Марина Крамер

Лотос, рожденный в грязи

© Крамер М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Автор препарирует души, безжалостно вытаскивая на свет человеческие пороки. Но где темнота, там есть и свет. «Лотос, рожденный в грязи» – третья, очень мной ожидаемая книга в серии про Тину Володину. Секты, нелегальные прииски, рабство…

Шквал эмоций вам обеспечен!

Детектив, от которого невозможно оторваться!

Наталья Калинина, писательница,

автор мистических романов

* * *

Японское выражение «цветок лотоса в грязи» используется для обозначения девушки, которая, несмотря на морально нездоровое окружение, сохраняет целомудрие и воспитывает в себе сильный характер…

От автора

* * *

Все совпадения случайны,

имена и места действия вымышлены…

* * *

Снег становился все глубже, казалось, ноги уже невозможно вытащить, с каждым шагом делать это было труднее и труднее. Подол длинной тяжелой юбки давно вымок насквозь и теперь только мешал, осложняя и без того непростой путь.

«Господи, только бы не заблудиться, только бы не свернуть… Дорога выходит к реке, я точно это помню… Там есть деревня, я постучусь в любой дом, ну, не прогонят же меня… Только бы дойти…»

Нога снова провалилась глубоко, валенок соскочил, пришлось выдернуть из него ногу и руками выкапывать его из снега. Наст был острым как бритва, стоило неловко провести рукой, как он оставлял на коже царапину – не глубокую, но все равно кровоточившую.

Вытряхнув из валенка снег, она снова сделала шаг вперед, еще один, и вдруг…

«О боже, неужели..? Неужели это правда?»

Внутри все словно сковало от ужаса – выходит, это были не страшные сказки, это на самом деле так и есть…

Впереди, буквально в нескольких метрах, она увидела светящиеся зеленые пятна. Они приближались.

«Ну вот и все… Теперь от меня даже костей не останется, как и предупреждали сестры…»

Страх совершенно парализовал ее, девушка закрыла глаза и попыталась не шевелиться, однако стоять было неудобно, голова кружилась – сказывался пятидневный рацион из воды и черствого хлеба.

«Сейчас бы сухарь в рот положить, стало бы легче, – вяло думала она, понимая, что даже сунуть руку в карман и вынуть оттуда этот самый сухарь не сможет. – Никто так и не узнает, где я умерла… Сестры были правы, почему я не послушалась? Это мое наказание, моя кара…».

Зверь был уже где-то совсем близко, ей казалось, что она ощущает запах влажной от снега шерсти, тяжелое дыхание. Еще мгновение – и его клыки вопьются в ее тело, начнут рвать его в клочья совсем так, как это было в прошлом году с Анной, которая посмела ослушаться духовника даже после отбывания послушания в ските. Но то были цепные собаки, которых к тому же было кому оттащить от жертвы в тот момент, когда духовник решил прекратить наказание. А здесь она один на один с волком, и никто уже не сможет помочь ей. Никто.

От этой мысли в голове вдруг стало темно, а тело сделалось невесомым, она перестала его ощущать.

«Наверное, так и выглядит смерть. Но мне хотя бы не было больно. И я никому не позволила сделать со мной то, чего я не хотела».

Часть первая

Новый офис располагался на двенадцатом этаже. Большие панорамные окна, под ногами – Садовое кольцо, вечно запруженное машинами. Тина любила подойти к окну и долго смотреть вниз, как будто могла найти там ответы на вопросы, мучившие ее в данную секунду. Как сегодня…

Утро не предвещало каких-то неприятностей. Володина всегда считала, что день, начавшийся с чашки хорошего кофе и легкого завтрака, не может быть неудачным. А если к тому же кофе и завтрак готовил муж, да еще и приносил в постель, так вообще.

Сегодня день так и начался, и Тина, едва открыв глаза и учуяв где-то совсем рядом запах кофе, села в кровати и потянулась, разгоняя сон. Вовчик лежал в ногах, постукивая пальцем по переносному деревянному столику, на котором был сервирован завтрак – совсем как в каком-нибудь дорогом отеле.

– Доброе утро, – улыбнулась Тина, дотягиваясь до тумбочки и беря оттуда резинку для волос.

