, что у меня получится вернуться обратно до того, как Финский залив замерзнет. Ну очень хотелось вернуться до зимы, в том числе и потому, что дел у меня в России — после всего, что тут успел натворить — стало только больше…

Глава 24

Впрочем, мчаться через океан очертя голову я не стал, сначала все же к путешествия тщательно подготовился. Проверил на яхте всё, что можно было проверить, баки топливом залил под завязку (на этот раз — чистым нефтяным дизелем), масла запас столько, сколько вообще на яхту влезало. Холодильник забил продуктами и вообще подготовился как мог. И в рамках этой подготовки посетил императора нашего, с дружеским, так сказать, визитом:

— Ваше величество, важные новости заставляют меня на некоторое время убыть в Южную Америку.

— Я об этом уже слышал.

— Но времена сейчас не самые ласковые, поэтому существует некоторая вероятность того, что я могу и не вернуться… вовремя. Конечно, я постараюсь этого не допустить, но… должен в любом случае вас предупредить кое о чем.

— Предупреждайте, граф. — Николай на людях очень любил называть меня полным именем и титулом (мне кажется, что этого его изрядно веселило), но с глазу на глаз он меня чаще именно графом и называл, а в присутствии своих близких соратников — просто по имени. Но в любом случае обычно он ко мне обращался на «ты», поскольку таковы были требования придворного этикета, а если обращение менялось на «вы», это означало сразу две вещи: император мною недоволен и он слушает меня исключительно всерьез.

— Ходят слухи, что русскую колонию в Калифорнии американцы предлагают им продать, причем за какие-то смешные деньги. Вам, мне кажется, стоит такого исхода не допустить, поскольку в тех краях в земле только золота закопано миллионов на двести рублей серебром.

— Вы, граф, в этом уверены? То есть… продолжайте.

— А на Аляске золота уже больше чем на миллиард рублей. Но об этом пока знаете только вы, и мне кажется, что пока там не будут в достаточном числе стоять русские войска, рассказывать об этом еще кому-либо категорически не стоит.

— Хм… что вы считаете достаточным числом солдат?

— Трудно сказать, она… я в военных делах разбираюсь плохо. В Калифорнии, вероятно, будет достаточно на первых порах пары тысяч хорошо вооруженных бойцов. А на Аляске… нет, даже не представляю, сколько там потребуется. На защиту только золотых приисков нужно будет уже тысяч пять крепких мужиков с ружьями… но это только мое личное мнение, мне просто проконсультироваться не с кем.

— Ну что же, Александр, спасибо за сообщение. Оно действительно очень интересно и важно, вот только… Корабль, способный перевезти на Аляску или в Калифорнию сотню человек, в один конец идет, если с погодой сильно повезет, полгода.

— Из Петербурга или из Одессы — да. Но ведь можно плыть и через Тихий океан, с восточного побережья…

— До которого уже год добираться.

— До которого добираться год если на восточное побережье не проложена дорога железная.

— А рельсы для дороги твоя дева… — Николай резко изменился в лице, начал креститься, бормоча какую-то молитву…

— Николай Павлович, Она- выше мелочных обид, особенно, если случилась оговорка без цели ее оскорбить. А что касается рельсов — России просто нужно еще сильнее нарастить производство стали. Я считаю, что было бы крайне неплохо к тридцать седьмому году нарастить ее выпуск до миллиона тонн в год, а к сорок пятому — не менее чем до пяти миллионов тонн…

— Александр, ответь мне: почему ты все считаешь в каких-то тоннах, метрах… иногда тебя из-за этого просто очень трудно понять.

— Мне так удобнее, да и всем так считать было бы удобнее. Потому что пальцы, ноги, руки — они у всех разные — и все равно приходится использовать меры условные, но они сейчас друг с другом связаны… сложно. А вот Земля у нас одна, и я просто взял в качестве меры длины расстояние от экватора до полюса. Но так как это получается очень большая мера, которую в быту использовать просто неудобно, то за единицу я взял одну десятимиллионную долю этого расстояния. То есть сначала взял десятитысячную, она почти версте равна, что уже удобно, но в верстах то же сукно отмерять было бы странно, так я еще раз длину на тысячу поделил и получил, скажем, эталон длины. И эта единица — она от роста или толщины отдельных людей не зависит, и в случае необходимости можно будет просто еще раз расстояние то измерить и эталон уточнить. Зато в десятичной системе считать удобно: на десять умножить или разделить даже неграмотный мужик сумеет. Вес я тоже их этой же единицы измеряю: вода — она и в Африке вода, и если взять кубик воды и гранью в метр — то вода эта везде весит ровно тонну. Одна тысячная тонны — это примерно два с половиной фунта, для взвешивания, скажем, продуктов на рынке величина уже удобная. А если нужно будет взвешивать серебро или золото, то можно еще раз на тысячу вес этот поделить — и получить тоже очень удобную величину, называемую граммом. Но достоинства такой системы в том, что в ней все считать исключительно удобно…

— Вернешься когда, ты мне все это подробно на бумаге распиши, я пока на лету не запомню… хотя если все на десять — сто — тысячу умножать и делить нужно будет, то выглядит действительно удобнее. Впрочем, по возвращении твоем поговорим. А пока ты мне в пудах пожелания… твои перескажи.

— Сейчас, прикину… в тридцать седьмом нужно выделать чуть больше шестисот миллионов пудов стали, а сорок пятом — три миллиарда и сто с лишним миллионов пудов. Сами видите, в пудах числа получаются пострашнее, и кажется, что достичь такого невозможно. Но если в тоннах считать — то и цифры не так страшно выглядят, и мысли сразу появляются, как все нужное выстроить возможно.

— А денег на постройку всего…

— Для купцов на той же Арзамасских дорогах тариф на перевозку их грузов поставлен в десять копеек ассигнациями за пуд, перевезенный на сто верст. Один вагон у нас везет тысячу пудов, от Арзамаса до Москвы — четыреста верст, и один вагон за сутки дает выручки четыреста рублей. В поезде — пятнадцать вагонов, сейчас только из Нижнего в Москву до дюжины поездов с грузом ходит. С вычетом затрат на уголь, ремонт вагонов, паровозов и путей, а так же заработка всей обслуги дороги выручка в казну только с этой дороги составляет уже двадцать пять миллионов в год — а постройка ее обошлась менее чем в двадцать.

— Но ведь не одни деньги нужны для постройки заводов металлических. Мастеровых где взять?

— Там же, где и прежних брали: учить их на заводах, уже работающих. Да, это тоже денег стоит, но я еще раз напомню: мужик образованный на заводе выгоды державе даст в сорок восемь раз больше…

— Мне твои напоминания уже… вот что, князь, я иногда твои слова понимаю… неправильно. Когда ты ко мне обращаешься «ваше величество», я слышу мысль подданного, возможно и неплохую, но чаще пустую — ее и позже обдумать возможно. А вот ты ко мне сейчас обратился «Николай Павлович», как Александр Христофорович или Егор Францевич по делу обращаются — и мысль я услышал мужа государственного, которую тотчас же понять нужно. А если ты с мыслью… высшей ко мне придешь, то обращайся просто по имени, наедине, конечно. Договорились?

— Хорошо… Николай Павлович. Тогда вот что добавлю: пусть генерал Соболевский начнет строить домну на пятьдесят тысяч футов, она одна даст более, чем две по двадцать пять. И когда выстроит, то и генерал-лейтенанта ему будет дать… незазорно.

— Я тебя услышал. Еще что-то важное сказать желаешь?

— Пока — нет. Время еще не настало, а вот вернусь…

— Ладно, иди. И не забудь, как мне соображения свои в будущем докладывать нужно!

Конец августа — это вроде бы еще и лето, но на самом деле уже очень, ведь календарь русский от «стандартного» на полторы недели отличался. Так что времени на путешествие — если я рассчитывал вернуться до ледостава — оставалось крайне немного. Но если с ветром все было не очень и предсказуемо, то с моторами путешествие выглядело вполне осуществимым. Тем более что и в Копенгагене уже имелась солидная такая заправка, и в Виго, и на Барбадосе в танках тоже нормальный дизель был запасен. И даже в Ресефи была предусмотрена дозаправка — хотя там пока все же масло меня ждало. Ну а так как теперь на яхте были поставлены дополнительные «стационарные» баки, она — хоть и в «перегруз» спокойно могла принять уже семнадцать тонн нужного для быстрого перемещения топлива.

Погода на Балтике была очень хорошая, «Дева Мария» меня до Копенгагена за сутки довезла. А я по пути размышлял о том, как жена моя доберется до «нового дома»: все еж зимой в Петербурге погода всегда была отвратительная, шанс простудиться просто зашкаливал — а в Подольске уже достроили мой новый дом, так что я сначала Машу посадил на поезд и только после этого отправился в плавание. Пока железку до Москвы полностью не достроили, но если на пароме перебраться через Мсту, то и дальше по рельсам Бологое стало доступно. Дальше по хорошей дороге и до Вышнего Волочка на тройке за день доехать было нетрудно, а оттуда уже регулярный пассажирский маршрут до Москвы действовал. Так что за трое суток и до Подольска было вполне возможно добраться без нервотрепки — но все равно мне было неспокойно: Маша-то раньше никогда так далеко никуда не ездила. И меня успокаивало лишь то, что Бенкендорф пообещал особо о ней побеспокоиться, причем даже не потому, что он так к жене моей отеческой любовью проникся: с Машей в Подольск ехала и Соня Бенкендорф, которую жена моя пообещала «за зиму математике изрядно обучить».

А потом мне стало не до «тяжких раздумий»: после Копенгагена «Virgen María» менее чем за полтора суток доставила мою тушку в Виго, и тушке этой пришлось довольно хреново: кораблик трясло более чем изрядно. Потому что «ветер был попутный», в целом попутный — и яхта буром перла по морю поперек волн. Так что в солнечной Испании меня хватило лишь на то, чтобы залить в баки солярку, указать компьютеру следующую цель путешествия и — приняв снотворное, которое еще оставалось в судовой аптечке — постараться забыться, не обращая внимание на качку. В принципе, получилось — но тут опять с погодой повезло и особенно с ветром, так что яхта почти весь путь до Барбадоса проделала «вдоль волны» и качало ее весьма умеренно. Почти весь путь: в последний день (из всего четырех!) я попал в довольно неслабый шторм.

Все0таки правильно я именно этот остров выбрал в качестве «промежуточной базы» все же остров от Карибского моря достаточно далеко расположен и я попал, как мне кажется, лишь в самый край того шторма, который накрыл собственно Карибские острова. И у меня получилось загнать яхту в заливчик Каринидж, где пришлось трое суток «ждать у моря погоды» — но у лучше так, чем болтаться в этом море на манер известной субстанции в проруби. Ну а после «отстоя» — все пошло уже по накатанному (во всех смыслах) сценарию. Двое суток до Ресифи, еще двое — до Рио, затем — уже особо не спеша — полтора суток до Монтевидео…

И оказалось, что прибыл я сюда очень даже вовремя. Потому что первое, что я увидел в порту, были пять линейных кораблей британского флота, и штук пятнадцать суденышек поменьше. Британцы-то особо никуда не спешили, о том, что их флот отплыл от Барбадоса еще в начале июня, мне там «заведующий топливной базой» рассказал. Правда, будучи священником (причем только священником) в деталях он слегка напутал, но в целом я что-то такое и предполагал. Вот только не предполагал, что англичане начнут внаглую на уругвайские и аргентинские власти переть.

И, строго формально, повод у них был довольно веский: «дева Мария» честных католиков предупредила, что с англичанами лучше вообще никаких дел не иметь — и «триединые республики» к совету прислушались, попросту выгнав всех англичан из своих стран. Довольно мирно выгнав — но на туманном решили, что это вообще-то хамство, и потому решили «непослушных аборигенов» проучить. Решили — и послали туда сразу двадцать тысяч моряков и солдат. Которых, кроме всего прочего, нужно было и кормить, так ч британцы, прибыв в Монтевидео, первым делом расчехлили пушки, открыли орудийные порты — и потребовали доставить на свои корабли продукты. Много продуктов — а так как пушек у них было слишком уж много, «аборигены» пожелание выполнили. Трудно было не выполнить, когда на кораблях вооруженных до зубов англичан чуть ли больше, чем жителей в городе…

А после этого британский адмирал вызвал к себе на корабль городское руководство и приказал им заключить договор с Британией, по которому британские подданные получали полное право покупать землю, устраивать для себя плантации и вообще вести себя здесь как хозяева. Об этом мне рассказал Ларраньяга, приплывший на какой-то лодочке сразу после того, как «Virgen María» бросила якорь.

А еще через пятнадцать мнут на борт поднялся какой-то англичанин. Без приглашения поднялся, хотя такое было вопиющим нарушением морских традиций: даже таможенные инспектора в портах сначала хотя бы формально просили разрешения подняться на борт — а это просто перелез со своей шлюпки на борт яхты и вразвалочку подошел к нам с Ларраньягой, сидящим на диване позади рубки. На улице-то весна, погода хорошая, так что на открытом воздухе беседовать было приятнее, чем в душной рубке сидеть. Ну не душной, но все равно внутри соляркой все же прилично так пованивало…

Вообще-то, насколько я успел узнать, нетоварищ Монро уже свою доктрину провозгласил — но провозгласил он ее довольно выборочно: янки не обращали внимания на действия британцев в центральной и южной Америке. И англичане тоже на какую-то доктрину внимания не обращали, искренне считая, что их она не касается. Поэтому на Юге они вели себя крайне невежливо, и данный конкретный англичанин повел себя так же:

— Кто вы и по какому праву вы расположились здесь на рейде? — в довольно развязной манере спросил он. То есть мне дон Дамасо его вопрос перевел, мой английский так и остался в состоянии зачаточном. И он же перевел мой вопрос пришельцу:

— А вы кто такой и какого черта взобрались на мой корабль?

Англичанин, скорее всего, в колониях провел уде довольно много времени, поэтому ответил мне уже на плохом, но все же испанском:

— Я командир линейного корабля его величества капитан Чаттауэй, и теперь Британия определяет, кому дозволено заходить в этот порт, а кому нет. Так что я жду ответа: кто вы такой и что вы делаете в порту Монтевидео?

Дверь в рубку была открыта, телевизор сейчас висел в проеме, отделяющем каюты от зала управления, и его было хорошо видно с расположенного на корме дивана. Поэтому я немного подумал и пригласил — как мог вежливее — британца присесть рядом:

— Присаживайтесь, капитан Чаттауэй. Сейчас на ваш вопрос ответит хозяйка корабля, но, боюсь, вам ее ответ понравится не очень. Пресвятая дева Мария, тут один господин интересуется, что яхта делает в гавани. Только отвечай не голосом бестелесным, а явись нам в облике земном, чтобы гости от испуга в штаны не навалили.

— «Virgen María» стоит в гавани Монтевидео на отдыхе, — ответила железяка, «явившись» в рубке в белой одежде: я со свадьбы своей так ей скин и не обновил. Британец, увидев изображение, замер, но, похоже, проникся услышанным недостаточно:

— Я приказываю вам покинуть гавань в течение часа! — прокричал он срывающимся голосом.

— Деева Мария, тут в гавани плавает разное дерьмо под видом кораблей, тебе будет нетрудно это дерьмо быстренько взорвать?

— Дерьмо в гавани стоит неудобно, для полного его уничтожения потребуется от десяти до двенадцати минут, — ответила мне железяка своим обычным спокойно-равнодушным голосом.

— Хорошо, приступай…

Я все же действительно «подготовился как мог», а еще утром сожрал голубую таблетку из судовой аптечки под названием «day reliefe»: не снотворное, но все же сильное успокаивающее, очень помогает придти в себя после плавания по бурным водам океана. Так что я совершенно спокойно встал, спокойно вытащил из кармана пистолет, спокойно расстрелял сидящих в шлюпке шестерых британских матросов, спокойно прострелил британскому капитану ногу. Спокойно попросил железяку оповестить людей на берегу о том, что «ни один англичанин не должен выйти на берег живым», а те, кто уже был на берегу, должны умереть в течение получаса. Ну что, «голос» у яхты могучий, лично мне уши заложило и даже в глазах потемнело: я вообще не знал, что железяка может «разговаривать» с помощью того, что я считал ревунами. А яхта подняла якорь, завела моторы и не спеша стала выбирать «правильные позиции» для уничтожения британского флота.

Я очень тщательно подготовился, и теперь из башенки так и не поставленного подъемного крана торчала «железная палка»: ствол автоматической сорокамиллиметровой пушки, к которой на борту имелось двести сорок два снаряда. Я бы и больше взял, но смог только столько в отплытию сделать. А еще я все же довольно неплохой «тыжпрограммист», разобрался в деталях, как бортовая систем информация с датчиков собирает и обрабатывает — и как она управляет всеми сервомоторами. Баллистику сделанных мною снарядов я тоже «на берегу» тщательно проверил, данные в систему управления яхтой заложил. И заложил в нее все доступные чертежи нынешних британских (и американских, французских и бельгийских) кораблей. Поэтому попасть в любой импортный корабль с расстояния в полкилометра железяка могла со стопроцентной гарантией, а с вероятностью за восемьдесят процентов — отправить снаряд прямиков в крюйт-камеру любого иностранного судна. Теоретически могла — а сейчас наступил момент воплощения теории в практику…

В общем, как оказалось, программист из меня все же вышел действительно хороший, «Virgen María» уничтожила все стоящие в гавани британские корабли меньше чем за десять минут. И не задела ни один из кораблей, которые я не отметил как «дерьмо», когда еще в порт заходил. Ну а что не доделала железяка, доделали люди на берегу: с появлением яхты на рейде чуть ли не половина города там собралась, и призыв «девы Марии» они услышали все…

Вот за что я обожаю южноамериканских священников (да и, пожалуй, всех латиноамериканцев), так это за прагматизм в общении с высшими силами. Да, дева Мария — она и богоматерь, и пресвятая, но если она творит чудо, то так оно и надо, и нечего по этому поводу переживать. Полезное чудо — порадуемся, вредное — как-нибудь на досуге подумаем, чем мы бога прогневить успели… Ларраньяга, примерно через полминуты после того, как последний британский фрегат взлетел на воздух, довольно спокойны голосом сообщил мне, что еще с десяток британских судов уже ушел в Буэнос-Айрес и он был бы пресвятой благодарен, если бы Дева могла и соседям помочь. Так что с просто пригласил его в рубку, посоветовал ему и там уши все же заткнуть, а «Virgen María», очень громко проинформировав уругвайцев, что она «ненадолго отлучится чтобы и аргентинцам помощь оказать, но через день-два обратно вернется» помчалась в соседнюю столицу.

Хорошо идти по вечно спокойной (ну, почти вечно) Ла-Плате под моторами на полной мощности! И быстро — англичан у соседней столице не стало уже через три часа после бойни в Монтевидео. Но там вообще все просто было: Ла-Плата же довольно мелкая, островитяне туда только фрегаты отправили и какие-то совсем уж мелкие кораблики, так что большинству всего по одному снаряду хватило. Правда не всем там досталось: кроме восьми фрегатов там был с десяток маленьких двухмачтовых корабликов (наверное, бригов — но я в этом вообще не разбирался), а для них чертежей в базе к железяки не было и где там эти самые крьйт0камеря, было неясно, так что по ним и стрелять не стали. Но и не нужно было: носящаяся по рейду с невероятной скоростью яхта и так напугала англичан до мокрых штанов, так что все эти кораблики просто выполнили отданное громовым голосом (по-английски, конечно) распоряжение идти к причалам и высадить экипажи без оружия на берег. Почти все выполнили, парочка этих бригов все же «сама взорвалась» — наверное, тамошние храбрые моряки-идиоты решили, что «врагу не сдается наш гордый Варяг»…

А «Дева», сообщив так же собравшимся на берегу аргентинцам, что моряков нужно послать на десяток лет отрабатывать ущерб на железный рудник, причем там нормально кормить и не мучить напрасно, а потом просто выгнать на все четыре стороны, кроме офицеров — за которым «Virgen» через неделю придет — причем тоже за здоровыми и сытыми, отправилась обратно в Монтевидео. Причем уже с Хуаном Грегорио Гарсиа де Тагле на борту: было нам о чем с ним поговорить. Хотя особой спешки и не было: Ларраньяга мне рассказал в общих чертах, какую помощь от меня ждет «Триединый Союз», и я уже смирился с тем, что раньше следующей весны мне в Петербург вернуться не выйдет.

Просто потому, что от меня (а, скорее, все же от пресвятой девы) местные руководители ждали помощи в переговорах сразу с несколькими сопредельными государствами, и в любом случае полномочных послов этих «сопредельных» быстрее, чем за два-три месяца, собрать в Монтевидео или Буэнос-Айресе не выйдет при всем старании. То есть кое-кого — при моей активной помощи — можно будет и пораньше на переговоры пригласить, но это не наверняка. А вот наверняка можно было съездить к другим товарищам, причем «совсем недалеко», за световой день туда добраться можно. И, насколько я помнил школьную историю с географией, нужно. А уж в свете того разгрома, который я учинил британцам…

Правда, ни Ларраньяга, ни де Тагле так и не поняли, почему яхта оправилась в путь уже почти ночью. Но спорить со мной они все же не стали: если пресвятая Дева собирается совершить очередное чудо, то значит, чудо состоится и нечего об этом особо задумываться. Потому что «так надо» — а вот кому надо, предстояло думать уже мне…

Глава 25

Вообще-то в тридцатых и сороковых годах девятнадцатого века на юге Америки было довольно жарко: войны тут практически не прекращались. Правда в Европе на все эти войны никто внимания не обращал и о них все забывали еще до того, как они заканчивались — хотя бы потому, что накал страстей в них был сравним с эпической битвой за избушку лесника, а вол всех войнах, случившихся на континенте, погибло людей меньше, чем в одной Бородинской битве только французов. Но для стран с населением в пару сотен тысяч человек эти войны были грандиозными. Были — в моей истории, а после прихода в Монтевидео «Девы Марии» они почти что прекратились.

Но именно что «почти»: совсем рядом с Уругваем в самой южной провинции Бразилии (в той самой части, которая еще десяток лет назад была частью Банды Ориенталь — то есть по факту, честью Уругвая) народ решил провозгласить независимость. Решил — и провозгласил, и там началась очередная война, причем вроде бы как «гражданская». Если внимательно приглядеться, то независимость захотел провозгласить не народ все же, а его небольшая часть, то есть крупные скотоводы, а причиной этого стало то, что император Бразилии Педру I перед тем как подать в отставку установил очень высокие налоги на этих самых скотоводов, причем настолько высокие, что производимая ими говядина и коровьи кожи стали дороже «импортных» — то есть, например, аргентинских. А тут Аргентина и Уругвай начали очень быстро производство столь ценных товаров наращивать — а это же сплошные убытки!

Но в целом народ местных олигархов поддержал и согласился за независимость слегка повоевать (ну и за повышение собственных зарплат тоже). Так что скотоводы даже армию собрали приличную. Целых пару тысяч человек добровольно и с песнями встали под ружьё! Однако те, кто скотину не разводил и ее даже не пас, оказались несколько против независимости, поэтому могучая армия Республики не смогла захватить местную столицу (а так же единственный порт на территории свеженькой республики) Порту-Алегри. И вот именно туда я яхту и направил — потому что мне что-то не хотелось длительной войны на границе Уругвая.

А еще не хотелось оставлять провинцию Риу-Гранди-ду-Сул Бразилии и конкретно — бразильскому императору Педру второму (которому сейчас вообще было от роду девять лет). Потому что я помнил, что в мое время провинция, в которой было пять процентов населения, давала больше двадцати процентов промышленного производства страны. В том числе и потому, что там было в земле много полезного. А вот местное население (которое все же продолжало, несмотря на независимость, считать себя именно бразильцами) даже говорило большей часть. не на португальском, а на языке, именуемым «портуньол» — то есть на том же, на котором говорила половина населения Уругвая. А меньшей частью говорило на немецком: туда за последние лет десять очень много немцев переселилось, и они даже не все были католиками. Но мне на население это было, в общем-то, плевать, а не плевать было на то, что между Уругваем и этой провинцией даже граница толком была не определена и проигрыш «республиканцев» грозил новым вторжением Бразилии в Уругвай и потенциально новую войну Бразилии с Аргентиной.

