Антон Чиж

Красный как жизнь

Антон Чиж

* * *

Котя-Мотя

Котов я презирал с детства.

В нашем дворе царил неписаный кодекс общения с живностью. Нагоняй от матерей за подранные штаны вынуждал к дипломатии с бродячими собаками. Голубей-дармоедов следовало шугать всем, что попадалось под руку. Воробьев не трогали: птичью малышню обижать было стыдно. А вот котам… Котам в нашем дворе появляться не стоило. Никогда. Ни по какой надобности. Ни за сдобной мышкой, ни за кошачьей лаской.

Усатый бродяга, завернувший в наш двор, очень рисковал. В лучшем случае ему светила веревка с консервными банками на хвост. Обычно же гостя встречала яростная погоня с рогатками, палками и улюлюканьем. Кошак метался как угорелый в сжимавшемся кольце, пока отчаянным броском не взлетал на дерево. Спася свою шкуру, кот окатывал нашу ораву взглядом, полным презрения, и принимался нагло намывать физиономию, делая вид, что камешки, стучавшие о ветку, лично ему глубоко безразличны.

Как ни сильна была ненависть к дворовым котам, черта живодерства не переступалась. Поджечь коту усы или отрубить хвост – и в голову никому бы не пришло. Все-таки мы, пионеры, не только взвивали кострами синие ночи, но и берегли нашу матушку живую природу. Поэтому мы, дикие дети советских дворов, относились к котам честно, как хищник к добыче: твари надо было доказать, кто главный в пищевой цепочке. Так что коты обходили наш двор стороной.

Мое отношение к котам было порождением коллективизма. Я не особенно задумывался, почему не люблю их. Все соседские мальчишки котов терпеть не могли, а я что – хуже, что ли? От коллектива нельзя отрываться ни в любви, ни в ненависти. В общем, котам от меня ничего хорошего не светило.

Зато все детство я мечтал о собаке. Настоящей собаке. Желательно – немецкой овчарке. Сгодился бы эрдельтерьер. Я бы не отказался от дога. А уж такое счастье, как водолаз, являлся только во сне. Родители обещали собаку, но исполнение обещанного откладывалось. Сначала окончи пятый класс… Исправь тройки в последней четверти шестого… Только после седьмого класса. Тебе надо о девятом классе думать, а не о собаке… В общем, собаку мне не подарили.

Когда я вырвался в студенческую свободу, то тешил надежду, что вот-вот заведу отменную псину и будем мы счастливы настоящей дружбой пса и человека. Но все было не до того. Собака у меня так и не завелась. Зато время закрутило пружину до упора, пока она не лопнула. Под гром пустых кастрюль шла перестройка. Уже появились скромные карточки: удостоверения «ленинградского покупателя» с фоткой три на четыре, без которой ничего не продавали в магазинах. И тут студенчество кончилось, началась самостоятельная жизнь. Вышла она слегка неказистой, то есть полуголодной.

У кого как, а у меня в конце восьмидесятых порой не было копейки на троллейбус, приходилось ехать зайцем. Мечта о собаке улетела в далекое «когда-нибудь». Прокормить собачью утробу было нечем. Но погаснуть угольку любви я не позволял хитрым способом: раз в три месяца, не чаще, отправлялся на Кондратьевский рынок. Этот рынок был знаменит на весь Ленинград. За картошкой или мясом сюда никто не ездил. Но если в домашнем хозяйстве требовалась диковинная рыбка, говорящая птичка, верткий ужик, ручная обезьянка или червяк для рыбалки – милости просим. Кондратьевский считался главным Птичьим рынком Северной столицы.

Так вот. Когда собачья тоска брала за душу, я садился на трамвай и тащился через полгорода на Кондратьевский проспект. И долго-долго гулял по рядам, где щенки всех мастей, хочешь с родословной, хочешь – с честным словом – породистый, провожали меня взглядами, от которых сжималось сердце. Я зарекался, что вот-вот подзаработаю и возьму себе друга, о котором мечтал всю жизнь. Потерпи немного, друг, скоро я за тобой приду. Реальность была далека от мечты: купить щенка нечего было и думать. Меня бы выгнали из дома вместе со щенком. Если бы я вдруг сошел с ума и позволил себе… так что просто смотреть, не трогать – вот и все, что я мог себе позволить.

Однажды на пороге девяностых удалось мне немного подзаработать. Сто рублей – для меня было много. Хватит на месяц, а если чуть экономить – полтора, неголодной жизни. Настроение мое было приподнято. Душа просила праздника, а какой праздник бывает бесплатным? Только праздник для глаз. Я прикинул, что неплохо бы завернуть на Кондратьевский, чтобы поглазеть на щенячье счастье. Тем более не бывал там с год, наверное.

Громыхавший трамвай вздрогнул и со скрежетом распахнул дверцу. Я спрыгнул с подножки и не узнал знакомое место. Рынок одичал, как наша жизнь. От народа было не протолкнуться. Будто все разом хотели избавиться от зверей, как ненужной обузы. Торговля захлестнула площадь перед главным павильоном. Живность предлагали у края остановки. На покупателя кидались с невиданным жаром. Мне совали кроликов и шапки из них, крепкие ошейники и щенков «настоящих кавказцев» с глазами голодных сироток, озверевший петух с рваным гребешком был назван лучшим представителем породы, а хомячков, расплодившихся без меры, отдавали на вес, с банкой. Изобилие было, только праздником что-то не пахло. Зверье выглядело замученным, люди казались испуганными. Какой-то мужик с посеревшим лицом поднял за шкирку щенка, висевшего в его кулаке тряпицей, потряс, словно пустую батарейку, зло ругнулся и бросил неживое тельце в грязь. Никому до этой маленькой трагедии не было дела. Всем хватало своих. Под ногами чавкало и хлюпало. Над толпой витали незнакомые флюиды, в которых страх мешался с отчаянием и звериной безнадегой людей. Захотелось удрать отсюда, бежать без оглядки. И больше не возвращаться никогда.

Я стал пробираться к выходу, что было непросто, толпа не хотела отпускать, засасывая обратно в свое чрево. Толкаясь локтями и напирая, я кое-как пробился к берегу. У остановки торговый народ отступил. Вдалеке показался трамвай, оставалось совсем чуть-чуть, чтобы расстаться с Птичьим рынком навсегда. Или до лучших времен. Так я решил.

Не знаю почему, но я обернулся.

У края общего водоворота держался высокий худощавый мужчина, особо не выразительный. Было заметно, что на рынке он впервые, и все, что тут творится, ему омерзительно, и если бы не нужда – ни за что бы он здесь не появился. К ноге его жалась некрупная, ухоженная колли, тревожно поглядывала на хозяина, явно растерянная обилием запахов, шумов, визга и прочих необъяснимых для собаки явлений. На руках он держал плоскую корзину, в которой уместилось четыре рыжих комочка. Комочки сидели тихонько, как воспитанные дети.

Заглянув в корзину, я не мог отвести глаз. Один из братцев, чуть крупнее остальных, приткнувшись к плетеному ребру, ухватил мой взгляд. Был он чуть рыжее и пушистее остальной компании. При этом излучал отменное спокойствие и даже маленько зевнул. Когда пасть его после сладкого зевка захлопнулась, он заметил меня. Нельзя сказать, что глаза его были безумно красивыми. Обычные золотые глаза. Но внутри них вилось и теплело что-то такое неизъяснимо доброе и мудрое, отчего невозможно оторваться, как от жаркой печки в морозный день. Как ни глупо это звучит. Золотые глаза изучающе осмотрели меня, словно прощупывая нутро: годится ли человечек. В мозгу моем, слегка ошалевшем, отчетливо прозвучало: «Матвей». Откуда взялось имя, я понятия не имел, но принял его как должное. Самое правильное имя, и спорить не о чем. А дальше случилось то, в чем я не уверен до сих пор: меня наградили улыбкой. Как будто приглашая и соглашаясь на все, что будет потом.

Мужчина интерес мой заметил, но ничем не старался подогреть. Ему был глубоко противен сам акт торговли живым товаром. Я подошел сам. Спросил, сколько он хочет вот за этого, рыжего. Лицо мужчины скривилось мучительной судорогой, и он сказал, что отдаст за сто десять рублей. Я спросил:

– Почему так дорого?

– Его мать умерла при родах, это собака моей соседки, – ответил мужчина. – А колли моя, Инка, тут как раз ощенилась, ну и выкормила его вместе со своими.

Не умея торговаться, я бессильно и глупо повторил: «Что так дорого?»

– Дешевле не могу, – ответил продавец. – Он себя собакой считает. Добрый и честный. Только не лает… Да и не могу дешевле, жена приказала… Жадность ее душит, а мне деваться некуда, выгонит она нас с Инкой и щенками, куда я пойду, а так хоть отдам в хорошие руки. Вы не подумайте, кому не попадя его не отдам. Нет, не отдам. А вам – отдам, вы вроде нормальный. А то психов развелось вокруг, собак убивают, шапки из них делают. Только дешевле не могу.

Я забыл, что в мире есть логика, правила, порядок, что время тяжелое, и вообще я приехал просто посмотреть, а не покупать. Все это испарилось из сознания. Я видел только золотые глаза, которые поглядывали на меня довольно нагло, как бы между делом изучения окрестностей.

Оставалось только одно: я вынул четыре фиолетовые бумажки и признался, что больше у меня нет. Копейки на трамвай – не в счет. Мужчина покосился на деньги, явил презрение к ним и согласился. Проданного можно было забирать из корзинки. Братья его с тревогой следили, куда забирают родственника. Приемная мать-колли изготовилась биться за приемыша, привстала на лапы. Хозяин одернул ее, хотя и сам был не рад. Кажется, проклинал себя за слабость и совершенное преступление.

Я взял из корзины пушистое теплое тело и прижал к себе. Меня окатила волна счастья и покоя, какую не купишь за все деньги мира. Это маленькое существо было лучше всех рублей, долларов, немецких марок и даже швейцарских франков. Пропади они пропадом, эти деньги, как-нибудь проживем, с голоду не помрем.

Рыжий комочек задрал на меня нос и еле заметно кивнул. Неужели читает мои мысли?

– У него есть имя? – спросил я.

– Зовите как хотите, мелкий еще, привыкнет, – сказал мужчина.

Этого было достаточно: я знал все, что мне было нужно.

В трамвае оказалось пусто. Я уселся за заднее сиденье. Вагон переваливался по рельсам, за окном тек серый, неумытый город. Покупка расположилась у меня на коленях. Отходя как от дурмана или гипноза, я потихоньку возвращался в сознание. Стал обдумывать, что натворил, и не находил себе прощения. В биографию я вписал множество глупостей, больших и малых, но эта, кажется, превосходила все мои достижения. Что-то совершенно невероятное. «Стук-турук-дурак-ты», – соглашался трамвай.

На остановке в вагон влезла милая старушка с обширным пакетом, села напротив. Того, кто мирно располагался у меня на коленях, она наградила вежливой улыбкой.

– Какой у вас котик симпатичный, – сказала она. – Молодой еще, но воспитанный, интеллигентный, настоящий ленинградский кот, это сразу видно… Большой молодец… Чудесный экземпляр.

Я хотел было предложить старушке обрести этот чудесный экземпляр хоть за пятьдесят рублей, хоть за четвертной, да хоть за десятку, но дальше мысли дело не пошло. Язык отказался шевельнуться. Пожилая дама была права: я учудил купить себе кота.

Я.

Себе.

Кота.

Зачем?!

Как это могло случиться? Что за наваждение? Уж не цыганским ли глазом приворожил хитрый мужик?

Нет, кот, конечно, отменный. Пушистый сибиряк цвета зрелого апельсина в элегантно рыжую полоску. На груди идеальная манишка. Передние лапки в аккуратных белых перчатках. На задних – ровно по щиколотку крахмальные гольфики, без единого пятнышка. Красавец, да и только, любая выставка с лапами оторвет и медалями забросает. Хотя, конечно, ничего необыкновенного. Просто милый кот. Матвей, ну надо же. Он может думать про себя все, что угодно, но он точно не собака. Совершенно не похож. Как бы ни старался. Хоть и воспитан колли. И пусть не думает, что сможет тягаться с собакой моей мечты. Да и вообще я понятия не имею, как держать котов. А если бы имел, нам и так жрать нечего, а тут еще этот рот… Надо же, забыл спросить, чем кормить кота. Мышей ему искать? Или хомяков накупить, пусть жрет? Или молоком со сметаной обойдется?

Вообще, мысли у меня крутились разнообразные: вернуться на рынок, найти этого жулика и забрать деньги или выпустить котяру у первой подворотни – пусть идет себе. Лучше вернуться домой без денег, чем с таким подарком.

Черные мысли тянулись резиной. Вдруг я поймал себя на том, что поглаживаю мягкую, упругую спинку, а из недр кота доносится тихое урчание. Новое чувство покоя и мира, чего мне так не хватало, обволакивало душу. Мысли светлели, мрак рассеивался. Когда я вышел на своей остановке, то твердо знал, что не расстанусь с котом, даже если нас выставят на улицу. Это мой кот. Я был уверен, что Матвей полностью меня поддерживал.

Появление наше на пороге дома должно было кончиться раскатами грома и ударами молнии. Но меня только спросили:

– Это что такое?

Я ответил, что это не «что», а Матвей. Кот. Рыжий, сибирский, в полоску. Положительный. Мой.

– Надо же, Котя-Мотя. Смешно… – было сказано мне. Ни полслова упрека о деньгах. И о том, что мы будем есть завтра. Чудеса, нечего сказать.

Домашняя кличка накрепко приклеилась к коту. Матвей стал Мотей. Что никак не отразилось на его характере. Мотя был таким, каким он был сам. В этом я скоро убедился.

Мотя не ставил правила и границы. Он жил, а окружающим предоставлял право соответствовать. Мотя твердо знал, что занавески существует в доме для того, чтобы их метить густо и пахуче. Что в каше-перловке с хеком, кошачьей пище тех лет, хек – это еда, его надо вытащить, а все прочее вывернуть на пол. Что спать надо в разломе дивана, и если кто-то считает, что диван – не место для котов, то это заблуждение. Что гулять надо на подоконнике при закрытых окнах, а уличный воздух вреден для здоровья. Что комки шерсти надо срыгивать в центре комнаты, желательно на ковре. И что выбор для заточки когтей между самодельной доской с поролоном и спинкой дивана совершенно очевиден.

При этом Мотя отличался фантастическим упрямством. На него можно было кричать, махать веником, поддать легонько, а в состоянии полного бешенства оттаскать за шкирку. Толку от этого было не больше, чем ругать чучело за пыль. Мотя смотрел мудрым, печальным, любящим взглядом, от которого опускались руки, понимающе кивал усатой мордой, словно прощая слабости хозяина, и продолжал делать то, что ему заблагорассудится. Он не подавал голос, лишь тихо мявкал, напоминая, что неплохо бы наполнить миску.

Лишь однажды Мотя бы поражен до глубины своей души. Рос он быстро и превратился, прямо сказать, в роскошного котяру. Хек явно шел на пользу. Подросший организм встретил месяц март потребностями, в которых Мотя толком не разбирался. Он слонялся по квартире, терся о ножки стола и прочие ноги, заглядывал в глаза, словно пытался спросить: «Что со мной не так?» – и даже тихонько подвывал. Что до занавесок, то их пришлось снять: запах стоял такой, что проще было выбросить, чем стирать. Наконец любовные мучения всем надоели. Знакомые согласились привезти свою кошечку, которая тоже страдала от весенних проблем. Котята должны были выйти дворовой масти, но кого это волновало.

Чернушка грациозно вышла из переноски и села в прихожей. Мотя, учуяв восхитительный запах, со всех лап бросился знакомиться. Бежал он, совершенно потеряв чувство собственного достоинства, как глупый котенок. С разбегу поскользнулся и шмякнулся об пол. Кошечка удивленно выгнула спину: продолжать род с таким растяпой было, по ее мнению, глупостью. Мотя ничего не заметил. Подскочив к черненькой, он запел что-то романтическое, трогательное и потянулся к ней носом. Если бы у котов были губы, предназначенные для поцелуя, Мотя наверняка сложил их бантиком. Так он был трогательно чист и открыт для первой любви. Кошечка считала по-другому. Молниеносным движением залепила хлесткий хук прямо в Мотин нос.

Мотя опешил. На мордочке его было написано красноречивое удивление. Мой добрый кот бросился с распахнутой душой, а вместо любви получил оплеуху. Нет, хозяин, конечно, его поругивал и таскал за шкирку, но все это было в границах мужского товарищества. А тут… Получить от кошки…

Мотя отшатнулся и попятился. Кошечка демонстративно отвернулась. Это был конец. Мотя, понурив голову (и у котов так бывает), поплелся восвояси, забился под диван, чего не позволял в юности, и просидел двое суток. Переживания его были глубоки и молчаливы. Не утешила даже специально купленная треска. Мотя переживал душевный кризис молча, как мужчина. А когда пережил, вылез помятый, попросился ко мне на ручки и просидел до самого вечера. Это был редкий случай, когда утешение требовалось коту. Обычно Мотя сам дарил его, и весьма щедро.

После тяжелого, нервного дня не было лучше средства, чем потискать кота. Теплым урчанием Мотя превращал большие проблемы в мелкие, а жизнь – в прекрасную и радостную. В нем был неисчерпаемый заряд доброты. Нет, мы по-прежнему ругались с ним, я пытался отучать его от дурных привычек и даже порой орал на него, но все это было мелкими штрихами в картине искренней дружбы. Я настолько привык к тому, что Мотя всегда рядом, со своими причудами, что стал считать это нормальным порядком вещей. О собаке-мечте я забыл начисто. Зачем собака, когда есть Мотя. Мотя лучше собаки. Да и воспитание получил подобающее.

Жили мы с Мотей, поживали, добра не наживали, но и жаловаться было грех. Мотя похорошел и раздобрел до неприличия, у меня с работой наладилось. Нормально, в общем, жили. Пока не настал день, к которому никто из нас не был готов.

Проснувшись однажды утром, я понял, что не могу подняться с кровати. Зверь-болячка, что мелкими шажками подбиралась ко мне с полгода, напала резко и без предупреждения. Я слег, и слег крепко. Мое горизонтальное положение Мотя поначалу счел глупой игрой. Оценив хозяина на разобранном диване, он решил, что это еще одна попытка лишить его важной привычки. Мотя махнул хвостом и пошел по своим делам на подоконник. Но когда вечером и на следующий день хозяин не освободил диван, кот встревожился. Мотя подошел и уставился долгим немигающим взглядом, словно оценивая, что случилось. Наверно, я это придумал, но показалось, что взгляд его щупает мои внутренности. Пока не наткнулся на болячку. Кот понял, что это не игра и не усталость хозяина после возлияния омерзительных жидкостей, от которых воняло на весь дом, да и не валялся хозяин столько без дела никогда. Он же не кот… Ему не положено. Постояв в нерешительности, Мотя мягко запрыгнул на меня, покрутился, нашел место, где поселилась болячка, свернулся клубком. И тихо заурчал.

До меня не сразу дошло, что он делает. Поначалу я подумал, что бездельник устроился получать удовольствие от тепла, идущего от хозяина, раз батареи холодные. Но это было не так: Мотя принялся меня лечить. Он лечил, как умел, по-кошачьи, отдавая свою энергию. Он бросился на болезнь и стал биться, не щадя своих сил. Он думал, что справится и погасит пожар, разгоравшийся внутри его хозяина. Что его сил и любви на это хватит.