– Доброе, – улыбнулся в ответ муж. – Что-то ты заспалась сегодня, время-то уже к восьми.

– Да? – удивилась она. – А чего темно?

– Так я шторы не открываю, жду, когда сама проснешься, не трогаю, – усмехнулся Вовчик. – Ты ж у меня с утра дружелюбна, как очковая кобра.

Тина бросила в него резинку, и Вовчик, на лету поймав ее, вернул жене:

– Ладно, я пошутил. Завтракай, пора в офис.

– Что-то так лень работать… – протянула Тина, придвигая к себе столик.

– Ну, мы не так завалены работой, если помнишь, а деньги сами по себе на счету не появляются.

– Я иногда думаю, что это даже хорошо, когда у нас нет работы, – отозвалась она, намазывая мягкую булочку паштетом. – Это ведь значит, что…

– Да ничего это не значит, – перебил муж, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. – Секты были, есть и будут, люди туда попадали, попадают и, что самое отвратительное, будут попадать. А значит, дела у нас с тобой непременно будут тоже.

Работа в их частном детективном агентстве по розыску попавших в секты людей действительно почти всегда была. Тина открыла его после тяжелого ранения, отлежав в реанимации, а затем долго восстанавливаясь. Она любила свою работу, была хорошим оперативником, но мама…

Первое, что Тина увидела, впервые придя в сознание, было мамино лицо – постаревшее, с уставшими, словно провалившимися глазами.

«Я не переживу, если с тобой, как с отцом, что-то случится», – тут же всплыл в памяти разговор накануне последнего вступительного экзамена в Университет МВД. Отец погиб во время задержания опасного преступника, и Тина твердо решила идти по его стопам, служить в полиции.

Теперь же слова матери прозвучали в голове особенно страшно, как будто до Тины дошло, что мама останется совсем одна. Уходить с любимой работы было невыносимо, ничего другого она не умела и не хотела уметь, и вот тогда пришло решение получить лицензию частного детектива.

Самым первым делом стало как раз исчезновение молодой женщины, уехавшей куда-то в Сибирь и ставшей последовательницей учения одного из новоявленных религиозных гуру. Тина сумела отследить ее путь и проникнуть внутрь секты. Это потребовало много сил, больше даже моральных, чем физических, но Володиной удалось вывести девушку и передать координаты места, где базировались сектанты, сотрудникам правоохранительных органов.

И Тина вдруг поняла, что это как раз то, чем она хочет и может заниматься, – работа с жертвами культов. Поддержал ее в этом и оперативник Володя Кущин, Вовчик или Добрыня, как его звали друзья.

С этого все и началось…

Пророчества Добрыни сбылись через два с небольшим часа – именно столько времени понадобилось Тине, чтобы добраться до офиса, включить компьютер и сварить кофе.

Едва она устроилась с чашкой за столом, чтобы просмотреть почту, как в дверь постучали.

– Входите! – пригласила она, и на пороге появился невысокий худой мужчина с коротким седым ежиком волос и какими-то ввалившимися, словно от многодневного недосыпа, глазами.

Одет он был в потертую кожаную куртку, серый спортивный костюм и старенькие кроссовки, руки прятал в карманах растянутых брюк.

– Это вы Валентина Володина? – спросил он хрипловатым низким голосом.

– Да, это я. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. – Тина указала на стул, и мужчина, чуть помедлив, закрыл за собой дверь и направился к столу.

Усевшись, он сложил на столешнице руки, сжав их в замок, и Тина отметила, что фаланги указательного, среднего и большого пальцев на правой руке у мужчины желтые – так бывает у многолетних курильщиков, предпочитающих табак покрепче и папиросы, а не сигареты с фильтром.

– Вы же занимаетесь поиском людей? – уточнил посетитель, глядя не на Тину, а на свои руки.

– Да, занимаемся.

– А мужиков, простите, у вас в фирме нет, что ли?

– А вам принципиально, чтобы поиском занимался мужчина?