У Ларраньяги и у де Тагле (который в прошлую такую войну воевал вообще-то на стороне как раз Бразилии) соображения были примерно такими же (за исключением размышлений о полезных ископаемых, про которые они пока и не подозревали), так что мою идею «урегулировать внутреннюю войну внутри войны республики с королевством» они в целом поддержали. Но никаких предложений о том, как это проделать, не выдвинули: ну куда им, простым смертным, с предложениями лезть, когда сама Дева за работу взялась!

А у меня интерес был свой: насколько я помнил, эти парни из Республики Риу-Гранди демонстративно плюнули янки в морду — и янки утерлись. Тутошние парни арестовали американского консула, полгода его просто в тюрьме продержали, причем даже пытками заставили его какое-то письмо написать начальству, чтобы те не вмешивались — а затем пинками выгнали его из страны — и янки в ответ не сделали им ничего! То есть чувствовали свою нынешнюю слабость, это потом, лет так через пятнадцать-двадцать, причем вместе с британцами, они поставили второго Педру в позу пьющего оленя, сделав так, что бразильцы им денег стали должны в размере десятка годовых бюджетов королевства — но ведь можно попробовать историю изменить и тогда янки вообще не смогут всей Южной Америкой помыкать! А в таком случае они не смогут эту Южную Америку грабить, богатеть на ней с невероятной скоростью…

Интересный у меня горячечный бред получился, но насколько он бред, я не узнаю, пока не попробую его осуществить — а начинать надо с малого. Например, оказать моральную помощь тутошним республиканцам…

В Порту-Алегри яхта пришла утром, часиков так в десять — и до вечера парочка священников вела переговоры с сидящими в городе бразильскими чиновниками, а де Тагле даже успел сбегать к окружающим город «революционерам» и даже приволок на встречу тамошнего командующего — какого-то генерала по имени Антониу ди Соуза Нету. То есть ситуация была такая же, как в свое время в Аргентине: простые мужики друг в друга стреляли, убивали и резали — а солидные господа с рюмкой чая в руке за этим наблюдали и обсуждали, у кого войска круче. С той лишь разницей, что тут вроде даже стреляли далеко не каждый день, а очередной «штурм» города заканчивался как правило после того, как его защитники делали десяток выстрелов куда-то в сторону штурмовиков. Да уж, тут город я один мог бы захватить со своим пистолетом и парой обойм с патронами. Но у меня идея была другая — и собравшимся под вечер представителям воюющих сторон Дева Мария благословила новую республику, популярно объяснила (на хорошем таком портуньол) что убивать людям друг друга — это вообще-то харам, подчиняться завоевателям (то есть все же бразильцам, но именно тем, кого прислал еще король Жуан) вообще не комильфо и уж совсем неприлично честным католикам рабски служить какому-то десятилетнему мальцу. Поэтому Республика — это хорошо и богоугодно, а кто думает иначе, тот последует прямиком за теми слугами сатаны, которых она лично отправила в ад на рейде Монтевидео и в порту Буэнос-Айреса за то, что они плохо заботятся о своих детях (которые все в чем-то тоже дети божьи). Желающие сами могут посетить указанные акватории и свидетелей — в роли которых выступало чуть ли не поголовно население двух столиц — расспросить о деталях. Так что нужно принять законы, обязующие всех взрослых о детях заботиться, налоги на мясо и кожу нужно отменить, послать посланцев уже нынешнего короля обратно в Рио (если они, конечно, не пожелают сами послужить народу). А если пожелают — то пусть все равно скатаются в Рио и пригласят на переговоры в Монтевидео полномочных послов: там им Дева все очень подробно расскажет про будущее двух стран…

Вообще-то в базе железяки хранились зачем-то диалекты большинства латиноамериканских стран. Не нынешние, но и нынешний народ ее прекрасно понял.И весь следующий день та часть народа, которая считала себя главными в этой песочнице, бурно обсуждала свое уже будущее и свои должности в этом будущем (с присущими должностях материальными благами). И я даже не знаю, как долго бы они все это обсуждали — но в Порту-Аллекгри зашел то ли отставший, то ли как-то увернувшийся из-под обстрела британский фрегат. Точно фрегат: линейный корабль бы в эту очень мелкую бухту просто не вошел бы. И тут я осознал, что мало быть хорошим программистом, нужно еще всегда предусматривать корректный выход из программы по завершении ее работы. А я — не предусмотрел, и после потопления фрегатов в Буэнос-Айресе команду железяке на завершение программы взрывания «дерьма» не дал. В общем, фрегат даже якорь бросить не успел…

Причем, как и в предыдущих двух «эпических битвах», «на земле» вообще никто не понял, почему фрегат ворвался: пушку, стоящую на яхте, никто за пушку и принять не мог, порох в снарядных гильзах был бездымный — так что и выстрела никто не заметил. А вот взрыв большого корабля увидели (или услышали) в городе все. И, похоже, слова «Девы» восприняли более ответственно.

Ларраньяга и де Тагле остались на некоторое время в Порту-Алегри для того, чтобы в деталях рассказать, как правильно воплощать заветы святой Девы — а я вернулся в Монтевидео, где еще несколько месяцев просто сидел и ждал, когда прибудут послы уже из Перу: там успели много услышать от творящемся в Союзе (в том числе и про резкий рост благосостояния) и действительно захотели к Союзу приобщиться. Но все же сидел я не напрасно, несколько дней я общался с послом Боливии (которая как бы к Союзу присоединилась, но лишь «местами», напрочь отказавшись от участия в общих оборонительных программах). И я долго боливийцу объяснял, что у него в стране столько всякого полезного, что она гарантированно падет в случае, если какая-то из «великих держав» захочет наложить на это полезное свои загребущие руки. Уж не знаю, что он из моих объяснений понял, но спустя неделю этот посол «срочно убыл» в Боготу.

Ларраньяга и де Тагле в Монтевидео вернулись у начале октября, причем с ними на корабле прибыло и посольство короля Педру II. Дальше было довольно скучно: мне пришлось принимать участие в длительных и нудных переговорах, но в конце концов стороны пришли к согласию и подписали договор о независимости Республики Риу-Гранде. Такая специфическая была независимость: республика получала практически все права независимого государства т даже больше: торговля с королевством объявлялось полностью беспошлинной. Но и торговлю королевства в республике она притеснять права не имела, а подданные Педру получали полное право покупать землю в республике (обратное тоже было возможно, но с кучей ограничений).

По сути вся заварух вообще случилась из-за налогов, которые бразильцы выгребали в Рио — но когда они осознали, что эта лавочка прикрылась при любом исходе переговоров, они согласились, что уж лучше деньги с новой республики иными путями получать, и путями мирными. То есть не сразу согласились, но я же математику в институте хорошо учил (а еще лучше — арифметику в школе), так что после того, как я расписал переговорщикам в рублях и копейках затраты на вооруженное противостояние и прибыли от взаимовыгодной торговли, руководитель бразильской делегации (и член регентского совета Бразилии) Аурелиано Коутиньо все нужные бумажки подписал. Думаю, что он практически согласился, лишь увидев лишь потенциальные военные расходы: в Бразилии с финансами был полных швах, к тому же разные восстания случались чуть ли не каждый день (реально почти ежедневно хоть где-нибудь, но кто-то «восставал»)…

Ну и обещанная «благосклонность» со стороны высших сил некоторую роль сыграла, все же религия здесь играла очень большую роль. Хотя и не решающую, например в той же Республике Риу-Гранде просто отказались в церковном плане подчиняться бразильсому епископу и быстренько избрали собственного апостольского викария, которому Ларраньяга серьезно так мозги вправил.

Кстати, казус с американским консулом тут повторился в более резком виде: правительство республики просто выдворило его из страны. Пустячок, но ведь приятно! На самом деле пустячок: реально на Южную Америку янки пока почти никакого влияния оказать не могли, большая часть судоходства в Атлантике выполнялась английскими судами, даже бразильский император Педру I в Европу отбыл на британском корабле так как других просто не было. Не особо многочисленные американские суда до хотя бы Рио добирались крайне редко, а уж в Монтевидео или в Буэнос-Айрес их суда заходили хорошо если раз в год. Конечно, со временем ситуация должна была поменяться, но как быстро — было пока не понятно.

Мне понятно было одно: до ледостава я обратно в Питер попасть ни при каком раскладе не успеваю, так что сидел себе спокойно в Уругвайской столице и размышлял о том, что мне делать дальше. То есть когда я все же в Россию вернусь — но мои размышления на эту тему прервал визит (правда, в Буэнос-Айрес) лично президента Боливии Андреса де Санта Круса. Забавный товарищ оказался: он успел уже побывать президентом Перу, причем заменив на этом посту самого Боливара — и он пересек весь континент исключительно для того, чтобы поговорить со мной. Точнее, уточнить, а богоугодно ли его решение снова возглавить Перу — на этот раз в составе единого с Боливией государства.

Откровенно говоря, я очень удивился тому, каким образом он собирается две страны объединить — но сказал, что в любом слкче объединение бывших испанских колоний — дело хорошее. Однако объединить их мало, нужно сделать так, чтобы они потом обратно разъединиться не захотели:

— Чтобы граждане объединенного государства не пожелали отсоединиться, им нужно доказать, что в единой стране им будет жить лучше. А лучше им будет жить, если внутри страны не будет ограничений в торговле — это тем, кто торговлей занимается, конечно. Но самое опасное — это когда отдельные военачальники захотят получить для себя полную власть, пусть в огрызке великой стране — но именно что полную.

— Этого многие захотят…

— Поэтому здесь, в Аргентине, Уругвае и Парагвае придумали одну очень простую, но весьма действенную систему: каждая страна имеет свою армию, но ни в одной их этих армий командирами не служат граждане этой страны. Армия подчиняется президенту, и — когда все командиры этой армии являются гражданами другой страны, они не думают о захвате власти, а думают лишь о том, чтобы лучше нести свою службу. Потому что они знают: солдаты им подчиняются только потому, что это им приказал президент…

— Интересная система, но как такое осуществить?

— Просто. Вы можете, как президент Боливии, войти в Союз Латинских государств. И направить своих офицеров на службу в армии этих государств. А к вам направят офицеров эти три страны. Только в законе нужно обязательно предусмотреть, что после определенного времени службы эти офицеры получать уже на родине достаточно высокие посты в гражданской администрации. О главное преимущество Союза не в этом, а в том, что если какая угодно другая страна посмеет на вас напасть, то этой стране воевать придется уже со всем Союзом. И поэтому на вас другие страны просто побоятся напасть.

— А есть кому нападать?

— В Чили сейчас очень велико влияние британцев, и оно будет лишь усиливаться. А в вашей стране очень много в земле полезных вещей спрятано, и я знаю, что англичане хозотят из у вас отобрать. Уже хотят.

— А вы откуда это знаете?

— Ну, мне, скажем, кое-кто сообщил.

— Понятно… непонятно, почему именно к вам Святая Дева столь расположена и рассказывает… разное.

— Вы ошибаетесь, да и все ошибаются. Дева Мария не особо ко мне расположена, просто мои родственники выстроили плавучий храм, посвященной Деве, а при его освящении Папа Лев попросил у Девы особого для него покровительства. И Она покровительствует именно храму, то есть кораблю… моему кораблю, так как я единственный из живых родственников остался. То есть Она — покровительница именно корабля, а мне она лишь указывает… иногда указывает, как лучше о корабле позаботиться. И Триединый Союз она благословила лишь потому, что вместе эти страны могут сделать — для того, чтобы корабль был в порядке — больше, чем кто угодно по отдельности. И Боливию и Перу она желает видеть в Союзе потому, что у вас есть кое-что, для содержания корабля очень нужное. Это и в Бразилии есть, но почему-то у Девы какое-то недоверие к малолетнему императору, а вырастет он довольно нескоро…

— То есть если я смогу объединить Боливию и Перу…

— Вам потребуется военная помощь: Чили будет сильно против объединения, они даже войной на вас пойдут чтобы его отменить.

— Боливийская армия их войска разобьет!

Разговаривали мы, сидя в зале управления моей яхты: было уже слишком жарко, а тут кондиционер работал. Так что у меня получилось очень наглядно показать боливийцу, что я от него жду:

— Вы можете разбить армию Чили, но вы не справитесь с британской армией, в которую просто наберут чилийских солдат. Сами не справитесь, а вот союзными усилиями вы и британцев разгромите, и, что гораздо важнее, на десятилетия, если не на столетия, устраните угрозу новой войны на Тихом океане. Дева Мария, покажи, пожалуйста, карту чилийского побережья… спасибо. Дон Андрес, если Чили осмелится напасть на Боливию, то вы должны… вы обязаны их армию разгромить и забрать у агрессора территорию вот примерно до сюда. До реки Лимари — это будет и для чилийских правителей хорошим уроком, и для англичан.

— А может быть Чили целиком…

— Можно, но не сразу. Лет, может, через двадцать, когда каждый чилийский крестьянин будет знать, что в Боливии люди живут почти как в раю. Тогда и воевать, думаю, уже не придется, достаточно будет в газете напечатать, что Боливия чилийское правительство отменяет.

— Вы так думаете?

— Я знаю. Впрочем, сейчас вы займитесь тем, что уже решили сделать, а как две страны объедините в единую федерацию, то всей федерацией к Союзу и присоединяйтесь…

Для меня присоединение к Союзу Боливии и Перу было интересно тем, что эти две страны были творениями Боливара, очень уважаемого и дальше на Север, то есть появлялся шанс распространить влияние Союза и на Эквадор с Колумбией и Панамой, и на Венесуэлу — а вместе все эти страны могли составить серьезную конкуренцию США. Где-то в перспективе могли…

Но относительно Перу у меня имелся и сугубо шкурный интерес: там родилась гевея, много ее там было. А относительно доставки каучука оттуда в Россию существовало несколько вариантов: через Боливию и Тихой океан или…

В декабре я на несколько дней сплавал в Рио, где — уже от своего имени — пообщался с членами Регентского совета. Сугубо по финансовым вопросам пообщался — и подписал ждоговор между Королевством Бразилия и Россией о том, что в крошечной городишке Вила-де-Манаус будет выстроена русская торговая миссия, а судов под русским флагом плаванье по Амазонке будет свободным. В договоре имелся еще один небольшой пункт о том, что русским купцам будет позволено приобретать вокруг Манауса земли для разных плантаций и будет разрешено туда привозить своих русских управляющих…

Лично мне Манаус был интересен тем, что речка там очень глубокая, до города в мое время по Амазонке самые большие океанские корабли подниматься могли без проблем — так что если там устроит свой порт, в котором перегружать тот же каучук на суда уже морские, то получится очень даже неплохо. Тем более неплохо, что пока каучук в мире особо никому и интересен не был… кроме меня, конечно. Вот только чтобы этот каучук в Россию возить, нужен был флот, и флот не из пары десятков хреноватых бригов и полусотни гнилых шхун…

Впрочем, флот уже и в Аргентина начал довольно интенсивно строиться. Там было много очень подходящих для судостроения деревьев, а все остальное а Аргентине и в Уругвае сделали сами. Мне, конечно, было немного жалко, что аргентинцы так массово начали араукарии вырубать, но это было делом сугубо временным, к тому же иерархи местной церкви строго следили за тем, чтобы на месте вырубленных деревьев сажались новые. А пока сразу в нескольких городах Аргентины были устроены большие верфи, и Союзный торговый флот уже имел в своем составе почти полсотни очень даже приличных кораблей. Не особо больших пока — но на них сейчас в основном «воспитывали моряков» в каботажных плаваниях: на этих кораблях «союзники» плавали в основном вдоль берега (хотя и в океане) от Ла-Платы и до Венесуэлы.

И корабли они строили весьма современные: на верфи в Росарио (куда по рекам умудрялись дотаскивать огромные араукарии) было выстроено с десяток уже совсем больших океанских кораблей, перетаскивающих до пятисот тонн разных грузов. Мне кажется, что это были чуть ли не самые большие деревянные суда в мире: длиной кораблики были слегка за пятьдесят метров (что определялось длиной изготовленного их цельного ствола араукарии киля), но несмотря на размеры все эти суда при попутном ветре демонстрировало очень высокую скорость. Потому что на них ставилось уже по четыре мачты (причем первая была выше тридцати метров), а парусное вооружение на них ставилось такое же, как на британском «Транзите» выпуска тысяча восьмисотого года. «Транзит» славы не сыскал (со своим тридцатиметровым корпусом он оказался «маловат» для британских флотоводцев), а здесь, в Южной Америке, судно, для которого в плавании требовалось вдвое меньше моряков для управления парусами, он оказался очень даже ничего.

Как торговое судно ничего, но на них «на всякий случай» м пушки поставили, по шесть штук поставили. А решив, что такой кораблик практически от любого британского просто убежать сможет, в конце декабря сразу шесть их отправили в первое плаванье через океан. Карты ветров и течений я капитанам передал, а с остальным, надеюсь, они и сами разберутся.

Сам я, закончив все переговоры (и кое-что рассказав аргентинским металлургам) домой отправился в конце марта. Не спеша особо, и в основном под парусами домой шел. И первого апреля моя яхта вернулась, наконец, в уже родную гавань — и я узнал кое-что очень интересное. Для меня исключительно интересное и очень важное…

Глава 26

По пути домой я узнал две важные истины. Точнее, теоретически я и раньше о них знал, а вот как раз по дороге домой прочувствовал их на собственной шкуре. Первая истина заключается в том, что все, что может сломаться — сломается: спустя всего полдня после отплытия из Монтевидео железяка отключила один из двигателей и на все попытки его запустить сообщала, что «неисправность двигателя, обратитесь в сервисный центр». Вторая истина меня настигла уже в Балтике: все, что сломаться не может, тоже ломается. Где-то заклинило один из сервисных моторчиков на передней мачте и другой моторчик (а моторчики там были, очевидно, очень неслабыми) просто разорвал парус. Конечно, в комплекте яхты были и материалы для ремонта этого паруса, но они предполагали ремонт временный, лишь бы до ближайшего порта дотянуть, где парус следовало просто заменить… но я не мог себе представить хотя бы одного порта на планете, где можно было бы заменить дакроновый парус. Самое противное заключалось в том, что переведя управление парусом в ручной режим и сначала запустив его подъем, я заклинивший мотор все же разблокировал и после этого разорванный парус все же удалось спустить — но дальше им пользоваться (по крайней мере до того, как хотя бы попытаться его починить на берегу) стало абсолютно невозможно. И мне очень сильно повезло, что случилась эта неприятность уже в Балтике и у меня (точнее у железяки) все же получилось яхту из Копенгагена довести в Петербург, на что ушло почти двое суток…

А когда яхту рабочие уже затащили в эллинг (на что у них ушло вообще-то меньше часа), ко мне в гости пожаловал Александр Христофорович и принес мне две новости. Первая заключалась в том, что еще зимой началось регулярное движение по железной дороге из Петербурга в Москву. Но это новость он сообщил лишь для того, чтобы я не слишком сильно психовал по поводу второй новости: моя Маша должна была родить со дня на день, так что если я поспешу, то могу успеть на вечерний поезд в Москву. И вот передо мной встал традиционный русский вопрос «что делать»: мчаться к жене или все же постараться привести яхту в относительный порядок. То есть вопрос стоял не так, а немного все же иначе: как за полтора часа провести консервацию яхты…

То, что яхта уже стояла в эллинге, мне задачу немного все же упростило: я в ручном режиме поднял все паруса чтобы они просохли, выкинул в корзины все хранящиеся в холодильниках продукты и приказал мужикам их куда-нибудь убрать и поскорее сожрать, отключил все сервисные системы кроме системы управления электропитанием от внешнего источника, заблокировал двери в рубку, вздохнул поглубже — и помчался на вокзал. С собой я захватил вообще все лекарства из судовой аптечки — и, собственно, всё. А уже садясь в поезд внезапно подумал о том, что некоторые вещи нужно было пораньше «придумывать»: при том, что обычные поезда между столицами шли около шестнадцати часов, а два курьерских вообще за двенадцать этот путь пролетали, новости из города в город доходили хорошо если через сутки, а из Подольска в Петербург — уже почти через двое. Хотя, по словам Александра Христофоровича, уже и до Подольска железная дорога успела дотянуться…

Мне повезло в том плане, что ехал я как раз на «экспрессе» — но времени подумать о том, что я еще «забыл» внедрить, мне хватило. Это же нужно быть полным идиотом, чтобы при наличии электричества уже в промышленных масштабах забыть про хотя бы телеграф! Но это потом, сейчас для меня важнее было побыстрее в Подольск добраться. Глупо звучит, но я очень хорошо помнил, как мама говорила, что ей меня рожать легко было потому что отец сидел в приемной роддома и она об этом знала…

Ну что, приехал я в Подольск вовремя. То есть даже с большим запасом по времени: Маша сказала, что ей до родов (по словам врачей) еще пара недель осталась. И я эти две недели (на самом деле, как оказалось, десять дней) больше ни о чем и не думал: гулял с женой по небольшому парку, разбитому неподалеку от нашего нового дома (причем в парке были посажены сразу довольно большие липы и он казался «довольно старым»), разговаривал с ней о всяком разном. И попутно занимался «обустройством быта», вспоминая о вещах, остро необходимых при наличии в доме младенца. А получить эти вещи в «материальном воплощении» мне сильно помогало наличие строящегося паровозного завода, который еще даже не достроили — но на котором парочка механических цехов уже заработала (на них изготавливались разная нужная для основного производства оснастка). Так у меня появилась удобная деревянная детская кроватка, прогулочная коляска (на этот раз — металлическая), образовался запас стеклянных бутылочек с латексными сосками. Ну и, конечно же, появились одеяльца, пеленки, распашонки, прочее все, младенцу необходимое. А электрическое освещение в доме и изначально было поставлено.

Так что когда двенадцатого апреля на свет появился Евгений Александрович, у меня уже все для его встречи было подготовлено. То есть я считал, что все возможное подготовлено и сам настроился на то, что буду жене всячески помогать — но почему-то до начала мая я пребывал в каком-то счастливом обалдении и вообще ничего в доме делать не мог толком. Хорошо еще, что Маша с помощью тещи сама тщательно все подготовила и даже набрала приличную команду помощниц, которая (под руководством все той же тещи) обеспечивала нормальную жизнь…

Все закончилось тем, что теща меня просто «выгнала из дому» заниматься делами уже отнюдь не домашними: все же государь император мне Подольск «подарил» не для того, чтобы я тут наслаждался тихим семейным счастьем. То есть не только для этого — и я начала мая я продолжил обучать русских офицеров всяким нужным штукам. Это было несложно, так как в Подольске была Бенкендорфом открыто «Высшее железнодорожное училище», в котором уже обучались разным вещам человек тридцать, и училище это располагалось в десяти минутах пешком от моего дома.

А еще я немножко мотался по окрестным деревням, наблюдая за посевной. Прямо скажу: мужики в основной массе были сильно недовольны тем, как их теперь работать заставляли — но их вообще-то никто и не спрашивал. Тем более что поля распахали тракторами, засеяли сеялками — а их заставляли в эти поля возить разные удобрения. Именно что разные, хотя пока основным удобрением был все же навоз. Но кроме навоза в полях насыпали прилично добытых в карьере возле села Воскресенское фосфоритов, так что я надеялся на то, что урожай получится не самым унылым. А еще я надеялся, что подсолнечное масло теперь будет не редким деликатесом: пока его возили в очень небольших количествах откуда-то из-под Воронежа и стоило оно чуть ли не больше оливкового. А если все получится, что стоить оно будет столько, что в самой захудалой деревушке его покупать смогут, там более что прошлым летом я проверил (правда, в «совершенно лабораторных условиях и масштабах») выжимание всего масла их семечек. Ну а что, бензин пока особым спросом не пользовался. А его получалось на керосиновых заводах довольно много…

А в начале июня ко мне в Подольск пожаловал Александр Иванович Чернышёв. Не просто так пожаловал, ему Николай приказал «пожаловать» — после того, как слухи о разгроме британских эскадр достигли царственного уха. То есть слухи-то достигли еще в апреле, когда до Петербурга доплыла уругвайская «эскадра», но Николай, видимо, не сразу сопоставил факт взрывов британских кораблей «от божественных причин» с пребыванием в тех портах яхты под названием «Virgen María». А когда сопоставил, то пинком направил военного министра в Подольск за «подробностями».