Только силы были не равны. С каждым днем болезнь сжирала его и меня, она перемалывала нас с котом медленно и верно. Мотя бился отчаянно. Он перестал следить за собой, шерсть сбилась колтунами, он быстро жрал кашу, не выбирая рыбку, чтоб поскорее вернуться на свой пост. Мотя сражался, как только мог, не сходил с меня сутками, но с каждым днем проигрыш этой войны становился очевиден. Кошачьих сил и моего терпения было недостаточно. Надо было сдаваться на милость врачам.

Мотя провожал меня в больницу молча. Он отдал все силы – и потерпел поражение. Мотя вжался в дверной косяк и следил, как собирали мои нехитрые пожитки. Он уже знал, что его со мной не пустят, туда, куда ухожу я, ему нельзя. Мотя был догадлив не по годам. На дорожку я обнял своего целителя. Пальцы ощупали, как исхудал кот. На глаз это было незаметно, пушистая шубка скрадывала. А тут оказалось, что от упитанного Моти остался скелет. Кот выложился полностью.

В его золотых глазищах была тоска и печаль оттого, что он не справился. Я прижал его, как первый раз, стал утешать и шептать в его розовое ушко, какой он молодец, и пусть без меня ведет себя хорошо, не хулиганит, ест все, что дадут. Я скоро вернусь, и все будет хорошо, как раньше. Мотя чуть наклонил голову набок, и я понял, что кот мой не поверил ни единому моему слову. Особенно что я скоро вернусь. Мотя понял, что я врал ему. Если в таких ситуациях мы врем близким людям, как вести себя с котом? Я не знал. И Мотя не знал. Он выпустил когти, будто не хотел отпускать меня. Пришлось отрывать его силой.

Врачи, к которым я попал, делали все, что могли. Но дела мои были неважные. Навещавшие меня сообщили: Мотя отказывается от еды, только немного пьет, сидит у входной двери и смотрит на нее. Ну совсем как собака. Я попросил сделать невозможное: принести в больницу кота. С врачами как-нибудь разберусь.

Желание захворавшего было исполнено. На следующий день ко мне в палату принесли дорожную сумку, расстегнули молнию. Из нутра выполз мой кот. Я не сразу узнал его. Это было замученное, худое существо, с которого свисала шерсть клочками. Его золотые глаза слезились. Одно в нем не изменилось. На мордочке была написана решимость воина. Мотя тихо мяукнул и растянулся на мне. Я попросил оставить нас.

Мотя ринулся в последний бой. Беспримерный и невидимый. Тихо лежа на мне, он бился яростно и отчаянно где-то там, куда человеческому знанию не суждено проникнуть никогда. Мотя тихонько вздрагивал. Я знал, что идет невероятная схватка сил, что бьются за каждого из нас, хоть мы об этом не догадываемся. Мой пушистый рыцарь бился на стороне Добра и Жизни, он не щадил себя, он дрался всем, чем мог, в тех немыслимых сферах. Невидимый бой был беспощаден и страшен. Мотя зажмурился и часто-часто дышал. В этом мире от него осталась бренная оболочка. Кажется, он не щадил ни одну из своих кошачьих жизней. Он хотел победить или умереть. Я же не мог ему помочь ничем, лежа недвижимым бревном.

В палату заглянула лечащий врач, обнаружила грязное животное на больничном одеяле и окаменела. Мне оставалось только шепотом умолять ее не прогонять кота. Хорошие врачи верят только в силу медицины, но бывают моменты, когда и они готовы использовать все, что дает хоть какой-то шанс. Ради спасения. Мне было сказано, чтобы к утреннему обходу завотделением ни клочка шерсти не осталось. Я обещал. Врач ушла. А Мотя ничего не заметил. Он все еще пребывал в гуще боя…

Стемнело. Я, кажется, задремал и не знал, сколько прошло времени. Я взглянул на одеяло. Мотя сполз в ноги и спал глубоким, беспробудным сном. Он казался жалким, вымотанным комочком. Странное дело, я вдруг понял, что Мотя выиграл битву. Нет, никакого чуда наутро не произойдет, я не побегу исцеленный домой, но главная битва выиграна котом! Теперь все будет хорошо, и настоящее лечение даст результат. Потому что Мотя справился и победил. Никто не знает, чем он пожертвовал ради этого…

Так и случилось. Потребовалось больше месяца, чтобы меня подняли на ноги. Когда я вернулся домой, на пороге меня встретил Мотя в полном расцвете сил. На мордочке его сияло умильное выражение: «О, хозяин, явился, ну заходи, давненько не виделись». Мотя оправился и похорошел. Чему я был несказанно рад.

Здесь следовало бы закончить. К сожалению, жизнь редко дарит сладкий финал. После болезни мне пришлось начинать жизнь заново, подбирая другой дом. Там, где я смог обосноваться, для кота места не было. В коммуналках не любят животных. Уходя, я оставлял Мотю уже в чужом доме. Когда последние коробки с книгами были погружены, я взял его на руки и постарался объяснить человеческим языком, что ему надо пожить без меня. Мотя затих, съежился, слушал внимательно. Он понял главное: хозяин его предает. Так запросто, обычно, по-людски. Хозяину надо устроить свой поганый быт, в котором нет места коту. Значит, так надо. Кот потерпит. Кот подождет.

Моте я врал, что скоро, очень скоро заберу его, когда все наладится, а он смотрел мне в душу золотыми глазами и прощал человеческое вранье и подлость.

Я уехал. Я оставил своего кота.

Первое время я часто завозил деньги, чтобы Мотю кормили хорошо. Он встречал меня печальным стоном, вертелся у ног. Мне было так тошно, что я старался как можно скорее убежать. Потом дела засосали, я все реже навещал Мотю. Как он жил без меня, я старался не думать. А жил он плохо. Тот дом стал для него пустым. Это неправда, что коты привыкают к дому. Дом кота там, где его хозяин.

Прошел год. Я приехал, очередной раз, чтобы откупить свое предательство деньгами на корм. Только Моти не было. Мне сообщили, что «кот убежал пару дней назад». Я не мог в это поверить! Мотя, который и носа не показывал на улицу, вдруг убежал? Это как надо было над ним издеваться! Мне сказали, что никто над ним не издевался. Последние дни Мотя вел себя тихо, почти ничего не ел, а потом вдруг выскользнул в открытую дверь. Наверное, ушел умирать, как кошки делают.

Я побежал искать. Облазил все подвалы, обшарил кусты, помойку, заглянул, куда только можно и нельзя, расспросил дворника, соседей, что гуляли с собаками. Мотю никто не видел. Он растворился, он исчез. От него не осталось ни следа. Мотя ушел из этого мира, куда-то туда, куда имеют право уйти коты, отдавшие все ради своего хозяина и за это брошенные им.

Возвращаясь обратно, я безнадежно понял, что наделал и кого потерял. Но было поздно. Мотя ушел. Моти больше не было. Со мной осталась вина и досада, что глупость бывает такой, которую исправить нельзя. И поделать тут нечего…

Прошло несколько лет.

Мотя напомнил о себе.

Как-то раз я пришел в гости к симпатичной девушке, с которой недавно познакомился. В прихожей меня встретил рыжий сибирский кот в полоску, с белой манишкой и белыми лапками. Конечно, он не был безупречным красавцем. И глаза у него были другого цвета. Это был просто милый рыжий кот. Похожий на Мотю. Звали его Митя. Я почему-то понял, что Мотя подает мне знак. Знак оказался верным. Девушка стала моей драгоценной женой.

Собак я люблю по-прежнему. Но никогда не заведу ни одну из них. Завести кота? Этого не может быть. Я слишком поздно понял, что кот дается человеку один раз. И на всю жизнь.

Под конец этой истории я хочу хоть немного искупить свою вину, сказав вслух то, что никогда не говорил. Сделать то, что должен был сделать давно.

Дорогой мой кот.

Мой родной Мотя.

Мой Матвей!

Я верю, что за твое беспримерное геройство, за все, что ты отдал ради меня, своего неблагодарного хозяина, ты заслужил самый лучший кошачий рай, где вдоволь молока, сливок и вкусных рыбок.

Я верю, что твоя чистая и мудрая душа пребывает там, где свет. И все, что ты вынес и пережил по моей вине, воздалось покоем и свободой.

Дорогой мой кот…

Я столько раз хотел попросить у тебя прощения.

Только сейчас, когда прошло множество лет, я нашел в себе храбрость сделать это.

Дорогой мой кот!

Ты всегда в моем сердце.

Мне очень не хватает тебя.

Прости меня.

Любовь советская, третьего класса, под знаменем будущих войн со всякими фашистами

Наше детство было переполнено важнейшими делами. Сдать бутылки, что скопились в доме, и заработать на мороженое. Сбегать за хлебом, а по дороге откусывать хрустящую, еще горячую корочку, вкусней которой ничего нет на свете. Догонять с бидоном молочницу тетю Пашу, когда она на своей тележке с колесами из подшипников неторопливо катилась по улице. Гонять голубей и шугать кошек. Жечь костры и печь картошку. С ружьями-палками идти в атаку на фашистов, вопя на весь двор. Клянчить «гумму до цвакання»[1] у польских туристов. Пролезать в кино без билета. Класть сигнальные патроны на рельсы перед идущим трамваем, чтобы доводить до икоты нервных прохожих. Мир, нас окружавший, был интересным, понятным и принадлежал нам безгранично. Одно в этом восторженном мире оставалось черным пятном неизвестности: девчонки.

Для чего нужны были девчонки, составляло для нас неразрешимую загадку. Во дворе их имелось две… нет, три штуки. Нам, дворовым шкетам, они казались не только бесполезными, но вредными существами; хуже кошек, честное слово. Мало того что не пекли с нами картошку, не лазили по деревьям и не разбивали в кровь носы и коленки, так вели себя как последние предатели. Треснешь их от души палкой по спине или камнем в лоб засветишь, так они в слезы, в рев, бегут жаловаться к мамочкам. А те давай ругаться с нашими мамами. Ну, дальше понятно. Всю весну, лето, осень и даже зиму они или болеют, или сидят у себя на балконе с книжкой, платья чистые, косички заплетены, тьфу, гадость. В разведку с ней не пойдешь и геройской смертью от пуль каких-нибудь испанских фашистов не погибнешь.

Во дворе ровесниц было мало, и на них можно было не обращать внимания. Но вот школа приготовила сюрприз. Нет, я подозревал, что в нашем первом «А» классе будут девчонки. Но когда увидел шеренгу белых фартучков, понял, что жизнь готовит новое испытание. Ничего, разведчику Кузнецову труднее приходилось. Выстоим, не заплачем. Плакать советского мальчишку не заставила бы даже чилийская хунта. Ну, если бы он попал к ней в лапы. Когда его забросили со спецзаданием для связи с чилийскими партизаним. Так, стоп. Это из другой истории.

Так вот, девчонки.

Прежде всего в нашей истории должен появиться еще один герой, без которого ничего бы не случилось. На первой линейке ко мне подошел мелкий, даже для первого класса, белобрысый прыщ, окинул взглядом отглаженный мамой пиджак и честно спросил:

– Хошь, форму порву?

Мы стали друзьями. С Вадькой Шемиком мы были неразлейвода, как четыре танкиста и собака. Как мы думали, на всю жизнь. Если только боевое задание будущей войны не разлучит нас, когда его пошлют на Западный фронт, а меня на Южный.

И началась школьная жизнь.

Очень скоро эти, с бантами и в передничках, окончательно доказали ненужность и даже вредность девчонок для беззаботного счастья юного лоботряса, будущего Героя Советского Союза, не меньше. Или, на худой конец, космонавта, покорителя вселенной. Вечно они поднимали руку, вечно показывали язык, дразнились и очень противно хихикали, когда мы – бездельники с последней парты – получали очередную «пару». Потому что готовить урок было некогда, дел-то сколько во дворе. А еще они доносили классной о наших темных делишках, и однажды сдали нас, когда мы попробовали на заднем дворе раскурить гаванскую сигару.

Между тем дружба наша с Вадькой закалялась, как сталь. Моя мама кормила меня и Вадьку наваристыми щами. Тетя Кшися, Вадькина мама, кормила Вадьку и меня куриным бульончиком. Семьи наши сближались. Тетя Кшися доставала из своего универмага какой-то дефицит. Мой папа приглашал родителей Шемика на премьеру в театр в первый ряд, что было почетно. Жизнь в целом была прекрасна, будущее светло и пронзительно. В грядущей войне мы должны были наголову победить всех фашистов, каких-нибудь парагвайских. Ну а пока мы перешли уже в третий класс; учебный год счастливо катился к 4-й четверти, когда настала весна.

Как-то на перемене, когда мы носились по коридорам под лучами полыхающего солнца, со мной случилось нечто странное. Как будто налетел лбом на фонарный столб. И произошло это со мной, октябренком, готовым биться с империалистами на всем земном шаре, и особенно в Латинской Америке, где с империализмом все было непросто.

А случилось вот что: мне вдруг стали нравиться бантики. Вернее, не все бантики, а бантики, заплетенные в одну русую косичку. Косичка доходила до пояса. Ее хозяйка была самой высокой девочкой в классе. Звали ее.

Тут надо тактически отступить на заранее подготовленные позиции. Вам трудно представить, но нам, мальчишкам, было невозможно обращаться друг к другу по имени. Вот еще, нежности телячьи. Только и строго – по кличке. Даже я называл Вадьку – Шемик, а он меня – Гавря. Что уж говорить про девчонок.

Так вот. Шемик толкнул меня в бок и спросил:

– Ты чего на Степу уставился?

Вопрос уместный. Бант и коса принадлежали Степе. Степа была старостой класса, вожаком октябрятского звена, круглой отличницей и опорой педагогов. То есть отборным врагом мальчишеского рода. Голос у нее был командный, зычный, а рука под стать комплекции – тяжелая, как жаловались наши товарищи-хулиганы, испытав ее ладошку на своих затылках. От Степы следовало держаться подальше.

Врать Шемику я не мог. Но и признать, что мне понравился бантик. Вернее не бантик, ну его, бантик. Вернее, Степа в лучах солнца вдруг показалась такой какой-то… да и вообще она вся такая… как бы это понятнее объяснить. И косичка ее. И фартучек такой белый. Да и она такая. Такая. Как это сказать-то вообще?

Я пробурчал что-то позорно невразумительное.

– Втюрился? – беспощадно спросил Шемик.

– Сам ты втюрился, – огрызнулся я. Подозрение, что мальчику нравится какая-то девочка, бросало несмываемый позор на много классов вперед. А любовь так и вообще считалась предательством нашего юно-мужского братства. Влюбиться нельзя было даже в красивую героиню фильма. Не то что в одноклассницу.

– Не дрейфь, никому не скажу.

– Чего придумал-то? – пытался я оправдаться. Все было бесполезно. Шемик хитро подмигнул. Дескать, тайна эта умрет со мной. А потом добавил, что в таком деле нужно действовать смело, как неуловимые мстители.

– В каком деле? – наивно спросил я.

– В том самом! – сказал Шемик и опять подмигнул. – Ждать нечего, пойдем в атаку.

– В атаку? – переспросил я, чувствуя, как желудок вздрагивает.

– В кино пригласи ее. Или на детский спектакль. Дядь Валера вас пропустит…

Мой папа, конечно, провел бы меня на любой спектакль с любым количеством девочек. Но я только представил, как подхожу и приглашаю ее, а тут полкласса смотрит, а потом она с девочками начинает хихикать. Нет, лучше смерть в застенках боливийских палачей.

Я сказал Шемику, что этого не будет никогда. Друг согласился: кино да театры – это слишком. Надо начать с малого. План был простой: на перемене, когда Степа присматривает за порядком среди бесящихся одноклассников, на всей скорости пробежать мимо нее и дернуть за косу. В целом идея понравилась. Скорости мне хватит с лихвой.

– Сколько дергать? – спросил я.

– Сколько надо, – ответил Шмик. – Пока не поймет.

Мысль показалась нам логичной. Чего тут непонятно: дернули тебя за косу – значит, серьезная причина. Понимать надо.

Первая атака удалась. Я разогнался и на полной скорости дернул мирно висящую косу. От неожиданности Степа еле удержалась на ногах. А когда поймала равновесие, кинулась за мной. Но догнать более легкого меня не смогла. После звонка на урок я выждал, чтобы она села за парту, и проскользнул на свое место. Степа обернулась и показала кулак, чем пронзила мое сердце до глубины аорты.

– Все идет отлично, – доложил Шемик. – На следующей перемене продолжим.

Еле дотерпев урок, я собрал силы для второго захода. Степу я заметил в конце коридора. Как раз дистанция, чтобы набрать победное ускорение. Я прицелился и побежал, уверенный в превосходстве в скорости, вооружении и маневренности своего истребителя… то есть меня. Победа была близка. Я уже протянул руку. Но тут Степа резко повернулась и подставила подножку. На маневр меня не хватило. С размаху я полетел на пол и уткнулся носом в паркет. Удар был внушительным, больно было по-настоящему. Я не смог сразу подняться. Помогла Степа. Взяв мое ухо железным капканом, потянула и хорошенько встряхнула. Оглушенный, во всех смыслах, я ничего не мог поделать. Было больно до слез. Но плакать нельзя. Я держался до последнего. Степа выпустила мое багровое ухо и предупредила, что еще раз – и окажусь у директора. От окончательного разгрома спас звонок.

Шемик переживал мое поражение как свое. Но потребовал не терять духа. Что было трудновато: ухо дергало и горело. Шемик утешал и взывал к нашим будущим испытаниям: ухо – ерунда! Как будет трудно, когда будем в окопах держать оборону против юаровских расистов! Плечо друга бесценно и в мирной жизни.

– Надо зайти с фланга, – сказал Шемик, задумчиво разглядывая пустую тетрадку, где должны были решаться примеры по арифметике. – Ты должен стать героем в ее глазах.

– Это как же? – спросил я, не желая потерять второе ухо.

И Шемик объяснил. Идея показалась правильной.

А дело вот в чем. Партия и правительство настолько заботились о подрастающем поколении, что после третьего урока нас поили молоком. В класс заезжала тележка с рядами двухлитровых бутылок, из которых наша классная разливала молоко в граненые стаканы. Никто не отказывался. Молоко было вкуснейшее. Потому что ледяное. Не знаю, в каком холодильнике его держали, но ничего более холодного я не пробовал в своей жизни. Наши мамы требовали молоко это пить только по глоточку. Все в классе пили по глоточку, хотя и дразнили друг друга. Не потому, что были такие послушные дети: никому не хотелось слечь с горлом. А жертвы молоко собирало регулярно.

Настал мой час. Взяв ледяной стакан и оставшись у тележки так, чтобы видел весь класс, особенно она, я выпил залпом, как Бондарчук в фашистском концлагере налитую врагами водку. Горло прожгло до макушки. Я вытер рот рукавом, как полагается советскому солдату, и сказал замершей учительнице: «После первой не закусываю».

И слег на две недели с жуткой ангиной.

Результат был ошеломительный. Я завоевал авторитет в классе. Меня зауважали одноклассники. Многие девочки шушукались про меня. Но только не она. Степа не поняла, ради кого был совершен подвиг. Как будто его не было. Даже не заметила вообще. Да что же такое!

Шемик был удивлен не меньше моего. Сдаваться не будем, так сказал он. Две попытки – это ерунда. Вот Мересьев сколько учился ходить без ног?

– Используем массированный удар, – сказал он, затирая в дневнике очередную двойку. – Надо ее ошеломить.