– Понимаете… – он чуть смешался. – Дело в том, что… как бы это…

– Давайте для начала просто познакомимся, – предложила Тина, которую, кстати, совершенно не задела такая попытка дискриминации. Она отлично знала, что не производит на клиентов-мужчин впечатления профессионального розыскника, да и вообще детектива. – Меня зовут, как вы знаете, Валентина, отчества не нужно.

– А я Сергей… Сергей Ифантьев.

– Очень приятно. Итак, Сергей, что вас все-таки привело в агентство?

– Понимаете… дочь у меня пропала.

– Давно?

– Давно, – вздохнул Ифантьев, по-прежнему глядя на свои руки. – Пять лет назад.

Тина не удивилась названному сроку – в ее практике бывали и не такие, но тут речь шла о ребенке, потому что Ифантьев был слишком молод для отца взрослой женщины, хотя и выглядел пожившим.

– И за такой срок ничего не было сделано? А полиция?

– Никто в полицию не обращался.

– То есть? Вы пять лет сидели и просто ждали?

– Я не ждал. Я действительно сидел, – произнес Ифантьев, искоса взглянув на Тину, словно ожидал реакции на свои слова.

– Понятно, – ничуть не удивившись, ответила она. – А жена как же?

– Да вот в том и дело – жена… Я вернулся три месяца назад, а Мироськи нет. Ну, в смысле – Мирославы, дочери моей. Жена на порог не пускает – мол, иди отсюда, тебя уже и из квартиры выписали, нет тут твоего ничего. Я говорю – с дочерью дай поговорить, а она – нет ее. Как, говорю, нет? А вот так. Не живет она тут больше. – Ифантьев перевел дыхание, и Тина, дотянувшись до стоявшей на тумбочке бутылки с минеральной водой, налила в стакан и протянула ему. – Спасибо, – залпом выпив воду, проговорил он и продолжил: – Ну, я по подругам Мироськиным пошел, потом в школу – а все в голос твердят, мол, пять лет Мирославу никто не видел, в школу эту она больше не ходила, а мать, мол, сказала, что в другой город ее отправила, к родственникам. Что за бред-то? Из Москвы – куда? Да и родственников у нас никаких в других городах нет, мать жены здесь живет, на соседней улице. Я тогда снова к жене – признавайся, говорю, куда дочь сплавила. Та в крик, полицию, говорит, вызову, на пятнадцать суток поедешь как миленький… Сперва вообще открывать не хотела, через дверь разговаривали, она все этой полицией грозилась, но потом, правда, впустила. Я в квартиру вошел и ахнул – там как Мамай прошел, пусто совсем, из мебели – кровать старая и какой-то шкаф, холодильник древний, телевизора нет, ничего вообще ни из техники, ни из старых каких-то запасов. Спрашиваю – тебя что, ограбили? Никто, говорит, меня не грабил. Сама я от мирского искушения избавилась, потому что в аскезе жить нужно, тогда душа в рай попадет. – Ифантьев вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. – Вы понимаете, Валентина, жена моя никогда до этого дня не была не то что набожной – просто верующей. А тут… Как по голове ей кто дал… Нет, я согласен – у человека должен быть бог, но не до сумасшествия же…

Он снова умолк, глядя на пустой стакан, и Тина догадалась подлить туда воды.

– Спасибо. – Ифантьев сделал большой глоток. – Я не понимаю, что произошло, моя жена раньше была нормальная, вменяемая, мы с ней никогда не ссорились… В общем, выгнала она меня, даже переночевать не дала. Что делать? Решил к теще пойти, она меня хоть и недолюбливала, но особо мы с ней не враждовали, как, знаете, в анекдотах про тещу и зятя… Нет, у нас даже близко не было такого. Я, когда шел к ней, надеялся, что она мне расскажет, куда Лариска Мироську спровадила. А увидел, что разговора не получится. Ее как подменили тоже – одета бедно, квартира почти пустая, совсем как у Лариски моей, сама все про божественное предназначение бормотала, про то, что грешники будут в аду гореть, а спасение только в уходе от мира. Я напрямую тогда спросил – где моя дочь? А она на меня странно так посмотрела и говорит – а за твои грехи расплачивается.

– Извините, Сергей, но я должна спросить… вы по какой статье сидели? – вклинилась Тина, сделав пометку в лежавшем перед ней блокноте.