Странный был это военный министр. То есть сам он был храбрым и довольно талантливым офицером, лично в войнах участвовал — но почему-то искренне считал, что «штык-молодец», а вот пуля — исключительно дура. Впрочем, это был его единственный бзик, а в целом он нужны армии понимал и как мог о ней заботился. Для рекрутов благодаря ему срок службы сократился сразу на десять лет, офицерам было прилично так повышено денежное довольствие. А солдатам — «довольствие провиантское», причем мясо было включено в ежедневный рацион. Понемногу мяса, но давали его каждый день (в а постные дни вместо мяса давали рыбу). То есть должны были давать…

Но в армии только солдат было чуть меньше девятисот тысяч человек, и каждому выдать по четверть фунта мяса в сутки было крайне непросто. Как ни крути, солдатикам требовалось скормить девяносто тонн мяса в сутки. В России, конечно, мяса добывали куда как больше — но и голодных ртов в ней было очень немало, так что армия недоедала (согласно нормативам) и генерала от кавалерии это прилично так волновало. Поэтому и разговоры со мной он начал не об оружии, а о провианте — вероятно, зная, что в уезде я распорядился поголовье свиней увеличить в несколько раз:

— Александр Васильевич, мне говорили, что вы большой знаток в выращивании поросят на мясо…

— Скорее, я все же большой знаток в приготовлении свинины, а разведением свиней все же мужики занимаются и назначенные господином Канкрином ученые. Но то, что земля наша поросят прокормить в состоянии куда как больше, чем их нынче мужики заводят, я убежден. Но, боюсь, ваши проблемы с мясом таким образом решить не выйдет, разве что в батальонах обустроить места для их откорма. Но и то: одна свинья мяса дать может фунтов с двести, а в батальоне много если пятерых поросят за год откормить смогут. Тоже, конечно, приварок… А вы знаете, я, пожалуй, могу вам подсказать способ как проблему сию быстро решить.

— И как же?

— В Аргентине, Уругвае и в республике Риу-Гранде говядина сущие гроши стоит.

— Но у нас-то далеко не Аргентина с ее пампасами.

— Да. Однако пуд сушеной говядины, которая там за главный продукт идет, стоит рубля полтора на ассигнации.

— И что с того?

— А то, что пуд сушеной выходит из четырех пудов отборного мяса, а хранится оно полгода без особых забот. А обычный аргентинской торговый корабль, вроде тех, что весной в Петербург приходили, могут каждый привезти по тридцати тысяч пудов такого мяса. Да, корабль будет три месяца к нам плыть — но он один всю армию мясом насытит в срок трех недель. Шесть кораблей, да по два рейса в год — это уже девять месяцев полный паек солдатам дать.

— А они столько мяса-то сушеного нам продать смогут? — заинтересовался Александр Иванович.

— Столько лишь одна республика Риу-Гранде поставить сможет. Вот только пока у них кораблей нужных как раз шесть всего и имеется… в следующем году вроде обещают флот до десяти увеличить или даже до дюжины. Но если наша армия для нужд своих тоже суда подобные выстроить сможет…

— Были бы чертежи, а деньги на постройку… сколько судно подобное в постройке обходится? Вы же, поди, снова предложите и корабли в Аргентине купить?

— В Аргентине было бы их купить дешевле, но ведь не продадут они: сами свои потребности закрыть не могут. Но нам… вам такие и не особо и нужны будут: парусники ведь хорошо ходят когда ветер попутный. А вот с машиной паровой судно мало что в любую погоду куда надо плывет, так еще и плывет быстрее. Я вас с инженерами с паровозного завода сведу, они вроде сейчас придумывают машину в пять сотен лошадиных сил. Для начала паровые суда с парочкой таких машин нам, то есть России, и в прокорме армии помочь смогут изрядно, а позже и много с чем еще. Одна проблема: британцы судам нашим скоро проходу давать не будут…

— Но мы с Британией ведь не воюем! Да, а я зачем приехал-то: вы, я слышал, своими глазами видали, как их флот в Ла-Плате разметало. Может, известно вам, как сие случилось?

— Известно, причем более чем кому бы то ни было известно. И, думаю, вам тоже будет очень интересно обо всем этом узнать, поскольку считаю полезным некоторые ваши убеждения поколебать.

— Не понял, о чем вы…

— Я как раз и поясняю. Флот британский целиком уничтожила «Дева Мария»…

— То есть божественное провидение…

— Нет, это моя яхта так называется, если на русский перевести. Да, я русский князь, но еще раньше я стал графом испанским и ее бывших колоний, почетным гражданином двух республик на месте сих колоний возникших, а яхта моя по сию пору входит в состав уругвайского флота. А когда англичане приплыли Уругвай завоевывать, то моим святым долгом было защитить Уругвай от подлого нападения. Ну я и защитил…

— С помощью яхты? Да, она довольно велика, но против корабля линейного…

— Против всего британского флота, и всего лишь с одной-единственной пушкой. Вы, генерал, о пушках и ружьях мнения невысокого, но нынче времена меняются весьма быстро и современная пушка на море флот неприятельский успеет потопить быстрее, чем он на расстояние выстрела из своих орудий подойти сможет. А на земле… Саблями махать конечно, хорошо — но я один не подпушу к себе на расстояние ближе трех-пяти саженей отделение кавалерийское, а если мы вдвоем с Машей рядом встанем, то, пожалуй, мы и взвод уничтожим до того, как они до нас доскакать смогут. Вот больше мы вдвоем с женой моей вряд ли осилим, однако отделение солдат обученных, на с карабинами новейшими, и эскадрон поголовно в землю положит, потерь не понеся.

— Да что вы говорите? — притворно изумился Александр Иванович.

— Говорит можно всякое. Маша, любовь моя, ты сейчас временем располагаешь? Думаю, если ты можешь полчаса дорогому гостю уделить…

— В тир сводить его хочешь? Я с удовольствием, до обеда еще больше часа осталось…

У меня пистолет был калибром в десять миллиметров, для жены я перед отъездом в Уругвай изготовил игрушку поменьше, калибром в семь миллиметров (зато с обоймой на восемнадцать патронов) и научил ее стрелять: ну особо я все же доверял охране, которую Бенкендорф дал. Зря не доверял: если какие-то бандиты по дороге и попадались, то одного вида могучих охранников хватало, чтобы они тишком крылись с глаз долой. Но жене стрелять (хотя бы и по мишеням) почему-то сильно понравилось, она все прошлое лето стрельбой развлекалась — а теперь, когда беременность ей уже не могла помешать снова подобным образом развлекаться, она с радостью пошла со мной в «тир». То есть этот тир она для себя обустроить и приказала — и мы показали генералу Чернышёву, как выглядит мать неведомого Кузьмы, встретившего врагов любимого сына.

Правда самой Маше пострелять вволю не удалось, она лишь повалила и изрешетила выставленные специально «под ее пистолет» на расстоянии в двадцать пять метров мишени, да и то после того, как я «уничтожил» свои мишени, поставленные уже на пятьдесят шагов. Хорошие такие мишени: выструганные из липовых бревен чучела на манер урфинджюсовских дуболомов. Однако медные пульки даже на таком расстоянии подобные мишени просто валили на землю при попадании в любую ее часть. Кроме прибитых к бревнам «рук» и «ног» — их тяжелая пуля просто отрывала.

— Вот, Александр Иванович, а карабины, которые я пока только для личной охраны выделать успел, то же самое творят уже на пятьсот шагов, а за сто — коня на скаку остановят и за землю его повалят. А теперь представьте, что может сделать пушка калибром в вершок и стреляющая со скоростью такого пистолета снарядами в фунт с четвертью. То есть вы все равно себе представить такого не можете, потому что снаряд еще и взрывается, причем проделывая при этом в корпусе, скажем, вражеского судна дыру в два аршина. Ну а я просто такими снарядами стрелял прямо в крюйт-камеры британских кораблей…

— Да уж… впечатляет. А во что оружие подобное встанет?

— Сразу не отвечу, считать нужно. А вот патроны к пистолетам… один выстрел — две копейки серебром. К карабину подороже будет, уже копейки в три. Если желаете, можем сегодня после обеда посидеть, подсчитать все затраты — но лично я убежден в одном: с таким оружием и армия России нужна будет раза в два меньше, и любой враг повержен будет еще до того, как поймет, какую ошибку он совершил, на державу нашу пасть открыв.

— Да-да, конечно, посчитаем…

Чернышёв из Подольска уехал только через неделю, пообещав «своей властью» передать мне на строительство двух новых заводов два миллиона рублей из бюджета военного министерства. И отправив мне их войск Московского гарнизона две пехотных полка «на строительные нужды». Тоже неплохо, особенно учитывая, что все солдаты и офицеры остались на армейском довольствии, так что новые стройки мне вообще ничего не стоили. То есть сами здания ничего не стоили, а вот со станками для них было конечно, посложнее. Но опять же не так сложно, как казалось поначалу: пока солдаты копали и таскали, офицеры в подавляющем большинстве ринулись осваивать науки. Вероятно, им «старожилы» железнодорожного училища в деталях рассказали о перспективах, которые открываются перед грамотным офицером, знающим хотя бы азы инженерной науки. А в именно московском гарнизоне офицеры практически все были «из глухой провинции», мечтающие о том, чтобы как-то «выбиться в люди»…

И «выбиваться» она стали темпами воистину ударными: в середине августа неподалеку от Подольска заработал цементный завод, а в самом городе — фабрика по производству подсолнечного масла. В принципе, мне лично было все равно, какое масло там будет производиться — то есть изготовленному на «паровозном» оборудовании все равно было, поэтому и склады у фабрики были выстроены с расчетом на то, что мужики окрестные продадут фабрике почти весь жмых, остающийся после выжимки масла конопляного. Нынешними-то «технологиями» из конопли выживалось хорошо если процентов пятьдесят масла, так что было бы неплохо почти бесплатно получить еще тонн пятьсот ценного продукта. А пока урожай еще был не собран, то я тренировал рабочих фабрики на цельном конопляном семени, которое мужики с прошлого года для себя хранили: масло-то портится быстро, а вот конопляное семя не портится и в деревнях масло для себя делали «по потребности», сохраняя семя и на сев, и на масло, отжимаемой «не в сезон».

Ну что сказать, с маслом получилось очень неплохо, особенно с водяной очисткой неплохо. Настолько неплохо, что в уезда (и, по моему, в трех или четырех соседних) мужики вообще всю коноплю приводили в Подольск на фабрику, где им масло (причем очищенное) «выжимали» вообще бесплатно. Не потому что я вдруг стал альтруистом, а потому, что раньше эти мужики свежего нерафинированного масла получали один пуд из восьми пудов семени. А на фабрике им отдавали пуд масла за семь пудов конопли, причем «рафинированного» — но у меня-то их этой самой конопли меньше тридцати процентов масла и не выходило!

Правда, из семечек подсолнуха масла получалось уже половина от веса исходного сырья, да и качество его оказалось куда как лучше — но, откровенно говоря, Подмосковье — все же не лучшее место для этой культуры: урожай в шестнадцать центнеров с гектара меня точно не вдохновил. Но как «демонстратор технологии» — и Подмосковье сойдет, а если учитывать, что через Подольск дорога должна была пойти на Серпухов, а дальне на Орел и Курск, перспективы масличной фабрики выглядели довольно неплохо.

Гораздо хуже выглядели перспективы строительства телеграфных линий. Сначала Александр Христофорович сказал мне, что какой-то Шиллинг, но не британский, а совершенно русский, такой телеграф «уже давно предлагал», но никто этим изобретением не заинтересовался (хотя Николай изобретение и похвалил). Я решил сначала обидеться из-за того, что Александр Христофорович меня даже выслушать не захотел, затем поинтересовался, кто такой этот Шиллинг и почему его изобретение не понравилось…

Павел Львович оказался очень интересным товарищем: он придумал морские мины с электрическим взрывателем, шифр какой-то секретный — очень разносторонним оказался товарищ. И его получилось «пригласить в гости» только благодаря Николаю Павловичу, которому я соответствующее письмо отправил. По-моему, Павел Львович был не особо доволен тем, что его ко мне послали — но уже через неделю он вообще из Подольска уезжать не захотел!

Не захотел, потому что я показал ему геркон, и не один, а целую матрицу герконов. Которые последовательно переключались, перенаправляя каждый последующий сигнал в другую цепочку в зависимости от полярности поступившего сигнала — и преобразуя таким образом последовательный шестибитный код в букву. А буква печаталась на бумаге (после завершения дешифровки включался один из тридцати двух электромагнитов, дергавших за рычаг печатной машинки и одного, дергавшего (или не дергавшего) за рычаг переключения регистра. Правда, ему я показал сильно урезанную версию устройства, всего с пятью литерами (больше просто сделать не успел), но он оказался очень понятливым товарищем и занялся доработкой машины до полностью рабочего состояния. Потому что в его «телеграфе» нужно было использовать шесть проводов, а в предложенном мною варианте хватало двух…

Там на самом деле еще довольно многое нуждалось в доработке — и по «механике», и по «идеологии», но с его бешеным энтузиазмом, думаю, к Рождеству девайс будет не стыдно и царюб показать. Или хотя бы Александру Христиановичу. А так как Павел Львович не просто знал, как сделать «морской кабель», но и уже много лет производством таких кабелей занимался…

По поводу кабелей мы с ним тоже довольно много спорили, но все же достигли определенного согласия в выборе подходящего для междугородней связи. Шиллинг всем не был уверен в том, что казна раскошелится на «миллионы пудов свинца», но я ему заметил, что как раз это — вообще не его забота. И после недолгих препирательств мы (строго совместно) решили между столицами проложить вдоль железной дороги тридцативосьмипарник ТЗГ. То есть это я знал, что это будет именно ТЗГ с кордельно-бумажной изоляцией, а знал я это потому, что в Тихвине местные офицеры-химики все же разобрались с том, что я имел в виду, когда говорил про «сульфатный процесс получения целлюлозы из дров» и приступили в производству крафт-бумаги, как раз лучше всего для изготовления изоляции для таких кабелей и подходящей. Ну с бумагой-то было ясно, а вот для изготовления кабеля требовалось построить вообще новый завод. И по поводу свинца для оболочки такого длинного кабеля все оставалось как-то непонятно…

Предчувствия меня не обманули, Павел Львович телеграфный аппарат к Рождеству доделать успел. И мы с ним отправились его демонстрировать императору. Продемонстрировали, потом я очень кратко рассказал Николаю Павловичу о перспективах телеграфизации всех железных дорог и воинских гарнизонов, упомянул про автоматические коммутаторы и даже намекнул, что если с населения брать хотя бы по копейке за слово…

Николай меня выслушал, затем внимательно прочитал роспись всего необходимого хотя бы для налаживания связи между Москвой и Петербургом. Как-то задумчиво посмотрел на Павла Львовича, а затем, повернувшись ко мне, спросил:

— Тебе на это только деньги нужны?

— Ну и свинец, медь… там все написано.

— Что тут написано, я прочел. А что ты за обустройство телеграфа хочешь? Для себя что хочешь? — а затем, взглянув снова на Шиллинга, попросил его: — Павел Львович, вы нас не покините ненадолго? А то князь что-то стесняется…

А когда мы остались вдвоем, он снова спросил, четко отделяя слово от слова:

— Что ты хочешь для себя? Для семьи своей?

— Я хочу для себя любимого лишь одного: жить спокойно и счастливо в мирной стране, и чтобы семья моя, дети и внуки так же жили. Но чтобы этого достичь, еще изрядно сил приложить придется… и ресурсов разных потратить. Но я убежден, что потратит ресурсы эти Россия не напрасно…

— Ну раз убежден, то трать. Мне Егор Францевич сказал, что долги иностранные Россия благодаря твоим тратам уже втрое уменьшила, а через пару лет их и вовсе не останется. Так что трать и прилагай… силы свои. А насчет затей Александра Ивановича… ты ему обещался работу пушки своей показать, как в столицы выберешься. Так ты и меня не забудь пригласить на показ, а пистолеты свои… На оружие и заряды к ним ты мне тоже сметы принеси, до весны принеси: ты опять оказался прав, невзлюбили нас англичане. Но ты же обещал и с ними справиться. Справишься? Потому что все прочие говорят, что нам с ними не сладить…

Глава 27

Честно признаюсь: после слов Николая я чуть штабель кирпича не отложил. Но оказалось, что все не так уж и плохо: пока британцы воевать с Россией не стали, в просто потребовали от Николая «прекратить отношения с южноамериканскими республиками и выдать им уругвайского графа де ла Рока, который, как нам известно, скрывается в России». Русские цари чаще всего на подобные требования отвечали вообще никак — впрочем, британцы, похоже, на позитивный результат своего требования особо и не рассчитывали. Просто решили понагнетать и попробовать прижать русскую морскую торговлю и Союзом. Именно русскую, а что касается Союзных судов, то они попытались напасть на возвращающиеся в Уругвай суда аргентинского флота — но им и в этом не особенно повезло: все же баркентины (а оснастка корабликов была именно такая) обладают заметным преимуществом в ходе под парусов и они просто от британский кораблей ушли.

Для меня проблемой стало то, что у России пока судов такого же класса не было, так что с торговлей действительно становилось несколько грустновато. Но все же ненадолго: на верфи в Усть-Луге уже вовсю шло строительство уже новых кораблей, причем принципиально новых: стальных пароходов. И очень даже больших пароходов: несколько русских инженеров-судостроителей получили от меня чертежи «Virgen María» и немного их промасштабировали. Примерно в четыре раза промасштабировали, и получилась забавная посудинка: при длине около девяноста метров кораблик получился с дедвейтом в пару тысяч тонн (при том, что топлива в него помещалось еще около шестисот тонн). И со всем этим добром кораблик мог идти под двигателями (а их было два, каждая паровая машина имела мощность слегка за пятьсот сил) со скоростью в районе десяти узлов. Но он мог и под парусами идти, на судне еще и четыре мачты стояли — и парусное вооружение тоже было как на баркентине. А особую прелесть этих кораблей давало то, что их строили из нержавейки, причем на обшивку шел лист толщиной в шестнадцать миллиметров (толщину листа обшивки они тоже «промасштабировали») — а такой борт современная корабельная британская пушка пробить уже не могла.

Что мне лично не понравилось в конструкции, так это то, что глубоко творческие изобретатели этого чуда решили «предусмотреть любые неприятности с пополнением топлива» и для каждого из паровиков было установлено по два котла. Но не потому, что один, скажем, нужного количества пара дать не мог, а потому, что по одному котлу было угольному, а вторые котлы предназначались для работы на мазуте. А вот что мне в конструкции наоборот понравилось — так это то, что при небольших извращениях можно было и машины, и котлы из корабля достать и поставить вместо старых агрегатов новые. То есть сейчас это было неважно, а вот на будущее… потому что сколько может прослужить корпус судна из нержавейки, я даже примерно представить не мог. Еще на судах были поставлены подъемные краны (точнее, нижние реи двух мачт могли использоваться в качестве подъемных кранов), так что и погрузка с разгрузкой в не очень хорошо оборудованном порту тоже вроде оказывалась несложной, однако и тут имелась засада: осадка у корабликов при полной загрузке была уже в районе четырех метров — и в Буэнос-Айрес или в Порту-Алегро на таком судне было уже не сунуться.

Первые два корабля готовились к спуску весной тридцать шестого года, только после разговора с Николаем Павловичем у меня аж засвербило в одном месте и я подумал, что их обязательно нужно сделать именно кораблями, а не судами. Хорошо еще, что «ненужное» оборудование их Александровского завода я успел перетащить в Подольск, а с ним изготовить для каждого судна по паре своих автоматических пушек я точно до весны успею.

Правда пушки были… немного не того: в отличие от, скажем, знаменитого «Бофорса» пушка могла стрелять до перегрева ствола очень недолго, очереди в два десятка снарядов ей уже хватало, чтобы вместо стрельбы в цель перейти к плевкам снарядами куда-то в сторону цели. Да и сами стволы — я стволы сделал из «лучшей доступной стали», но, боюсь, ресурс такого ствола не достигнет и пяти сотен выстрелов. Конечно, можно (и даже нужно!) и запасных стволов к каждой пушке понаделать, но и прекращать работы и исследования по повышению живучести стволов явно не стоило. По крайней мере было бы неплохо успеть отработать гальваническое хромирование этой трубы. Список того, что «нужно срочно сделать» по дороге из Петербурга в Подольск у меня вырос страниц до пятнадцати, а вот сколько для воплощения всего нужного в металл и прочие материальные предметы потребуется, я пока не представлял. И тем более не знал, а будет ли у меня (и у России) это время.

Но в любом случае нужно было работать — а время для работы неожиданно добавил Николай Павлович, попросту запретив экспорт пеньки вообще, а дерева конкретно в Британию. Ну пенькой было в целом понятно, из нее теперь бумагу делали, а по поводу дерева у него возник конфликт с отечественными внешнеторговцами. То есть у отечественных внешнеторговцев с императором конфликт возник — возник и почти сразу же закончился. Так как спрос на строевой лес внезапно и в России резко вырос. Сразу после того, как британским судам был запрещен заход в русские порты — а внезапно выяснилось, что подавляющая часть русского экспорта именно британскими судами и обеспечивалась. Не только британскими, еще были корабли французские, шведские, прочие другие — а русских кораблей оказалось очень мало, и те купцы, которые хотели и дальше экспортировать свои товары, были вынуждены и собственным флотом обеспокоиться.

И обеспокоились: в Николаеве возле старой верфи Николаевского адмиралтейства поднялась новая верфь уже «Южно-Русского торгового общества», на которой предполагалось строить простенькие шхуны «голландского образца» с дедвейтом тонн на триста. Правда образец к Голландии вообще отношения не имел: на все еще массово бороздящие Балтику флейты строящиеся там суда были совершенно непохожи, а в качестве «образца» был взял испанский корвет. И голландцем оказался лишь «старший корабельный мастер», которого это купеческое товарищество на работу наняло, да и то голландцем он был, скорее, номинальным, поскольку сам родился и учился именно в Испании. Но амбиции у него были под стать амбициям купеческим и на верфи сразу было выстроено десять стапелей для таких корабликов. А рядом с верфью уже по указу Николая быстро строился казенный завод по выпуску паровых судовых машин, и машины на заводе предполагалось делать «комплектными» — то есть с котлом и всеми механизмами, необходимыми для установки таких машин на суда, включая гребные колеса. Для моря затея с колесами для меня выглядела не особо кузяво, но для неглубоких причерноморских рек они все же были сейчас лучшим решением.

Еще начали расширяться верфи в Очакове и Ростове, а на Балтике в Риге появилась еще одна (и на этот раз полностью казенная) верфь — и всем этим верфям требовался лес. Ну и пенька тоже, а Егор Францевич строительство верфей и всех «смежных производств» щедро кредитовал, так что англичанам хватило длишь запрета на вход их кораблей в русские порты, так как в результате всё, для судостроения нужное, стало полностью. Потребляться уже русской промышленностью. Так что, я думаю, указ о запрете экспорта пеньки Николай скорее в качестве демонстрационного ответа на наглую выходку британцев выпустил…

И наглядный результат этого указа проявился уже летом тридцать шестого: по данным из информированных источников (коими были английские же газеты) почти десять процентов судов британского флота не могли выйти в море из-за того, что у них веревки закончились. С лесом англичанам было все же проще, они его теперь таскали из Америки — но это обходилось заметно дороже, поэтому и количество строящихся судов немного сократилось.