Не двойку, конечно, Степу. Подозревая, что мне будет предложено, я отказался выпить всю бутылку ледяного молока залпом. Но план Шемика оказался куда более тонким. Он мне понравился.

Надо сказать, что набор стандартных знаков внимания советского мальчика включал в себя: обливание водой из прыскалки, прилепление на спину растаявшего мороженого, макание косички в чернила, натирание мелом парты. Если не считать закладку дохлой крысы в портфель. Все это интересно, но рискованно: можно было получить сдачи. Девочки наши не церемонились, они ведь тоже любили смотреть фильмы про войну. А все эти «сю-сю» с поцелуями их занимали только в кино, да и то на каникулах. Трудно представить, чем ответит Степа, если за невинный дерг косички я чуть не лишился уха. Именно эту особенность моей… ну, ладно, просто Степы, учитывал план Шемика.

После уроков мы заняли огневую позицию на верхнем этаже у окна. Как раз над аркой, мимо которой нельзя пройти, чтобы не выйти из школы. И войти тоже. В качестве поражающего снаряда была изготовлена и донесена из мальчикового туалета бумажная бомбочка (все помнят, как это выглядит?) с яично-водяной смесью. Бумага тетрадки в клеточку держала воду на честном слове. Шемик предлагал чернильно-водяную, но мне не хватило духу: это уж оружие массового поражения.

Бомбочка пристроилась на краю подоконника. Шемик занял позицию наводчика в соседнем, угловом окне, стараясь выглядывать незаметно.

– Приготовились… – скомандовал он.

Я держал бомбочку на весу.

– Ждать. Ждать. Сейчас. Огонь!

И я раскрыл ладони. Бомбочка ухнула вниз. Мы присели под окнами. Прошло несколько мгновений тишины, совсем не семнадцать, как раздался сочный чпок, за которым последовал душераздирающий вопль. Так Степа кричать не умела. Голос явно взрослый. То есть женский. Мужчины так визжать не умеют. Шемик опасливо выглянул и прижался к подоконнику.

– Сматываем удочки, быстро! – сказал он и побежал, пригибаясь, как будто по окнам велся прицельный огонь. Что-то подсказало мне, что операция прошла не слишком удачно. И я побежал за ним.

Интуиция не обманула. Отсутствие учебных стрельб из водяных бомбочек, ветер, дрожание рук и просто случайность направили снаряд чуть мимо Степы. Нет, бомбочка попала. Только не в нее, а в ее… маму.

На следующий день я прошел через то, через что проходит пленный партизан разбитого отряда. Не буду описывать разговор с классной, пытку у директора, взгляды девочек класса и упреки Степиной мамы, которая не поленилась прийти в школу, чтобы рассказать все, что думает о хулиганах. Дел у нее дома, что ли, нет? В общем, дома я предъявил дневник с кровавой раной, пересекавшей страницу поперек росчерком: «Срочно прошу прибыть в школу. ЧП». И подпись нашей классной.

Мама, боявшаяся услышать о дражайшем чаде равно как плохое, так и хорошее, отказалась идти. Отдуваться пришлось папе. Все равно он до сих пор отдувался на родительских собраниях. Семейный расчет был прост и коварен: папа, немного известный в нашем городке, был, так сказать, фигурой малоприкасаемой. То есть ругаемой. За все, что вытворяло его чадо, особенно в учебе, ему в лучшем случае деликатно намекали: дескать, у такого уважаемого интеллигентного человека сын – законченный оболтус.

Я ждал папиного возвращения с некоторой опаской: вдруг он сдержит многолетнее обещание познакомить меня с ремнем. Папа вернулся молчаливым.

– Что он наделал? – спросила мама так, как спрашивали в наших фильмах пришедшего мужа, чтобы услышать реплику: «Война!»

– Растет ребенок, – ответил папа.

– И это все, что ты можешь сказать? – Мама вообще не приветствовала папин либерализм в воспитании меня. Если честно, на дух его не переносила.

– Потом объясню.

Это означало «когда он ляжет спать». В целом такой результат меня вполне устраивал. Могло быть хуже. Ремень остался в шкафу. И Шемика я не сдал. Ни родителям, ни директору.

Хуже было другое: Степа даже взгляд не бросила в мою сторону. Как будто меня не было. На переменке нарочно отворачивалась. Игнорировала (нет, такого слова я тогда не знал), делала вид, как будто меня нет совсем. Пустое место. Дырка от бублика. Воронка от бомбы. Очень обидно.

– Ну и что теперь делать? – спросил я.

Шемик не показывал виду, что идеи у него закончились. Ну не целовать же ее в щеку при всех.

– Эх, все равно пропадать! – Мой друг отчаянно махнул рукой. – Приглашу ее к себе на день рождения. Там и помиритесь.

Я не верил собственным ушам: Степу? На день рождения?!! Это подвиг посильнее, чем идти со связкой гранат на танк.

– Ты серьезно? – Я не мог поверить, что Шемик способен ради меня на такое.

– А что делать?

Я по-братски ткнул его кулаком в плечо.

Трудно поверить, но в нашем городке, стоящем на западном крае советской империи, день рождения ребенка был великим счастьем для тебя и разрушительным для семейного бюджета. Родители накрывали столы, выставлялось все лучшее, весь сбереженный дефицит, сначала праздновали дети, потом взрослые. Целый день один нескончаемый праздник. Но попасть на день рождения могли только близкие друзья. А не так чтоб кого ни попадя звать с улицы…

И вот день этот настал. Мама отгладила меня везде, где могла, папа вручил подарок для Шемика и выставил за дверь. В третьем классе ребенок уже взрослый, сам дойдет по городу, а не за ручку с мамой. И я пошел. Чем дальше, тем хуже гнулись мои ноги. По весенней теплыни мне было холодно, пробирал озноб.

Цветы, которые мама вручила мне для тети Кшиси, я чуть было не подарил Шемику, чем привел его в изумление. Но ошибку быстро исправили. У его родителей была роскошная квартира простых тружеников торговли: четыре комнаты в старом польском доме. И друзей набралось полным-полно. После церемонной суеты вручения подарков под присмотром тети Кшиси детей посадили за сладкий стол, налили газировки и оставили одних. Степа сидела на дальнем конце стола, я старательно не смотрел на нее.

Съев по куску вкуснейшего вафельного торта, который испекла тетя Кшися, гости захотели играть, благо у Шемика было много игрушек, которые не продавались в магазинах. Степа не обращала на меня никакого внимания. Я старался не выделяться: не разбил фужер и даже не уронил тарелку.

Среди общей суеты я потерял из виду Шемика, он куда-то делся. И Степы я что-то не замечал. С другими гостями играть я не мог, мне было не до того. И я пошел бродить по квартире, которую знал не хуже своей.

Дверь комнаты Шемика (у него была своя комната – ого!) была неплотно прикрыта. Не думая ни о чем, я заглянул в щелку. И тут расписные небеса моего детства посыпались осколками.

То, что я видел только в кино, случилось предо мною. Четыре танкиста и собака назвали это: «Zdrada». Партизаны Ковпака: «Зрада». В наших в окопах – измена. Как ни скажи на трех языках нашего городка, выходит одинаково: предательство. Шемик совершил ужасное, чему не могло быть прощения. Он показывал ей – Степе, кому же еще – самое священное, что было у каждого мальчишки: коробку с индейцами. Предательство только начни – уже не остановить. Шемик вытащил самого лучшего, Винету, которого я много раз просил у него выменять на что угодно, а он не соглашался. У меня на глазах Шемик отдал Винету ей. Вот так просто. Как подарок. Степа со счастливым румянцем улыбалась. Ему. Она взяла индейца. И тут случилось непоправимое. Степа поцеловала его… Конечно, в щеку. Мы были чистые советские дети.

Это была катастрофа. Разгром. Я потерял ее. И друга. Сразу обоих. Я больше не мог оставаться у него в гостях. Потому что советскому мальчику некрасиво плакать. А я, кажется, готов был намочить щеки. Или того хуже: штаны. Шемик убил нашу дружбу. И не только дружбу. Наверно, он сам втайне втюрился в Степу. Или позавидовал мне. Какая разница.

Я брел домой, сжимал кулаки, представляя Шемика в фашистской форме и как мы его расстреливаем. Я еще не знал, что любовь и предательство порой оборачиваются друг дружкой. Тяжело, когда любовь первая. Потом – нормально.

С Шемиком мы больше не общались. Я пересел за другую парту. Вскоре он перешел в другой класс, потом в другую школу, а потом уехал с родителями в Канаду.

Степу я перестал замечать. Вернее, прозрел и увидел, какая она толстая, как топорщится на животе фартук, какие у нее грубые ноги в чулках, и вообще – противная отличница. А через два класса об этой истории не помнил никто. Лично я постарался забыть ее, задвинув в памяти как можно глубже.

Я так и не понял, зачем нужны девчонки.

P.S. Одно тревожит меня в этой давней истории с каждым годом все больше. Как же мне объяснить самой лучшей девчонке на свете, моей дочке, когда придет время, одну заветную тайну. Тайну о том, что все мальчишки – непроходимые дураки. Да-да. И в целом, и в частности, и вообще. Особенно когда их стукнет по затылку первая любовь. И когда десятая. И когда – …дцатая. В любом возрасте. Неполовозрелые – особенно! Но и зрелые не лучше. Разве не так?

Рыжая Шкурка

Сказка для хороших девочек не о том

Не знаешь эту сказку?

Ну так вот.

Однажды, давным-давно, не так, чтобы очень, жила-была себе Рыжая Шкурка…

Ой нет, не так. Надо по-другому. Расскажу про неё.

Аньку считали дурой. Особенно подруги. Мама говорила, что она далеко пойдёт. Потому что рыжая.

Из городка нашего уходить надо далеко. А если близко – воротишься. Вернуться хуже, чем остаться. Как выиграть в лотерею и билет потерять. Всю жизнь до конца себе не простишь.

Анька знала, что у неё всё будет по-другому. Только её никто не слушал. Смеялись между собой, а часто открыто. Говорю же, за дурочку держали.

Подруги умные себе жизнь потихоньку стелили на будущее, парней высматривали, отбивали друг у друга, какая уже и залетела удачно. А она в фантазиях пребывала, ни о чём себе не думала. Только рассказывала, как уедет и завоюет мир талантом. Как будто нужен миру талант. Но Анька не унималась, упрямая дура. Дескать, жизнь у неё начнётся всем на зависть, потому что артистическая. Артистки живут припеваючи.

Слушали её, слушали, за дуру держали, но завидовали. А вдруг. Что, если вдруг? Вот вдруг, и всё? У нас завидовать умели. Чего доброго нет, а в этом мастеров наберётся.

Анька назло сказки плела, какая она счастливая и гордая будет, вся в мехах и брильянтах, держись, чтоб не ослепнуть, со всех экранов блистать в главных ролях. И все мировые призы, ну, Оскары там всякие, ветви золотые пальмовые, у её ног валяться будут и даже умолять, чтобы согласилась их поднять. Про мужа богатого или знаменитого говорить нечего, это уж само в руки приплывёт, куда от них деваться. Только на родину после того, как слава и деньги на неё упадут, она уж ни ногой. Подарков не привезёт, не позвонит даже, подружки могут не рассчитывать. Пусть в своих тазах и пелёнках потопнут и локти себе обгрызут, какую звезду в юности пропустили, а ведь могли бы… Одну маму в большое счастье потом возьмёт. Когда на всех с высоты деньгами бессовестно сорить будет и славой ослеплять.

Народ наш добрый, но злой, слушал басни эти, у виска пальцем крутил, а в темноте душ мучался: вдруг у шальной девки всё выйдет, так, может, заранее приготовиться, глядишь, польза случится. Потому Аньку на всякий случай не трогали, хоть у подружек руки чесались. Так что ходила она гордая, не битая, даже пальто не порезали, не то что глаз синяком украсить. Вдруг потом со свету сживёт? От этих звёзд всего можно ожидать.

Парни Аньку обходили по десятому кругу. Никого она к себе не подпускала. Не того поля ягоды, чтобы об них ручки марать. Сухим поцелуем не баловала за расписанный асфальт на 8 Марта. Строго держала на расстоянии. И тех, кто попроще, и первого красавца. Этого каждая подружка себе бы оторвала, недаром у его папаши ларёк.

Какая разница, как его зовут? Исчез в тумане прошлого.

Мало, что Аньку в дуру зачислили, так шептали, что у неё ледяное сердце, никого, кроме себя, драгоценной крали, не любит. Такие вот плоды воспитания. Что было чистой неправдой. Анька любила маму больше себя. Слушала её как своё сердце.

Мама Аньку не баловала, не было таких средств, больше держала в строгости. Злу не учила, а учила, что от природы и своей кровушки наградила доченьку талантами непомерными. Только этого мало. Талант в рот не положишь и на хлеб не намажешь. Таланту надо продираться. Добиваться своего и никогда не отступать. Хоть тресни, хоть лопни, а не смей прогибаться под жизнь. Тогда ждут тебя икра в шампанском под фейерверком радуги.

Мама жизнь прожила как все, а дочке хотела только лучшее. Верила в то, что говорила. А когда веришь, это сила непобедимая. Анька слушала и на ус мотала, хоть уса у неё не было. Зачем ей ус? У нее волос рыжий в колечко.

Что слушала, намотала крепко. Поверила так, что никому с места не сдвинуть. Пропиталась окончательно. А чтобы сказка случилась в яви, оставалось немножко потерпеть. Отсидеть последние классы и экзамены сбросить.

Вот только под школьный звонок директор выдал аттестат, Анька тут же и подхватила чемоданчик. Мама собрала ей на дорожку что пригодится и немножко денег, сколько спрятала на чёрный день. Крепко обняла, как навсегда прощалась, долго наставляла на дорожку: не забывать, что между ними столько раз было говорено. Особо беречь то, что потерять легко, а не воротишь, не смотреть на подружек, кому от этого счастье привалило. Анька заветы обещала блюсти строго, плакала и просила дождаться дочь богатую, счастливую и знаменитую. И кинулась на вокзал. Чтобы успеть на поезд, который увозил её в даль ясную. Много таких, как она, ехало. Уж как водится. За счастьем всяк горазд за три моря тащиться, пока шею не сломит.

Что, не так разве? На себя посмотри…

Нет, на самолет денег не было. Не летают от нас самолеты. Далеко и незачем.

Долго ли, коротко ли, приехала Анька в столицу. Вышла, осмотрелась. Народ кругом бежит, энергия из земли бьёт, ветер счастья играет в волосах. Рыжие её локоны роскошные дерзко теребит. Вдохнула Анька воздух столицы, пьянящий всем возможным и невозможным, воздух сладкий и терпкий, как мёд. И почувствовала каждой клеточкой своего сердца, что будет у неё всё, о чем мечтала, и даже больше. Не зря мама столько сил положила. Праздник, жди, идут к тебе!

Анька пошла уверенно. Чего ей бояться?

Так вот оно и началось. Как по маслу, лучше не придумаешь. Словно и быть по-другому не могло.

Нашлись дальние родственники, чего в столице только не найдёшь. Родственники были добрыми, старыми, бездетными. То, что надо девушке с поезда дальнего следования. Анька получила в бесплатное пользование комнату, завтраки и ужины включены, ванной с чистыми полотенцами пользуйся, хоть залейся. Старикам – развлечение, у неё стартовая площадка. Высоко взлететь наметила, ракета. Пожирал запасы маминых копеек только городской транспорт.

Театральный институт Анька не выбирала, какая разница, где сверкать. Наметила в первый попавшийся. Главное, от метро недалеко. И пошла на первый тур.

Первый тур, как известно каждой девочке и мальчику, что спят и видят проснуться знаменитым, всё равно как большое сито. Чтоб лишний мусор не мешал мастеру курса заметить истинные брильянты. Поток просеивают ассистенты. Анька таких мелочей не знала. Она не знала ничего. Ни стишок, ни песенку, ни отрывок в прозе. Ни танец народов мира. Когда предстала перед комиссией, радостная и ждущая, комиссия спросила: чем удивлять будет? Анька не нашла в памяти другого, как рассказать мамину сказку. Мама на ночь рассказывала. Каждый день.

Ну, так вот.

Рыжая Шкурка была умной и хитрой, всех кур перетаскала. Долго ли, коротко ли, крестьянам это надоело. Решили они её изловить. Придумали силки хитрые, из которых нет спасения. И поставили как следует. Вот пришла Рыжая Шкурка за курочками и не заметила силков. Глядь – хвостик попался. Рвала-рвала, не отпускают силки. Видит Рыжая Шкурка, что конец ей пришёл, и говорит: «Лучше хвостик, чем Шурка!» Взяла и отгрызла себе хвостик. И была такова. Приходят утром крестьяне, а в силках рыжий хвостик. Осерчали пуще прежнего. И позвали кузнеца сколотить ловкий капкан.

Тут Аньку остановило «спасибо», иди, жди результаты. Анька пошла ждать. Как дура. Хоть бы поволновалась. Ушла недалеко. Во дворе нагнал молодой человек художественного вида. Анька хотела отшить его строгостью, но молодой человек оказался ассистентом мастера курса. То есть не последний человек для будущего счастья, хоть молодой. Выразил он восторг природному таланту и честно подсказал: на этом выехать можно только раз. На второй тур надо быть подкованной. Талант талантом, но правила никто не отменял. А Аня вписывается в курс. Он это наверняка видит. Если будет стараться, хоть немножко. Ассистент… да какая разница, как его зовут, дал совет, что читать на втором туре, чтобы глянуться мастеру. Анька обещала исправиться, но телефончик не дала. Не заслужил. Мелковат.

Вышло, как ассистент обещал. Анька нашла свою фамилию в списке второго тура. Ждать осталось недолго. Только выучить отрывок.

Вот пришёл день. В той же зале, за тем же столом сидел Мастер с большой буквы. Как живой сошёл с экрана. Анька ничего не боялась. Читала как дышала. Мастеру самородок понравился: девочка не умеет ничего, талантом отмечено лицо и фигура, волос жгучий, под стать характеру, провинциальная органика плещет через край, будет что огранить… Огранкой юных талантов Мастер любил заняться лично на даче. На что смотрели сквозь пальцы.

Второй тур пролетел перышком. Анька глянула в заветный список счастливцев, прорвавшихся к заветной черте. Увидела свою фамилию. Кое-то уже закреплял дружбу, предвкушая актёрское братство. От этого Анька держалась в стороне. Как полагается звезде. А тут ещё верный ассистент, потухший и скромный, передал личное пожелание Мастера, что прочитать. Незаметно сунул томик с закладкой и отчеркнутым монологом Джульетты.

Настал третий тур. Главное испытание в юной жизни. Порог, за которым всё или ничего. Рубеж между прошлым и будущим. Только не для Аньки. Она-то знала: формальность, ненужная, глупая, но необходимая. Будет что вспомнить в интервью.

Мастер за столом сидит добрый, кивает ей положительно, водичку с газом попивает. Комиссия не отстает: любуется абитуриенткой. Да и кому на ум пойдёт поперёк воли Мастера перечить.

Анька встала прямо, улыбается, по коже ветерок счастья шелестит, иголочками покалывает. Удовольствие одно, сказка. Только начала она: «Приди же, ночь, приди, Ромео», как перед ней вспыхнуло солнце, да такое яркое, что залило светом и комнату, и Аньку, и Мастера, и ассистента, что на табурете в углу печалился. Анька не испугалась, а упала в свет, мягкий, теплый, упругий. Так хорошо, так чисто и спокойно, ничего не надо больше. Не знала, что такое бывает.