– По двести шестьдесят четвертой… Человека пьяным сбил, – опустив голову, признался Ифантьев. – Себя не оправдываю, виноват. Но за то, что сделал, отсидел, и дочь моя ни при чем тут.

– Да, конечно. Но почему ваша теща считает иначе, вы не подумали?

– А о чем тут думать? Мироське было одиннадцать, когда меня осудили. Она на суде так плакала – у меня сердце разрывалось, я вообще не хотел, чтобы Лариса приходила и уж тем более чтобы дочь с собой привела. В первый год она еще мне писала, а потом – все, как отрезало. Жена на свидания не приезжала тоже. Ну ладно, я могу понять – кому осужденный нужен… но дочь… И ведь писать она мне перестала как-то резко, хотя последнее письмо было совершенно обычное, как всегда: рассказывала, что в школе, как в кружке – она в театральном занималась. Никаких разговоров о переезде, ничего такого…

– А жена вам совсем не писала?

– Нет. Я для нее, видимо, исчез сразу после суда.

– Скажите, Сергей, а ваша жена – она точно не верующая?

– До того как меня посадили, не была, я знаю. Вот теща… та все на какие-то собрания ходила, начала задолго до того, как меня посадили. Но дома ни о чем таком не говорила, не рассказывала. Просто ходила куда-то несколько раз в неделю, и все. Теперь думаю, что это как-то связано… Но Лариса – нет, никогда. А вот когда я вернулся… Она была очень странно одета, в платке, хотя мы дома встречались, в квартире. Одежда какая-то чужая, что ли… старое все, как будто много лет носилось постоянно. Косметикой она перестала пользоваться, я заметил… А раньше всегда за собой следила, с самого утра прихорашивалась, прическа там, ресницы, губы… – Ифантьев вздохнул и полез во внутренний карман куртки, вынул потрепанный бумажник, а из него – не менее потрепанную фотографию и протянул ее Тине.

Та взяла – со снимка на нее смотрел Сергей, только совсем молодой, с густой шевелюрой, одетый в светлую рубашку. На руках он держал девчушку лет пяти, очень похожую на него, с кудрявыми волосами, собранными в хвост на макушке. Девочка смеется, одной рукой обнимая за шею отца, а другую протягивая стоящей рядом с ним молодой женщине с аккуратной стрижкой-каре. Женщина худенькая, стройная, о таких говорят – «статуэтка». Она прижимается к мужу и тоже протягивает руку дочке. Милая семейная фотография…

– Здесь Мироське шесть, это мы в ее день рождения снимались. И Лариса тогда совсем другая была, вы сейчас ее ни за что бы не узнали, – с какой-то горечью произнес Ифантьев. – Нет, я понимаю – виноват, что так вышло, восемь лет не был рядом, им, наверное, тяжело было без меня… Но не прятать же дочь!

– Сергей, – возвращая ему фотографию, спросила Тина, – а почему вы решили, что жена прячет Мирославу? Ведь ей сейчас сколько – девятнадцать? Она могла в другой город поступить учиться, школу-то закончила…

Ифантьев посмотрел на нее с удивлением:

– Вы прослушали? Я же сказал – она не училась в школе последние годы.

– Это в своей школе она не училась. Не значит же…

– Ну, пусть так. А знаете, что мне одна из ее подруг сказала? Что Мироська перед тем, как исчезнуть, говорила, что собирается с бабушкой в какое-то святое место ехать.

– А вот это уже кое-что, – оживилась Тина. – Подробности есть?

– Да какие… – махнул рукой Ифантьев. – Только вот после этой поездки Мироську никто и не видел больше, а Лариса заявила директору школы, что дочь к родне уехала, и документы ее из школы забрала.

– Мне нужно имя и адрес подруги вашей дочери, а также номер школы и имя директора. Ну и адрес вашей жены и тещи.

– Они вас на порог не пустят.

– Я разберусь с этим, просто напишите адреса, пожалуйста.

Сергей взял протянутую Тиной ручку, придвинул листок бумаги и быстро написал все, что она просила.