А вот что увеличилось, так это население России. Не везде, правда, но в новеньком Лепсарском уезде и в «стареньком» уезде Подольском население приросло более чем заметно. Особенно в Подольском (потому что сам уезд был действительно немаленьким): за год из восемнадцати тысяч родившихся там младенцев померло меньше тысячи. Вроде бы и дофига, но ведь всего два года назад из примерно пятнадцати тысяч через год в живых осталось меньше шести…

Я искренне считал, что такой результат был в значительной степени обусловлен тем, что зимой младенцы практически не простужались: почти во всех деревнях мужикам поголовно были выстроены теплые (землебитные в основном) дома, в которых ставились печки, приспособленные для отопления пеллетами — а в лесах всякого мелкого древесного мусора было завались и сбором «будущих дров» там занимались в основном детишки, то есть ранее «неиспользуемые трудовые ресурсы»). Управляющие этими деревнями были особо проинструктированы и пеллеты мужикам с заранее обустроенных складов выдавались по первому требованию бесплатно — а если мужик вовремя их не требовал, то его просто пороли нещадно. Впрочем, пороть их приходилось нечасто.

Вторым важным фактором снижения детской (да и не только детской) смертности стал рост производства некоторых лекарств. И в первую очередь йода (для выпуска которого был выстроен специальный завод в Котке) и ихтиоловой мази, так что любая царапина перестала быть причиной быстрого помирания. Ну и медицинский персонал понемногу готовился. Не врачи (ну не было еще возможностей врачей массово обучать), и даже не фельдшеры (хотя и в Петербурге, и в Подольске специальные фельдшерские училища уже заработали), а скорее грамотных медсестер, которые максимально обеспечивались «современными медикаментами». Среди которых и «отечественный» аспирин появился: откуда-то я помнил, что из осиновой коры салициловой кислоты получается даже больше, чем из ивовой, а осины в России было очень много. И становилось еще больше: по специальному распоряжению императора в Вологодской губернии были высажены довольно большие «осиновые плантации» (а в Вологде и аспириновый заводик потихоньку (то есть без лишней рекламы) заработал…

Еще на пользу для народного здоровья пошло массовое производство мыла (в основном из подсолнечного и конопляного масла «вторичной вытяжки», то есть полученное путем экстракции его из жмыха бензином), но это был уже «сопутствующий фактор», а главными были тепло, питание и медицина — и результат уже на самом деле вдохновлял.

А я заработал свой первый орден. Причем официально Николай мне его дал «за сбережение народа российского» — но народ этому, похоже, не очень сильно поверил. Потому что я получил «Анну» первой степени с мечами, а мечи вроде за «гражданские заслуги» не полагались. Однако Николай и тут проделал интересный рекламный трюк: в «Санкт-Петербугских ведомостях» указ был опубликован, а в комментарии к указу довольно подробно расписывалось, как удалось столь резко сократить смертность — вероятно в надежде на то, что и помещики озаботятся здоровьем своих крепостных. Именно помещики: управляющим казенными крестьянами Егор Францевич просто разослал инструкции, которым нужно было «беспрекословно следовать».

Но на самом деле орден мне Николай выдал после того, как я показал ему свою пушку. Для этого я в очередной раз вытащил яхту из дока (а парус, лопнувший по шву, к этому времени уже вручную зашили, используя даже нитки из «ремкомплекта»), на ней мы (я и Николай с Александром Христофоровичем) вышли в Финский залив, таща на буксире пустую барку-«тихвинку», и там, в отсутствие лишних свидетелей, я эту барку потопил тремя выстрелами с расстояния метров в шестьсот. То есть не потопил все же: барка-то была деревянной и получившиеся щепки остались плавать…

Николай меня спрашивать не стал, как это «пушка сама стреляет», а поинтересовался лишь тем, во что мне эта стрельба обошлась.

— Не очень дорого, один выстрел к пушке обходится примерно рублей в пять… будет обходиться, если массовую из выделку наладить.

— То есть всего за пятнадцать рублей можно английский корвет потопить?

— Нет, Николай Павлович, на корвет потребуется как раз пятерка: можно же не просто борта дырявить, а сразу в крюйт-камеру палить. Хотя да, вы правы, это только «Virgen María» может в море без промаха стрелять, а простому, но все же хорошо обученному канониру наверное только десятка выстрелов для корвета хватит. Или для линейного уже корабля: снаряду-то все равно, борт какого корабля в щепки превращать. Но в любом случае такая пушка будет экономичнее нынешних.

— Да уж, князь, эконом из тебя знатный… ты там британский флот так и топил?

— Примерно так, англичане же — народ хвастливый, чертежи их кораблей получить нетрудно было, так что «Virgen María» только по пороху и стреляла. Снаряды-то у меня здесь не в бесконечном количестве, их беречь следовало. Тем более, что и пять рублей — тоже деньги.

Николай тогда вытащил из кармана несколько монет:

— На, держи, бережливый ты наш. Домой пошли, остальное я тебе на берегу отдам… а сколько тебе денег нужно будет, чтобы завод по выделке снарядов таких выстроить? И во что пушка твоя казне встанет?

— Пушка? Пушка такая же окажется казне вовсе неподъемной, а вот попроще, где снаряды заряжать человек станет, обойдется рублей, я думаю, в пятьсот. Серебром.

— В миллион в ассигнациях постройку завода по выделке пушек уложить сможешь?

— Сейчас не скажу, но надеюсь, что завод выстроить получится все же много дешевле. Однако одними пушками тут не отделаться…

— Что еще будет нужно?

— Обучить солдат, причем хорошо обучить. И не только канониров: вы же не захотите чтобы наши пушки попали в руки врагов на суше, когда их пехотинцы не смогут прикрыть от вражеской атаки?

— Боже, во сколько же это все обойдется?

— Спасибо за комплимент, ваше величество, — не удержался я от того, чтобы не схохмить, — но деньги — это всего лишь деньги, которые Россия сумеет заработать.

— Ты, князь, все же редкостный нахал. Но сумму мне не назвал.

— Новый карабин по цене около десяти рублей потребуется на сотню тысяч солдат, патроны по копейке… по две, скорее всего, можно будет начать выпускать уже зимой. А карабины — пару тысяч я смогу обеспечить уже в этом году, а со следующего, надеюсь, мы их сможем выделывать по сотне тысяч в год. Сталь у нас есть…

— Давай все уже на берегу обсудим, здесь просто сосредоточиться не выходит, — Николай недовольно поморщился, когда ведомая железякой яхта резко сменила галс. — Князь, а ты можешь пресвятую деву попросить, чтобы она и другими нашими кораблями так же управляла?

— Нет, конечно же. Да и насчет этой яхты просил не я, а папа Лев, и я не знаю, как он это проделал.

— Ну и плевать, твоя яхта одна сможет всю Россия защитить… по крайней мере на Балтике.

— Боюсь, ваше величество, что и сие невозможно. По крайней мере в ближайшее время: сами видите, мы идем лишь под стакселями и одним парусом на задней мачте. Потому что судном управляю, конечно, не я, но строили его обычнее люди — и сейчас на нем многое просто поломалось. Нужен серьезный ремонт, но в Петербурге я его провести точно не смогу. Если получится яхту как-то перетащить поближе к Подольску, то там за год или даже два я скорее всего смогу ее привести в порядок…

— Жаль… я распоряжусь, чтобы яхту твою в Подольск доставили… как-нибудь…

Яхту — после того, как ее провели через Мариинскую систему в Волгу — я в Подольск тащить не стал. Вспомнил «детство золотое» — и загнал ее в затон возле казенной деревушки Липня. Где сразу два батальона саперов приступили к строительству эллинга для яхты и завода «по ремонту Девы Марии». О деньгах мне теперь особо заботиться не приходилось, так что строил я там все «на широкую ногу», заодно и приводя в порядок (так как я это слово понимал) всех окружающих деревень. Маша на меня немного обижалась из-за того, что примерно половину времени я проводил в Липне, но, слава богу, обижалась несильно, а когда я ей привозил оттуда свежих стерлядей или (правда вышло всего один раз) белугу, то все обиды сразу испарялись. А рыбку свежую привозить было несложно: от Мурома до Москвы (через Владимир) поезд шел теперь всего часов шесть и один час было ехать в Подольск, причем в Подольск из Москвы поезда теперь ходили каждый час.

За лето в Липне кроме саперных батальонов еще и простых пехотинцев побывало три полка, и примерно два батальона (сборных, я буквально по человеку в них отбирал) пехоты вместе с «усиленным офицерским составом» в поселке (то есть уже в практически городе) осталось. Мою идею о формировании «специальных частей нового строя» поддержали и Николай Павлович, и Александр Иванович Чернышёв, причем военный министр ее поддержал еще до императора, и именно он ее царю и изложил в весьма красочном стиле. Изложил сразу после того, как я ему показал (на полигоне возле Подольска) шоу «пехотное отделение в обороне». В роли шоуменов использовались два десятка специально обученных смышленых сапера, реквизитом служили две «упрощенных» пушки, к которым было изготовлено два десятка шрапнельных снарядов, а сами солдатики с огромным воодушевлением палили из карабинов с магазинами на дюжину патронов.

— Вы, Александр Васильевич, сразу бы сказали, что за оружие огнестрельное столь расхваливаете, противопоставляя его штыкам и саблям. А то я-то думал, что солдаты опять по выстрелу в минуту сделать сумеют, а с такими карабинами, вы правы, никакая конница, не говоря уже о пехоте линейной, не совладают. Один вопрос у меня остался: как скоро вы сможете подобное оружие в армию поставлять?

— Скоро, сейчас заводы по выделке и пушек, и карабинов уже строятся, осенью заработают. Однако сначала нужно хотя бы пару батальонов и орудию обучить, и его верному применению. И сразу предупрежу: не каждого солдата и даже офицера такому быстро обучить выйдет, но я, пожалуй, знаю, как годных выискать. Вы мне на стройку в Липню по одному полку на месяц летом присылайте, я там людей посмотрю, годный выберу…

— Считайте, что вы меня уже уговорили. А императора я уже сам уговорить смогу: теперь-то я уж знаю, что ему сказать.

В сентябре яхту на зиму поместили в новый эллинг: я разобрался наконец, как можно мачты с суденышка аккуратно снять. А в эллинге (в котором и козловой кран поставить успели) я аккуратно вытащил из яхты поломанный дизель и аккуратно его разобрал. А после этого так же аккуратно вытащил и второй дизель: после осмотра первого мне стало ясно, что тут сломалось. И стало неясно, почему до сих пор второй тоже не сломался до сих пор…

У меня особых сомнений в том, что отремонтировать моторы я сумею, не было: хитроумные китайцы (те самые, которые на шильдике поместили надпись «BW») особо не заморачивались с «умной электроникой»: судя по всему, они просто повторили датский мотор годов так шестидесятых (если не пятидесятых), и практически любую его деталь можно было на современной технологической базе воспроизвести. Имея, конечно, станки вроде моего «универсального» или даже его «нелицензионные копии» Тверского производства. И имея необходимые материалы. Например, алюминий…

Как делается алюминий, я прекрасно знал, впрочем, это почти каждый взрослый человек в России двадцать первого века знал: его делают из электричества. Электролизом получают из глинозема, а глинозем делают из боксита. Некоторые из хорошо учившихся в школе моих современников еще знают, что электролит в электролизной ванне изготавливают из криолита. Что такое криолит, я точно не знал — но оказалось, что современные химики уже знают такой камень. Так что осталось эти камни где-то найти (Карнеев мне подсказал, где конкретно) и начать делать алюминий. Тем более что я даже знал, где взять боксит: он в Бокситогорске водится…

Так что я, тяжело вздохнув, снова взял за хобот Авраама Ивановича Мельникова и очень вежливо попросил его выстроить мне в Подольске здание Академии электрических наук. А неподалеку — здание новой городской элеутростанции. И два десятка многоквартирных домов для будущих работников Академии, а так же общежитие для студентов электротехнического императорского института, еще кое-что по мелочи…

Маша откровенно смеялась, глядя на знаменитого архитектора когда я ему излагал все свои хотелки. А затем все же уточнила:

— Авраам Иванович, Саша просит не вас лично все это выстроить, а только общее руководство всеми архитекторами, кто этим заниматься будет, осуществлять. Чтобы все здания были в одном стиле, друг с другом гармонировали — и то в Москве или в Петербурге по улице пройдешь — так все дома друг на друга настолько непохожи, что становится и вовсе непонятно, ты в России находишься или в Германии какой, или даже, не приведи Господь, в Англии богомерзкой.

— Почему богомерзкой? — очень удивился Мельников.

— Так пресвятая дева Мария их называет, а она ведь не ошибается.

— Пресвятая дева… да, конечно. Александр Иванович, я с огромным удовольствием постараюсь просьбу вашу исполнить в самые кратчайшие из возможных сроки. И многих других очень хороших архитекторов на работу эту направить постараюсь, уверен, что ни один отказаться не посм… не пожелает. Думаю, что проекты всех зданий вам потребных я… мы уже зимой этой на ваше рассмотрение предоставим, а как снег сойдет, то и постройку начнем. И если запасы кирпича, цемента, прочего всего в наличии будут…

— Будут, будет и камень отделочный, какой вы пожелаете, и прочее все. Только вы уж всех архитекторов предупредите: здания сии — все до единого — должны иметь центральное водяное отопления с батареями чугунными, водопровод и канализацию. Я вам пришлю, где-то через неделю пришлю заместителя командира строительного батальона, который как раз такими коммуникациями и занимается на стройке в Липцах, он вам все пояснения должные даст, вы ему расскажете, как здания ваши до следующей осени выстроить. А о вознаграждении…

— Александр Васильевич, помилуй бог, о каком вознаграждении вы говорите? Помочь вам в строительстве — уже награда!

— Спасибо за комплимент, но я точно знаю, что даже самый хороший архитектор, если его не кормить, вскорости помрет. Так что все работы будут должным образом оплачены. А срок — срок я назвал. Всё, о чем я вам рассказал, должно быть выстроено до начала следующей осени, а лучше всего — уже к началу августа. И да, на качестве отделки и на материалах пусть никто не экономит: строить-то вы на века будете. Причем так строить, чтобы и правнукам вашим было чем гордиться, на здания эти глядя…

Глава 28

Мне оставалось лишь восхищаться трудолюбием и творческим подходом к решению самых различных задач русскими офицерами. Ну и учеными тоже, ученые просто успели заранее больше знаний получить, а так… Вот был в Казанском университете вполне себе математик Николай Николаевич Зинин, но поручил ему ректор стать химиком — и Николай Николаевич химиком стал. Причем, если мне память не изменяет, одним из лучших химиков страны и вообще академиком — но это в будущем пока. А сейчас он стал химиком и по моей просьбе изобретал толуол. А то вдруг война начнется, а я без толуола сижу.

А без толуола на войне плохо. Я неплохо знал и умел производить нитрирование чего угодно: в школе парни в основном по химии этот процесс и изучают. И поэтому я сумел нитрировать глицерин (тут — спасибо маме-врачу, рассказавшей мне в детстве про использование нитроглицерина в качестве сердечного препарата), целлюлозу (вату я нитрировал), затем — это уже спасибо Дмитрию Ивановичу Менделееву — растворил пироксилин в нитроглицерине (со спиртом, естественно) и сделал столь нужный мне порох для патронов. У меня теперь этим видом спорта небольшая фабрика занималась, с двумя офицерами-химиками и двумя десятками химиков уже крепостных. А для снарядов я все вообще просто сделал: на сланцевом заводе химики уже научились извлекать из смолы фенол и даже делать фенолформальденидную смолу. Вот из карболита я делал пластиковые колбы, в которые набивал тот же фенол, но трижды нитрированный (а колба была нужна для того, чтобы пикриновая кислота не превращалась во взрывчатку, взрывающуюся от чиха в соседней деревне). Но это было долго и дорого, а вот будь у меня толуол…

И весной тридцать седьмого я, оставив ненадолго жену и сына, поехал к Николаю Николаевчу в гости чтобы вежливо так поинтересоваться у него: «где, блин, толуол⁈» И поинтересовался, и даже ответ получил — только и то, и другое не сразу. А сразу я вдруг узнал, что ректором-то Казанского университета работает товарищ Лобачевский собственной персоной!

Перед встречей с Лобачевским я волновался куда как больше, чем перед встречей с тем же Александром Христофоровичем или даже с Николаем Павловичем. Потому что хоть я и программист, но математику изучал и для меня тот же царь был всего лишь «историческим персонажем», а Николай Иванович — легендой. Ну а то, что живьем Николай оказался (как и Бенкендорф) совсем иным человеком, чем это описывалось в книжках, я уже гораздо потомее узнал, когда даже изначальное волнение ушло — а тут…

А тут мне встретился умный человек, который занимался не только придумыванием сферических животных в вакууме, а очень даже интересующийся происходящим вокруг него в реальной жизни и активно в этой жизни участвующим. В частности, он почти сразу же поинтересовался у меня, уж не слишком ли размахнулись железнодорожные инженеры, начавшие строить мост через Волгу и пролетами по сто пятьдесят метров и можно ли с уверенностью гарантировать, что такой мост не рухнет. Я ему ответил, что мост был предварительно обсчитан — а потом мы с Николаем Ивановичем часа два обсуждали методики расчетов и в частности метод конечных элементов. Я вообще чуть не забыл, зачем приехал — но мне сам Лобачевский об этом напомнил, спросив. Что же меня привело в Казанский университет.

В разговоре я узнал, что сам Николай Иванович был ярым приверженцем метрической системы, а больше всего меня удивило то, что известная каждому нашему человеку единица площади «сотка» имело в метрической системе собственное название «ар», и гектар — это всего лишь сто этих самых аров. Что называется век живи — век учись. И, как дополнительно поясняла народная мудрость, все равно всего знать не будешь…

С Николаем Николаевичем Зининым разговор у меня получился куда как более короткий: будущий великий химик сообщил, что он скорее всего получил нужное мне вещество, с легкостью выделив его их каменноугольной смолы. И даже продемонстрировал мне бутылку с толуолом (по крайней мере я надеюсь, что с толуолом), сообщив, что для получения такого количества вещества ему пришлось переработать всего лишь двести пудов этой самой смолы. А заодно он выяснил, что всего этого вещества в смоле содержится целая четверть процента, но даже с использованием новейшей ректификационной колонны получение хотя бы одной десятой процента уже становится весьма сложной технологической задачей, а извлечение более половины вещества из смолы будет процессом чрезвычайно дорогим и потому бессмысленным.

Ну да, вот оно, счастье… килограмм толуола из тонны смолы, то есть из жалких десяти-пятнадцати тонн угля, пропущенных через коксовые батареи. С такими объемами производства можно мечтать не только о том, чтобы Британию победить несложно, но и вообще о мировом господстве! С тем же успехом, кстати…

Намекнув Зинину о том, что «нормальные люди толуол из бензина делают», я отправился домой. Но я Николаю Николаевичу не просто намекнул, а в его присутствии провел тройное нитрировние толуола, а затем то, что получилось взорвал за городом — и это, похоже, на химика произвело довольно сильное впечатление. В общем, мы с ним дня четыре очень плотно общались, я ему и про нитрирование глицерина рассказал, и про нитроцеллюлозу, и еще про всякое (особо указав на то, что тринитрофенол, как любая кислота, неплохо так с металлами реагирует — а эти соли вообще от чиха взрываются, поэтому в эту область ему лезть не стоит дабы страна не понесла тяжелую утрату). Он, похоже, проникся — ну а я поехал домой.

Ехать было недолго, ведь мост через Волгу строили потому, что железная дорога от Арзамаса уже дошла до Волги (в районе несуществующего еще Зеленодольска). Туда дорогу протянули не потому, что меня, допустим, ностальгия заела, а потому что военные географы решили, что именно там грунт на дне реки лучше всего годится для постройки моста. Но главное заключалось в том, что от Казани до Подольска ехать было меньше суток — и я опять привез домой свежую рыбину. В ящике, засыпанную сохраненным в ледниках с зимы льдом…

В Подольске меня ожидала приятная новость: на заводе в Калуге, куда было перемещено турбинное производство, все же довели до полностью рабочего состояния мегаваттную турбину. Только теперь она выдавала не мегаватт мощности, а полтора: давление пара в котле с двенадцати атмосфер инженеры подняли до двадцати двух. Ну и перегрев немного так увеличили, так что была надежда, что скоро они из турбины и два мегаватта вытянут. Для электростанций, так нужных для производства алюминия, это было уже хорошо — но ведь турбинщики и дальше пошли: так как двое из инженеров в юности были морскими офицерами, они решили, что с турбиной пароходу будет удобнее — и приделали к ней здоровенный редуктор. Получился вполне нормальный турбозубчатый агрегат на две тысячи сил, и его (а точнее, два таких) было решено поставить вместо «устаревших» паровых машин на один их «нержавеющих» корабликов.

Только на один потому, что до осени у них получалось только два таких агрегата сделать: не было ни рабочих, ни станков необходимых. Правда, нужные станки были заказаны уже в Твери, рабочих тоже на заводе начали массово учить, устроив при заводе специальное училище ад на две сотни учеников — но в любом случае нынешние проблемы будут решены не раньше чем через год.

А вот кое-что другое (поменьше и послабее) у них уже пошло в приличную серию: «простенькие» турбины на четыреста киловатт. К ним можно было приделать и редуктор попроще, для которого шестерни вообще просто отливались и потом «дорабатывались напильником», в результате чего получался судовой движок на шесть сотен лошадок. А чем такой движок лучше обычной паровой машины с поршнем, мне товарищи сами объяснили: у паровоза КПД в районе шести процентов, а у турбины — уже под тридцать, поэтому судну на тот же путь топлива понадобится впятеро меньше. А это — уже хорошо, и тем более хорошо, что в Усть-Луге на стапелях стояли уже пять корабликов поменьше, чем нержавеющие баркентины, причем собираемые их самой обыкновенной стали. Тоже из листов в шестнадцать миллиметров обшивка на них делалась, а сами кораблики были длиной меньше полусотни метров. И на них были заготовлены места для установки шести орудийных башен — а если на такие кораблики поставить по паре турбодвижков, то они, пожалуй, на одной заправке топливом смогут и Атлантику пересечь.

Вот только пушечки калибром в вершок (а, точнее, в сорок пять миллиметров) без управления со стороны железяки много настрелять сумеют — и я решил, что для таких корабликов оружие все же нужно посолиднее. Вспомнил прочитанные книжки, подумал немного — и на «паровозном заводе» приступил к изготовлению совершенно неавтоматической пушки вдвое большего калибра. И первую (с простым, а не составным стволом длиной в метр) удалось изготовить уже в начале июля. Но эту пушку я вообще тиражировать не собирался, ее использовал исключительно для тестирования новых снарядов. И тесты показали, что такой снаряд — если он все же сможет попасть по вражескому кораблю — потопит врага с первого же попадания. Ну, скорее всего потопит — потому что сруб из десятидюймовых брусьев он если не превращал в щепки, то гарантированно разбирал на отдельные деревяхи.

Произведенным эффектом я остался доволен, рассказал военным инженерам как делать составные пушечные стволы и отправил их в казенную деревню Любимовку с поручением выстроить возле «Ярославской казенной сухопутной дороги» новый пушечный завод. В качестве плановой задачи я для них поставил запуск завода следующей весной, а за пуск его осенью посулил отдельные (и очень приличные) плюшки. Что же касается строителей, то я сделал запрос в канцелярию Чернышёва на выделение саперного батальона и двух пехотных полков, и отдельно (властью, данной мне императором) распорядился окрестных крестьян на простые работы мобилизовать. Это было не особенно сложно, почти все окрестные деревни и села были казенными, а там народ понимал туго: задание руководства не выполнишь — пойдешь рекрутом в армию…

Ну а сам занимался в основном тем, что обучал молодых офицеров. Математике обучал и физике: тех знаний, которые они получали в военных училищах, для инженерной работы все же им не хватало. Хотя и моих знаний для такой работы было явно недостаточно, но тут уже инженеры нынешние «полировали» слушателей «инженерного училища». А вот училище железнодорожное приказом Бенкендорфа было переведено в Москву.