И потухло. Анька увидела потолок и врача. Шевельнуться не может, руки и ноги кто-то держит. Во рту что-то торчит, языком не шевельнуть. Врач изо рта кляп вынул, спрашивает: часто с ней такое? Анька понять не может: что часто? Врач снова: в больницу поедете? Анька сердится: какая больница, третий тур же. Врач и говорит: про тур забыть, и про театр, и про кино с сериалами. С таким диагнозом себя надо беречь, жить тихонько, иначе добром не кончится. Анька упрямится: да какой ещё диагноз? Кроме насморка ничем не болела. Врач объяснил. Анька не поверила. Возражала, спорила, доказывала. Только все напрасно. Деваться некуда.

В больницу она не поехала.

Заметила в коридоре ассистента – и к нему. Он от неё глазами виляет, как неродной. Анька нагнала, объясняет: ей надо с Мастером потолковать с глазу на глаз, глупая чушь вышла, где его найти? Ассистент тут и отрезал: лучше домой возвращаться, она не прошла, всё кончилось. На следующий год тоже. И через год. И через-через год. В этом институте ей больше делать нечего. Никогда. Мастер её знать не хочет, не то что на курс брать. И никто с таким дефектом натуры в актрисы не возьмёт. Нет дураков. Зачем врала и молчала, что припадками страдает? Нет у него времени глупые разговоры плести. Счастья – и прощай.

Вышла Анька на улицу, тряхнула головой. Мозги вроде на месте, только гудят, и подташнивает. Вот какая внезапная ерунда приключилась. Пряталась до срока. И мама ничего не знала. А говорить ей нельзя.

Огляделась Анька, кто из ближних поможет. Кругом машины шныряют, люди по делам гуляют – Москва, одним словом, не просто так. А ей что делать, кто бы сказал. Счастье славы скукожилось сдутым шариком.

Слезы лить Анька не умела, бросилась по приёмным комиссиям заявления подавать. Во все театральные, какие нашлись. Только поздно. Везде третий тур начался, кое-где кончился. Так, что, девушка, до следующего года. Кстати, как ваша фамилия? Анька назвалась, не таясь. Комиссия в компьютер заглянула и спрашивают: это не с вами такое было, что… Анька отвечать не стала, выбежала вон. Пришла слава, какую не звали. Не отвяжется. Социальные сети, попала рыбка – не вырваться.

Вернулась Анька поздно, старики радуются: как успехи? Она улыбается: всё отлично. Её поздравляют, к обеду праздничному зовут. Тут мама звонит: прошла туры? Аньке духу не хватило расплакаться. Обрадовала: осталась ерунда, сочинение по русскому. Как семечки, не зря домашки писала. Мама поздравила и трубку положила. Аньке хоть вешайся. Никогда – значит никогда. И нигде. Про неё уже в каждом театральном знают, галочку поставили. Дальше первого тура не пройдёт, хоть залейся талантом. Кому нужны проблемы? Никому не нужны. Ни через год. Ни потом. Правильно, никогда.

Это все. Совсем всё. Конец, занавес. Вернуться нельзя – и остаться нельзя. Деться ей некуда. Это же Москва, куда тут денешься. Анька решила: поужинает для отвода глаз, старики спать лягут, она напьётся таблеток, чтоб больно не было, и не её проблема, что там дальше. Маму жалко, но так стыдно, что пусть лучше поплачет, чем правду узнает. Трагическая гибель юной актрисы. Может, в местной газете заметку с её портретом напишут. Жаль, Анька уже не узнает. И подружки заплачут. И то – вряд ли. У них своих проблем полные тазы.

Представила Анька личики подружек: ни слезинки, довольные, ухмыляются. Долеталась, птичка. Они знали же, что так будет.

Такая Аньку злость взяла: что же это, на их улицах праздник, а мама от стыда сгорит? Не будет им такого удовольствия. Сдохнет в этой Москве, но своего добьётся. Как там, в маминой сказке?

«Дёрнулась Рыжая Шкурка, туда-сюда, не пускает капкан. Совсем ей погибать. Тут она и говорит: “Лучше хвостик, чем Шкурка!” Повернулась, отгрызла хвост. И наутёк».

Анька смахнула слезу. И пошла ужинать в улыбке. Когда старики угомонились, подобралась к буфету, не скрипнув, выудила конвертик потаённый. Давно его приметила. А в нем плотная стопка купюр. Нечего им без дела лежать. Теперь как раз пригодятся. Старикам от них никакой пользы, а у неё дело всей жизни.

Наутро Анька первым делом отправилась в салон. Вышла из него другим человеком, то есть блондинкой с прямыми волосами. Просто глаз не оторвать. Пропали рыжие кудри, как не бывало. Даже старики её не узнали, когда вернулась с модными пакетами одёжки. У Аньки ответ готов: она теперь актриса, полагается яркость.

Ты не спешишь?

Ну, как знаешь. Мне торопиться некуда.

Анька простой расчёт вывела: раз актрисой не быть, остаётся богатство. А где богатство, там богатый муж. А богатый муж выбирает блондинок. Ничего личного, маму от позора спасать надо. Оставалось уточнить, где водятся богатые мужья. За это Анька взялась серьёзно. К дорогому клубу подъехала не просто на такси, на чём надо подъехала, не зря журналы про звёзд читала. Охрана перед роскошной блондинкой цепочку опустила. Анька фейс-контроль прошла и не заметила.

Внутри тоже весело: темнота в лучах лазера, девочки у шестов извиваются. От грохота себя не слышно, Анька даже бармена не услышала. Только кивнула. Он ей фужер разноцветной жидкости подкатил. Ничего так, вкусно. Нос щиплет. А вокруг полным полно богатых мужей. Кто их знает, кто тут чей ещё не муж. Не понять.

Гадать Аньке не пришлось. Всё само шло в руки. Раз слава оказалась сукой, так хоть богатство будет послушной девочкой. Это что-то такое в Анькиной голове проскочило, видно, коктейль креплёный. Ну, ничего, тут она не оплошает.

…Когда он ей улыбнулся и что-то заговорил, Анька разобрать не могла, но быстро оценила: подходит на богатого мужа из Москвы. Вот такой вот её подружкам никогда не светит. А ей – по зубам. Мужчина что-то приятное говорит, она только кивает. Вроде предложил поехать в тихое место. Чего же нет? Она согласилась. Он за её коктейль заплатил.

Хорошая у него была машина. Анька такие в кино видела. Кожа сидений пахнет настоящей жизнью. Стекла сами поднимаются, не выпрыгнешь.

Незачем тебе его имя знать.

Анька смогла забыть накрепко.

Она тот вечер из памяти начисто вычеркнула. Как будто не было. Ничего. Вернулась в квартиру под утро на метро. Долго стояла под душем. Струйки по носу стукали, как заслужила. Старики ни о чём не спросили: жизнь актёрская такая штука. Анька спать не могла. Сидела на кровати и в стену смотрела. Стена стеной. Сколько ни смотри.

Она ещё немного верила, что он позвонит. На то ведь надежда, чтобы верить. До самого вечера верила. А потом перестала. Чего ждать, когда ждать некого.

Урок Анька заучила. Накрепко. Недаром теперь блондинка. Только без пользы. Каждый новый раз так себе повторяла. И на следующий тоже. Пока не надоело учиться. Однообразно слишком.

К декабрю богатый муж растаял призраком. Окончательно. А ведь казалось – вот он, совсем рядом. Чистая победа блондинки нокаутом. Сразу можно маме всё рассказать. Она бы пожурила, но ведь главное – счастье. И счастье было бы в руках. Но нет, такое оно, скользкое. Выскользнуло, как не было. В чём тут дело?

Приходилось «поздно возвращаться домой с лекций», маме рассказывать, как дела на курсе и когда её имя уже будет на афишах всей Москвы. Тоскливо, но терпимо. Пока не припёрло.

В заговоры и проклятия Анька не верила, но тут пошатнулась. Нашла по красивому объявлению гадалку, пришла на святки, отдала из поредевших купюрок конверта столько, сколько та спросила. Тут Аньке глаз правды и открыли: масть у неё не та. Нельзя ей в блондинках ходить. Всё мимо проскочит. Во всём волос белый виноват. Погибель для неё, да и только. Анька честно поверила. Самой так казалось. Как глянет в зеркало – не то что-то. Ворожея тёмных сил запретила ей в рыжую вернуться. Тоже, говорит, не её масть. А жалко. Так хотелось снова распустить рыжие колечки на ветру. Может, всё бы и наладилось. Но нельзя.

Нельзя так нельзя. На остатки средств Анька пошла в салон. И обернулась брюнеткой. Черной, как ночь хищной птицы. Да вот только старики конверт заветный потеряли и никак найти не могли. На Аньку не грешили, но холодок пробежал. Терпели, терпели, пока не намекнули вежливо: студентке пора перебираться в общежитие. Там веселей, молодежь, и двух пенсий на троих не хватает. Анечка всегда желанный гость, если не часто, по большим праздникам.

Что тут поделать? Совсем нельзя маме правду сказать. Она денег присылала немного, сколько могла, к студенческой стипендии. Анька обдумала разное. Даже кончить старичков одним махом, в снегу закопать. Квартира московская вся её будет. Кому они нужны, кто их хватится? Жаль, дедок словно почуял, был настороже. Нож кухонный под рукой держал. Если что, без боя не сдастся. Злодейство, не из пьесы, настоящее, духу у Аньки не хватало.

Собрала Анька вещички, откланялась, пожелав старичкам долгих лет счастья, и особенно умереть в один день, чтоб сгнили в своей берлоге.

Тут чёрный волос выручать начал: подвернулся вариант с жильём. Недалеко, полчаса на электричке. Зато дёшево. Как раз за полкомнаты на первый месяц хватило. Анька поверила, что у неё всё получится. Сразу надо было в брюнетки залезть. Может, на собственной яхте уже б загорала. Нечего жалеть. Работу искать надо.

Опять вышла ей удача. В бесплатной газетёнке объявление бросилось: для съёмок сериала требуются девушки модельной внешности. Анька телефон набрала, вопросы задала. В самом деле – чудо. И гонорар хороший, и съёмки на год вперёд гарантированы. Она и поехала, не раздумывая.

Павильон засунули в старый дом под снос. Анька еле нашла. Встретили её хорошо, сразу режиссер. Осмотрел, говорит: годится на главную роль. Анька обрадовалась, хотела узнать, когда съёмки. Съёмки немедленно. Приглашают её пройти. Там большая кровать и никакой мебели. Анька сценарий просит почитать. Ей говорят: некогда читать, раздевайся. Анька с испугу не убежала сразу. А когда побежала, поздно было. Схватили. И держали крепко. Трое или четверо, она не помнила. Кричать она не могла, горло сдавили, только слёзы лились. Анька губу закусила, чтоб терпеть до конца. Только терпеть не пришлось. В глазах знакомое солнце блеснуло, и тепло, и покой, и лёгкость пришли. Глубоко нырнула.

…Пришла Анька в себя. Глаза тихонько приоткрыла. Про неё забыли, спиной повернулись. Обсуждают, что с девкой делать. А делать ничего не пришлось. Анька дотянулась до штатива с камерой, а дальше само пошло. Такое у неё настроение случилось, чтоб за всё, за всё, за всё рассчитаться сполна. И рассчиталась.

Когда полиция приехала, трое в собственных лужах плавали, а четвёртый под кровать забился, тоже не жилец. Аньку с пеной на губах взяли бережно, она сама руки подставила.

Дальше как полагается. Сам понимаешь.

На суде мама сидела белая как статуя. Аньке без сожаления впаяли два года, да и то смягчающим обстоятельством болезнь пошла, адвокат постарался. Аньку в колонию отправили. Адвокат обещал, что через год по досрочному выйдет, но мама не пережила. Не смогла с таким ярмом жить. В городке ей всё припомнили. Аньку проститься с мамой не отпустили. Она рвалась-рвалась и перестала.

Потом её два раза из петли вынимали, в больничке вены зашивали, резалась глубоко, надёжно. Ну и выпустили от греха подальше, как адвокат обещал. Напоследок подстриглась она под бокс, чтобы ёжик рыжий торчал. Волосы были ей теперь без надобности.

Анька в городок вернулась, чтобы у маминой оградки прощения попросить, всё равно плакать не могла. И сразу назад, в Москву. Как зачем? Здесь дома высокие. Видишь, как отсюда видно, какой вид открывается, и ветер чистый. В нашем городке таких высоток нет.

Понравилась тебе моя история? Наслушался досыта? Ну и что теперь делать будешь? Как меня спасать начнёшь? Скользну – за волосы не ухватишь. Да и незачем меня спасать. Ошибка это. Вон сколько внизу камер собралось. Ждут, когда прыгну. Всё-таки стану звездой экрана, и мама не увидит.

Ой, я же тебе главного не рассказала в маминой сказке. Ну, слушай напоследок.

Порешили крестьяне, что всё равно доберутся до Рыжей Шкурки. Пошли на хитрость: вымазали дёгтем весь курятник. И дверцу открыли. Вот пришла ночь. Рыжая Шкурка голоднющая, худющая, из последних сил добралась до деревни. Видит – а куртяник-то запереть забыли. Как тут устоять? Рыжая Шкурка и кинулась. Как кинулась, так и прилипла. Да не лапками, а всей шкуркой. Крепко дёготь держит. Куры закудахтали, в домах огни зажигаются. Теперь точно погибать. Вздохнула она и говорит: «Лучше шкурка, чем жизнь». Взяла и выпрыгнула из рыжей шкурки. И была такова. Прибегают крестьяне с факелами, а в дёготь рыжая шкурка влипла. Только пусто. Обманула, воровка.

Тут и сказочке конец, и истории моей. Молодец, что выслушал. Что, психолог эмчээсный, спасатель тренированный, интересно? Всё понял? Думаешь, выговорилась и полегчало? Передумаю? Как бы не так, милый.

Ты не кивай умными очками, я ведь тебя насквозь вижу. Не ты мне, а я тебе тут, на краю крыши, зубы заговаривала. Понял? То-то же… Замёрз, бедный. Иди к жене и детям, заждались тебя. Нету? Ничего, молодой, срастётся. Уходи, свою работу сделал, спасибо тебе. Мне одной напоследок надо побыть. Кто его знает, что там будет? Может, и словом обмолвиться не с кем.

Эй, ты чего… Ты чего придумал… А ну, кышь! Убери руки, говорю…

Отойди.

Не подходи.

Не приближайся. Я ведь прыгну… Честное слово – прыгну.

Приёмчики твои не помогут.

Не подходи, кому сказала… Пожалуйста, не подходи… Ну зачем тебе… Твой грех будет, если что… Вот, у меня нога соскользнула…

Ой… Что это… Зараза… Уцепиться… Падаю… Я не хочу…

Держи, держи меня!!!

Мамааааа

…

Знаешь, чем сказка кончилась?

А вот чем. Моя мама мне так рассказывала.

Через год крестьянских кур всех передушили. Уж ломали-ломали селяне голову, откуда такая напасть. Пока не приметили: в кустах красный огонёк вильнул. Глядь – а это Рыжая Шкурка. Цела и невредима. Шкурка её лучше прежнего: и богата, и пушиста, и рыжа. Ничего не берёт плутовку. На то она и рыжая.

А ты как думала, подруга? Жить надо весело.

Узники Монако

– А давайте в Монте-Карло сюжет снимем?! – предложил Коля.

Идея показалась интересной. Два часа свободного времени – не по лавкам же сувенирным шататься.

Нас было трое. Коля – телеоператор, Макс – корреспондент, и я – нечто среднее между продюсером и режиссером.

Не женаты. Молоды. Лихие.

Во Франции мы оказались, чтобы снять серию сюжетов на Лазурном Берегу.

И не надо криво ухмыляться, товарищи. Дескать: «Тяжелая журналистская судьба забросила меня в Ниццу».

Да, забросила. Да, тяжелая.

Дело было весной того самого 98-го года, когда за доллар давали 8 рублей, кажется, а на нашем мелком телевидении денег не было совсем. То есть они были, но не для того, чтобы отправить «по-взрослому» съемочную группу в командировку.

Хочешь ехать – найди как.

И мы нашли.

Подвернулся друг, которому во Франции надо было снять серию репортажей про то, как хорошо отдыхать на Лазурном Берегу. У него была туристическая фирма, которая хотела подмять под себя это направление – Марсель, Тулон, Сен-Тропе и тому подобное.

В то благословенное время в выпусках новостей еще можно было толкнуть джинсу. Не ту, из которой шьют джинсы. А ту, что за наличный расчет. Ну, вы меня поняли. Оставалось договориться с главным редактором, что серию репортажей поставят в эфир. И выпросить камеру. И выклянчить видеокассет…

Все надо было доставать самому.

Коля за бутылку получил у видеоинженеров приличную, не ломаную Соню, Макс в отделе снабжения на личном обаянии разжился десятком новых видеокассет. Я купил авиабилеты.

Все в ажуре! Ура!

Командировка казалась сказкой.

Кому сказать: летим из Петербурга в Вену, а оттуда на автобусе едем на Лазурный Берег.

Полредакции нам люто завидовала. Вторая половина тихо ненавидела. Мы обещали откупиться сувенирами.

…Автобус заехал на стоянку на краю Монако.

Нам сказали, что у нас два часа свободного времени, чтобы погулять и осмотреть город. Гулять с камерой весом двенадцать килограмм, сумкой аккумуляторов на десять килограмм и штативом под восемь кило – удовольствие на любителя. Но оставить оборудование в автобусе было нельзя.

Разделив груз по-братски, мы вошли в легендарный город.

Стояла жара.

Толпы туристов слонялись с деловитым видом, щелкая фотиками и жужжа камерками. Коля презрительно поглядывал на бытовую мелочь в руках туристических буржуев и сурово дергал ремень своего бетакама. Так, что на него заглядывались девушки.

Мы вышли на площадь, на которую смотрел парадный лик Казино-де-Пари, весь в завитушках модерна.

– Ничего особенного, у нас весь Невский такой, – сказал Макс.

И тут Коля сказал…

– А давайте в Монте-Карло сюжет снимем?!

Недолго думая, он поставил камеру на штатив и начал делать панораму по площади.

– Макс, ты заметил, сколько тут камер наружного наблюдения? – спросил я.

– Да, весь город плотно просматривается.

– Зачем им?

– Да придурки, буржуи, с жиру бесятся! – ответил Коля, не отрываясь от видоискателя. Он мечтал стать морпехом, не подошел по росту, но тельняшку носил упорно.

– Коля, полиция едет, – сказал я.

– О, круто!

Коля развернул камеру на полицейскую машину, несущуюся к нам.

– А вот еще одна, – добавил Макс, показывая в другую сторону.

– Ух ты, здорово. Полицаи тоже в сюжете пригодятся… – усмехнулся Коля, но не успел сделать красивую панораму.

Полицейские машины блокировали нас.

Из машин вышли офицеры в блестящей форме, как будто только что вернулись с парада. Их было четверо против нас троих. У них были дубинки и пистолеты в кобурах. У нас – только честные лица. Один из полицейских, по виду старший по званию, что-то строго спросил.

– Что он говорит? – спросил я у Макса.

– Он, кажется… Спрашивает разрешение на съемку… – неуверенно ответил Макс.

Мальчик из приличной русско-еврейской семьи должен был знать английский назубок. Он всегда утверждал, что знает только английский, но зато близко к совершенству.