Обговорив формальности, Тина вернулась к интересовавшему ее вопросу:

– Скажите, Сергей, а почему вы решили обратиться к нам? Мы не ищем пропавших, мы работаем с теми, кто попал в секты и стал жертвами разного рода культов. Возможно, что ваша дочь никак с этим не связана.

– Я чувствую, что прав, – горячо сказал Ифантьев, прижав к груди руку. – Понимаете, вот тут, внутри, – чувствую. Ну неспроста это все – и теща с ее странными словами, и жена как зачумленная… Это они Мироську куда-то сплавили. В монастырь какой-то или еще в какое-то подобное место. Подружка ее, кстати, забыл сказать, рассказывала, что примерно за полгода до исчезновения Мироська стала одеваться иначе и какую-то тетрадь засаленную в рюкзаке носить, читала ее постоянно на переменах, а что в ней – не говорила. И в кружок театральный ходила уже без особой охоты, а просто чтобы не подводить никого. Ну не может же такое произойти на ровном месте?

– С подростками что угодно может произойти. Но я проверю все, о чем вы рассказали, Сергей. А вы, если что новое узнаете или вспомните, сразу же звоните мне, в любое время, даже среди ночи, – она протянула визитку с номерами.

Ифантьев убрал ее в бумажник и поднялся:

– Я пойду тогда…

– Где вы живете? – вдруг спросила Тина, вспомнив слова о жене, выставившей и выписавшей его из квартиры.

– Устроился автослесарем, там и живу – в сервисе. Заодно сторожу. Вы запишите адрес, если что… – Сергей продиктовал адрес автосервиса и направился к двери. – Спасибо… – произнес он, чуть остановившись. – И это… вот еще что… не обижайтесь, что я сперва так сказал. Отвык с женщинами…

– Ничего, – улыбнулась Тина. – Надеюсь, ваше мнение обо мне изменится в процессе работы.

Когда Ифантьев ушел, Тина быстро набрала номер Добрыни:

– Алло, Вовчик, дело есть, пиши адрес.

– Хоть бы спросила, где я, – пробурчал Кущин.

– И так знаю – дома валяешься. Пиши, говорю, адрес и срочно туда поезжай. Расспроси аккуратно, не упоминала ли девочка Мирослава каких-то имен, не называла ли мест, адресов – чего-то в этом роде. И не разговаривала ли в последнее время перед исчезновением на божественные темы.

– Та-ак… – протянул Вовчик. – Работа, смотрю, подвалила?

– Похоже на то. Вкратце – около пяти лет назад исчезла тогда еще несовершеннолетняя Мирослава Сергеевна Ифантьева. Предположительно бабушка куда-то в святое место отвезла, но куда – неизвестно. Адрес, что я дала тебе, принадлежит ее близкой подруге, она вроде как что-то знает, ты уж потряси ее хорошенько. Девушке девятнадцать, с ней можно без родителей уже общаться. Если что-то интересное будет, сразу звони, вечером я все подробности расскажу.

– А сама куда?

– А сама в школу поеду и, если успею, к бабушке и матери.

– То есть не мать ищет? – уточнил Вовчик, и Тина подтвердила:

– Да, отец. Освободился из мест заключения три месяца назад, отбывал за наезд со смертельным исходом, вернулся – дочери нет, жена с тещей резко в какого-то неведомого бога поверили, в общем, такая петрушка. Ладно, Вов, давай времени не терять, побежали работать.

– Слушаюсь, мой генерал! – рявкнул на другом конце муж, и Тина поморщилась:

– Ну что ты как маленький…

– Все, Тинка, не сердись, я поехал. Вечером в офисе – или домой сразу?

– Давай-ка в офисе.

– Как скажешь. – И он положил трубку.

Ехать пришлось в другой конец Москвы, и Тина решила, что в этой ситуации машина будет только помехой. Никаких предубеждений против общественного транспорта она не имела, свободно пользовалась и метро, и такси, и трамваями, потому спокойно нырнула в подземку и, притулившись на сиденье в вагоне, вставила в одно ухо наушник, включив начатую пару дней назад книгу. Времени на чтение катастрофически не хватало, и Тина с удовольствием пользовалась таким прекрасным изобретением, как аудиокниги. Стараясь не пропустить свою станцию, она вслушивалась в размеренный голос чтеца, но вдруг поняла, что не понимает услышанного, так как в голове вертится разговор с клиентом. Убрав наушник, Тина задумалась.