Ну а Маша — она ведь не была «королевских кровей», на самом деле она была всего лишь дочерью безземельного дворянина, содержащего семью «на одну зарплату» и это помогало ей общению с простым людом, поскольку себя она никогда не ставила выше их. То есть все же разница в положении ее и какой-нибудь деревенской девки была велика, но жена не считала это чем-то особенно важным — а потому (и, вероятно, со скуки) начала обучать обслуживающих нас девиц простым наукам. Сначала обучила всех грамоте, потом стала арифметике обучать, книжки их заставляла читать, стихи наизусть выучивать. А к осени тридцать седьмого вообще организовала в Подольске школу для девочек, и все девочки от семи до двенадцати лет в городе были обязаны эту школу посещать. В качестве приманки молодежи она постановила всех учениц кормить обедом бесплатно, так что и родители их особо возражать против обучения чад не стали.

Мы с Машей посидели, пообсуждали всякое — и составили программу обучения для первых четырех классов школы. И лично я не помнил, чтобы в числе предметов у меня в школе была музыка, но Маша настояла — и оказалось, что с учителями этой самой музыки в городе вообще проблем нет. То есть если есть деньги на зарплату таким учителям… учительницам: практически все жены работающих здесь специалистов сами музыке обучались в молодости и в принципе были не против знания свои применить, тем более получая за это какие-то деньги. Думаю, что хрен бы они где-либо еще возжелали (и даже за большие деньги) браться за обучение мужицких детей — но сейчас действительно религия играла огромную роль. А о том, что наш брак явилась благословить сама дева Мария, знали вообще все — и если Мария Давыдовна считает, что детей учить нужно, то наверняка же не сама она это придумала…

Вроде бы слухи о затее моей жены доползли и до Казани, так что я даже не очень удивился, когда к нам в гости нагрянул товарищ Лобачевский. У себя в городе он тоже очень серьезно занимался вопросами народного просвещения и то ли решил у Маши опыт перенять, то ли возжелал своим поделиться, но в середине сентября он оказался у нас в городе — и долго не решался к нам зайти. А когда зашел, пояснил свою нерешительность:

— Александр Васильевич, я раньше-то слышал, что вы здесь всего второй год как обосновались, а вот город увидел — и подумал, что я просто попал не туда. Это же не просто город, тут не дома, а дворцы одни понастроены! А уж гостиница городская…

Ну да, Мельников расстарался. Новые дома в городе строило десятка два приглашенных им архитекторов, и ведь каждый из них делал выстроить архитектурный шедевр всех времен! Ну а с учетом его личных пристрастий получился очень гармонично выглядящий городок в стиле «русский ампир». Причем почти все здания были отделаны местным известняком — не мрамор, конечно, но общее впечатление создавалось более чем внушительное. А если учесть, что даже многоквартирные дома для рабочих строились в этом же стиле…

Но это было только «зрительным проявлением» некоторой элитности Подольска, а вот сама элитность ощущалась иным образом. Сейчас в любом городе (за исключением Монтевидео) атмосфера благоухала отнюдь не розами. А вот в Подольске — она вообще не благоухала. В свое время я где-то прочитал смешную байку о том, что в городе Плёсе силами рукожопых сантехников канализацию, которую выстроил еще атаман Платов, направили в городской фонтан как раз в какой-то праздник. Туповатая байка, но я тогда заинтересовался (и выяснил, что в Плёсе канализации вообще до конца двадцатого века не было), зато узнал, что с появлением канализации в приволжских городах частота желудочно-кишечных заболеваний сократилась чуть ли не впятеро, а благодаря наличию этой самой канализации в начале века двадцатого Саратов не посетила холера, накрывшая тогда почти все города южнее. Ну а так как с лекарствами у меня было грустновато, а чем холеру лечат, я вообще не знал, то предпочел заранее этой заразы избежать. Поэтому и в Питере на Крестовском острове, и здесь любое строительство начиналось в обустройства именно водопровода и канализации.

А затем уже и электричества, которое шло в том числе и на освещение. Но это лишь попутно оно туда шло, а в основном электричество крутило моторы станков. Пока в основном, про алюминий я не забывал. И еще кое о чем не забывал: усилиями Шиллинга был выстроен завод по выпуску кабеля типа ТЗГ, и к осени появилась телеграфная линия (с работоспособными буквопечатающими автоматами) от Зимнего дворца в Петербурге до царского дворца в Гатчине. Николай пришел в восторг, Бенкендорф — тоже, но уже по другому поводу, и началось строительство телеграфной линии вдоль железной дороги из Петербурга в Москву. Но не кабельной (подсчитанная Шиллингом сумма, нужная для изготовления кабеля такой длины даже меня повергла в ужас), а воздушная. С проводами из стали.

Провода такие начали выпускаться на еще одном новом заводе. И это была не примитивная проволока, к трос, скручиваемый их множества оцинкованных проволочин. Получалось на порядки дешевле медных проводов — и я искренне надеялся, что железо не проржавеет до тех пор, пока не начнется выпуск проводов уже алюминиевых. А если и проржавеет, то не особенно страшно: стали производится уже очень много, провода и заменить недолго.

И такие же железные провода использовались и в линиях электропередач. По той же самой причине: медные были очень дорогими. Но вопрос был не столько в стоимости этих проводов, сколько в том, что кто-то дорогие провода обязательно сопрет. А вот стальные скорее всего воровать не станут: сталь там какая-то «подозрительная», серая и не ржавеет (не иначе колдовство на нее наведено, так что лучше ну ее нафиг), а купить что-то стальное стало уже совсем нетрудно и довольно недорого. После запуска металлургического завода в Старом Осколе и пуска железной дороги из Кривого Рога в Донецк выпуск стали достиг миллиона тонн в год в продолжал быстро расти. Егор Францевич благоразумно решил, что отрасль, дающую стране только валютную выручку свыше тридцати миллионов рублей, недофинансировать будет неблагоразумно. А «отрасль» отправляла в Европу огромное количество рельсов, кучу мелких стальных изделий (по крайней мере русские стальные лопаты и грабли, а так же топоры, молотки и прочий мелкий инструмент в Европе занял ну никак не меньше половины рынка). Опять же, паровозы и вагоны, которые тоже были «продукцией металлургии») тоже денежку в казну несли немалую. Причем не только из Европы.

В самом конце лета тридцать седьмого года Москву (в очередной раз) навестил Николай Павлович. И мы с ним немного поговорили о будущем России на Востоке: про золото в Калифорнии и на Аляске император не забыл. После чего Егор Васильевич получил новое поручение — на этот раз просто провести кое-какие геологические изыскания, а Александр Иванович — провести «дополнительное обучение» сразу четырех полков. Причем все это ни Калифорнии, ни Аляски не касалось, туда Николай послал уже совсем других людей. Несколько необычным маршрутом послал: из Риги и из Ростова (который на Дону). Послал он их маршрутом вокруг Африки через Индийский и Тихий океаны, для чего в те края были направлены все корабли, выстроенные на казенной верфи Риги и шесть «недокорветов» Ростовской постройки. Странный на первый взгляд маршрут, но мне его железяка рассчитала как «оптимальный для этого времени года». Ну да, в чем-то наверное «оптимальный»: по ее расчетам рейс вокруг мыса Горн должен был занять четыре месяца, а вокруг Африки — всего сто двадцать дней. Но если учесть сезоны штормов и всякие прочие мелочи… в общем, я тут спорить не стал. Да и смысла спорить с бездушной железякой я не видел: с тем же эффектом можно спорить с батареей отопления…

В октябре заработал патронный завод в Муроме. Только там не патроны целиком делались, а только латунные (и уже капсюлированные) гильзы для патронов, используемых в карабинах, а так же отдельно капсюли: все же по нынешним временам простая гильза была изделием не самым дешевым и предполагалось, что их потом будут переснаряжать. А уже готовые патроны делались на другом заводе в Судогде, куда порох (бездымный) поставлялся с химического заводика, устроенного в городе под названием Козлов — потому что туда, в Козлов, доставлять аммиак, получаемый в коксовых печах, было не особо сложно. Там из аммиака делали азотную кислоту (а Николай наложил полный и безоговорочный запрет на продажу платины иностранцам), там же спирт гнали из местного сырья. И глицерин: вокруг города поля теперь засевались в основном подсолнухами. Официально завод мыло производил, так что все в порядке было… внешне. А вот что в стране творилось почти незаметно…

Перед Рождеством Николай пригласил меня в Петербург:

— Князь, ответь мне на такой вопрос: что, по-твоему, готовы сделать державы европейские из-за того, что мы перестали продавать иностранцам любые продукты, мужиками выращиваемые?

— Николай Павлович, а почему вы меня об этом спрашиваете? Я к державам европейским отношения вообще не имею, а державы южноамериканские… им наши продукты вообще никакие не нужны. Им нужны наши знания и умения — из тех, коих у них самих нет. Да и вообще, то, что державы наши дружат, не выгодой денежной объясняется, а тем, что враги у нас одни и вместе мы им противостоять лучше сможем. Так что напрасно вы меня в столицу позвали, то есть я вам на вопрос ваш ответить не смогу.

— Понятно… а ответь на иной вопрос: ты свою яхту когда починить собираешься?

— Что в ней неисправно, я уже точно знаю. Но чтобы исправить поломанное, мне еще многое выстроить и запустить необходимо. И хорошо будет, если через два года все работы… подготовительные исполню, а вот после того… где-то за полгода точно починю. Но вот раньше — вообще никак.

— То есть совсем никак… жаль, очень жаль. Тогда может совет какой годный дашь? Не сам, но знаю я, что тебе есть у кого спросить. Похоже, англичане собирают коалицию в Европе против России, и вроде они с французами уже договорились о чем-то серьезным. Третьего дня из Ревеля, куда пришли суда из Монтевидео, новость поспела, что их французские корабли атаковать пытались. Уругвайцы, конечно, убежать смогли…

— Точно пытались? Может моряки уругвайские просто испугались, паруса чужие в море завидев?

— Ну, если считать обстрел из пушек фатаморганой, лишь зрению ложную картину представляющую, то может и так подуматься. А если паруса, ядрами пробитые, руками потрогать… какая-то ненастоящая фатаморгана получается. Просто я думал, что хорошо бы уругвайские корабли на обратном пути нашими как-то прикрыть… то есть яхтой твоей…

— Кто еще в коалицию входит или собирается войти?

— Люди… некоторые люди говорят, что нынче как раз с османом они переговоры ведут. А другие люди, как ты и предупреждал давеча, доносят, что в Циньскую империю британские корабли с дарами большими зашли…

— Я понял, спасибо. По второй части вопроса могу лишь посоветовать отправить в Нерчинск войск побольше, полков так с десяток. А по первой… нужно кровь из носу, но до весны довести дорогу железную хотя бы до Керчи, а лучше и до Симферополя. А уж если и из Севастополя до Симферополя дорогу проложить получится… Что же до прикрытия уругвайских судов, то есть у меня одна идея. Даже две, но суть у них одна: выделите мне прямо сейчас для обучения три дюжины молодых офицеров морских, половину мичманов, а половину лейтенантов. Только одно условие будет очень важным: офицеры мне нужны не из знатных родов, а из самой что ни на есть провинции.

— Это почему так?

— Потому что будут они с машинами работать подобно кочегарам на паровозах, а те, что из знати, вдруг еще решат, что им такое невместно. А времени нынче их капризы выслушивать у меня нет. И у вас, Николай Павлович, боюсь, тоже времени уже нет. Да и выбора-то, собственно говоря, тоже…

Глава 29

В Европе на взаимоотношения с Россией правители смотрели очень по-разному. Например, почти все германские княжества с графствами с удовольствием вели торговлю и на британские провокации не велись, а что касается Испании, то с ней уровень взаимоотношений очень быстро поднялся вообще на невероятную высоту. Вероятно в том числе и потому, что у двух стран вообще не было «экономических противоречий», а взаимная торговля каждую их монархий лишь усиливала: из России в Испанию шла стали (причем не только рельсы с паровозами, но и очень многое другое, вплоть до гвоздей), а в обратной направлении двигалось масло оливковое — и «продукция судостроения». Испанцы корабли строить умели, но из-за получения колониями в Америке независимости внутренний спрос на корабли упал — а тут появился огромный «внешний рынок». При том, что железные дороги сделали доставку нужного для постройки кораблей дерева гораздо более простым и дешевым процессом. Опять же, довольно много корабельного леса тоже стало доставляться из России и испанские верфи резко нарастили производство.

Еще рост торговли (и, соответственно, улучшение отношений политических) произошел с Голландией и Бельгией, и лично меня удивило то, что голландцы стали чуть ли не основным поставщиком парусов для верфей русских: оказывается, у них в колониях умели делать неплохую парусину из каких-то тропических растений. А еще очень массовым голландским товаром стали обычные мешки. Что же до бельгийцев, то они с удовольствием покупали различное железо, а в Россия поставляли много «колониальных товаров» (приобретаемых, в основном, все же не самыми бедными дворянами и купцами), и физический объем торговли был невелик — зато в деньгах он достиг таких величин, что стал интересен и государственным мужам.

С австрийцами торговля тоже процветала, хотя она была крайне односторонней: из Австрии Россия получала в основном лишь деньги (за железо главным образом), которыми Канкрин быстро гасил внешние долги России. А австрийцы эти деньги получали, продавая в третьи страны изделия, производимые ими из «русской стали», и денег получали больше чем тратили, так что лично я никаких подлянок от них не ждал. Хотя Нессельроде мог и такую ситуацию испоганить, но пока это у него «не получалось».

А вот британцы с французами явно замышляли что-то очень недоброе. Причем те же французы торговлю вели с Россией довольно обширную (чем был сильно недоволен Егор Францевич, так как из Франции русские купцы привозили большей частью «всякую дрянь» вроде вина и дорогой одежды), но лично мне в этой торговле не нравилось то, что велась она на откровенно дискриминационной основе. То есть французы приобретали русские товары только в русских же портах и вывозили их на своих судах, а вот покупать эти же товары с русских кораблей во Франции они напрочь отказывались, к тому же с русских кораблей сдирали огромные «портовые сборы», делавшие такую торговлю изначально убыточной. Но на мое предложение установить такие же сборы и для французов Николай лишь с грустной улыбкой попросил ему напомнить, сколько еще казна денег французам должна: оказалось, что льготный режим для французских судов предусматривался в кредитных договорах…

Ну а с англичанами было вообще все понятно: они теперь в открытую гадили. Ну, как могли гадили: чтобы не давать им лишние возможности нагадить, торговля с Южноамериканским Союзом была переведена в порты Новороссии на Черном море. Это лишь увеличило объемы этой торговали, все же в той же Одессе на зиму море не замерзало и корабли могли туда ходить круглый год., а железную дорогу уже дотянули до Херсона — и любые груза с перегрузкой на небольшие суденышки их Одессы могли быть быстро довезены хоть в Москву, хоть в Питер. Ну и в противоположной направлении перевозки тоже проблем не представляли. Правда прямые железнодорожные перевозки в ближайшее время даже не планировались: выстроить мост через Буг пока не получалось. Причем не получалось несмотря на то, что все очень старались, однако когда инженеры поставили первый бык планируемого моста, то этот бык почему-то завалился во время ледохода и еще никто не разобрался, отчего такое произойти могло. Правда, идей «как правильно построить мост» было много — но вот денег на осуществление (и даже на проверку) этих идей не было…

А у меня весной тридцать восьмого случился небольшой «конфликт интересов» с Бенкендорфом: я «придумал» очень нужный стане девайс, а Александр Христофорович распорядился завод по выпуску его перенести аж в Тотьму. И выбил их Николая указ о том, что применять сей девайс в течение пяти лет запрещается где-либо, кроме как в самой Тотьме, а так же в Кологриве «и иных заводах, на реке Унже для сего выстроенных». А девайс-то был простым: швейная машинка с челноком — но Александр Христофорович объяснил мне, что с использованием этих машинок расходы на обмундирование армии уменьшатся практически вчетверо. Ну да, в год тратилось на это дело целых восемь миллионов рублей (хотя даже при этом солдаты чаше ходили буквально в обносках), а тут получится крупно сэкономить…

С другой стороны, долги казны перед теми же французами составляли чуть больше пятидесяти миллионов и их Егору Францевичу гасить было чрезвычайно трудно. А так появлялся шанс… Не появлялся: Чернышёв, узнав о сокращении расходов на изготовление одного мундира (или комплекта белья) солдату тут же распорядился увеличить заказы на пошив одежды втрое. Ну да, в стране появилось уже целых две швейных машины, так что обшить почти миллионную армию было вообще раз плюнуть…

Хотя… в принципе это так и было: завод в Тотьме должен был заработать уже осенью — и машинок он должен был выпускать по паре десятков в сутки. Причем Александр Иванович особо позаботился о том, чтобы завод заработал и нужды в рабочих не испытывал: жилье для будущих рабочих строить он направил целый саперный полк — это не считая уже уехавшего туда батальона, который собственно завод строил и швейная фабрика, в Когогриве тоже силами армии швейная еще одна фабрика строилась. А Николай Павлович лично (то есть уже «из своих средств») затеял строительство еще десятка уже совсем небольших швейных заведений сразу в десятке казенный (и удельных) деревушках, расположенных вдоль Унжи. И — что меня вообще не удивило — постройку железной дороги (правда все же узкоколейки) из Тотьмы в Кологрив.

А вообще в стране строительство железных дорог приобрело огромный размах. Несмотря на то, что согласно специальному указу Николая все железные дороги страны были казенными, некоторые строились за счет частного капитала: купцы вдруг осознали что им выгоднее часть своих денег потратить на постройку дорог, а потом за счет быстрой и дешевой доставки товаров «безвозвратные затраты» многажды окупить. Александр Христофорович теперь уже освободился от руководства строительством магистралей, организовав (по согласованию с царем, естественно) отдельное Министерство железнодорожного транспорта, а назначенный им министр к «целевым пожертвованиям» русского купечества отнесся очень благосклонно — и теперь дороги строились даже там, где я вообще предположить не мог.

Но они не только в России строились. В той же «богомерзкой Англии» железнодорожное строительство тоже шло ударными темпами, и во Франции от британцев не отставали. Правда тут сложилась интересная картина: в Англии и Франции использовалась в основном «стефенсоновская колея», а в большинстве прочих европейских стран — «русская», пятифутовая. И такая же стала распространяться по США, а так же по всей остальной Америке (за исключением Канады). А рельсы теперь везде использовались исключительно стальные, все же долго «хранить в тайне» конвертеры не получилось и как раз в конце тридцать седьмого первые конвертеры появились у англичан. А уже летом тридцать восьмого они заработали и во Франции, и в Германии…

Меня успокаивало (временно, конечно) лишь то, что пока сталь (и рельсы, соответственно) у иностранцев получалась довольно паршивая, все же кроме азота, активно внедряемого в конвертерную сталь, у них в металле оставалось и очень много фосфрора, а до томасовского процесса они пока не додумались. Додумаются, конечно, но пока небольшое преимущество было за Россией и получалось все же за те же рельсы из иностранцев приличную денежку вытаскивать.

Но главным преимуществом (хотя тоже сугубо временным) было то, что стали Россия выпускала очень много. Раздача Николаем вкусных плюшек губернаторам, наладивших у себя металлургию, привела к тому, что эту самую металлургию стали развивать в местах совсем уж неожиданных. Временный иркутский губернатор Евсевьев умудрился менее чем за год обустроить мощное производство чугуна в Братском остроге: там еще в тридцать шестом за лето было построены сразу четыре домны (правда, под древесный уголь, то есть размера довольно скромного), так что в губернии с чугуном стало вообще все прекрасно. Настолько прекрасно, что чугун там реально стало девать некуда — а вывозить его из губернии было практически невозможно. Но если чугуна много, можно и какое-то производство стали наладить, так что в Иркутске появились уже «свои» рельсы и началась постройка дорого вдоль Иркутского тракта в сторону Красноярска. К лету тридцать восьмого дорога протянулась уже почти на пятьдесят километров…

Но это был всего лишь забавный казус, а металлургия развивалась главным образом на юге европейской части страны. И развивалась она более чем неплохо — в том числе и в части создания различных «обрабатывающих производств». Главным образом, в производстве всякого военного металла, например, в производстве стальных пушек. Причем больших: в Мотовилихе рядом с медеплавильным заводом был запущен «сталепушечный» завод, на котором сразу же приступили к производству «двухвершковых» пушек. Точнее, пушки делались калибром в девяносто миллиметров (вдвое больше моего «автомата»), причем пушки сразу делались «казеннозарядными», а ствол собирался из двух стальных труб, вставленных одна в другую. Ее сделали по моим смутным воспоминаниям о пушке вроде бы семьдесят седьмого года, вот только про то, что «оригинал» был раздельного заряжания и с запальником, я вспомнил только когда проводились испытательные стрельбы на полигоне в Любимовке первой «предсерийной» пушки. Которая произвела очень хорошее впечатление на Чернышёва (в результате чего для строящегося еще Мотовилихинского завода в Твери пришлось срочно делать два десятка «специальных» станков), а мне обломился еще один орден, на этот раз Владимира.

Правда все равно два уже завода по производству «современных пушек» этих самых пушек были в состоянии выпускать хорошо если одну в неделю, но если еще какое-то время войны не случится, то нам все же производство освоят: назначенные лично императором «главные инженеры» этих заводов прекрасно понимали, что их ждет в случае удачи. И что — в случае неудачи…

Международная политика была для меня не совсем понятной, в особенности религиозная ее часть. Совершенно внезапно Ларраньяга получил кардинальскую шапку непосредственно указом папы Григория XIV, а вместе с шапкой — и «почетное звание» руководителя всей католической церковью в Южной Америке. То есть формально он теперь и церковью мексиканской должен был руководить — но с Мексикой у него теплых дружественных отношений как-то не сложилось. Поначалу не сложилось, но уже осенью тридцать восьмого он и в Мексике стал товарищем весьма авторитетным: де Санта-Анна, в очередной раз ставший официальным ее президентом, в Мехико начал строить церковь, официальным настоятелем которой был назначен именно Дамасо Антонио. Потому что при очередной пограничной заварушке (на северной границе) Ларраньяга послал на помощь мексиканцам свои войска. Немного послал, в Мексику прибыло порядка полутора тысяч «союзных» солдат — но янки очень сильно получили по мозгам и на некоторое время их агрессивные наскоки прекратились.

А пока янки думали о том, где же они просчитались, в Мексику хлынул народ из Европы. Немного из Испании и очень много из Франции и Италии, а так же из Австро-Венгрии — и в общей сложности по прикидкам «юного кардинала» народу у Санта-Анны за один только тридцать восьмой год должно было прибавиться минимум на сотню тысяч человек. Правда, в США народ тоже массово двинулся, но вот «профессиональный состав» переселенцев кардинально отличался: в Мексику перебирались в основном крестьяне и ремесленники, а в США — «лица торговых сословий». Особенно много в США народу рвануло из Польши (как их германской половины, так и из русской), а так же из британской Ирландии и опять же из Италии (хотя итальянцев тут было в разы меньше, чем эмигрантов в Мексику).

Еще народ потихоньку потек в Уругвай и Аргентину с республикой Риу-Негру (в последнюю все больше из Португалии народ поехал и немного из германских княжеств), но наплыв иммигрантов был здесь не особо велик. Зато «естественный прирост» в странах Союза поражал воображение, причем не только в самих этих странах. Николай, когда ему кто-то приволок сводку об изменении населения этих стран (ему такие сводки каждый год приносили, так как от этого зависела доля, которую южноамериканцам должна была отстегивать русская промышленность) не утерпел и приехал (лично!) ко мне за некоторыми разъяснениями?