– Какое, на хрен, разрешение? – спросил Коля тоном, не предвещавшим ничего хорошего. Морпех в душе, он дрался по любому поводу. – Народ кругом снимает почем зря… – и он широким жестом указал на гуляющих туристов.

Офицер сообщил нам нечто очень строгое.

– Что он говорит? – повторил я.

– Не пойму, акцент у него французский… – сказал Макс.

Полицейский положил руку на камеру и указал в машину.

– А ну, не трожь камеру! – прорычал Коля, но я успел поймать его за рукав.

– Может, ему сунуть? – тихо спросил Макс.

– Ну, сунь, – ответил я. – Сколько дашь?

– Ну, франков сто, наверное, хватит?

– Тогда нас точно посадят, – сказал я. – В Монте-Карло чашка кофе стоит двести. Я заметил.

Полицейским надоел спор странных чужаков, и нам решительно указали в машины. Коля в обнимку со штативом и камерой уселся в одну, мы с Максом залезли в другую.

Отделение полиции оказалось чуть не за углом.

Первым делом у Коли отняли камеру и штатив. Нам стоило больших усилий спасти дежурного офицера от драки с оператором-морпехом. Придерживая Колю за собой, мы кое-как спросили, в чем дело и в чем нас, вообще мирных граждан, обвиняют.

– Poland? Bulgarian? Rumanian?

– Русские мы! – рявкнул Коля.

Дежурный сунул нам лист с гербом княжества и занялся протоколом.

Потрепанная бумажка сообщала: в княжестве Монако профессиональная видеосъемка со штатива возможна только после официального разрешения Министерства иностранных дел и уплаты специального сбора. Лица, нарушившие данное правило, подлежат штрафу в размере десяти тысяч долларов с выдворением за границы княжества. В случае неуплаты штрафа означенные лица подлежат аресту до десяти суток, с конфискацией съемочной техники.

– Макс, сколько у тебя с собой? – спросил я.

– Долларов триста…

– Значит, пятьсот имеешь, – сказал я. – Коля, у тебя сколько?

– Да столько же примерно…

– Итого, с моими наскребем тысячу… Где еще девять брать?

– Надо Кириллу позвонить, это его проблема, мы для него снимаем… – сказал Макс.

Я напомнил, что Кирилл не просил снимать сюжет в Монте-Карло. Это мы сами придумали. И проблема эта теперь наша.

– Что за невезуха! – закручинился Коля. – Первый раз в жизни попасть в ментовку – и в Монте-Карло… Стыдоба. Все детство отгулял без детской комнаты милиции.

– Ни одного привода?! – удивился Макс.

– Нет, догнать не могли…

– Везет, а меня…

– Коллеги, воспоминания оставим для свободы, – сказал я. – Вы отчетливо понимаете, в какую передрягу мы попали?

Коля задумался и помрачнел.

Да, ситуация была – хуже не придумаешь.

То есть совсем некуда. Денег, чтобы заплатить штраф, у нас не было, и взять их неоткуда. Значит, технику у нас изымают. И конечно, для профилактики посадят. Ну, пусть на сутки. Это значит, что автобус уходит без нас. Денег, чтобы купить билет на другой, у нас хватит. Но ехать на Лазурный Берег без камеры и съемок – бессмысленно. Выходит, надо возвращаться в Вену.

Но что там делать неделю до самолета? На что жить? А что мы скажем нашему спонсору, который заплатил аванс?

Хуже всего, что возвращаться домой нельзя.

Если мы приедем без техники, нас выгонят с таким треском, что будет слышно до Москвы. И больше трех идиотов, которые умудрились потерять дорогущее оборудование, не возьмут никуда, даже на кабельное телевидение. Наши имена войдут в историю как пример законченной глупости и головотяпства. На нашем горьком примере будут учиться молодые.

Но нам, всеми забытым, будет от этого не легче.

Коля пойдет снимать свадьбы. А нам с Максом куда деваться?

Это конец. Всему. Конец карьеры. Можно идти торговать в ларек шавермой.

Первым всю глубину пропасти, в которую мы свалились, осознал Макс.

– Папа меня убьет, – тихо сказал он.

Папа у Макса был боевой офицер, и шанс, что сыночка он может расстрелять перед строем родственников, был.

– Я требую консула! Нет, посла! – закричал Коля, вскочив.

Мы его утихомирили.

– Что делать-то? – спросил Макс немного нервно.

– Ты знаток английского английского – требуй, чтоб нам вызвали начальника отделения, – сказал я.

Макс стал уверять, что у них такой акцент, что разобрать невозможно. Но Коля показал ему кулак.

Офицер долго не мог понять, что ему толкует этот русский. А когда понял, усмехнулся и что-то быстро сказал по селекторной связи.

Начальник полиции, или кто он там, не заставил себя ждать.

В душе я верил, что сейчас появится Луи де Фюнес – жандарм из Сен-Тропе, но вышел вовсе не гримасливый карлик, а могучий мужчина в идеально сидящей форме.

Он вопросительно уставился на нас.

– Давай, покажи себя, – сказал я, подтолкнув Макса.

Макс понуро залепетал. Брови жандарма медленно поползли к переносице. Он резко прервал бессмысленный поток слов.

– Он не понимает, – сказал Макс, оглянувшись.

В глазах его был страх.

Я не успел поймать Колю. Он вскочил.

– Ви… а… Файв ченэл Ти-Ви! – блеснул он всем английским, без остатка.

– 5 channel TV France? – с недоверием спросил жандарм.

– Ноу, Раша, Сэнт-Питерсберг… – пояснил Макс, помогая себе улыбкой.

Жандарм брезгливо сморщился:

– What?!

Куда ему, бедняге, не смотрит он наше городское телевидение…

Друзья мои исчерпали себя.

Макс и Коля понуро смотрели на меня. Катастрофа разворачивала знамена и трубила в победные трубы. Еще секунда, и все будет кончено. Для нас.

Выбора не осталось. Нужен был подвиг.

Просто обычный такой подвиг. Тем более что до отхода автобуса оставалось всего полчаса. Все или ничего. Надо было рубить канаты и жечь за собой мосты.

Я встал. Чтобы рубить и жечь.

– Мон женераль! – брякнул я первое, что пришло на ум.

У жандарма расширились зрачки. Видать, даже родная любовница не делала ему такого комплимента.

На этом мой французский пал смертью храбрых.

В голове было пусто. Только одна фраза, заученная с детства.

– Же не манж па сис жур… – повторил я великие слова Кисы Воробьянинова.

Жандарм рисковал остаться без глаз, которые, казалось, вот-вот лопнут.

Надо было продолжать.

Нахлынула волна отчаяния.

Внутри стало легко и холодно, как будто я выскочил в футболке на мороз. Я набрал побольше воздуха в легкие и начал на выдохе:

– Товарищи! – заявил я. – Комраден! Месье! We are… честные российские журналистен… Россия и Франция всегда были братьями по оружию! Френдшип! Мы вместе разгромили армаду Наполеона! Мы вместе сражались на фронтах Первой мировой войны, громя немецких захватчиков! А на фронтах Второй мировой войны мы сражались плечом к плечу. Эскадрилья Нормандия-Неман била фашистов в русском небе, а потом мы вместе освобождали славный город Париж! Все детство мы смотрели фильмы с Фанфаном Тюльпаном, и Бельмондо, и Луи де Фюнесом! Это наши любимые фильмы! Жандармы в Сен-Тропе прекрасны! Это тут рядом, ну вы знаете! А Марсельезу мы пели всей школой еще в шестом классе, только я слов не помню! Простите нас, братья, товарищи, месье! Мы честно не хотели снимать в вашем городе! Отпустите нас! У нас плачут жены и дети! Мы будем голодать, если вы нас не отпустите! Это конец карьеры, месье! Будьте милосердны к нашим страданиям, месье! Мы больше никогда не ступим ногой на вашу благословенную землю, месье! Вив, ля Франс! Френдшип!

Лицо мое было в слезах, я не мог дышать, пред глазами прыгали огненные шарики, еще немного – и я бы взлетел…

Меня маленько трясло. Да в общем и не маленько – пальцев я не чувствовал.

В отделении стоял мертвая тишина.

У дежурного офицера отвисла челюсть.

Жандарм смотрел на меня задумчиво. Кажется, он решал: вызвать врача или пристрелить опасного сумасшедшего? Потом он окинул взглядом Колю, которого Макс на всякий случай придерживал за плечо, и протянул мне три паспорта. Кивнул на арестованную камеру.

– Get out! – сказал жандарм и отвернулся.

Из участка мы выходили молча.

Отойдя подальше, Коля закинул камеру на плечо и прошептал:

– Гады… Буржуи… Но ты, братан, вообще!..

– Да, это было феерично, – согласился Макс. – Твой учитель истории должен пустить себе пулю в лоб.

– Да чё ты гонишь на него? – разозлился Коля. – Он все правильно сказал…

Друзья мои принялись обсуждать тонкости исторических фактов.

А мне было и так хорошо.

Как будто вынырнул из глубины, когда не хватает воздуха, – но на последних силах в лицо ударяет свежий ветер. Сил у меня не осталось, спина была мокрая от пота, но это было не важно.

Мы были спасены!

Жизнь стала яркой и удивительной, как будто я впервые открыл ее, сама по себе вот эта просто жизнь – как же она замечательна, как же она чудесна! Как же здорово жить! Спастись из лап полиции Монте-Карло – это как начать жить заново. Совсем другой вкус у каждой секунды.

Макс посмотрел на часы:

– Между прочим, автобус отправляется через 5 минут…

Мы побежали.

Впереди бежал Колька с грузом камеры и штатива, как полагается настоящему морпеху.

Мы принеслись, когда автобус выруливал со стоянки.

Запрыгнули – и я упал в кресло окончательно выпотрошенный. Но было легко и весело. И жутко радостно, что справились, что смогли. И теперь все получится, и все будет здорово! Мы снимем серию блестящих сюжетов! И наплевать, что это джинса. Все равно сюжеты будут интересными.

Не в деньгах счастье…

Автобус петлял по улицам Монако, выбираясь на шоссе.

Коля недобро прищурился и, держа камеру под мышкой, наставил объектив в окно:

– Макс, прикрой… Я им покажу, как запрещать снимать бедным российским журналистам… Буржуи проклятые!

Любовь у края империи

Городок наш давно стоял у края империй. Многие века переходил из рук в руки, пока не осел у старика Габсбурга в Австро-Венгрии. Но польский орел так упрямо вцепился в свое наследство когтями, что не выпускал его до нового рождения Польши.

Недолго бяло-червоный штандарт реял над Рыночной площадью. Не успело вырасти поколение, как смел его красный прапор. Но и тот взвился, чтобы скоро пасть. Флагшток захватил красный со свастикой.

С дымом войны улетело три года, и вернулся красный флаг – обожженный, простреленный, победный.

Львов свободный стал советским.

Теперь навсегда, как идея коммунизма – самая справедливая и правильная во всем мире.

Так казалось мне в детстве.

Дом наш польский архитектор сложил из австрийского кирпича. И так прочно, что стоял дом без изъянов лет уже сто. Точно никто не помнил. Может, и двести.

Двор с садиком, сизым древом грецкого ореха, кленом и каштаном окружали подковой три этажа, стянутые ремешками общих балконов. На балконы выходили окна и двери. Окна смотрелись друг в друга. Стекла дверей прикрывали железные полоски решеток. Двери редко запирались.

Белье сушилось на длинных веревках, перекинутых из конца в конец. Простыню прихватывали деревянной прищепкой и тянули в пропасть над двором. Колесико кронштейна визжало привычно, как ветер. Белые флаги сушились под солнцем и дождем, величаво шевеля телесами. Жены и мамы наши точно знали, чье белье в паутине веревок. Все жили на виду. Все знали о каждом всё – и дальше больше.

Маленький Вавилон нашего дома приютил тех, кого забросила судьба на край новой империи. Много, много их было.

Переселение народов прошлось по Львову волнами.

В середине пятидесятых родители мои в порыве души бросили Ленинград, чтобы с молодежным задором поднимать армейскую культуру театра на Западной Украине. За что получили квартирку, нарезанную из части панской гостиной. Где о своем рождении заявил я.

Новые горожане приезжали работать на заводах танковом, автобусном, радиоэлектронном. Нужны были руки, каких в сельской Галиции не водилось. Довоенный Львов выращивал профессоров философии, веселых бездельников «батяров», утонченных барышень, с какими в Варшаве прогуляться по Ерузалимским аллеям не стыдно, и научного фантаста Станислава Лема.

От них остались тени.

Раздел карты унес ветром польское население за отрезанную границу. Из прежних жителей остались упорно оседлые. Новые горожане ехали с дальних концов Союза осваивать западный край империи. На краю этом изготовился к прыжку, готовый выполнить любой приказ партии и правительства, передовой Прикарпатский военный округ. Петлицы артиллеристов, летчиков, танкистов то и дело мелькали в толпе.

Но в нашем доме мирных людей хватало.

На первом этаже, сразу над подвалами, где по старой памяти хранилась картошка на зиму и банки закруток, жила семья пана Михася – остаток польской роскоши. Корпел он сапожником в уличном ларьке, не признавал обращения «товарищ», наплодил трех детей: Кшисю, Стася и Ежика – и отчаянно ругал советскую власть польским матом, за что ему ничего не было.

Над ним располагалась квартира тети Марийки, с дочкой Ромцей и мужем, который успешно воровал дефицитные товары на продуктовом складе. Их соседями была семья тети Аллы, муж которой получил должность на телевизорном заводе и снабжал всех любителей радио транзисторами по сходной цене. Дальше шла квартира тети Светы, женщины тихой интеллигентности, у которой не было мужа, но был лоботряс сын Димка. Угловую квартиру занимали Абрамяны, переехавшие из Еревана, чтобы работать в советской торговле поближе к границе.

Наш третий этаж начинался квартирой тети Кати, муж которой, дядя Дозик, лесничил в Карпатах, а каждую весну поил всех березовым соком, не тем, что поила Родина в трехлитровых банках, а настоящим, от которого горло перехватывало, как от меда.

Дальше – квартира тети Цили и дяди Юзика. Их сын, ужасно талантливый математик Сёма, поехал на олимпиаду школьников в Европу и решил остаться во вражеском Израиле, умный мальчик. После чего у дяди Юзика вышли крупные неприятности на работе, так что на балконе он публично читал газеты «Правда» и «Коммунист Украины». А тетя Циля говорила, что Юзик может читать хоть «Капитал» Маркса, теперь им не видать Израиля, как своей задницы, не выпустят их в Землю обетованную, и внукам ей радоваться только на фотографиях.

Нашими соседями справа были тетя Лида и дядя Степа, работавший инженером на скучном заводе, где нечего было украсть, поэтому пил он отчаянно. Сын их Паша решил стать великим поэтом вроде Есенина и потому не учился в школе и был любимой маминой болячкой.

Соседями слева были тетя Люда, учившая детей русскому языку, и сын ее Пашка, который отчаянно получал двойки именно по этому языку. Видно, ребенок пошел в отца: неудавшегося шпиона КГБ, который должен был ехать на нелегалку в Чили, о чем знал весь дом, но что-то пошло не так, его выгнали из органов, он запил, бросил жену с ребенком и пропал…

А в дальнем крыле дома жила семья пана Богдана. Называть его «товарищ» не смел даже участковый. Жена его, Ганна, была женщиной тихой, белье со всем двором не сушила. Было у пана Богдана настоящее сокровище: единственная дочка Богдана – так назвал ее отец – была настоящей красавицей, только всегда ходила в серой и неприметной одежде. Квартире пана Богдана принадлежал конец балкона. Подойти к его двери было нельзя – пан приварил к ней глухую решетку, покрасил в зеленый цвет и всегда держал на замке.

Жили они как в клетке.

Все знали, что это неспроста.

Молодым хлопчиком пан Богдан бегал по Карпатам с трезубцем на немецкой пилотке и постреливал советских, пока его не поймали. Был он бойцом одного из отрядов бандеровцев. Сколько у него на руках крови, что натворил – об этом говорили много, но, скорее всего, неправду. Было б за что, так пана Богдана бы расстреляли. А так – дали десять лет лагерей.

Из Сибири он вернулся в середине шестидесятых постаревшим, замкнутым и молчаливым. Богдана родилась вскоре. Воспитывал он дочь в национальной строгости. Сам ходил в вышиванке и дочку заставлял. Говорили, что в комнате у него висит огромный портрет Кобзаря, стена в рушниках, на видном месте лежит Библия.

Кто знает, может, враки, – соседей он не пускал.

Разве только в окно подсмотрели…

Пан Богдан жил как хотел.

В католическую Пасху надевал чистую вышиванку и с корзиной писанок отправлялся в униатский костел. За ним шли жена и Богдана. Над чем мы потешались всем двором. На уроках нам твердо объяснили, что религия – это дурман для пионеров, а кто посмеет с родителями или по любопытству пойти на Пасху в храм, может забыть о комсомоле – а значит, и о высшем образовании. До родителей на парт– и профсобраниях доводилась информация, что отмечание религиозных праздников поставит крест на карьере и бесплатных путевках в санаторий.

Пан Богдан ничего не замечал.

Человек он был неприветливый, и хоть рук не распускал за разбитое окно или прочие наши хулиганства, но мы, дворовая малышня, держались от него подальше.

А еще он разговаривал только по-украински. Спросят его по-русски «как жизнь?» или поздороваются, так он набычится и пробурчит:

– Ничого нэ розумию.

Пока не услышит украинского слова, делал вид, что прилетел с отдельной украинской планеты.

Родителей наших это смешило, а нам, дворовым пацанятам, такое было в диковину. Как это человек не понимает по-нашему, по-советски? Мы же живем в самой лучшей стране в мире, и язык наш – самый лучший и правильный.

Как его можно не знать?

Дети – существа беспощадные, но справедливые: пана Богдана мы поздравляли с 23 февраля. И обязательно – с Победой.

Было жутко весело, когда выбранный по жребию мальчишка подбегал к пану Богдану поздравить его, «ветерана», с 9 Мая. Пан Богдан скрежетал зубами, кулаки сжимал: казалось, вот-вот задушит.

Но как-то обходилось.

И с каких-то пор он и вовсе перестал выходить на улицу 9 мая.

А Богдана, как все, ходила в школу.

Только не в те, что были от нашего дома поблизости, а в какую-то особую, украинскую. Летом не уезжала на каникулы, а сидела в своем закутке с украинской книжкой, погулять во двор ее не пускали.

Так и росла.

Незаметно закончила десятый класс на одни пятерки. Несмотря на такой аттестат, отец запретил ей поступать в университет. Богдана пошла в ателье швеей, где работали только украинки. Пан Богдан долго выбирал ателье, чтобы ни одной москальки не было рядом с его дочкой. И того строже следил, чтоб там не было евреек. Все знали, что пан Богдан люто ненавидит «жыдив». Проходя мимо тети Цили, он смачно плевал на землю и цедил сквозь зубы змеиное слово. Тетя Циля давно перестала обижаться, а однажды нашла на него управу – завидев пана Богдана, помахала ему и крикнула:

– Шалом, панэ Богдану! С нашим еврейским праздничком Первое мая!

Пан Богдан зашипел, как ошпаренный кот, хлопнул своей калиткой, но больше не позволял себе едкостей в адрес Цили.

На дворе отцветали семидесятые. Колбасы не было, сыра не было, зато было много конфет «Свиточ» и лимонада «Дюшес», хлеб был горячий и мягкий. По утрам ходила молочница с бидоном разливного молока. Вместо мяса родители покупали жирных карпов, водившихся в каменных аквариумах, еще польских.