«Что известно? Практически ничего. Плохо, если девочка действительно в монастыре – не люблю связываться с представителями традиционных верований, им ведь и не предъявишь. Другое дело, если это кто-то типа новоявленного бога Васи-Пети-Кузи, с такими работать легче. Да и по большому счету у меня лично нет претензий к представителям традиционных культов; вера – вещь личная, хотя тоже не без перегибов… Но тут, судя по всему, другой момент – ни бабушка, ни мать Мирославы раньше не были истинно верующими. Что могло произойти? Глава семьи получил срок? Ну, так себе повод, хоть и можно, конечно, притянуть… Нет, что-то другое должно быть. Сергей сказал, что квартиру словно ограбили – а вот это уже интересно. Обычно представители шарлатанских культов стараются вытрясти из потенциальных последователей как можно больше, включая наличность и недвижимость. Это понятно – их основная цель заработок. Надо подумать, какие существуют культы с прицелом на деньги и привлечение подростков. И с бабушкой, наверное, придется в первую очередь разговаривать, похоже, что она там всем заправляет».

Нужно было придумать предлог, под которым начать разговор с Инарой Васильевной Сомовой, бабушкой Мирославы. В школе Тина решила представиться как есть – частным детективом, все равно рано или поздно ее активность вокруг исчезновения девушки станет видна. А вот с родней, конечно, надо что-то другое, раз они даже отцу ничего не сказали. Не сказали – значит, сами знают, где девочка и что с ней, потому не волнуются и не ищут. И скрывают – а это уже вопрос, почему.

Школьная аллея напомнила Тине ту, что была в ее собственной школе, в небольшом городке в Сибири. Они с подругой Аней часто сидели там на лавке после уроков, если Анька вдруг не хотела идти домой, где ее не ждало ничего, кроме сильно пьющей матери.

«Надо бы позвонить, мы давно не разговаривали», – подумала Тина, проходя по аллее.

Сейчас подруга детства владела большим золотодобывающим комбинатом, счастливо жила во втором браке и наконец-то сумела принять уход из дома младшей сестры Дарины, которую в свое время именно Тина с Вовчиком вытащили из секты «Согласие», а затем и из «Пихтового толка». Дарина теперь занималась волонтерской деятельностью, жила в другом городе и к сестре совсем не приезжала и даже звонила крайне редко. Анна провела достаточно времени у психолога, который помог ей понять и принять эту ситуацию и прекратить попытки взять Дарину и ее жизнь под контроль, как она привыкла делать с комбинатом, например.

Мысли о подруге расслабляли, Тина потрясла головой и, миновав аллею, оказалась на просторной площадке перед крыльцом школы – тут наверняка проводились линейки – на День знаний например.

В школьном коридоре было тихо – шел последний урок. Охранница на входе сразу встала, едва Тина открыла дверь и перенесла ногу через порог:

– Вы к кому?

Володина вынула из кармашка сумки удостоверение и протянула женщине, та прочитала и удивленно уставилась на нее:

– А что надо в школе частному детективу?

– С директором поговорить по поводу одной из бывших учениц. Не подскажете, где кабинет?

– По коридору и последняя дверь перед поворотом, – женщина махнула рукой, указывая направление, и Тина, проскользнув через рамку металлоискателя, направилась в директорскую.

В небольшой приемной ее ждало новое препятствие в образе пожилой статной женщины-секретаря – такой типичной, еще из времен ее детства, что Тину даже не смутил допрос с пристрастием и изучение удостоверения вплоть до запятых и водяных знаков. Она рассматривала кружевной воротничок на ослепительно-белой блузке секретарши, брошечку-бантик под горлом, строгую юбку-карандаш чуть ниже колена, туфли на устойчивом каблучке и высокую прическу, зафиксированную лаком намертво.

– Подождите минутку, – закончив изучать документы, попросила секретарша и указала на ряд стульев вдоль стены. – Присаживайтесь.