— Александр, а расскажи-ка мне, где в этих сводках наврали, и кто именно наврал. И когда наврал: ну не может же быть, чтобы народ в стране так быстро прирастал!

— Николай Павлович, ну отчего же не может? Давайте сами подсчитаем тут с вами, причем для простоты отбросив всех, кроме простых мужиков. Этих мужиков во всех странах Союза сейчас, если округлять, около восьми миллионов. Из них половина — дети, остается четыре. Их четырех миллионов половина — бабы, а так как особых развлечений у мужиков и нет, то каждая баба в среднем за три года двоих младенцев и рожает. Получается, что рожают они миллион четыреста тысяч младенцев в год, из коих не умирает от голода, холода и болезней всяко больше миллиона. От голода не умирает потому что земли там плодородные и скотины больше, чем людей, так что и хлеба, и мяса у всех их в достатке — даже в избытке, так что и Чернышёву мясо сушеное продают сколько он вывезти способен. С холодом там тоже большие проблемы, мало там вообще мест, где замерзнуть можно. Вот и получается, что в год население там на миллион прирастает. Пока детишки эти не подрастут и сами рожать не начнут, то прирост особо и не увеличивается, но вот лет уже через десять число баб рожающих тоже прирастать начнет, по полмиллиона в год…

— Там что, в десять лет рожать начинают? — удивился император.

— Нет, но детишки в таком темпе уже лет пять, если не больше, рождаются… просто их особо никто и не считал пока. Я думаю, что на самом деле там — если детишек малых все же считать — народу не восемь миллионов, а уже за джину миллионов будет. Ну а в среднем да, в год процентов десять прироста идет. Потом, конечно, прирост сей уменьшится: все же и поля не безграничные, и стада не бесконечные…

— А мы у себя такое устроить можем? Ну, хоть в половину…

— Николай, а что ты у меня-то об этом спрашиваешь? У меня вот жена нынче на сносях, и за себя я в этом деле поручиться могу. А за всех мужиков империи…

— Вот хочется иной раз тебе как следует по башке деть чем-то тяжелым! Я про то, как младенцев от смерти безвременной спасать, спрашиваю.

— А зачем?

— Чтобы Державу развивать в ней людей должно быть больше!

— Это-то понятно, но зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Потому что ты там так устроил, и я хочу, чтобы и тут ты мне помог то же обустроить, вот зачем!

— А оно вам надо? Николай Павлович… погодите минутку, я вопрос свой уточню. Допустим — на минуту допустим — что народ у нас тал так же, как в Южной Америке прирастать, что дело простое и даже в чем-то для мужика приятное. Нет, погодите, смотрите вот что: сейчас у нас в России казенных мужиков двадцать миллионов, их коих пять миллионов баб. Которые вполне могут родить два миллиона младенцев в год, и эти два миллиона можно и от холода уберечь, и от болезней многих. Выглядит вроде замечательно — но через десять лет казенных будет уже сорок миллионов — это на пять миллионов семей где-то, и окажется, что каждый мужик должен будет прокормить и семерых детей. А сейчас он двоих едва прокормить способен. И как он будет уже семерых кормить?

— Егор Францевич посчитал, что ежели мужику дать, скажем, по паре коней хороших…

— Считаем дальше: сейчас мужик один зерном завевает в год пару десятин, редко больше. И собирает пятнадцать центнеров зерна, из которых пять должен в казну отдать. Хлеба ему на себя, жену и двух детей хватает — в хороший год, а если неурожай, то только помирать ему и остается. Если ему дать пару першеронов, то он и шесть десятин засеять сможет, и даже семь — но и тут засада: першерон-то тоже жрать хочет, его нужно весь год хорошо кормить чтобы он с голоду сам не сдох. И корму ему нужно куда как против мужика больше — и выходит, что с двумя хорошими конями мужику хлеба останется даже меньше, чем с одной полудохлой савраской.

— То есть выхода у нас в России нет, получается?

— Выход есть всегда, просто чаще его заметить трудно. Вот в Лепсари, да и в Подольском уезде сейчас у мужиков примерно такой прирост населения и виден — но это потому, что с тракторами один мужик не пару десятин вспахать и засеять может, а пару сотен десятин. Но… погодите, ваше величество, дослушайте. Но сейчас тракторов таким много если две штуки в день у нас изготовить получается, и не думаю я, что мы сможем из выпуск нарастить хотя бы до десяти тысяч в год. А обозримое время не сможем.

— Вот я и говорю…

— Я же просил дослушать. Но трактор — машина сложная, мотор у трактора изготовить хорошо если один из тысячи мастеровых способен, да и прочее все немного рабочих осилить смогут. Однако есть вариант мотора попроще. И послабее, такой мотор хорошо если одного першерона заменить сможет, да и то вряд ли. Однако с таким небольшим и простым мотором возможно машину сделать простейшую, которая на поле как раз неплохую лошажь — и только одну лошадь — заменит. Вроде бы одну, но у такой машины есть сразу три серьезных преимущества. Первое — машина не устанет, она может круглые сутки пахать без перерыва, и два-три мужика с ней уже не пару десятин за посевную, а три-четыре за день поднять смогут. Второе — ее кормить не надо, когда работы в поле закончились: ее поставил в сарай и забыл до следующей весны. Ну а третье — такие машины очень просты в производстве, если в заводы денег сразу вложить некоторое количество, то, я думаю, из в год можно и тридцать тысяч произвести, и пятьдесят.

— Сколько на это тебе денег нужно?

— Рановато вы вопрос задаете. Однако чтобы машины эти рабочие делать могли так, чтобы они не ломались в первый же час работы, этих рабочих сначала обучить требуется, хотя это и вполне возможно. Но главное тут в том заключается, что для мотора такого еще кое-что выделывать придется, так что заводов уже не один потребуется…

— Сколько? Я спрашиваю, сколько тебе денег на все нужно и когда ты заводы сии запустить сможешь?

— Насчет денег сразу не отвечу, поскольку и сам не знаю, чего для таких заводов нужно будет. То есть знаю, но не знаю как все это добыть из земли получится. Хотя знаю где добывать и как, так что я могу лишь на той неделе сказать, кого из людей на такую работу направить нужно будет. А по срокам, думаю — хотя твердого обещания и не дам — что первый завод по выпуску таких маленьких машин за год выстроить и запустить будет возможно. Если сейчас начать стройку и станки начать готовить…

— Князь, твою мать! Так начинай, строй и готовь!

— А еще потребуется много электричества, и вот что я по этому поводу думаю…

Я сильно подозреваю, что Николай меня своими кулачищами тогда в землю не вбил исключительно из-за глубокого почитания «покровительствующей» мне Богородицы. Однако пресвятая дева (точнее, его восприятие религии) помогли ему все же преодолеть ярость и дальнейшее обсуждение прошло относительно спокойно. А после разговора Николай еще до возвращения в Петербург отдал несколько распоряжений — и сразу четыре полка их состава Московского гарнизона рванули на Урал. Мне на самом деле было нужно много электричества, причем не только для станков с электромотрами — а я в тех краях знал об одной небольшой ГЭС, которую теоретически можно было выстроить буквально за пару лет. Ну, если, конечно, знать, как эти ГЭС вообще строятся — однако в России уже были специалисты, разные плотины возводить умеющие. А что качается собственно ГЭС…

Пришлось уже мне поговорить с «юными электриками» и с не менее юными «турбинщиками», и меня сильно порадовало, что мои предложения были встречены с энтузиазмом. Ну еще бы: я предложил офицерам построить электростанцию мощностью в двадцать тысяч киловатт! Причем не просто предложил, а еще и озвучил «некоторые соображения» императора по этому поводу, точнее, по поводу возможных поощрений тем, кто задуманное мною свершить сумеет. Все же не зря я людям про физику так много рассказывал и математику нужную давал: в начале июня мне уже принесли проект генератора мощностью в пять мегаватт. Причем нормальный такой проект, под турбину, которая вращается со скоростью семьдесят пять оборотов в секунду. Правда, в проекте некоторые вопросы остались нераскрытыми, например, про трансформаторы вообще не упоминалось — но время для разработки всего «внешнего оборудования» станции было.

А вот на прочее все времени, похоже, уже не осталось: в начале июля Александр Христофорович приехал в Подольск и очень сильно поинтересовался, как у меня идут дела с ремонтом «Девы Марии». Потому что дел, по его убеждению, пошли совсем уж паршиво: Британия ввела в Средиземное море огромный флот. Пока почти полсотни только больших кораблей (линейных и фрегатов) пришли вроде бы с дружеским визитом в Марсель, но он считал, что для демонстрации дружбы это что-то многовато. И я его убеждение полностью разделил…

Глава 30

Одному богу известно, почему на «Деве Марии» оказался компрессор для аквалангов… в смысле «бога нет». Но бога нет, а компрессор — есть, и компрессор этот был оснащен совершенно бензиновым мотором. Простым карбюраторным мотором, я бы даже сказал «примитивным», без какой бы то ни было электроники и даже почти без электрики. То есть без аккумулятора, без стартера, и даже зажигание на нем было сделано на магнето.

То есть мотор этот было и на технологиях начала девятнадцатого века воспроизвести, разве что ниобиевых магнитов еще нынешняя цивилизация не знала. Но магнето-то плевать, из какого материала магнит сделан, главное, чтобы он магнитить умел — а с магнитами нынешние ученые уже более или менее разобрались. И даже придумали, как делать магниты с помощью электричества…

Лично мне компрессор для аквалангов был вообще не нужен, так что я мотор со спокойной совестью отдал военным инженерам на растерзание. Потом, правда, я им долго рассказывал про компрессию, детонацию, степень сжатия, качество бензина прочие премудрости, о которых где-то когда-то слышал. А когда вопросы у офицеров закончились, появился мотор уже местной выделки. Хороший такой мотор: тоже одноцилиндровый, объемом в литр, с компрессией около четырех — и прекрасно работающий на прямогонном бакинском бензине. И даже, как чуть позже выяснилось, на керосине — но это было не очень-то и важно, поскольку бензина было много.

Бензина было много, а мотор был всего один — но после обстоятельного разговора с Николаем картина довольно сильно изменилась. И меня немного смутило лишь то, как сильно уверился император в том, что «все получится». То есть он был искренне в этом убежден, а у меня все еще оставались серьезные сомнения, что за год все же получится наладить относительно серийный выпуск и таких моторов. Просто потому, что железо — это тьфу, станки хорошие есть, литейщики — тут они вообще творили что-то сильно уже за гранью чуда (лично я видел сувенирного чугунного майского жука в натуральную величину, у которого каждый из растопыренных усиков рассмотреть было можно), а вот по электрической части…

На экспериментальном «первенце» свеча была поставлена их «корабельных запасов»: к компрессору прилагались кое-какие запчасти, в том числе и свеча зажигания. Но «запасная» была всего лишь одна. И я тоже очень подробно рассказал (все, что знал, рассказал) слушателям моей «школы» о том, как такие делаются. И из чего делаются — и люди, как выяснилось, все это выслушали очень внимательно и даже на бумажке где-то записали. А потом они с этими бумажками пошли к другим людям, те — к третьим… И все они — и одни, и третьи, и пятые-десятые где-то собрались вместе, повспоминали все мои «рассказы о науке», подумали, поспорили — и пришли к своему императору со вполне конкретными предложениями.

Точнее, они не к императору пошли, а к Егору Францевичу, и даже не к нему лично, а а работавшему у него какому-то родственнику одного из «вспоминал». Товарищ Канкрин, давно уже ошарашившийся моими технологическими идеями, для того, чтобы не ходить и дальне ошарашенным, в своем министерстве финансов учредил забавную структуру под названием «планово-экономический отдел», в котором специально подобранные люди все предоставляемые проекты изучали (на предмет финансирования и обеспечения ресурсами), смотрели, глее эти ресурсы и деньги можно взять — и либо запускали этот проект в работу, либо — поскольку проекты-то в основном мои были — запускали их в работу «немного погодя», где «немного» составляло он нескольких недель и до бесконечности.

Причем уровень, на котором утверждались проекты, зависел от суммы потребных расходов — а товарищи и денег попросили немного, и из ресурсов только взвод саперов, так что полномочий «родственника» хватило на то, чтобы проект утвердить и пустить в работу. Действительно небольшой проект получился, там и требовалось-то выстроить две избы в месте, которое в советское время получило название «Бокситогорск», а пяток мужиков и пару лошадей с телегой товариши выделили «из своих средств» (то есть из своих собственных деревень). И когда я начал сомневаться уже особенно сильно, они просто принесли мне готовые свечи — и отлаженную технологию их производства. То есть отладили они ее настолько, что в брак отправлялась лишь каждая вторая свеча — но их и делали крепостные мужики «без опыта работы»…

Понятно, что свечного заводика у них еще не было, зато составить сметы и рассчитать сроки его строительства и ввода в эксплуатацию они смогли довольно точно. А Егор Францевич смету на строительство такого завода утвердил (суммы тут были такие, что требовалась уже его виза) и завод немедленно начал строиться. А еще начал строиться завод уже по выпуску моторов — и отдельный завод, где эти моторы должны были устанавливаться на небольшой мотоблок. Совсем небольшой: мотор у военных инженеров получился весом в три пуда, еще примерно в пуд уместился редуктор и коробка передач, затем рама, на которую все это монтировалось. В два пуда уложился дифференциал, колёса (два колеса) были килограмм по двенадцать каждое — в целом мотоблок получился весом слегка так за сотню килограммов. Но на испытаниях он продемонстрировал, что один может конкурировать на равных с парой першеронов — и это за восемь часов работы. Что было важно. Потому что першероны после такой пахоты должны были отдыхать, а в мотоблок требовалось лишь бензин подлить и при необходимости масло…

Правда на испытания мотоблок приволокли, на котором стоял самый первый, еще «опытный» мотор — но посмотреть на эти испытания приехал лично Николай Павлович, так что по завершении испытаний все забегали как в задницу ужаленные. По счастью, мне в этом забеге уже поучаствовать не пришлось, царь быстро (и лично) разобрался в том, кто какую часть работы над мотоблоком сделал и назначил всех их директорами соответствующих производств с огромными окладами жалования и огромными полномочиями. И с не менее огромной ответственностью, так что народ действительно бросился стараться изо всех сил. А я наконец выяснил, что в действительности означает слово «самодержец»: технологию очистки глинозема отработал какой-то студент третьего курса университета «из мещан» — а Николай, уточнив у меня, насколько сей процесс важен, «призвал студента в армию солдатом», немедленно повысил его в чине до поручика, пожаловал ему потомственное дворянство — и отправил директорствовать на глиноземный завод (который этому парню еще и выстроить требовалось). Причем у самого парня никто не спрашивал, хочет он этим заниматься или нет…

Железнодорожникам было приказано «до следующего лета» выстроить железную дорогу от бокситового карьера и глиноземного завода до дороги из Москвы в Петербург, что было для меня совершенно непонятно: по большому счету для доставки глинозема, требуемого для производстве всех свечей для планируемых мотоблоков, хватило бы и пары телег, запряженных… ну в те же мотоблоки и запряженных. Но с другой стороны мне глинозем и для других нужд очень пригодится, причем — очень хочется надеяться — довольно скоро.

Дома у меня все было хорошо: Женька подрастал, Маша себя очень неплохо чувствовала, все были здоровы, сыты и довольны. В Подольске тоже все было прекрасно: население города быстро приближалось к двадцати пяти тысячам человек, в городе уже открылись две гимназии (мужская и женская) и целых три «общеобразовательных» школы для детей. И техническое училище для подростков, в котором готовили будущих токарей и фрезеровщиков. А после небольшой неприятности (Женька слегка простудился) Маша организовала и училище медицинское, в котором готовили теперь медсестер (профессия, ранее в России совершенно неизвестная) и фельшеров. А еще в городе открылись собственный театр — для «благородных господ» и «народная библиотека». По поводу последней у назначенного Александром Христофоровичем «городского головы» имелись серьезные сомнения (главным образом по части сохранности книг, которые все же стоили довольно немало), но с Машей он спорить не стал: все же «дама Большого креста» насчет благотворительности (к коей он и библиотеку отнес) разбиралась априори «лучше всех».

Жаль только что мне очень редко удавалось насладиться и высоким искусством, и даже тихим семейным счастьем: примерно половину времени я теперь проводил в Усть-Луге, где на верфи строилось довольно много разнообразных судов и кораблей. А лично меня там интересовал один только кораблик, который вообще-то не одного меня интересовал, но все остальные считали его в лучшем случае «бредом воспаленного разума» и с нетерпением ждали, когда это чудище перевернется при спуске на воду чтобы поглядеть на мою разочарованную физиономию. Но я-то знал, зачем это неуклюжее чудо строится…

Чудо было действительно неуклюжим: шириной в районе двенадцати метров и длиной едва в тридцать оно мало походило на стоящие на соседних стапелях стремительные корабли. К тому же на этом «чуде» половину объема трюма занимали топливные баки, а в другой половине стояли сразу три турбозубчатых агрегата по шесть сотен лошадок и довольно немаленькие котлы. Точнее даже котлы вообще стояли над турбинами — но просто рядом их поставить было невозможно из-за отсутствия места. А так как котлы вообще работали на жидком топливе, в целом было все равно куда их ставить — вот и воткнули их куда смогли.

А у мазутных котлов, кроме того, что их можно было куда угодно ставить так как им не нужны были истопники с лопатами, были и другие преимущества. Например, с ними было очень просто регулировать давление пара. А еще преимуществом было то, что когда мазут в баках заканчивался, в эти же самые баки можно было просто добавит воды. То есть не совсем просто, для воды в этих баках были вставлены резиновые емкости, не позволяющие воде с мазутом перемешиваться — но в любом случае несложно. А наличие балласта было для суденышка весьма важно, причем балласта, который мод легко перемешаться между носовой часть кораблика и кормовой.

Строили этот кораблик почти год, а я в Усть-Луге проводил значительно время только когда в него стали силовые установки впихивать и все внутреннее оборудование устанавливать. И за это время я услышал очень много полезных советом относительно того, что все внутренности на судно правильнее устанавливать после спуска кораблика на воду, а не на стапеле корячиться, занимая ценное место и усложняя спуск корабля на воду. Но я старался на эти реплики особого внимания не обращать и спокойно дожидался «торжественного момента». Ну и дождался: кораблик спустили на воду (в полностью готовом виде, даже мазут в баки был залит) девятнадцатого ноября тридцать восьмого года. То есть когда весь Финский залив уже покрылся льдом…

Судостроители (из допущенных близко к телу «Девы Марии») систему ручного управления на судне поставили самую что ни на есть современную. Понятно, что никакой другой «системы» на судне и не было, но здесь управлять корабликом можно было с единственного пульта управления, находящегося в рубке. То есть пультов-то на самом деле было два и еще три отдельных пультика имелись для управления каждый турбоагрегатом, но они просто дублировали функции центрального пульта. За который встал уже лично и персонально я. Встал, дождался, когда прогреются котлы (ну да, почти полтора часа ждать пришлось) и сообщил «сопровождающим лицам»:

— Ну что, господа, не пора ли нам в столицу возвращаться? — и с этими словами отчалил. Конечно, лед еще был так себе: для буеров тонковат, для обычных судов уже непроходим — однако новенький ледокол на этот лед, казалось, вообще внимания не обращал. Скорость у него была, безусловно, совсем не «девская», хорошо если узлов восемь, а то и семь — но все, на борту находящиеся, пристально разглядывали не лед вокруг нас, а остающийся за ледоколом проход. Я-то знал, что ледоколы благодаря осень своеобразной форме корпуса битый лед заталкивают под небитый по сторонам судна, а вот для «новых современников» пейзаж за кормой выглядел как чудо, им казалось, что ледокол просто лед сжирает. И тем более казалось, что я на носу приказал нарисовать именно зубастую акулью морду, как на каком-то виденном мною по телевизору ледоколу «из будущих времен».

Когда мне надоело стоять у штурвала, я позвал уже подготовленного «штатного» рулевого, приказал наблюдателям лучше «смотреть берега» (шли мы по береговым ориентирам') и спустился к большую кают-компанию, где собрались все остальные пассажиры, решившие, что на ветру они уже достаточно промерзли:

— Ну что, господа, разрешите всех вас поздравить: мы сделали Петербург портом, способным и зимой суда принимать и отправлять. И теперь, надеюсь, вы не будете меня более спрашивать, почему у Усть-Луге суда строятся с бортами из листа в шестнадцать миллиметров, сами видели, что к пробитом канале льдышки все же плавают. А так как «Пионер» может канал пробить во люду толщиной до аршина, то льдышки могут там плавать немалые, способные любой деревянный корабль потопить. А вот стальной… но, сами видите, «Пионер» канал прорубает неширокий, так что вашей задачей будет уже скорейшая достройка «Витязя»…

Второй ледокол, длиной уже в шестьдесят метров и шириной слегка за двадцать только строиться начал — но по лицам собравшихся инженеров я понял, что строительство его надолго не затянется. Конечно, это зависело и от того, как скоро в Калуге изготовят для него четыре турбоагрегата по два с половиной мегаватта, но калужане обещали из уже весной в Усть-Лугу поставить…

Вот за что я очень сильно уважал товарища Шиллинга, так это за напористость. Благодаря этой напористости телеграфная линия из Усть-Луги в Петербург уже работала, так что в столице вошедший около девяти вечера «Пионер» встречала довольно внушительная толпа народа. Среди которой и лично император затесался… то есть присутствовал. Который всех прибывших на «Пионере» инженеров немедленно пригласил в Зимний, где каждому был вручен орден. Совсем каждому, да и не только инженеру: какие-то награды достались и всем членам экипажа (медальки какие-то и деньгами царь всех одарил), а совсем не инженеру мне Николай с ехидной улыбочкой вручил «Владимира» первой степени. И ехидство его было вызвано тем, что он — после краткого приема всех прочих отпустивший — высказал мне свою идею:

— Спасибо, князь, за то, что сделали флот российский от зимы более независимым. И кажется мне, что предложения многочисленные назначить тебя командующим русским моторным флотом мне следует принять.

— Вы уж извините, Николай Павлович, но позволено ли мне будет узнать, что за… не самые умные люди вам такого насоветовали?

— Я почему сразу «не умные»? — обиделся Николай. Наверное, он сам себе это и предложил.

— А потому, что флотом командовать должны люди, которые флотом командовать умеют. Которые этому учились и, главное, научились. Я же командовать флотом не умею: не учился я этому и возможности научиться даже не имел.

— И один на всей Земле за месяц и меньше из Петербурга в Монтевидео плавал…

— Вот тут вы ошибаетесь, причем сразу в двух предположениях своих. Во-первых, я далеко не единственный, кто за месяц из Петербурга в Монтевидео проплывал, тот же генерал Соболевский, например, дважды океан пересек…

— Так он же у тебя пассажиром…

— Так и я пассажиром! Я просто просил «Деву Марию» меня доставить из пункта А в пункт Б, и она меня доставляла, единственно спрашивая, желаю ли я проделать это побыстрее или поспокойнее. А я даже не знаю, когда какие паруса поднимать или опускать, куда в открытом море курс держать. Так что назначить меня командующим флотом можно, но вот как скоро весь этот флот потонет или о камни разобьется, я вас сказать не могу. Но в любом случае у меня это много времени не отнимет, я имею в виду потопление флота. Так что могу дать совет уже умный: подыщите на эту работу кого-то, кто в деле морском разбирается. А я этому кому-то помогу, конечно, но не советами глупыми, а кораблями могучими. Ледокол, например, вы уже видели в деле, а новые канонерки еще нет, но если пожелаете… Однако и канонерки создавали морские инженеры, а моя в них работа была исключительно по части пушек изготовления. Зато пушки у меня получились… без ложной скромности скажу, лучшие в мире.