Зато было спокойно, миру был мир.

Все казармы округа вытряхивали на летние учения в поля и предгорья. Казалось, ничего и никогда не может случиться.

На свою работу Богдана добиралась на трамвае. Остановка была у нашего дома, а с работы отец встречал ее, проверяя по часам: опаздывать дочери было запрещено. Богдана ровно в шесть должна была воткнуть иголку в подушечку и бежать на трамвай. Пан Богдан знал, сколько времени требуется на дорогу. Девушке дозволялось пропустить один или два трамвая. Однажды, когда она задержалась чуть дольше, отец закатил ей пощечину на остановке при всех и пошел в дом.

Богдана, утирая слезы, брела за ним…

Лагерные порядки пан Богдан завел неспроста.

Больше всего боялся он, что дочь познакомится с москалем. На такую, как у нее, тихую украинскую красоту москали сильно охочи!

Богдана держалась нелюдимо, дичилась, но на молодых хлопцев украдкой поглядывала. А молодой хлопец – это такой предмет, что хохол он или москаль – да какая разница девичьему сердцу. Лишь бы пригож был и мил. Ну и все у него чтобы на месте было: руки, ноги и усы.

В тот год стоял ясный май.

Каштаны цвели снежным цветом, от которого кружилась голова. Львов оделся белым, подвенечным. Солнце, еще не жаркое, согревало сердце и душу. Хотелось радоваться и верить в счастье.

Богдана ехала на работу и не смотрела по сторонам.

Вдруг девушке показалось, что чей-то нескромный взгляд коснулся ее. Но не обернулась: ехала остановку за остановкой и уже у самого дома покосилась… и увидела карие глаза, русые волосы и улыбку – такую улыбку, что сердечко ее неизбалованное забилось с неизведанной еще силой, что она не заметила двери трамвая.

А надо сказать, у старого польского трамвая подножки высокие. Так ей захотелось глянуть в эти глаза еще разок, что девушка поскользнулась на ступеньках.

Пан Богдан руку дочери не подал – пусть сама выбирается.

Богдана рассадила коленку, но это были пустяки – она думала про карие глаза.

На следующий день Богдана села в трамвай, гадая, что будет.

День пролетел в тумане – укололась иголкой, плохо клала стежки и еле досидела. Она все считала, в какой трамвай садиться, но выбирать было нельзя – отец ждет.

Выйдя из ателье, села в первый подошедший. Долго не решалась красавица, но все же оглянулась – он стоял на задней площадке и улыбался ей.

Только ей, никому больше.

Да какая же это улыбка, что пробирает морозом?! Откуда она только взялась на ее голову!

Богдана испугалась и обрадовалась одновременно – и опять чуть не пропустила остановку. Она так много хотела сказать этим глазам – так важно ей было, чтобы он увидел, как она связана, как отец отчитал ее за опоздание, и пошла она за ним невольницей.

Когда пан Богдан не мог заметить, Богдана повернула голову – в окне отъезжавшего трамвая он смотрел на нее…

Прозвенел май, отгорел июнь, заколосился раскаленный июль. Сухая пыль поднималась от брусчатых тротуаров.

Трамвайчик полз с улицы-горы имени Первого Мая привидением в мареве, тренькнув колокольчиком, катился вниз, мимо нашего дома. Мы пили по два стакана газировки за копейку подряд, но было мало – жара палила лютая.

В тот день редкий гость заглянул к пану Богдану. Гость был сед, глаза его бегали, словно ожидая засады. Пан Богдан принял его в объятия. Расцеловались дважды – упаси Бог, чтоб троекратно, по-москальски…

Духота выгнала их из квартиры. Пан устроился с боевым товарищем на лавочке, которую поставил в своем закутке.

Поговорили, вспомнили, что ушло.

И тут невзначай гость спросил, как дочка. Пан Богдан поблагодарил – дивчина добрая, гарная, послушная. Живет по родительской воле в строгости. Скоро подойдет время выбирать ей мужа, «щирого» украинца, чтобы кровь в чистоте продолжить. Гость смутился и сказал:

– Тут такое дело, панэ Богдана, слушок меж моими хлопцами прошел.

– Что за слушок, панэ Андрию?

– Так вот, говорят, что Богдана твоя. Ну, вот уже зря сказал.

– Нет, говори, раз начал.

– Только не лютуй на меня, братэ, обидеть не хочу, но говорю как есть – правду.

– Та говори уже, – сказал пан Богдан, насупившись тучей.

– А то и говорят мои хлопцы, что Богдана твоя гуляет с москалем.

– Брешут, не может того быть! Глаз с нее не спускаю!

– Нет, не брешут, с москалем ходит. Видели ее.

– Когда?

– Да хоть и вчера на Высоком Замке гуляли.

– А какой москаль? – спросил пан Богдан, не дрогнув.

– А такой москаль, что и сказать противно: лейтенант, коммуняка, лярва его возьми, так еще и рожа смазливая. Артиллерист молодой, фамилия Иванов, из самой Москвы на нашу землю приполз, гадина.

– Спасибо, что сказал.

– Хочешь, друже, мои хлопцы ему личико попортят?

– Нет, панэ Андрию, это ни к чему, надо заразу под корень извести.

– Думаешь, его… в расход?

– Сам разберусь. – И пан Богдан ушел в дом, оставив гостя.

На слово пан Богдан не поверил, сам захотел убедиться.

На другой день, проводив дочь на трамвай, выждал и поехал к ателье. Пан Богдан умел сидеть в засаде. Нашел место, чтоб издалека следить, затаился. Ждать пришлось долго, но уж дождался. Около трех часов к ателье подошел лейтенантик в летней форме. Выскочила Богдана – и бросилась к нему.

Ничего не боялась любимая дочка, думала, отец далеко!

А он тут, в подворотне напротив – все видел.

Как целовала она москаля, как прижималась к нему всем телом, как обвила рукою его шею. Совсем стыд потеряла дочка…

Да и как ловко обманула!

Нашлось объяснение ее странным слезам, ее волнению, понял пан Богдан, зачем она стала по утрам расчесывать и распускать волосы и губы красить. Хотел запретить, так ведь мать упросила, чтобы дал дивчине глоточек воли.

Вот для кого прихорашивалась!

Вот она – воля дочкина, каким позором обернулась.

Предала родную кровь, с первым смазливым москалем предала!

Пан Богдан на месте хотел преподать урок ей, а москаля прогнать, да только понял, что без толку. По всему видно – крепко москаль опутал ее паутиной. Аж светится, как его целует.

Пан Богдан домой вернулся пешком.

И все обдумал. Не осталось у него выбора.

Надо дать урок, чтобы запомнила «донечка» на всю жизнь.

Из ателье Богдана приехала как обычно. Сошла с трамвая и пошла за отцом. Соседи уже вернулись с работы, кто сидел на балконе, кто вечерял у открытых окон. Дети галдели во дворе. Пан Богдан взял ее за руку и потянул от лестницы к середке двора, там, где виднее. Богдана, не ожидая беды, следовала за ним. Пан Богдан развернулся, посмотрел в ее серые прекрасные глаза и со всего размаху влепил такую пощечину, что слышно было в каждом окне.

– Курва! Б…дь москальская! – заорал он в лицо дочери.

Соседи замерли, ожидая, что будет, а мы бросили игры во дворе.

Богдана на ногах удержалась, щека горела красным пятном. Она не плакала, молча смотрела на отца.

– Бросишь москаля и будешь дома сидеть под замком!

– Не брошу… – проговорила Богдана тихо, но все услышали.

Пан Богдан стал хлестать ее. Бил с размаху, с оттяжкой, как плетью. Рука у него тяжелая, Богдану швыряло в стороны, она упрямо возвращалась, чтоб получить пощечину. Чем хлеще бил отец, чем пунцовее заливались щеки, тем крепче сжимала она губы, и только слезы стояли в глазах.

– Бросишь москаля! – закричал пан Богдан.

– Не брошу, тату… – отвечала Богдана.

Тогда пан Богдан размахнулся и ударил кулаком.

Богдану швырнуло на землю, она сильно стукнулась затылком. Но упрямо встала. Губы ее смешались кровавым месивом.

С воем выскочила Ганна, не могла стерпеть, как над ее любимой доченькой такое творят. Бросилась к мужу, но пан Богдан отшвырнул ее в пыль.

– Последний раз прошу: брось москаля – не позорь меня! – сказал он дочери.

– Бей, не брошу, тату, люблю его больше жизни, – ответила Богдана.

Отец плюнул ей в лицо.

Богдана зажмурилась и улыбнулась кровавым ртом.

– Люди! – закричала тетя Алла, перегнувшись через перила балкона. – Люди! Что вы ждете?! Он же убьет ее! Зовите милицию!

Никто не шелохнулся.

Пана Богдана не то чтобы боялись, но связываться с ним не хотели.

– Что хочешь делай, не брошу Ивана, – сказала Богдана, глядя отцу в глаза. – Женой его буду, в ЗАГСе распишемся и в костеле венчаться не станем. Иван мой коммунист, ему нельзя.

– Не смей. Прокляну!

Пан Богдан вдруг увидел в дочери своей характер: несгибаемый и дикий.

– Прокляни, тату, прокляни свою дочь…

– Донэчко моя! – Ганна в слезах бросилась к ней, но пан Богдан схватил ее за ворот кофты и дернул назад.

– Из дома выгоню, не будет у меня дочери, – сказал он.

– Ивану комнату дадут в общежитии. Как молодому офицеру с семьей, – ответила Богдана.

И улыбнулась.

– Отрекись, милая, отрекись, родная, всей жизнью молю, отрекись от него. За любого выходи – только за нашего, за своего, любого выбирай. Только прогони москаля… – проговорил пан Богдан тихо.

– Поздно, тату: я ребенка жду, мы заявление подали.

Как услышал пан Богдан такое, почернел лицом.

– Чтоб ноги твоей в моем доме не было, сучка москальская! – сказал он и пошел, не оглядываясь, в дом.

Ганна с плачем бросилась, обняла дочь и не могла говорить – рыдания душили. Богдана утешала мать, гладила по спине, пачкая ее кофту своей кровью, говорила, что все обойдется, так полюбила своего Ивана.

Скандал закончился. Соседи оживились, обсуждая происшествие. Но тут во дворе опять появился пан Богдан. Шел он прямиком к дочке, и никто не заметил, что он прятал в рукаве.

Пан Богдан схватил дочь и поволок ее к глухой стене механической мастерской, что подпирала наш двор. Богдана спотыкалась, но шла за отцом.

Он толкнул ее. Богдана прижалась спиной к старой известке.

Отец отошел и повернулся к ней.

Он поднял руку, и все увидели, что он держит револьвер и целит дулом дочери в грудь.

– Откажись, донэчко, откажись от него, молю тебя… Для меня теперь все одно погибель.

– Нет, тату, до смерти его люблю. Ивана не брошу, – сказала Богдана, глядя в зев ствола. – Лучше убей, без него нет мне жизни.

– Так сгинь же, сучье семя! – пан Богдан взвел боек.

Визг из тех, что стекла лопаются, полетел по двору.

Пан Богдан отвлекся и посмотрел, кто кричит. Кричала на бегу тетя Циля. Она неслась с прытью, какой нельзя было ожидать от старой женщины. И визжала так, что пан Богдан поморщился, но все не нажимал на курок – эта заминка выиграла драгоценные секунды.

Тетя Циля бросилась к Богдане, заслонила ее своим крупным телом.

– Не тронь ребенка, стреляй в меня, сволочь бандеровская, – сказал она. – Твои дружки мою семью в Бабьем Яру закопали, я одна чудом осталась. Так закончи дело, пан Богдан, пристрели старую жидовку. Не жалей патронов! А то ведь топчем твою украинскую землю.

Пан Богдан руку не опускал, но твердости ему не хватало: револьвер танцевал.

– Уйди, Циля, тебя не касается, – сказал он по-русски. – Моя дочь, моя кровь, я за все и отвечу.

– Нет, Богдан. Хочешь дочь убить? Пожалуйста. Только сначала меня прострели. Мы, старые жидовки, такие толстые, что пуль бандеровских уже не боимся. Не стесняйся, стреляй…

– Богом прошу, Циля, уйди, – сказал пан Богдан, не заметив, что слезы мешают целиться.

Тут Ганна очнулась, подбежала и встала рядом с Цилей, плотно бок о бок, чтобы пуля не проскочила.

Женщины обнялись. Теперь Ганна не боялась мужа.

– И меня стреляй, – сказала она.

– Всех убей, Богдан! – закричала тетя Циля. – Жену свою убей, дочь свою убей. И внуков своих убей. У тебя же внуки красивые будут, все в Богдану! Так убей их сейчас. Убей своих внуков, Богдан! Чтобы их не было. Чтобы Богдана не учила их украинским песням, а отец – русским! Чтобы никогда не качала их твоя Ганна. Чтобы ты им сказки на ночь не рассказывал. Убей внуков, Богдан!

Пан Богдан выронил ствол, закрыл лицо ладонями и беззвучно зарыдал, сгибаясь порубленным тополем.

Тетя Циля крепко держала Ганну, а она держалась за тетю Цилю. И какая теперь разница, что украинка из карпатской деревни лет двадцать не разговаривала с киевской еврейкой?!

Какая разница, какая в тебе кровь, если внучки будут в Богдану – красавицы, а внуки – красавцами в русского отца.

Все пустое сгинуло.

Дом очнулся.

Соседи бежали на выручку. Женщины столпились около Ганны и тети Цили, мужчины обступили пана Богдана, кто-то забрал оружие от греха подальше.

И обошлось без милиции.

Через месяц все гуляли на свадьбе Богданы.

Стол поставили во дворе. Тетя Циля накрывала вместе с Ганной. Помогали все женщины. Пан Богдан благословил и согласился на ЗАГС, только просил потом, когда-нибудь, тихонько обвенчаться. Хоть в какую веру. И пожал руку законному зятю в парадной форме лейтенанта.

Дворовая малышня облопалась конфетами. Под вечер пели все песни, какие знали: русские, украинские, советские. Тетя Циля с тетей Аллой рванули «Хава нагила». И казалось, что все эти люди любят друг друга.

До конца империи оставалось чуть больше десяти лет.

Прошло довольно много времени.

Я водил по Дворцовой площади знакомых из Москвы. Невдалеке остановился экскурсионный автобус. Из него вышла удивительно знакомая, как мне показалось, женщина, на вид к сорока годам, с двумя дочками, разительно похожими на нее. Обычные туристы, как все. Я долго смотрел, пока она не затерялась в толпе.

Была ли это Богдана?

Мне хочется в это верить.

Будет что вспомнить

Больше терпеть нельзя. Новый год – не каторга для послушных сыновей. Они, в конце концов, превратились в самостоятельных мужчин. Ну, почти самостоятельных. Проживание у родителей с мамиными супами не считается. Проживание – временное. А какая разница, где есть суп? Это личное дело каждого мужчины. Главное – мы уже не мальчики, которым под бой курантов позволяют бокал шампанского. Один за новогодний вечер! Требуем два как минимум. Да и вообще…

Нечто такое или близко к тому крутилось в неокрепших мозгах двух молодых людей накануне праздника. Людьми этими являлись я и Макс.

Удачно пройдя сквозь перестройку до половины 90-х в диком расцветете сил, мы с Максом страдали от глубоко вросших в нас шкур «хороших мальчиков». Я был просто хороший мальчик, который уже, вы только подумайте, работает на телевидении. Макс представлял из себя хорошего мальчика без вариантов. Других в интеллигентной еврейской семье не водилось. Макс честно делал все, чтобы не быть им: пошел служить во флот, начал курить, стал мастером соблазнений (по его словам, которым все верили). Он лез из кожи вон. Кожа не отпускала. Я тоже налегал, как мог, но мамины супы были сильнее.

Между тем, не подумайте, у нас двоих за плечами имелся один брак, закончившийся разводом, и одно проживание в гражданском браке, закончившееся разъездом. С какого конца бутылку открывать, мы знали не понаслышке. Но все это не то. Скучно, пресно, нафталинно. Короче говоря, жить так дальше было нельзя. А еще стыдно было перед телеколлегами, которые не вылезали из случайных связей и порой засыпали лицом в гранитную набережную. Нам с Максом не получалось испачкать чистые костюмчики чем-нибудь по-настоящему взрослым. На душах у нас скребло: пора-пора окунуться в грязную действительность.

Новый год являлся рубежом, за которым светила настоящая жизнь, полная приключений и прочих гадостей. Его надо было перешагнуть любой ценой. Для этого мы составили план: что делать после боя курантов в первую ночь 95-го года. В план наш входило, во-первых… Ну, пока не время об этом.

– Надо отметить так, чтобы было что вспомнить, – сказал Макс.

Я не спорил. Планку одолеть, а если не сдастся – взять силой. И вообще надо прожить так, чтобы остались яркие воспоминания. Особенно про новогоднюю ночь.

В наших планах особая надежда возлагалась на приобретение Макса: красную машину. Ну, красной, она выглядела в тех местах, где не ржавая. А машиной называлась по техпаспорту. Проезженные лета и разный люд довели ее до околелого состояния. «Фольксваген», одним словом. Макс потратил на это ведро все скопленные деньги плюс то, что добавил папа. Ну, какая разница, сколько папа добавил. Добавил немного, почти все. Зато у Макса появилась первая взрослая машина. На ней мы дадим жару в новогоднюю ночь. Друг так рвался за руль, что не помнил, где находились его права. Если они вообще были. Ничего, в Новый год и так сойдет. Гаишники добрые, потому что пьяные. Как и весь народ.

Так вот, ближе к нашему плану счастья.

Сигануть в настоящую жизнь, то есть просто смыться еще до полуночи, нам было трудновато. То есть стыдно перед родителями. Мы сговорились, что встретим со стариками, как полагается, глотнем шипучего и отчалим в ночь свершений. Макс заедет за мной около половины первого, и тут уж никаких отговорок быть не может: мальчики рванут во взрослую жизнь без прав и тормозов.

Все началось складно. Отгремев бокалом и пригубив застольное изобилие, я объявил родителям, что «мне пора». Под изумленным маминым взглядом заставил себя встать из-за стола. Папа сделал вид, будто ничего не случилось, ребенок взрослый, пусть поступает, как считает нужным, если ему наплевать на традиции семьи. Отгоняя от себя совесть, я позорно бежал в морозную ночь. Как ни хорохорился, вместо чувства свободы я ощущал себя последним негодяем, который испортил родителям любимый праздник. Я бежал, как картежник, сжигая мосты и оставляя за собой пепелища. Нет, Максу за нашим столом, конечно, нашлось бы место, и нам даже разрешили бы напиться. Но я бы упал ниже ватерлинии в своих глазах. Нет, бежать, бежать…

Металлолом Макса заехал на тротуар, как буксир, застрявший на мели. Сам приятель, сияя победной физиономией, курил в окно. Ветер возвращал сигаретный дым обратно в салон.

– Ну, как прошло? – спросил он, отмахиваясь.

Я сказал, что легко и без проблем.

– Вот-вот, и я чудом сбежал, – согласился он. – Поехали?

Вырвав из сердца корни сыновней любви, как полагается мужчине, я сказал, что теперь нам одна дорога: только вперед. Надо же что-то вспоминать в унылую старость.