Тина послушно села – ей почему-то показалось совершенно невозможным ослушаться и остаться стоять.

Секретарша меж тем набрала номер и, зажав ухом трубку, произнесла:

– Мария Дмитриевна, к вам тут частный детектив. Да. Да, верно. Хорошо. Проходите, – укладывая трубку на аппарат, кивнула она Тине в сторону двери.

Кабинет директора оказался точно таким, как был и в той школе, что окончила Тина, разве что мебель более современная да жалюзи на окнах, а не тюлевые занавески, как были у них. В торце длинного стола сидела довольно молодая женщина, возможно, ненамного старше самой Тины.

– Проходите, присаживайтесь, – пригласила она, указывая Тине стул.

– Здравствуйте. Я частный детектив Володина, – развернув удостоверение, сказала Тина. – Мне нужно поговорить с вами…

– …о Мирославе Ифантьевой, – закончила фразу директор. – Отец ее приходил, спрашивал, – объяснила она в ответ на удивленный взгляд Тины. – Меня зовут Мария Дмитриевна, я тут директором работаю всего шесть лет.

– Значит, вы застали момент, когда девочка перестала в школу ходить?

– Да, застала. Мать ее приходила ко мне, я хорошо запомнила. Странная такая женщина, вроде как не в себе немного.

– Так почему же вы ничего не проверили, а просто отдали документы?

Директор посмотрела удивленно:

– У меня не было оснований не отдать их. Пришла мать, сказала, что девочка будет учиться в другом городе, – я что, должна была запрос делать? Семья на учете как неблагополучная не состояла, девочка хорошо училась. Мало ли какие у родителей резоны в другой город ее отправить? Может быть, там вуз, в который она собиралась поступать.

– Мария Дмитриевна, ну серьезно? – вздохнула Тина. – Из Москвы – в провинцию? Если девочка хорошо училась, она и тут бы поступила без проблем.

– Знаете… – директор вопросительно посмотрела на нее. – Простите, я имя не запомнила.

– Валентина.

– Да… так вот, Валентина, по большому счету это не в компетенции школы – решать такие вопросы. Если мать решила, то что я-то могла поделать? Отдала документы, и все. А вообще, вам лучше бы с классным руководителем поговорить, она знала и девочку, и ее семью лучше меня. Минуточку… – Она нажала кнопку: – Тамара Ивановна, пригласите Ольгу Владимировну. Да, прямо сейчас, спасибо. Так вот… повторяю – мне вам сказать нечего, и оснований как-то насторожиться у меня не было тоже. И потом – а почему отец решил, что Мирослава пропала?

– Ну, вы ведь тоже так считаете, потому даже не удивились, когда я пришла, – заметила Тина, и директор слегка покраснела:

– Ну… слухи ходили в коллективе… Но это всего лишь слухи, я уверена.

– А что за слухи?

– Да кто-то из педагогов видел, как-то мать девочки в довольно странной компании… но это было совсем недавно, может, там сейчас что-то случилось, а раньше никто не замечал ничего. Обычная семья.

– А то, что отец Мирославы отбывает наказание, в школе знали?

– Да, знали, ну и что? Оступился человек… Ребенок-то при чем тут?

– Так я не говорю, что ребенок «при чем», просто, может, в тот момент была нужна какая-то помощь? Ведь наверняка и девочке, и ее матери было тяжело.

– И чем мы-то могли помочь, не понимаю! – вздернула брови директор.

Ответить Тина не успела, в кабинет постучали, и в открывшуюся дверь вошла женщина лет пятидесяти пяти в сером костюме и розовой блузке под пиджаком.

– Вызывали, Мария Дмитриевна? – низким голосом спросила женщина.

– Да, Ольга Владимировна, присаживайтесь. Это частный детектив, по поводу Ифантьевой.

Учительница вздрогнула и повернулась к Тине:

– А что случилось? Ее нашли?

– А она терялась? – вопросом на вопрос ответила Тина. – Вот скажите мне, граждане педагоги, как получилось, что все знают или подозревают, что девочка не просто ушла из школы, а пропала, но никто даже не подумал с этим в полицию пойти?