— А поподробнее про канонерки можно?

— Насколько я помню, кораблик получился подлиннее ледокола, но поуже. Я точно его параметры не знаю — просто потому что мне это было неинтересно. А вот что интересно, я могу точно сказать: на одной заправке топливом корабль может пройти три тысячи миль если не спешить особо, и восемьсот миль полным ходом. Но в любом случае он для двух своих пушек…

— То есть у тебя канонерская лодка — Николай выделил голосом слово «канонерская» — всего две пушки несет?

— Ну да, а куда ей больше-то? Так вот, к двум своим пушкам она куда угодно довезет пять тысяч снарядов, и в нужном месте эти снаряды она может во врага посылать с производительностью пятнадцать выстрелов в минуту. Каждая из двух пушек. Причем снаряды… я просто результаты техиспытаний скажу: один снаряд, если попадает в двухэтажный кирпичный дом, превращает дом целиком в груду кирпичей. Если снаряд каким-то чудом попадет в борт британского, скажем, фрегата, то фрегат скорее всего потонет в четырехаршинной дырой в борту, а если снаряд влетит во французский корвет, то корвет просто пополам переломится. Причем пушки эти стреляют на семь верст, но так далеко метко стрелять не получается, однако никто издали стрелять по кораблям и не собирается, это по береговым мишеням издали палить можно, а на море…. На линейный корабль, конечно, может и два снаряда потребоваться, но вряд ли больше: канонерка эта может подойти к вражескому кораблю очень близко, а с сотни шагов канониру, чтобы промахнуться, нужно столько выпить, что он с перепою раньше помрет.

— Ну да, подойдет в упор и потопит ворога лютого, а враги в ответ стрелять, конечно, не будут, — голос Николая просто излучал сарказм.

— Пусть стреляют. Краску они, конечно поцарапают, но вряд ли больший вред нанести сумеют. Потому что борта канонерки делаются из дюймовой стальной брони, на которой ядра вражеские или бомбы навряд ли даже вмятину, глазу заметную, оставить смогут.

— Ты это не врешь? — очень удивился Николай.

— А зачем мне врать? Если хотите, то сами проверить можете, я могу распорядиться, чтобы к Кронштадту одну канонерку для таких испытаний пригнали.

— Одну… а у тебя их уже много, что ли?

— Сейчас пять готовы, весной еще пять со стапеля сойдет. Сойдут и в ту же минуту будут готовы в поход идти.

— Ты, князь, воистину страшный человек… почему мне раньше о канонерках сих не рассказал?

— Так повода не было…

— Повода у него, видите ли, не было, а мне теперь новый указ писать! Значит так, завтра… нет, после завтра в полдень приходи, получишь «Андрея Первозванного».

— А почему послезавтра? — не удержался я, так как намеревался уже ночным экспрессом отправиться в Москву и задерживаться еще на пару дней в мои планы не входило.

— Потому что орден-то у меня готовый где-то есть, а вот цепь к нему еще сделать надо. Это только ты у нас такой шустрый, а ювелиры — они ну никак раньше цепь сделать не смогут. Так, ты что, спешишь куда?

— Вообще-то… Мария Давыдовна скоро родить уже должна, я хотел домой нынче же выехать…

— Ну ты и нахал… впрочем, кому я говорю. Ладно, езжай. Погоди-ка… вот тебе орден, носи: как раз вакансия получилась… — Николай вручил мне орденскую Звезду, — а цепь… я перед Рождеством в Москву собрался ехать, вот тогда и цепью тебя пожалую. И пятьсот рублей тогда же с тебя возьмут.

Да уж, обломилось мне счастье внезапное. То, что за высшие ордена нужно было по пять сотен «на благотворительность» отдавать, меня давно уже не удивляло, а вот то, что количество «живых кавалеров» жестко лимитировалось — это я понять не мог. И получается, что я кого-то орденом обделил… хотя, как чуть позже оказалось, никого не обделил: сейчас кавалеров ордена вообще девять человек было, причем даже меня считая. Не давал Николай высшие ордена кому угодно — но и народ (то есть знать, простому народу вся эта мишура была вообще незнакома) знал, что человек с таким орденом его точно заслужил. Но, что самое интересное, никто и никогда не спрашивал, за какие заслуги орден был вручен. Строить догадки — могли, а вот всерьез интересоваться или тем более кавалера расспрашивать считалось моветоном. И, что меня удивило уже всерьез, вообще преступлением. Но если человек сам решил похвастаться, то это не возбранялось — и я, понятно, перед женой рот на замке не держал.

На Рождество я, как Николай и пообещал, получил от него орденскую цепь. А от Егора Францевича получил деньгами полтора миллиона рублей — и на все деньги накупил всякого нужного южноамериканцам. В любом случае следует «поддерживать отечественного производителя», а так уж получилось, что у меня такие «отечественные» расположились в местах уж больно отдаленных. То есть друг от друга отдаленных, и я счел крайне полезным слегка так усилить производственные возможности Уругвая и Аргентины. Поэтому в середине января из Петербурга в далекое плаванье отправились уже четыре стальных баркентины, на которых через океан были отправлены две «средних» паровых электростанции, три небольших гидрогенератора и сотня металлорежущих станков. В том числе и пяток станков для сверловки и нарезки винтовочных стволов. А с оборудованием за океан отправились (в смысле домой отправились) и пять дюжин совершенно испаноязычных парней, получивших в России «профильное образование». Честно говоря, мне было на самом деле важно, чтобы южноамериканцы не прогнулись под США, а проделать это, не имея собственной достаточно мощной и современной промышленности, было практически невозможно. А вот таковую промышленность имея…

Глава 31

Южноамериканский Союз — так теперь называлась группа стран — обеспечила американцам северным кучку довольно интересных проблем. А еще немного проблем добавила им Русская Калифорния. Крошечный форт сам по себе был даже не особо интересен, но две расположившиеся там уже русские «казенные» компании закупали очень много разных продуктов, которые шли на Аляску — а вот на Аляске нашего народа становилось все больше и больше. В том числе и потому, что все корабли, выстроенные на казенных же верфях в Риге, отправлялись непосредственно в те края, и отправлялись они, везя много «переселенцев». Николай, похоже, полностью поверил мне насчет несметных золотых запасов и прилагал все силы для того, чтобы укрепить русские позиции на соседнем континенте. Не сказать, что «силы» стали уже грандиозными, но ведь пока других сил там почти и вовсе не было,

Самым неприятным в деле «сохранения Аляски» я считал то, что пока до нее добраться быстрее чем за полгода было трудновато, но я в этом был не одинок. Николай тоже придерживался того же мнения — но он, в отличие от меня, кое-что мог по этой проблеме сделать. Ну, Рижские верфи были хотя и небольшой, но все же приличной добавкой к существующим убогим коммуникациям, все же в Риге каждый год на воду спускалось по три десятка кораблей, совершающих регулярные рейсы в Новоархангельск (и что меня радовало, рейсы эти полностью окупались), но у императора мысли относительно настоящего решения проблемы были куда как интереснее. Потому что корабли — это было «временное решение», а Николай задумался о создании пути в те края большей частью сухопутного. И способы прокладки такого «сухопутного маршрута» лично у меня вызвали серьезное уважение.

В начале лета тридцать девятого года Николай пригласил меня в себе и задал очень интересный вопрос:

— Александр, вы, я знаю, как-то хитро проводите расчеты орудий, и у вас они получаются довольно прочные и весьма легкие. Собственно, я и пригласил вас, чтобы помочь с расчетами новой пушки…

— Николай Павлович, а чем вас моя стальная пушка не удовлетворяет? Она очень легкая, стреляет замечательно, годится и в армию, и на флот…

— А мне нужна пушка чугунная, калибром дюйма в три-четыре, и если она будет стрелять всего на пару верст, то уже достаточно. Мне нужна самая простая пушка, запальная, и чтобы весила не больше пятнадцати пудов. Но дешевая, и нужно, чтобы мы смогли быстро изготовить их тысячу штук, а лучше две тысячи.

— Проще такие пушки их стали изготовить, я, конечно, сразу точно не скажу, но думаю, что там даже две трубы не понадобятся. И вообще…

— Александр, я еще раз повторю: нам нужны пушки чугунные.

— Но зачем нам дерьмо, если проще сделать хорошие орудия?

— Нам дерьмо не нужно. Но продать такие пушки за границу…

— Мы мексиканцам их уже почти тысячу продали, но теперь они такие же и сами делают, вряд ли они у нас еще купить захотят. Тем более, что в Парагвае начали делать пушки куда как лучше, а цену парагвайцы вообще смешную выставили…

— Вот ведь упрямый идальго! Ладно, объясняю поподробнее, чтобы вы, как англоненавистник, лучше задачей прониклись. Британцы в Китае стали продавать очень много опиума, и китайскому императору это очень не понравилось. Очень сильно не понравилось, но он особо ничего противопоставить не может. То есть торговлю опиумом он запретил — а британцы на запрет наплевали. Он запретил британским кораблям заходить в свои порты — а британцы начали вести торговлю через Макао и еще какой-то другой порт. Император тогда вообще выгнал англичан и из Макао — и теперь Англия собирается желаемые порты в Китае отобрать силой. Летом они флот огромный в Марсель прислали, мы думали, что это по нашу душу — но нет, они там набрали еще народу с тысячу французов и ушли всем флотом в Индию. Есть сведения, довольно достоверные, что они уже этим летом нападут на Китай — захватив по пути еще тысяч пять бенгальских солдат…

— Вы предлагаете нам защищать китайские порты?

— Нет, черт тебя побери! Я предлагаю тебе придумать простую и дешевую пушку, которую мы продадим… подарим китайскому императору для того, чтобы он мог защитить свою страну от британцев! Английский флот уже начал топить китайские суда на подходе у китайским же портам, так что война, можно сказать, уже началась, и пока англичане в состоянии китайскую армию разгромить, так как пушек у Китая почти нет.

— А потом, после победы над Британией, Китай попрет с нашими же пушками на нас…

— Ему будет очень долго до нас переть. Смотрите вот сюда, на карту: если мы китайцам в этом году поставим тысячу пушек, то граница между Россией и империей Цин пройдет по Амуру. А если мы успеем им поставить две тысячи пушек, то вот здесь она пойдет уже вот так. Россия получит выход в океану, а Китай… Китай изрядно, как вы любите выражаться, наваляет Британии.

— Я не уверен, что китайцы так легко и так дешево отдадут нам территорию.

— Не так уж и дешево…

— Тысяча пушек, даже две тысячи — это же копейки!

— Пушки — да, копейки. Но еще мы Китаю передадим пятьдесят кораблей… пятьдесят наших фрегатов из Новоархангельского флота, и в наших уже портах на Тихом океане за десять лет выстроим им еще сто кораблей. На самом деле, я думаю, мы им передадим корабли, которые к тому времени в Риге построим… твои стальные корабли смогут же быстро заменить деревянные фрегаты?

— Зависит от того, как быстро мы их сможем строить, все же пока получается канонерок строить только по пять штук в год.

— На одном заводе в Усть-Луге, но мы ведь можем и другие заводы выстроить или переделать?

— Это быстро все же не делается…

— Поэтому в договоре указано, что поставка следующей сотни будет проведена за десять лет.

— Тогда скорее всего да, успеем корабли деревянные стальными заменить. Но если война уже началась… как и когда мы эти пушки поставить-то им успеем?

— Уже поставляем потихоньку, Сольцовские трехдюймовки, но их только две сотни смогли выделить. Но проблема еще в том, что там мало пушек льют, а вот если ты на каких-то своих заводах… ты же к моторам литье очень точное наладить уже смог?

Ну да, смог, лично, можно сказать, налаживал. Хотя литейщики были на моторных заводах действительно очень умелые, однако были у меня серьезные сомнения, что они смогут быстро кучу пушек отлить. То есть просто отлить их вроде и нетрудно, однако чугун чугуну рознь, пушка может и качественной получиться, а может и треснуть вообще при половинном заряде. В тех же Сольцах пушки чугунные делались, если не путаю, почти с десятикратным запасом по прочности — и все равно иногда пушки при стрельбе разрывались. Качество чугунного литья чуть ли не от погоды зависит, то есть на самом деле и от погоды зависит: как быстро отливка охлаждается, насколько чугун остыть успевает при перевозке его в ковше от вагранки к литьевой форме… А тут брак вообще недопустим, это же не просто поставка товара, где при браке можно деньги вернуть и извинения принести. Так что отлить чугунную пушку легкую и гарантированно прочную просто невозможно. Впрочем…

Я поцеловал жену, сына и дочку — и помчался (в который уже раз) в Арзамас. Там, на металлургическом заводе, несмотря на то что конвертеры уже перестали быть «государственной тайной», режим секретности лишь усилился. И не потому, что там действительно что-то секретное делалось, а просто потому, что «начальник первого отдела» завода однажды получив приказ от него не отставал и выполнял «распоряжение начальства» со всем усердием. Тем более, что как раз в Арзамасе из местной стали теперь делалась и вся оснастка для строящихся металлургических заводов, и тяжелые станки вроде прокатных станов. И станов трубопрокатных, на которых катались трубы для изготовления пушечных стволов.

И вот трубные станы непосредственно на заводе продукцию и выдавали. Там, конечно, не все трубы делались, а только «пушечные» — ну а брак (которого довольно много получалось) шел в народное хозяйство, изображая уже трубы водопроводные. А по поводу того, что водопровод получался слишком прочный, никто не переживал.

И я переживать не стал, а просто собрал всех инженеров, выложил им свою идею. Они весело посмеялись, но когда я сообщил им о требуемых параметрах, они ненадолго задумались — и через день позвали меня «принимать работу». Простую такую работу: они изготовили сразу дюжину чугунных пушек четырехдюймового калибра и весом по центнеру. И конструкция пушек была исключительно примитивна, но можно было не ждать разрыва ствола даже если порозу насыпать в нее лишку. Потому что пуска делалась из стальных труб с толщиной стенки в полсантиметра, вокруг которых отливался «чугунный чехол» толщиной миллиметров в десять-двенадцать и с чугунными же цапфами. Сталь была именно «пушечная», легированная, чугун они тоже подобрали правильный, так что на испытаниях (при стрельбе ядрами с двойным зарядом) ничего плохого с пушками не случилось. То есть на одной все же чугунная оболочка треснула (но это когда в одну пушку запихали заряд уже тройной), однако и на ней стальной вкладыш не разорвало. А на мой простой вопрос арзамасцы, почесав в затылках, ответили, что 'вряд ли они смогут таких пушек (далее следовал исключительно русский эпитет, означающий не особо качественный продукт) больше сотни в день отлить смогут.

Понятное дело, что наврали: две тысячи пушек они в Арзамасе изготовили за восемнадцать дней. А затем все эти пушки сначала по железной дороге отправились в Омск, оттуда по Иркутскому тракту к Байкалу, а в начале сентября их передали цинским чиновникам в Кяхте. Вместе с пушками в Забайкалье поехали уже двенадцать полков пехоты и четыре тысячи казаков, которым было поручено обосновываться в Приамурье и на Дальнем Востоке. А особый указ Николая был посвящен необходимости скорейшей постройки железной дороги до Иркутска и дальше — правда пока «куда дальше», в указе не оговаривалось, поскольку местность за Байкалом была практически неисследованной. Правда, я тут тоже кое-что подсказать смог — например, ткнул пальцем в участок на карте рядом с Петровским Заводом, где, насколько я помнил, уголек водился неплохой. Для металлургии вроде как и негодный, но это уж как посмотреть…

В общем, когда началась война англичан с китайцами, то она сразу же и закончилась: все же у китайского императора было больше двухсот тысяч солдат, а англичане притащили на завоевание Китая чуть больше пяти тысяч бойцов. И оказалось, что китайцы — люди на редкость терпеливые: они дождались, пока англичане в большинстве своем не высадятся на берег, а затем просто расстреляли их картечью. А вторая часть этого балета была уже исключительно китайской, как по духу, так и по исполнению: стоящие возле берега корабли они просто засыпали ракетами — но в каждой из ракет был еще и флакончик с нефтью, которая — после взрыва в воздухе небольшого порохового заряда — огненным дождем накрывала совершенно деревянные лоханки. И это было «духом» развлечения, и вот исполнение… китайская ракета летела хорошо если метров на двести, поэтому против британского флота вышло несколько сотен лодок с «ракетчиками». И корабельные пушки большую часть их просто потопили — но те, кто успел выпустить ракеты, британский флот все же почти полностью сожгли…

Неплохую плюху получили англичане, и, скорее всего, они решили все же крупно отомстить: по крайней мере «из источников, близких к осведомленным», стало известно, что поставки леса из Канады в Британию выросли чуть ли не втрое. Корабельного леса, и количество заложенных англичанами новых кораблей вызывало лишь уважение. То есть у всех европейских держав уважение, а у меня лишь нездоровый смех. И с этим смехом я весной сорокового года отправился в Испанию. Не сам, меня Николай попросил несколько мелких вопросов прояснить…

Ну я и прояснил. В Испанию я отправился с Машей, а с детьми осталась сидеть теща. Я подумал, что уж пару недель она с детьми справиться сможет. Пару недель всего потому, что в путешествие я снова отправился на «Virgen María». Починить я ее пока не починил — то есть сломавшийся мотор не починил, но мотор не сломавшийся я очень тщательно проверил, почистил, отрегулировал — и решил, что сейчас яхта и с одним мотором прекрасно с задачей справится. С простой задачей: сплавать в Валенсию и обратно. Откровенно говоря, я даже примерно не представляю, как мужики перетащили здоровенную посудину весом под два десятка тонн из Волги в Дон — но они справились. И даже ничего при этом не сломали!

Ну а дальше все было просто: в Ростове я приказал железяке отправиться куда надо с использованием одного мотора «в щадящем режиме» — и через неделю яхта причалила к берегу в Валенсии. Так как Николай мою поездку запланировал сильно заранее и обычные черноморские суда успели доставить испанцам известие о моем визите, то в Валенсии меня уже ждали. Не король, конечно, но парочка достаточно высокопоставленных правительственных чиновников и сразу два кардинала. С кардиналами у меня состоялась отдельная беседа, а с чиновниками мы почти сразу нашли общий язык. Сеньор Бальдомеро Фернандес-Эспартеро-и-Алварес де Торо задал мне лишь один вопрос:

— Вы считаете, что там вообще все заново выстроить придется?

— Генерал, я вам гарантировать ничего сейчас не буду, но, думаю, вы и сами придете к такому же выводу. Так что передайте королеве, чтобы она приготовила деньги, потребные для такого строительства, и заранее людей собрала, которые этим займутся.

— А вы можете хотя бы назвать точную дату… приблизительную дату…

— Приблизительную могу назвать сразу: или этим летом, или следующим. Или еще когда-нибудь, но в любом случае уж точно не позднее чем через десять лет.

— А я думал, что вы серьезно говорили.

— А я серьезно и говорю. Очень серьезно, но дело в том, что пока нас не задевают, мы никого не трогаем: у нас это принцип такой. Видите ли, пресвятая дева очень не любит, когда одни люди начинают убивать других людей… ралли развлечения или выгоды денежной. Но вот если люди защищаются от вражеского нападения… Я точно знаю… мне было сообщено, что британцы собираются идти на нас войной. Но вот узнать, когда точно они начнут воевать, я… скажем, не успел уточнить. Про меня, в слышал, много рассказывают, но большей частью рассказы эти несколько преувеличены. Да, я иногда могу о чем-то пресвятую деву попросить, и она мне в мелочах иногда помогает. Но не потому что я какой-то там святой, а потому что за меня попросил папа Лев двенадцатый. То есть он не за меня просил, но Дева поняла его не совсем верно — и она пообещала мне покровительство. Она знает, что это она по ошибке пообещала — но она всегда свои обещания исполняет… пока исполняются данные ей обещания. И я тоже не имею ни малейшего желания нарушать то, что я обещал пресвятой деве…

Генерал Эспартеро слушал меня с плохо скрываемым скепсисом, но слушал — скорее всего потому, что официально я был «посланником русского императора». И немножко из-за того, что кардиналы ко мне отнеслись с огромным уважением. Но все же было видно, что сейчас он встанет и куда-нибудь меня пошлет… Очень хотел меня туда послать — но не судьба.

Разговор наш шел на яхте, пришвартованной у берега, и с берега на яхту был проведен трап — по которому вдруг вбежал какой-то портовый чиновник. Вбежал, наклонился в генералу и что-то ему прошептал на ухо. А Маша, которая тоже сидела в каюте, со всей своей женской простотой спросила:

— Что он говорит? Выглядит очень взволнованным…

Мне сообщение какого-то портового чиновника услышать не удалось, но у железяки микрофоны были все же осень неплохие. А Маша, которую я обучил испанскому (немного, чтобы при случае в магазине могла купить что-то ей понравившееся) вопрос задала по-испански: она на самом деле считала, что разговаривать в присутствии любого человека на языке, который тот не понимает, невежливо. Генерал повернулся в Маше — скорее всего, чтобы сказать, что ее это не касается, но ответила моей жене железяка:

— Он говорит, что к порту подходит британская эскадра, и что британцы требуют вылать им находящегося в порту дона Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьего графа де ла Рока, или они сами его захватят, а порт и город сожгут.

Генерал Эспартеро услышав слова железяки чуть не подпрыгнул, Маша побледнела, а я спокойным голосом спросил:

— Дева Мария, сколько британских судов идет сюда?

— Одиннадцать линейных кораблей, четырнадцать фрегатов и двадцать два суденышка поменьше.

— Отлично, сколько времени тебе потребуется, чтобы все это дерьмо сжечь?

— Если выйти сейчас, то потребуется двадцать четыре минуты чтобы дойти до английской эскадры, в около четырнадцати минут на то, чтобы потопить линейные корабли и фрегаты. Относительно мелких судов точного ответа дать невозможно.

— Извините, генерал, мне моя шкура дорога, так что мы с вами немного поплаваем в море. Но обещаю, что через час мы уже вернемся. Дева Мария, немедленно выходим и приступаем к уничтожения британского дерьма.

Портовый чиновник сойти на берег тоже не успел… то есть сразу не успел. А когда он через час с небольшим все же сошел на берег, я повернулся к замершему на диване дону Эспартеро:

— Вероятно, пресвятая дева услышала ваше желание и решила его осуществить.

— Какое… какое желание?

— Узнать уже сегодня точную дату. Сегодня у нас понедельник двадцатого апреля. Значит одиннадцатого мая мы свою работу начнем… и закончим, а остальным займетесь уже вы. Договорились?

Апрель — месяц спокойного моря и попутного ветра, так что добраться из Валенсии до Петербурга получилось за неделю. Но еще до того, как яхта «по привычке» вошла в устье Невы, из Усть-Луги в открытое море вышли уже восемь канонерок. Восемь, потому что две стояли «на модернизации»: флотоводцы решили, что на таком судне можно легко разместить (в башнях, разумеется) не две, а четыре пушки. И две канонерки теперь стояли на судостроительном вообще без башен и с разобранными палубами. Но и восемь таких корабликов — это даже не сила, а силища.

Николай меня по прибытии в Петербург сразу же принял, выслушал, хмыкнул и поинтересовался:

— Ты, Александр, мне прямо скажи: флаги на канонерках ты велел какие поднять? Я почему спрашиваю: англичане оскорбили все же дона Алехандро де ла Рока, а не князя Смирнова…

— Не волнуйтесь, ваше величество. Британцы не меня оскорбили, поскольку черви не могут оскорбить человека. Но они оскорбили Богородицу, поэтому канонерки все идут под флагами Богородицы Гваделупской. Но они вышли из Усть-Луги…

— Для девы Марии место не имеет значения, ей важны лишь дела и помыслы. Ну а если кто-то вдруг решит, что за деяние девы нужно наказать Россию… в общем, он сам лично скоро сможет рассказать деве о своих заблуждениях.