Мы ехали по пустынным заледеневшим улицам, закиданным грязным снегом. В новогоднюю ночь, Макс был в этом уверен, на частном извозе можно сшибить бешеные деньги. Это и значилось первым пунктом плана. Идея казалась блестящей. Вот только очередей голосующих не наблюдалось. Куда-то они попрятались. Макс крутил баранку, источая уверенность, что на нас рухнет водопад денег, багажника не хватит, чтобы складывать купюры. Его вера материализовалась: на темном перекрестке нам отчаянно махал дядечка.

Макс вжарил по тормозам. Я успел выставить ладони, чтобы не проверить лбом трещину лобового стекла. Ремней в машине не имелось. Зато дядечка находился в приподнятом настроении. Ему надо было в конец Петроградской стороны. Макс подмигнул мне и задрал тройную цену. Дядечка согласился сразу. И плюхнулся на заднее сиденье. Начало оказалось положено.

Ехали мы своеобразно. Только ночь скрывала Макса от правосудия. Пассажиру было все равно. Он цвел в той стадии праздника, когда все представляется милым и смешным. Разговор между нами «на всякий случай» об оружии, из которого мы любим палить, дядечка пропустил мимо ушей.

На финише гонки я обманул тормоза. Я был готов. И уперся в бардачок. Макс отжал ручной тормоз и оглядел темный дом с пятнами окон.

– На месте… – с интонацией прожженного водилы сказал он.

– Ребята, а у меня денег нет! – обрадовал дядечка.

Сказал так честно и просто, с такой светлой и беззлобной улыбкой, что мне захотелось пожелать ему счастливого Нового года и отпустить с миром. Пусть человек празднует. Макс имел другое мнение:

– Надо платить, – заявил он. Будто прятал пистолет.

– Денег нет… – повторил дядечка. – Все спустил. Есть три бутылки шампанского. Две – ваши. Ладно?

Мой локоть проверил ребро Макса.

– Ладно уж, Новый год, прощаю… – сказал друг, сохраняя лицо и принимая бутылки. – Ух ты, французское…

И правда: шампанское было из Шампани. Не советское. Тогда еще редкое. Не спирт «Рояль», которого было хоть залейся.

Дядечка пожелал нам счастья, хлопнул дверью, отчего в моторе что-то упало, и исчез в закоулках своей жизни. Где-то он теперь.

– Поездку уже отбили, – сказал Макс, засовывая бутылки за кресло. – И это только начало.

Наш боевой конь отправился утюжить ночь. Выехав на Большой проспект, Макс заметил поднятую руку.

– О, клиент! – обрадовался он.

Вид пассажира был сомнительный. Особенно в темноте. Особенно его рост. И спортивное сложение.

– Ты уверен? – спросил я.

– Чего бояться: нас же двое?

Вопрос имел много ответов. Ни одним из них воспользоваться не пришлось. Макс притормозил раньше. Ночной пассажир распахнул дверцу. Вблизи он казался куда неприятней, чем издалека. Вид однозначный, конкретный такой видок: с бритым черепом, в короткой кожанке.

– Пацаны, бомбите?

– Ну… – весомо ответил Макс, ничего не замечая. От жадности.

– До площади Александра Невского подкинете?

Макс залепил цифру оглушительную. Мне захотелось рвануть дверь и дать по газам. Жаль, что за рулем был не я. Лысый согласился без торга. Влез на заднее сиденье и вдавил колени мне в спину. От него не пахло выпитым.

Разговор не вязался. Пассажир хранил сухое молчание. Зато Макс блеснул и довез с шиком, уходя от заносов и презирая красный свет. Пока за боковым стеклом не нарисовался адрес.

– Здесь, что ли? – спросил мой приятель, поворачивая шею.

Чтобы заглянуть в дуло пистолета.

– Молоток… – похвалил лысый, щелкая затвором. – Водила ты первоклассный. Давай гони.

– Чего гнать? – спросил Макс, зачарованно разглядывая вороненую дырку.

– Бабки. Цену сам назвал. Тебя за язык не тянули.

Когда посреди новогодней ночи в нос упирается ствол, мысли о том, что он газовый, или в нем нет патронов, или надо вступить в яростный бой, как подобает настоящим мужчинам, не приходят в голову. Столбняк пробрал нас до копчиков. Макс полез в карман и заметно трясущимися пальцами нашел кошелек, который подарила ему мама. Там было меньше половины откупного. Пассажир согласился и на это. Только ради праздника. Не спуская нас с линии огня, он мягко скользнул из машины.

– С Новым годом, пацаны! Счастья вам! – крикнул он и растворился во тьме.

Макс спрятал ненужный кошелек.

– Надоело что-то кататься, – сказал он. – Народа маловато.

Я не стал мучить пацана вопросом: хватит ли ему теперь историй на десятилетия скучной жизни, пока не умрет, или еще кого подвезти? Чтобы наверняка остаться без машины. Лично у меня градус воспоминаний приближался к точке кипения. И как же хорошо сейчас дома.

– А поехали просто так, на Дворцовую. Погуляем.

Гулять на Дворцовой площади в новогоднюю ночь 95-го было развлечением, в котором отчаянная глупость переходила в тяжкую дурь. Петербуржцы, еще недавно ленинградцы, до такого не могли додуматься в кошмарах. Что делать ночью на Дворцовой? Это же не белая летняя ночь, а чернозимняя!

– Ты уверен? – спросил я, желая отодвинуть грань безумия.

– Да все нормально. Там найдем кого-нибудь.

– Макс, ты не напутал: новогодняя ночь, мороз, темень, Дворцовая? Кого ты хочешь найти?

– Девчонок! – твердо ответил мой друг.

Девчонки! О да… Святая наивность…

Что делать, пора признаваться и каяться: девчонки в новогоднюю ночь, снятые на улице, – это был второй, но главный пункт нашего гениального плана. Случайное знакомство. Быстрое и яркое, как бенгальский огонь. Их двое и нас двое. Нет ничего лучше, чем вспоминать такое в тихой старости. Гарантом того, что нас ждут удача и яркие воспоминания, являлся, разумеется, Макс. Он давно и упорно рассказывал о своем таланте мастера соблазнений, от которого нет спасения никому. Особенно девушкам зимней ночью. Он так уверовал в это, что убедил и меня. Ну, талант у человека, бывает же такое счастье.

– Вперед, маэстро. Жми, – сказал я.

А что я должен был сказать? Честно залепить другу, что в случае провала брошу его в ночи и побегу домой пешком? Нет уж. Вместе так вместе.

Дворцовая превзошла худшие ожидания. Редкие фонари тонули во мраке колодца между Зимним дворцом и Главным штабом. Правее Александрийского столба торчало драное дерево, на котором болталась дюжина облезлых шаров. Около елочки добрый человек развел костер из ящиков. Языки пламени гнул ветер. По серому снегу метались обезумевшие тени. Вокруг костра с гиком и визгом несся хоровод молодых и пьяных.

– А что, весело тут, – сказал Макс, глуша мотор.

Я не стал спорить.

Мы выбрались наружу. Оказалось, в машине было тепло. Ледяной ветер накинулся на легкую добычу. Хотелось одного: скорее забиться обратно. Мой запас оптимизма стремительно таял.

– Попляшем? – спросил Макс, пряча нос за воротник куртки. Шапку он не носил принципиально.

– Вперед, морячок. Я машину постерегу.

Дилемма для Макса была ужасная: мерзнуть из принципа или поддаться голосу разума. От неминуемой простуды его спасло провидение. Или Дед Мороз. Уж не знаю. Невдалеке показались две фигурки, идущие против ветра, как баркас в шторм. Держались друг за дружку, из последних сил.

– О! А вот и девчонки!

Макс оказался прав: это были они самые, родимые. Парочка, занесенная зимней бурей. Как раз то, что надо. Не теряя времени, мы прыгнули в машину, мотор завелся сразу. Заложив лихой вираж под фонтан снега, Макс подрулил к ночным барышням и поехал рядом, в скорость шага.

– С Новым годом! – крикнул он. – С новым счастьем!

Девочки переглянулись, захихикали. Начало было положено. Макс, или король соблазнения, открывал мастер-класс. Публика в моем лице пребывала в нетерпении.

– Слушайте, а давайте к нам! Чего мерзнуть?!

На высший пилотаж это не походило. Девочки не спешили юркнуть в тепло.

– У нас французское шампанское, отметим Новый год! Давайте! Ну, чего вы!

И задняя дверца гостеприимно распахнулась. Прямо на ходу.

Таланту Макса помог мороз. Как бывает только в России. Бедняжки замерзли настолько, что уговаривать себя дольше не заставили. И чудо случилось. Мы нашли посреди пустого новогоднего города целых двух девушек. Они согласились к нам сесть. Что-то теперь будет. Нет, не так: теперь точно что-то будет…

Макс представил себя и меня, не забыв сообщить, что мы работаем на телевидении. Девочки, мелко подрагивая, отходя от мороза, назвались Мариной и Викой, обе студентки. Наш статус медиаперсон им глянулся, все-таки не бандиты или банкиры паршивые. Не сбавляя напора, Макс вытащил бутылку и, чтоб дамы не сомневались в его рыцарстве, предъявил этикетку: французское. Свинтив пробку и пены не излив, он откупорил мастерски. И тут оказалось, что стаканов-то нет. Совсем. И взять их негде.

– Будем пить по-морскому! – заявил Макс и показал пример, как лить бесценное шампанское в горло. – С Новым годом!

Бедняжкам хотелось тепла любой ценой. Каждый глоток возвращал их к жизни.

– Моя – Марина, – буркнул Макс, не оставив мне выбора, и продолжил громко: – Дамы, куда поедем?

– А давайте на Васильевский, к заливу! – предложила Вика. – Там красиво.

Что может быть красивого в непроглядную ночь над белым пологом льда, трудно вообразить. Но желание дамы являлось законом. В такую ночь – тем более.

По дороге Макс блистал рассказами о героических походах военного моряка. О том, что море он видел из каптерки матросского клуба, кто знал – помалкивал рядом. Шампанское брало свое, девочки тряслись на ухабах и разбитых рессорах, мелко хихикая. Обстановка теплела, оседая на стеклах морозным узором.

Залив встретил мраком. Диким везением машина не увязла в сугробах, которые не убирали с основания города. Из тьмы ветер бросал в лобовое стекло оплеухи снега. Желающих насладиться красотами Балтики снаружи не нашлось. Макс предложил тост за любовь. Девочки разошлись мелкими хохотушками.

– А давайте ко мне! – предложила Вика. – Я тут живу недалеко. Квартира пустая, родители к бабушке уехали. Наготовили всего, отметим Новый год по-человечески.

Я невольно подумал, что у Макса на самом деле талант или звериное чутье. Его взгляд сиял победой. Вот оно: девочки, пустая квартира, полный стол. Просто Новый год какой-то…

– Я только сбегаю, кое-что приберу, и сразу обратно, за вами. – Вика застенчиво улыбнулась.

Макс потребовал, чтобы я проводил девушку до дома, но Вика отказалась: чего провожать, вон ее высотка виднеется. Белый утес многоэтажного дома и правда торчал из тьмы. Вика обещала обернуться минут через пять. И исчезла за сугробом.

Через час Макс встревожился.

– Может, заблудилась? – спросил он меня.

– Или родители вернулись, – предположила Марина.

– Все, пойдем. – Макс выключил двигатель, согревавший нас.

– Куда пойдем?

– К подруге твоей. Ты же знаешь, где она живет. Даже если родители свалились, хоть за столом посидим с ними до утра…

И тут новогоднее чудо лопнуло упавшим шариком.

Марина не знала, где живет Вика. Она не знала ее фамилии. Она вообще ее не знала. Познакомились на Невском пару часов назад и пошли гулять вместе, чтобы не так страшно было.

– Я из Москвы приехала, – сказал Марина. – Хотела у вас Новый год встретить весело, чтобы было что вспомнить. А у меня на вокзале деньги украли и записную книжку с адресами друзей. Только билет остался. Пришлось по улице гулять. Или у вас это проспектом называется.

– Это было динамо, старик, – сказал я, распираемый мудростью.

Макс молчал, переживая провал великого соблазнителя. От второго после Казановы он плавно рухнул в самый конец рейтинга. Так сказать.

– Ребята, отвезите меня на вокзал… – тихо попросила Марина. – У меня поезд скоро. Пожалуйста. Простите меня. Я не динамо. Просто так вышло, само собой.

Марина была маленькая, грустная, одинокая и несчастна в эту веселую ночь. Московская девочка в диком северном городе. Где вьюга и мрак. И призрак Достоевского, чего доброго, подстерегает с топором за углом.

Что оставалось делать? Не стал мужчиной – будь джентльменом. И тому подобное.

Макс долго крутил зажигание, наконец усталый мотор, фыркая и дергаясь, нашел в себе силу движения. Он газанул так резко, что дряблый «Фольксваген» нырнул в сугроб по самые фары. Макс на нервах дал задний ход, словно за ним гнался призрак Гоголя в шинели. Стало хуже. Колеса забуксовали жалобно и окончательно.

– Все, приехали. – И Макс сотворил со своей любимой машиной ужасное: саданул по баранке.

– Что же теперь делать? – тревожно спросила Марина.

– Толкать что будет сил.

Мы вылезли под шквал ветра. Утопая в снегу коленями, мы с Мариной налегли на передний капот, водитель, или мастер соблазнений, уперся в дверцу. Кто-то должен был сдаться: сугроб или ржавый немец. Нам повезло: машина крякнула и выпала из ловушки. Не чувствуя рук, я заполз обратно. Марина дышала тяжело, но не жаловалась. И не плакала. За что мы с Максом были ей благодарны.

Чуток поиграв с нашими нервами, мотор завелся. Дорожа таким подарком, Макс ехал мирно, послушно вставая на пустых перекрестках. В целом, добрались хорошо, потому что молча. Темы как-то исчерпались.

Пустой Петербург, голый и холодный, махал фонарями и гонял зяблые призраки наступившего года. У Московского вокзала мерзли одинокие такси.

Мы проводили Марину до самого вагона, чтобы ее опять не обокрали. Макс хотел распить на перроне оставшуюся бутылку, но его порыв пропал зря. Я был сыт по горло. Зато девушка улыбнулась только ему и попросила телефон и адрес. Она обязательно позвонит, и напишет, и еще раз приедет. Чтобы посмотреть город вдвоем и все такое… Весной, на белые ночи. Наверняка, она обещает. Макс вырвал из записной книжки листок. Марина спрятала его в кармашек осеннего пальто. И о чем только думала, дуреха, приезжая в этом в Северную столицу? Взрослая, а ведет себя как ребенок, честное слово. Куда родители смотрят.

– Ребята! – сказала она торжественно, со слезой. – Спасибо вам за все. Вы устроили мне замечательный, великолепный, незабываемый Новый год! Это просто чудо! Я его никогда не забуду! Расскажу всем в Москве – не поверят, что у вас такое возможно. Новый год в Ленинграде – просто сказка…

– В Петербурге… – поправил Макс.

Она крепко чмокнула его в щеку и забежала в вагон. Мы подождали, пока поезд не отошел от платформы. И по старинке помахали вслед. Все-таки Петербург – город не только плясок у костра на Дворцовой, но и столица хороших манер. Таких, как у нас с Максом. Будь они прокляты.

– Куда девать это? – спросил Макс, помахивая шампанским.

Я напомнил, что моя мама будет рада видеть нас даже под утро. С шампанским или без. На что Макс возразил, что его мама будет еще больше рада такому счастью. Но я жил ближе к вокзалу, а у Макса не осталось аргументов и бензина.

– Поехали! – наконец скомандовал я.

Уставший и разгромленный мастер соблазнений не возражал.

На привокзальной площади дорогу нам преградила барышня в дырявых чулках, дыхнув одеколоном с бормотухой.

– Молодые люди желают отдохнуть? – Она кокетливо подмигнула, теряя клок прически.

– Ты не представляешь, как молодые люди хотят отдохнуть, – сказал Макс. И протянул ей бутылку. – С новым счастьем, подруга.

Привокзальная дама протрезвела и приняла бутыль, словно родное дитя.

– О, вот это роскошь! Это мне? За что, мальчики?

– Потому что Новый год, – ответил Макс.

– Будет что вспомнить, – добавил я. – С Новым годом вас.

И мы пошли к машине.

– Никому ни слова, – сказал Макс, захлопывая дверцу. – О том, что было.

– А что было? Мирно катались по ночному городу, – сказал я. – Хорошо встретили Новый год. Приятные люди, приятные впечатления. Только и всего.

Разве не так?

Красный, как жизнь

Семейные предания имеют особое свойство: они не меняются. Сколько ни повторяй их за праздничным столом для новых и старых гостей, они всегда остаются прежними. Выдумать лучше прожитой жизни – жизни кровных тебе людей, связанных с тобой ниточкой этой жизни, – не выходит, как ни старайся.

Близкие – неудобные персонажи.

Особенно те, кого уж нет, и они не смогут поправить или усмехнуться над кривой выдумкой. А если наперекор позволишь себе врать – не выйдет ничего, кроме мусора стыда, который придется чистить.

Врать про родных нельзя.

…В конце лета сорок первого года бабушка моя, Тамара Тимофеевна, неожиданно для себя уехала из окружаемого Ленинграда.

Оборонный завод, на котором мой дед, Константин Петрович, служил инженером, невероятным образом выбил для семей сотрудников целый поезд в эвакуацию. Дед еще в июле надел погоны старшего лейтенанта и ушел на фронт командиром минометного взвода. Часть его взвода истекала кровью, отступая, пока не уперлась в дальние пригороды на юге и не встала там намертво. Увольнений не было, еле успевали прибывать новички на место потерь, в Ленинград дед не мог вырваться даже на сутки.

О поезде он не знал ничего.

Но о ценном сотруднике не забыли.

В двадцатых числах августа, поздним вечером в коммунальной квартире, в которой, кроме бабушки, жили ее родители, а еще родители моего деда и две другие семьи, раздался звонок.

Телефон висел в общем коридоре.

Оказавшись поблизости, бабушка сняла трубку. Звонили из профкома завода: для нее, как жены младшего комсостава, оставлена бронь на одно место в вагоне эвакопоезда. Отправление в шесть утра, согласие – в течение часа. Перезвонить по указанному номеру или бронь будет аннулирована.

Бабушка отличалась в семейных делах властным характером, фанатичной любовью к домашнему порядку и при этом полным отсутствием решимости. Она не знала, что теперь делать.

Срываться с места и ехать в эвакуацию?

Значит, оставить работу, а она уже – главный бухгалтер крупного предприятия. Но самое страшное – оставить отца и маму. Как они будут жить в прифронтовом городе без нее, без любимых внуков и ее продуктовой карточки служащего? С хлебом уже было туго, особенно для «иждивенцев» и неработающих. А как ей быть одной с двумя мальчишками – старшему всего семь, а младшему в июне исполнилось два годика – без помощи родителей?

В тот год бабушка была молодой, красивой женщиной: весной ей исполнилось всего тридцать два. Подумать о том, что Ленинград окажется в блокаде и что за этим последует, она совершенно не умела и не могла.

Да вряд ли кто мог.

Как любой советский человек, бабушка была уверенна, что «колыбель революции» никогда не сдадут.

Будет, конечно, трудно, но не лучше ли остаться?

На семейном совете было принято решение: ехать. Бабушка возражала, как могла, до тех пор, пока ее отец, по старинке, как делал его отец – петербургский купец Евдоким Груздов, – не стукнул кулаком по столу и приказал слушаться старших. За них волноваться нечего: как-нибудь переживут! В Германскую немец Петроград не взял и сейчас зубы обломает, а уж как туго было после Гражданской – всяко такое не повторится…

Прадед мой, Тимофей Евдокимович, добрейший и семейственный, бывал, когда надо, весьма властен.