— Князь, а если пресвятая сама может…

— Она может выбрать тех, кто сделает то, что ей нужно. Ну, меня выбрала для начала, теперь Россия выбрала. Лично я от такой чести отказываться не намерен, а Россия…

— То есть пресвятая дева будет и Россию облагодетельствовать?

— Николай Павлович, вы опять впадаете в заблуждение и ересь. Никакие святые не выполняют работы за людей, они лишь направляют нас на правильный путь. И не заставляют по этому пути следовать, а лишь рекомендуют — а вот благость люди сами своим трудом себе добывают. И чаще трудом исключительно тяжким — но тем весомее и награда за этот труд.

— Насчет труда тяжкого ты, князь, верно заметил. А теперь расскажи мне подробно, что нам от канонерок ждать и что мы должны… что мы будем делать когда они обратно вернутся.

— Когда они вернуться, то мы продолжим свою работу. Свой тяжкий труд продолжим. А вот что нам ждать… Лично я надеюсь, что масло оливковое в России подешевеет, раза, думаю, в три подешевеет. А что еще…

Около полудня одиннадцатого мая к Гибралтару подошли шесть канонерских лодок. Шесть — потому что две задержались в Ла-Манше. Не их кто-то там задержал, а они сами, по собственному желанию решили задержаться возле устья Темзы, а дежурные офицеры через мощные динамики предупреждали экипажи проходящих судов: «Ты сюда не ходи, туда ходи — а то совсем мертвый будешь». Ну а те, кто предупреждение игнорировали, очень быстро демонстрировали окружающим, что полезные советы все же стоит выслушивать. А группа, подошедшая к Гибралтару, никого ни о чем предупреждать не стала, а просто в двадцать четыре ствола приступила к выравниванию берегового пейзажа. И за час все, из земли выпирающее, превратила в щебень, а заодно и все стоящие в Гибралтаре суда были разбиты и потоплены. Простая такая случилась операция: пришел, увидел, раздолбил. А спустя часа три в руины города зашли уже испанские войска… Во главе с генералом Эспартеро и в сопровождении двух кардиналов. Один из них, оглядевшись и увидев, как испанские солдаты деловито перетаскивают тела англичан, слегка дрожащим голосом поинтересовался у фактического главы Испанского королевства:

— Ваша светлость, вы нас пригласили чтобы отпеть этих еретиков?

— Английские собаки не заслужили отпевания, и даже могилы на земле нашей не заслужили. Сейчас наши солдаты из соберут, завтра утром придет баржа и мы их просто выкинем в океан на корм акулам. А вы… вы получите все, что необходимо — но до Рождества здесь должен быть построен храм. Храм Девы Марии Гваделупской.

— Здесь, на этих развалинах?

— Да, здесь. А точнее… алтарь храма должен быть вон там, где стоит флаг Девы Марии.

— Но почему именно здесь? Ведь лучше его выстроить…

— Святые отцы, пресвятая дева сказала, что храм ставить нужно именно здесь. Мне лично сказала, в присутствии начальника Валенсийского порта. А там, где вы показываете, она попросила поставить храм уже православный. Русские строители, как мне сообщил граф де ла Рока, прибудут к концу недели, и вы уж позаботьтесь о том, чтобы наши славные католики их не обижали…

Глава 32

Николай на двести процентов воспользовался результатами Гибралтарской операции. То есть на сто процентов в России и на сто процентов в испаноязычных странах. А первую очередь, конечно, в Южноамериканском Союзе (к которому успела присоединиться и Мексика), но и саму Испанию он вниманием не оставил. Потому что Испания с почти четырнадцать. Миллионами населения могла прилично так прижать обнаглевших британцев, причем — что особенно радовало уже меня — это было в Испании практически национальной идеей. То есть навалять англичанам мечтали даже забитые крестьяне, но раньше они (уже не крестьяне, а все же знать) не представляла, как это сделать. А теперь всем всё стало ясно — и народ воспылал энтузиазмом.

На одном энтузиазме, конечно, далеко не уедешь, но знакомый мне генерал Эспартеро как-то внезапно стал министром-президентом с практически диктаторскими полномочиями — а он своими глазами видел, как взрываются британские корабли в результате того, что дева Мария на них рассердилась за то, что они на меня решили бочку накатить. И сделал из этого далеко идущие выводы, так что испанское правительство сначала пинками выгнало из страны «проанглийскую» королеву, а затем с радостью и воодушевлением приняло предложение императора Николая Павловича, переданное через князя Смирнова. Предложение по поводу ускоренной индустриализации Испании…

Вообще-то Испания была страной довольно бедной, причем главным образом из-за того, что огромные накопленные (то есть награбленные в Южной Америке) богатства предыдущие испанские короли как-то очень быстро промотали на разную фигню. Но Испания была страной очень богатой — на всякие полезные ископаемые, и при наличии соответствующих технологий эти богатства могли быть очень быстро превращены в полезные (и действительно дорогие) предметы и товары. Например, в сталь, из которой можно наделать разных машин и могучих кораблей. Или — что больше всего там интересовало лично меня — там можно было произвести очень много ртути и вольфрама. То есть ртуть в Испании и так добывали (и основным ее потребителем как раз была Англия), но теперь ситуация изменилась, а России этой ртути требовалось гораздо больше — и у Испании начали появляться деньги на строительство металлургических заводов, рудников и шахт.

Ну а металлургические заводы (то есть по выпуску чугуна и стали) русские инженеры там начали строить даже не дожидаясь, пока у испанского правительства денежки на них появятся, потому что в соответствующих договорах указывалось, что расплачиваться за эти заводы Испания будет готовой продукцией. Когда Николай узнал, какие я выставил испанцам условия, он только головой покрутил:

— Александр, а ведь ты их просто ограбить решил!

— Вы, Николай Павлович, все англичан забыть не можете, а у меня подход иной, причем исключительно честный. Россия строит Испании заводы, с которыми она уже через пять лет в производстве чугуна и стали обгонит Британию. А через всего три года Испания обгонит эту Британию по размеру торгового флота, причем любой испанский торговый корабль при нужде может потопить английский корабль уже линейный. И вот за это Россия с испанских заводов будет получать треть выделанного на заводах этих, к тому же получать это Россия будет всего лишь десять лет. Из которых лишь пять лет каждый выстроенный нами завод будет забирать треть продукции бесплатно, в качестве платы за кредит, так сказать, а потом будет уже за товар деньги платить. Немного, лишь покрывая затраты на производство — но испанцам и это будет крайне выгодно…

— Какая же это выгода, если они столько лет никаких прибылей получать не будут?

— Большая, ведь две трети товара они могут продавать как хотят — это раз. А два — чтобы нам товар шел оттуда годный, мы — я имею в виду Россия — туда инспекторов наших направит, которые проследят за тем, чтобы весь продукт был качественным и если проявятся какие-то проблемы, то они дополнительно испанских рабочих и инженеров научат работу делать верно.

— Ну если с такой стороны на дело взглянуть… тьфу, забываю я все время, что ты графом испанским пробыл куда как более, чем князем российским. И что по обету ты выгоды личной не ищешь… Я с тобой тут соглашусь, только ты уж имей в виду, что Россия всем сильно помогать все же не может, у нас средства все же не особо и много.

— Вот это я как раз помню, а еще помню, что пока у нас людей, в заводах работать способных, маловато. Но такие люди есть в других странах — и если вы посчитаете, то увидите одну вещь, о которой я нигде вслух не говорил еще… и, думаю, это и далее между нами двумя лишь оставить: рельсы, что мы из Испании получим, как раз за три года и лягут на дорогу от Омска и до побережья тихоокеанского. В двух колеях лягут — так что, думаю, дорогу эту можно уже сразу и строить начинать.

Впрочем, эти выгоды были чисто экономического плана, а политические последствия разгрома британского флота оказались куда как интереснее. Николай начал с того, что отправил в отставку Нессельроде, который стремился «жить в мире с Австро-Венгрией, Францией и Англией», по сути дела отдавая им на откуп Россию с ее богатствами, и решил вести собственную внешнюю политику. И прежде всего он объявил (совместно с Южноамериканским Союзом), что британскому флоту дается полгода на то, чтобы укрыть все корабли в гаванях острова — после чего любой британский корабль где бы то ни было будет просто потоплен. И любое судно будет захватываться, груз его будет конфисковываться, а экипаж будет отправляться на каторжные работы. А с первого января сорок первого года вообще любое судно, пытающееся зайти в британские порты, будет топиться. Любое, за исключением судов португальских, но и те после особого досмотра…

Для португальских торговцев был определен список «разрешенных товаров», довольно скромный, но включающий очень много вещей бразильского происхождения. И португальская королева (по моему убеждению — малолетняя дура) тут же примкнула к «католической блокаде» Британии, надеясь крупно поживиться на перепродаже англичанам бразильских товаров. А сами англичане поначалу решили русско-южноамериканскую коалицию больно наказать, собрав весь доступный им флот в Атлантике. Результат даже меня изумил: китайцы, выяснив, откуда англичане к ним опиум доставляли, ввели войска в Бенгалию (попутно захватив и всю Верхнюю Бирму с Ассамом), после чего устроили там настоящий опиумный геноцид. То есть запретили выращивать мак в любом виде, а тех, кто запрет нарушал, китайцы просто публично казнили…

Но заварушка не только в Индии случилась, в Южной Америке тоже произошли некоторые территориальные изменения. Например, после того как Чили осталась баз британского покровительства, ее просто поделили между собой Боливия и Аргентина и история этого «независимого» государства на этом закончилась. А еще закончилось британское управление на Барбадосе — остров (после ряда споров, хотя вполне себе мирных и спокойных) был присоединен к Венесуэле, как и прочие карибские острова вплоть до Эспаньолы. Что же касаетсяЭспаньолы, то Союз официально признал субъектость захваченной гаитянцами Доминиканской республики, однако воевать за нее не стал (официально не стал). Вероятно, руководители стран Союза решили, что доминиканцы и сами справятся — а где они возьмут необходимое оружие, и так было понятно: Бог подаст. И бог был весьма щедр…

И щедр он был не только на оружие. В странах Союза начало резко увеличиваться население, причем не за счет иммиграции, а за счет «естественного прироста». Все же климат там был почти везде хороший, урожаи — достаточно большие. А еще и пошла в народ «новая техника», главными образом железные дороги, позволяющие быстро продукты с места на место перебрасывать. Ну и быстро растущий флот способствовал тому, что голода в странах вообще не было и множество детей прокормить проблемой вообще не было, а быстро развивающаяся (по заветам Девы Марии) медицина сильно способствовало выживанию младенцев. Пока бурный рост населения наблюдался только в Уругвае, Аргентине и Республике Риу-Гранде, но и в Боливии население стало заметно увеличиваться, а в Венесуэле, Эквадоре и Колумбии пока такого не наблюдалось, но все же государства в развитие медицины вкладывали очень заметные деньги и, по моему мнению, скоро и там рост населения начнется. Просто потому, что промышленности, которая быстро развивалась уже во всех странах Союза, требовались рабочие — а где их взять-то, если людей не хватает?

А вот в России дела с этим обстояли несколько странновато. Все же и климат не тропический, и народ дик и необразован. Зато земли все же много, и в старых (и многочисленных новых) удельных деревнях прирост населения наблюдался более чем заметный. Понемногу и в казенных деревнях начала падать детская смертность, причем строго в тех, где стала усиленно внедряться «новая техника», а вот в частовладельческих поместьях картина все еще была более чем печальной. В большинстве таких владений, все же находились отдельные энтузиасты, прилично вкладывающиеся в развитие агропрома — но энтузиастов было просто до смешного мало. И по этому поводу ко мне приехал посоветоваться Егор Францевич, причем я думал, что его все же Николай послал, сам по каким-то причинам постеснявшийся ко мне заехать попросить совета:

— Александр Васильевич, поскольку мне приходится отвечать перед императором за казенных крестьян, я у вас совета попросить хочу: как бы нам жизнь мужиков казенных получше устроить? Чтобы и младенцы к них не мерли аки мухи осенью, и чтобы казне с них все же какой-никакой прибыток был. И опять же, мужики, что в поместьях, тоже мрут излишне…

— Вы, Егор Францевич, ко мне за каким советом приехали: чтобы из мужиков прибыли больше казне получить или чтобы Россия народом побыстрее прирастала?

— Так одно без другого…

— Тогда уточню свой вопрос: если нужно жизней побольше сберечь и Державу быстрее развивать, то нужно будет лет на несколько с ростом доходов с деревень казенных распрощаться. А если нужно побыстрее денег с них получить, то и сие возможно, однако на срок крайне невеликий, а после — скажем, лет через пять всего — от них ничего, кроме убытков огромных, и получить будет невозможно.

— Вы, Александр Васильевич, сразу уж рассказывайте, что вам насове… что вы думаете верным способом считать. Если доходов не будет лишь несколько лет, то Держава, думаю, таковое переживет, поскольку с заводов казенных доходы уже достаточные имеет.

— Ну сами считайте: на деревню среднюю потребно иметь два-три трактора тяжелых для пахоты и сева. И тогда в деревне и хлеба мужикам хватит, и в казну изрядно хлеба перепадет. Но нынче завод тракторный хорошо если два-три трактора в неделю сделать может. Ладно, через год там по десять тракторов выделывать смогут, но даже второй завод такой строить смысла пока нет: рабочих умелых на него негде взять. Пока негде, а вот лет через пять рабочие появятся и тогда уже можно — и нужно будет — еще тракторных заводов выстроить несколько.

— То есть просто ждать нам следует…

— Снова нет, ведь есть машины и попроще, те же мотоблоки. На выстроенном заводе уже их выделывают по тридцать штук в день, а каждый мотоблок… на деревню среднюю их нужен десяток чтобы и мужиков прокормить, и младенцев голодными в деревне не оставить. То есть завод сей уже тысячу деревень за год хлебом обеспечит, а если подобных заводов у нас будет десять штук… проще так считать: один мотоблок — это двадцать душ полным прокормом обеспечивается. Десять заводов — это два миллиона душ, включая младенцев, и с ними за десять лет всего всех казенных крестьян вы провиантом обеспечит досыта. А если мужиков работе с ними обучить хорошо, то уже вдвое больше народу полными рационами снабдить получится. Но и все, поскольку мотоблоки как раз лет десять проработать и смогут, а после сломаются. Но вот сколько у нас через десять лет будет тракторов…

— То есть нам нужно еще девять заводов поставить и снова ждать десять лет… во сто заводы такие встанут, я уже знаю, и хорошо если года за три на них казна денег наберет. Но выстроим, тут дело такое. А вот что с мужиками крепостными да с однодворцами…

— Государство — не дойная коровка!

— Что, извините?

— У казны всех облагодетельствовать денег нет и не будет, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Тут вы без Николая Павловича ничего не сделаете.

— А император-то что сделать может? Он же… вот мне поручил мужиками казенными управлять.

— Вот ими и управляйте, а крепостными пусть владельцы их управляют. А для владельцев закон нужен простой: если у него младенцев помрет больше, скажем, двадцати процентов за год и детей от года до пяти больше десяти процентов, то поместье у него отбирается в казну, а сам он отправляется на казенные работы на три года. Возможны варианты: если он сам того поделает, то поместье может в казну сразу отдать, тогда его после этого на работы не сошлют…

— А что помещик сделать-то может⁈

— Что? Помещик может купить акцию нового казенного завода, который будет мотоблоки выделывать, и через год такой мотоблок получить. Сейчас выделка одного мотоблока обходится рублей в сто, меньше даже… вот сколько акций он купит, столько мотоблоков и получит. Если у него полсотни душ, то пяти мотоблоков ему хватит, а тех, кто акции приобретет, за вымирание младенцев только год после поставки ему этих мотоблоков наказывать начинать.

— То есть вы думаете, что… получается, что на постройку завода нужно двадцать тысяч акций продать…

— Десять тысяч, или пятнадцать, я точно не помню. Если император подобный закон примет, что как вы думаете, на сколько заводов вы денег за первые три месяца набрать сможете?

— Ну… да. Однако, боюсь, просто помещики о смерти младенцев и детей сообщать перестанут — а тут как быть?

— Егор Францевич, у нас есть один очень нужный в таком деле товарищ, Серафимом его зовут. Или вы думаете, что попы согласятся скрывать, сколько они заупокойных читать станут? Я вот так не думаю.

— Князь, я конечно императору об этом скажу, но… Император меня когда слушает, а когда и нет. А вот если вы ему обо всем этом расскажете…

— А он сейчас где? Я что-то последнее время не слежу за тем, куда он ездит.

— В Петербурге, я ему отчет… по казенным расходам за год на той неделе обещался представить.

— Ну тогда вместе поедем. Сейчас, минуточку… Маша! Я тут на пару дней в Петербург отъехать должен, тебе что-то оттуда привезти?

Николай — после разговора со мной — указ «О недопущении смерти младенцев в деревнях» издал, правда, куда как менее жесткий, чем предлагал я. Но акции «казенных заводов по выделыванию сельскохозяйственной техники» стали продаваться как горячие пирожки, причем не только акции заводов по производству мотоблоков. На собранные деньги сразу начали строиться и три завода по выпуску конных косилок, а так же два (и уже довольно больших, а потому дорогих) заводов по производству локомобилей. Вот только теперь под словом «локомобиль» стала подразумеваться вовсе не паровая машина, а двигатель внутреннего сгорания, работающий на генераторном газе. Или вообще на «биогазе»: дрова — они далеко не везде есть, а вот навоз и дерьмо всякое везде в изобилии водится.

А под «биогаз» вообще была развернута целая промышленность, кроме газгольдеров металлических, обычно густо окрашенных битумной краской, начали изготавливаться баллоны высокого давления (относительно высокого, атмосфер на пятьдесят рассчитанных), насосы такого же «высокого давления», которые из газгольдеров «лишний» газ в баллоны перекачивали, а так же начался выпуск небольших (чаще двухкомфорочных) газовых плит.

Еще — но уже в результате совершенно частных инициатив — начался массовый выпуск плугов, борон стальных, сеялок и культиваторов, а по совсем уже «частной инициативе» — то есть лично моей — начал строиться завод по производству картофелеуборочных машин. Я такую машину на ютубе как-то видел, она простая до безобразия. Но был у нее небольшой недостаток: ее к лошади было цеплять нельзя. И к мотоблоку цеплять ее не выходило, так что для них пришлось и новый тракторный заводик организовывать. Только трактора там делались не дизели, а с бензиновыми моторами, двухцилиндровыми версиями мотора от мотоблока мощностью лошадок так в семь-восемь…

И этот завод мне строили парни из Парагвая, направленные в Россию для обучения инженерным наукам — а я их в живой работе и обучил. Точнее, дообучил — и весной сорок второго они — уже обученные и с чертежами новенького трактора (и одним рабочим «образцом новой техники») — отправились домой.

А уже в мае у России с Османской империей случился небольшой конфликт. То есть не то чтобы совсем уже небольшой, Россия просто выполнила свои обязательства по русско-османскому договору «о покровительству православному народу в Османской империи». В Болгарии произошло восстание православных против османов, Николай отправил армию православных болгар защитить от османского произвола. И не только армию, но и флот, хотя флот пришлось уже потом туда направлять, после того как османов французы поддержать решили. Флот (французский) весь потопили, а в Европе появились две новых страны: Болгария и Сербия, да и территория Российской империи приросла Молдавией, Валахией и Добруджей. И болгарским царем Николай назначил своего старшего сына, моего тезку. Австрийский император Фердинанд выступил против такого перекраивания европейских карт (и, в большей степени, смены европейских «элит»), но Николай ему очень вежливо заметил, что те, кто будет сильно выступать против, рискует остаться без Закарпатья, Галиции и Буковины. Главный австрийский русофоб (и по совместительству неизменный австрийский министр иностранных дел) Меттерних прикинул, с какой скоростью и с какими потерями русская армия очистила почти всю европейскую часть от османов — и утерся. И в Европе наступил мир…

Вот только я не ожидал, что этот мир принесет лично мне. В начале ноября Николай Павлович приехал ко мне в гости, в Подольск приехал, и первым делом поздоровавшись, задал мне простой вопрос:

— Послушай, князь Смирнов, тут такое дело… Османы сами начали христиан резать, а мы их защитили…

— Николай Павлович, я абсолютно уверен, что Дева Мария это одобряет…

— Да в этом у меня и сомнений нет, я о другом. В общем, забрали русские войска у османа Смирну твою родную, и весь пашалык Смирненский. Так вот, если ты пожелаешь в родной город вернуться… не желаешь генерал-губернатором там стать?

— И с турками там воевать… Меня, знаете ли, пресвятая дева только на яхте моей оберегает от неприятностей всяких, а на суше… присматривает, конечно, чтобы было кому яхту в море выводить, но… нет, да и губернатор из меня всяко не получится. Я же только и могу, что разные железяки придумывать, пока мне придумки эти в голову вкладываются, а даже воплощать их в железо — тут другие люди нужны. И в России таких людей много, как и тех, кто губернаторствовать может.

— Жаль… но насильно тебя на должность пихать не стану. Тогда вот на какой вопрос мне ответь: до океана Тихого Россия простерлась, на Амуре да на берегу самого океана уже и города заложены. И с империей китайской мы о границе твердо договорились… на самом востоке твердо. Но у меня к… в общем, ты мне при случае попробуй вот о чем сказать: у нас получилась граница еще и со страной, именуемой Государство Великий Чосон. Мне сказали, что тамошние короли ни с кем извне дел иметь не желают, торговлю не ведут, посольства не принимают. Но ведь они — соседи наши, как бы нам с ними хотя бы посольства обустроить чтобы о делах различных при нужде было с кем поговорить?

— Ну не знаю… но сейчас я думаю, что пока до Владивостока дорога железная не дотянется, нам с ними просто не о чем и говорить. Границу с ними войска русские всяко прикроют, а торговать нам с ними просто пока нечем. Не потому что товаров у нас нужных нет, а потому, что товары мы туда по году возить будем.

— Сразу ты про товары…

— Да. Потому что я уже знаю, что у них нам покупать будет выгодно. Не в деньгах выгодно, а чтобы людям жизнь проще сделать, от болезней всяких излечивать. И когда мы туда наш товар сможем за пару недель поставить, тогда у них интерес с нами поговорить и появится. Их же японцы, насколько мне известно, постоянно щемят — и японцев они давно уже не любят так, что аж кушать не могут. Я, кстати, японцев тоже не люблю, так что если они нам помогут японцев уконтрапупить…

— А если я тебя попрошу с ними попробовать договориться?

— Вот как дорогу мы до Тихого океана достроим, то вот сразу и договариваться побегу. Всё брошу — и побегу, но ни минутой раньше.

— Да, а ты слышал, как мексиканцы американцам ответили на попытку отвоевать у них северные территории?

— Нет, а как?

— Они договор о северной границе расторгли и объявили Территорию Орегон землей уже мексиканской. Объявить-то объявили, и даже изрядно там войск янки побили, но сейчас просят нашей помощи. Небольшой, послать им два десятка полков русских — за что колонию нашу в Калифорнии обещают на десять миль в каждую сторону расширить. Я вот что думаю: в Канаде у британцев на западе людей и вовсе нет, а если мы границу подальше на восток отодвинем…

— Мексиканцы границу с США по какому меридиану объявили?

— По сто пятому…

— Вот и мы объявим границу Аляски в Канадой по сто пятому. И туда как раз полки наши и направим. А я, раз уж вы так настаиваете, после прокладки дороги железной на Тихий океан пойду на Аляску губернатором.

— Да я не настаивал… Нахал! Но так уж и быть, ловлю тебя на слове. А пока у тебя иных дел нет, наслаждайся семейным счастьем. А губернаторский дворец я прикажу там для тебя выстроить, и посмотрим, что как тебе там пресвятая… как ты с той работой справишься. Здесь ты уже много натворить успел, а что еще натворишь… Надеюсь… нет, убежден: дети тобой будут гордиться! Все, до свидания… на открытии Великой Сибирской дороги!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Идальго

Content

Идальго

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Nota bene