Дочь не посмела ему перечить.

Ночь прошла в бессонных сборах.

Все, что могло понадобиться в эвакуации, а рассчитывали на два-три месяца отлучки, было завязано в тюки. Чемоданы, перетянутые бечевкой, лопались от бесполезных вещей. Фамильная шуба была оставлена дома. Бабушка наотрез отказалась забирать ее у матери, прабабки моей, бабы Лели.

Добраться на вокзал оказалось бедой не меньшей. Такси в городе давно отменили, на трамвай со всем скарбом не поместиться.

Тимофей Евдокимович принял мудрое решение: ехать на двуколке, на которой он подрабатывал разной халтуркой. На тележке в два колеса по центру тяжести разместили баулы, сверху посадили младшего Женьку, закутанного матрешкой. Старший, Валерка, отказался ехать как маленький и всю дорогу до Московского вокзала бежал рядом.

Поезд стоял на дальнем пути.

Вокруг состава творилось неописуемое. На каждое место, выделенное заводом, приходилось по три-четыре человека, все пытались забрать не только детей и родителей, но и родственников. Вопли, мольбы, проклятия, ругань и брань перекрывали гудки паровозов. Начальник поезда, охрипший, с бордово-красным лицом, объяснял на каждом шагу, что может взять только по списочному составу, ну, в крайнем случае, одного-двух сверх штата…

От происходящего бабушка пришла в ужас. Она заявила, что ноги ее не будет в этом грязном, ужасном поезде, они возвращаются домой. Потребовалась вся воля Тимофея Евдокимовича, чтобы обуздать женский страх. Кое-как протолкавшись до подножки своего вагона, бабушка назвала секретный номер брони, измотанный проводник в шинели без погон, но с кобурой, спросил: сколько человек с ней едет. Ему показали на двух мальчишек. Он только махнул рукой – мелочь.

В вагоне на каждое место приходилось по четыре, а то и пять сидельцев. Место бабушки давно было занято чемоданами. Вонь, толкотня, детский плач, грубость и разлитый страх, словно враг уже входит в город.

Без умения моего прадеда убеждать строгим словом бабушка наверняка повернула бы обратно. Для ее брезгливости общий вагон был непосильным испытанием. Но она осталась, хотя маленький Женька закатил долгую истерику, а Валерка чуть не потерялся на перроне.

Раздался гудок к отправлению.

В панике прощаний, слез, напутствий и суматохи провожающих бабушка сунула Тимофею Евдокимовичу баулы, какие попали под руку. Вместить в купе все пожитки было невозможно. Поезд набирал ход еле-еле, бабушка кое-как протиснулась к окну, чтобы помахать родным.

Тимофей Евдокимович остался стеречь пожитки, как он заявил, отворачивая лицо. За поездом бежала, утирая слезы и махая любимым внукам, пока хватило перрона, прабабка моя, Леля. Сердце ее разрывалось от горя: она не хотела отпускать ни дочь, ни внуков – погибнуть, так всем вместе под бомбой! Но перечить мужу не привыкла. И только молилась про себя, чтобы родные и ненаглядные дети вернулись живыми, даже если ей не суждено их увидеть…

Поезд уходил далеко на восток, в Вятские Поляны.

В вагоне не было ничего, даже кипятка, за ним выбегали на остановках. Уложив Женьку, бабушка спала по очереди с Валеркой на оставшемся пятачке. В духоте переполненных купе и клубах курева все время открывались окна. По вагонному коридору гулял сквозняк.

Валерка не боялся ни холода, ни сквозняка. Он вырос во дворе, а из ленинградских мальчишек довоенной закалки простуды отскакивали со звоном. Женька, любимчик, рос на маминых руках и вышел не богатырского здоровья. Он частенько простужался, его опекали, холили, берегли, и делали только хуже. Мальчик рос слабеньким и незащищенным.

Прошло пять суток нескончаемой дороги, с долгими стояниями посреди лесов, когда пропускали военные эшелоны, шедшие на запад. В Вятские Поляны измотанная, сама еле живая бабушка привезла Женьку с температурой, сильно простуженным. Хуже всего, что сверток, в который запаковали лекарства, остался на перроне. В суматохе она отдала самый нужный багаж. Бесценный аспирин пропал.

Новый климат для Женьки оказался враждебен. Ребенок еще не успел оправиться от привозной простуды, как на него накидывалась другая. Он сидел дома – к счастью, бабушке удалось найти сухую, теплую квартиру, – на улицу почти не выходил и пугал мать своей бледностью.

Как бы ни было трудно время, в котором суждено жить, оно течет своим размером. Нехитрый быт эвакуированных кое-как наладился. Бабушка, забыв про брезгливость и норов, жила как все: бедно, скудно, голодно, со страхом ожидая почтальона – письмо или похоронка?

Из блокадного Ленинграда приходили тяжкие вести.

Бабушка старалась не думать, как там родители и как оказался прав отец, что выгнал ее подальше от бомбежек…

Об этом нельзя было думать, надо было растить сыновей.

Она сумела устроиться на работу бухгалтером на маленький завод, уходила засветло, а возвращалась глухим вечером.

Зато была продуктовая карточка. Зарплатные деньги шли на продукты, в основном – для Женьки, которые надо было покупать втридорога на местном рынке, чтобы болезненный мальчик пил жирное молоко и ел вареную говядину. Валерка пошел в школу, а после уроков пропадал с местными пацанами, став почти уличным. О нем бабушка привыкла не беспокоиться.

Все заботы собрал Женька. С каждым днем эти заботы становились тревожнее. Оставлять его на соседей на весь день было боязно. Доверить лоботрясу Валерке младшего братика – и того страшней.

Выход подвернулся случайно.

Соседка рассказала, что из глухой деревни к ней приехала племянница, девушка простая, малограмотная, но добрая и покладистая. Ищет любую работу. Прикинув силы, бабушка взяла ее в няни за символические деньги, но и их приходилось выкраивать.

Няня была хорошая. Тося, кровь с молоком, румянец во все щеки, любила детишек. Своих мечтала завести с женихом-героем, который должен был вернуться домой с победой, встретить ее и влюбиться без памяти. А пока она согласилась нянчить Женьку. Одной заботой у бабушки стало меньше.

Ударили морозы с метелями.

Женька по-прежнему не вылезал из вялых простуд, насморков, кашлей, не помогало ни молоко, ни рыбий жир, ни бульон из парного мяса. Сидел он дома, играл с Тосей, а чистый воздух нюхал из форточки, которая, по бабушкиному распоряжению, открывалась ровно на пять минут четыре раза в день на проветривание. Что и так, по ее мнению, было большим риском для ребенка.

Под конец первой декады зима угомонилась, небо распогодилось, солнце и снег горели праздничным огнем. В один из таких расчудесных дней Женька, сидя на Тосиных руках, смотрел на улицу. Мальчик заскулил, и доброе сердце женщины не выдержало. Сколько можно ребенка мучить взаперти, когда такая благодать на дворе?! Ничего от чистого воздуха не случится, только здоровее будет: вон, у них деревенские ребятишки в любой мороз босиком бегают. Надо городскому малышу крепнуть.

Недолго думая, Тося одевает Женьку в половину того, что надела бы бабушка – натягивает пальтишко, завязывает его своим пуховым платком в пол-лица так, что только глаза торчат. Платок заменяет и шапку.

Тося выходит с малышом на крыльцо.

Солнечный, морозный день.

Погода чудесная, на сердце у Тоси светло и радостно, как будто наши уже победили на войне.

Женька, не привыкший к улице, тихонько сидит у нее на руках, только из носа пар валит. Тося хочет сделать доброе дело и дает ребенку подышать свежим воздухом, а для этого раскрывает ему лицо. На морозе Женькины щечки быстро розовеют. Тося радуется и не замечает, что малыш немного подкашливает: ему тяжело с непривычки глотать ледяной воздух.

Прогуляв так с час, Тося возвращается довольная собой. В ее руках Женька скоро станет богатырем! Такой сюрприз будет Тамаре Тимофеевне, когда мальчик закалится!

Вечером у Женьки начался жар.

Лобик горел, ребенок тяжело, хрипло дышал. Вызванный доктор поставил страшный диагноз: двухсторонняя пневмония. Бабушка отказалась верить: откуда пневмония, когда ребенок из дома не выходит! Доктор спорить не собирался, а прописал лекарства, какие нельзя было найти, – пенициллина все равно не достать, – и посоветовал тщательно следить: ему не нравились хрипы у малыша.

Видя, что натворила, Тося в слезах призналась, что хотела закалить Женьку и не догадалась, как оно выйдет. Выгонять глупую девчонку было бесполезно – где еще найдешь няню!

Отругав Тосю так, что на душе стало легче, бабушка взялась за Женьку.

Тося обещала исполнять каждое ее слово.

С трудом раздобыв два кило мерзлой картошки, бабушка держала Женьку над паром. Пригодились и засохшие горчичники, которые одолжила хозяйка квартиры.

Но температура не спадала.

На третий день Женьке стало хуже.

Он лежал в постели, маленький и тихий, так что сердце бабушки разрывалось от ужаса. Пришедший врач страхи не развеял: по его мнению, ребенка надо немедленно везти в больницу, иначе за последствия он не ручается. Только в больницу надо ехать с лекарствами – для гражданских там ничего нет, все снабжение идет в военные госпиталя.

От идеи везти Женьку в больницу бабушка отказалась. Доктор сказал, что это ее право. К ночи надо готовиться: возможно, наступит кризис. Если малыш переживет его, то выкарабкается. Главное – потом дать ему то, что ему захочется съесть: организм сам знает, что ему нужно.

На работу бабушка не пошла.

Чтобы самой обтирать Женьку спиртом и менять холодные компрессы на лбу. Тося готова была на все, но ее не допускали к ребенку.

Ночью Женьке стало совсем плохо.

Он дышал еле-еле и горел так, что уксус не помогал. Глаза Женьки замерли в щелочках век, он тихонько стонал, почти не реагируя на слова, а воду мог только слизывать.

Тося рыдала в углу, но бабушке некогда было лить слезы. Она сражалась за жизнь сына.

И молилась. Всеми силами.

Тимофей Евдокимович заставил взять семейную икону, которой благословлял ее на свадьбу с моим дедом, чуть не насильно засунув икону в чемодан.

Казанская икона Божьей Матери.

Бабушка молила Богородицу только об одном: спаси сына.

В середине ночи ей показалось, что Женька не дышит.

Бабушка всполошилась, стала трясти его, закричала Тосе. Вместе они чуть не затормошили ребенка, когда в панике бабушка сообразила потрогать пальцы. Кончики были теплыми. Дыхание – еле заметное – струилось сквозь пересохшие губы.

Женька спал!

Кризис, о котором предупреждал врач, наверно миновал. Предстояло самое трудное.

Под утро, когда светало, Женька проснулся, застонал и что-то пробормотал. Бабушка, нагнувшись, тихонько спросила: что ему хочется. Она долго не могла разобрать, какое слово повторяет ребенок, позвала Тосю, разбудила Валерку.

Все слышали одно и то же.

Женька упрямо бормотал: «клясний помидол».

Где найти помидор в декабре месяце, в Вятских Полянах, в военную голодуху? Бабушка знала одно: Женька получит свой помидор любой ценой. Валерка был отправлен обежать родителей своих уличных друзей, а Тосе было приказано обшарить рынок и за какие угодно деньги найти помидор.

Вскоре гонцы вернулись. Валерка только руками развел, а запыхавшаяся Тося притащила банку соленых помидоров, которые чудом раздобыла на рынке. Бабушка выудила самый аппетитный крутобокий шарик и поднесла Женьке. Малыш захныкал и опять повторил: «клясний помидол».

Он хотел настоящий, свежий, живой овощ.

Быть может, в Москве на столе у товарища Сталина или в ленинградском обкоме у товарища Жданова водились свежие помидоры, но в дальнем городке Вятские Поляны…

Здесь про парники-то не слыхивали.

Тося предлагала дать Женьке вареную свеклу, маленький – все равно не разберет, но бабушка стала собираться. Она велела давать Женьке питье, обтирать лобик уксусом, а сама оделась и вышла на улицу.

Куда идти в малознакомом городе, она не представляла.

Прибежать на работу и спрашивать у каждого: нет ли свежего помидора? Только тратить драгоценное время.

От полного отчаяния, не думая, что и для чего делает, бабушка пошла по улице, заглядывая в чужие окна.

Про себя она молила Богородицу: «Спаси.»

За стеклами в морозных узорах виднелись скудные припасы, хранимые на холоде между рамами, но помидора среди них не было.

Бабушка шла так долго, что ей показалось, будто город кончился, и она очутилась то ли в пригороде, то ли в ближней деревне. Ноги вынесли ее в отдаленный район, где стояли бревенчатые дома. Место считалось бандитским, здесь могли ограбить или убить. Этого она боялась меньше всего.

Впереди была улица с одинаковыми домишками. Чей-то неслышимый голос будто сказал: «Иди».

Бабушка не раздумывала, что это было, она пошла туда, куда было указано. Миновала высокий забор, за которым прятался двор, и оказалась напротив окна с резными ставнями. За мутным стеклом виднелась цветастая занавеска, над которой поднималась крепкая веточка. Среди зеленых листков свешивался сочный, свежий, только созревший, невероятный, невозможный, красный помидор…

Стучала она долго и бесполезно.

Пускать ее не спешили. Бабушка готова была разбить окно и украсть помидор, когда калитка глухих ворот скрипнула. Выглянула грузная женщина с недобрыми, черными глазами. Она только спросила: «Эвакуированная?» Бабушка не успела ответить, что квартира ей не нужна, как злобная тетка буркнула: «Не пущу, места нет», – и стала запирать калитку.

Бабушка вцепилась в калитку мертвой хваткой.

Женщина пригрозила: собаку, мол, спущу, нечего баловать!

Бабушка стала умолять продать помидор: сын болен, ему нужно спасительное лекарство.

Ее послали куда подальше: понаехало тут, от голода с ума посходили, несут невесть что.

Бабушка знала, что ей не хватит сил справиться с этой женщиной, даже если кинется с кулаками, – та была крупнее и у себя дома. От полного отчаяния она сорвала с оледеневшего пальца обручальное кольцо, сошедшее внезапно легко, хотя до сих пор ни разу не снималось, и протянула женщине. И сказала: «Это все, что у меня есть. Поменяйте на помидор. От него зависит жизнь моего ребенка».

Что-то мелькнуло в черных зрачках. Женщина спросила: «Муж на фронте?» Бабушка сказала, что последнее письмо полевой почты пришло из Ленинградского котла. Ее спросили, что с сыном. Не чувствуя себя от мороза, бабушка стояла в осеннем пальтишке и сбивчиво объясняла про пневмонию и заветное желание после кризиса.

«Жди здесь», – сказала женщина и захлопнула калитку.

Бабушка осталась перед запертыми воротами.

Калитка отворилась, когда от холода и усталости она задремала стоя. Женщина протянула платок, в котором, завернутое в три слоя газет, лежало что-то упругое и мягкое. «Неси скорей, пока не померз», – было ей сказано. Схватив обмороженными ладонями сверток, бабушка протянула кольцо.

«Убери, – сказала женщина с черными глазами, – у меня трое сыночков на фронте, на младшего вчера похоронка пришла. Твой выздоровеет. А кольцо зря сняла, в войну – недобрая примета».

Бабушка хотела обнять женщину, но калитка захлопнулась наглухо.

У нее нашлись силы добежать до дома.

В комнате бабушка развернула теплый сверток.

Помидор был силен, сочен и светился жаром красной кожицы. Тося не верила своим глазам – так и стояла, раскрыв рот. Валерка по-детски потянулся, но получил по рукам.

А Женька заулыбался, облизнулся сухим язычком, а потом с аппетитом, не торопясь, как большой, съел дочиста нарезанные дольки. И заснул крепким, долгим, здоровым сном.

Температура спала. Он быстро пошел на поправку.

Не прошло и месяца, как Тося начала потихоньку приучать Женьку к свежему воздуху с разрешения Тамары Тимофеевны. Началась прежняя трудная, размеренная жизнь. Только коллеги по работе заметили у бабушки раннюю седину. Она отвечала, что это – фамильное, от отца, тот поседел в тридцать лет.

Что, в общем, было правдой.

До самого отъезда из Вятских Полян, когда выдавалась свободная минута, бабушка искала тот дом и неприветливую женщину, чтобы сердечно поблагодарить. Много раз ходила тем же, как ей казалось, маршрутом, но так и не смогла найти глухой забор и окно с цветастой занавеской. Никто из бабушкиных сослуживцев не слышал, чтобы в их городе на окошках выращивали помидоры: бесполезно, не вызревают они в лесном холодном краю! Лимоны ради забавы растят в кадках, а с помидорами никто и не связывается…

Кто была это женщина, бабушка так и не узнала.

А примета сбылась. В конце сорок второго года на деда пришла похоронка: пропал без вести в Синявинских болотах, в месиве беспощадных боев. Бабушка осталась вдовой с двумя детьми, которых еще надо было вырастить после войны.

…В Ленинград из эвакуации бабушка вернулась с крепкими и здоровыми сыновьями, только совсем седая. Прадед мой, Тимофей Евдокимович, первый раз в жизни, не стесняясь, плакал, когда обнял внуков и дочь на том же самом перроне. Плакала и прабабка моя, Леля. Потому что родные вернулись живыми, потому что пережили блокаду, потому что семья вместе, потому что вот-вот победим немцев.

Постепенно жизнь брала свое.

Закончилась война.

Начались трудные послевоенные годы. Но понемногу все налаживалось: отменили карточки, хлеба стало вдоволь. В магазинах появились овощи.

Однако еще много лет бабушка не притрагивалась к помидорам.

Нам не дано знать, что и почему случается в нашей жизни.

Плохое и хорошее имеет скрытый смысл, который не объяснить днем сегодняшним. Это не справедливость и не доброта, это нечто большее, где мы – крохотные частички великого замысла. Быть может, потому, что жизнь наша имеет смысл в одном: чтобы она продолжалась.

Быть может, для этого происходят чудеса.

В чем смысл того, что бабушка вынесла на своих плечах одиночество, проголодь, страдание, нищету и все, чем была так богата история нашего народа?

Я думаю, в этом был смысл.

Быть может, он в том, что Женька и Валерка выросли и прожили разные, по-своему непростые жизни и что у них в свой срок появились дети, эти дети были мы – внуки моей бабушки.

Смысл был в том, что у нас появились ее правнуки.

И что много лет спустя моя дочь, правнучка командира Красной армии, сложившего голову на войне, как и миллионы русских солдат, сидя у меня на плечах, радовалась салюту семидесятой Победы.

Быть может, в этом и есть смысл страданий и тягот, которые нам посылаются в жизни.

Настолько огромный, что нам не дано узнать его до конца.

Примечания

1

Жвачка, конечно, что же еще: «Болек и Лелик», «Джуси фрут», «Дональд»… Нет, советской у нас не было. – Прим. авт.

Content

Антон Чиж
Красный как жизнь

Котя-Мотя

Любовь советская, третьего класса, под знаменем будущих войн со всякими фашистами

Рыжая Шкурка

Узники Монако

Любовь у края империи

Будет что вспомнить

Красный, как жизнь

Примечания