– В полицию?! – Классный руководитель так резко наклонилась над столом, уперевшись обеими руками в столешницу, что Тина едва сумела не отпрянуть в испуге. – А на основании чего? Ну вот я пришла в полицию и говорю – так, мол, и так, ученица у меня пропала. Как пропала? А мать документы забрала, сказала, что к родне в другой город повезет. Ну так и хорошо, а от нас чего хотите? А мы тут, господа полицейские, всем коллективом неладное чуем, а доказательств нет у нас. И куда, по-вашему, меня бы дежурный отправил? Да и кто я? Учительница? Ну и что?

– А к матери вы почему не пошли?

– А толку? – огрызнулась Ольга Владимировна, и Тина заметила, как при этом поморщилась директор. – Вы ту мать видели? Она с момента, как мужа посадили, совсем умом тронулась. И Мирка… Мирослава, простите, через год примерно такая же стала, как подменили.

– И вас это не насторожило?

– Насторожило! – с вызовом отозвалась она. – Я у Мирославы спросила как-то – все в порядке? Она кивнула и говорит – все в порядке, не волнуйтесь за меня, Ольга Владимировна, за мной теперь есть кому присмотреть.

– И как вы эти слова поняли?

– А никак. Девочка замкнулась, но это бывает, подростковый возраст, да и с отцом такое.

– А фраза про «теперь есть кому присмотреть»? – не отставала Тина, чем окончательно вывела и без того уже нервничавшую учительницу из себя:

– Да что вы мне тут допрос устраиваете?! Вы кто?!

– Вам же сказали – я частный детектив, разыскиваю Мирославу Ифантьеву по просьбе ее отца. И было бы неплохо, чтобы вы мне помогли.

– А я ничем помочь вам не могу, ясно? Мать забрала дочь, перевела в другую школу, имеет право!

Тина поняла, что больше тут ловить нечего, поднялась и, извинившись, попрощалась.

Когда она вышла из приемной и направилась к выходу из школы, ей в спину донеслось:

– Девушка! Девушка, подождите, пожалуйста!

Обернувшись, Тина увидела секретаря директора. Та почти бежала следом, однако не остановилась, а на ходу негромко произнесла:

– Подождите меня за углом, справа, я выйду через пару минут, у меня есть информация. – И так же быстро она скрылась за поворотом к гардеробу.

Тина пожала плечами, но вышла из здания школы и направилась направо, туда, где велела ждать секретарь. Женщина появилась не от входа, а совсем с другой стороны, и Володина догадалась, что та вышла через пожарный выход, расположенный в торце здания.

– Послушайте, у меня мало времени… – схватив Тину за руку, проговорила секретарша. – Тут вам никто не поможет, у мужа нашей директрисы какие-то дела с бабушкой Мирославы. Какой-то досуговый центр, клуб – не знаю, такое что-то. В общем, вы бабушку трясите… а в школе эта тема под запретом. Все понимают, что дело нечистое, но боятся. Бабушку, бабушку надо прижимать. И… мужа нашей Маши. Он далеко не тот, за кого пытается себя выдать. Фамилия его – Мадьяр.

Протараторив это, женщина развернулась и бегом отправилась в ту сторону, с которой появилась, а Тина так и осталась стоять с открытым от удивления ртом и пытаться уложить в голове полученную информацию.

Решив как-то все упорядочить, она завернула в аллею, села на лавку и вынула свой ежедневник. Записав фамилию мужа директора, фразу «Досуговый центр» и соединив их скобочкой, поставила знак вопроса и нарисовала стрелку к фамилии «Сомова».

«Н-да… немного же я полезного узнала, прямо скажем. Остается надеяться на Вовчика, может, хоть он что-то да нароет».

Около часа дня Вовчик сидел за рулем и нетерпеливо постукивал пальцами по оплетке – не посмотрев заранее маршрут, он уперся в тупик и теперь думал, как из него выбраться.

– Эй, вы ехать-то будете? – постучали ему в окно, и Вовчик, повернувшись, увидел молодую женщину с коляской, которой он перегородил дорогу к переброшенным через вырытую канаву мосткам.

– Буду, если подскажете куда. А я вам за это коляску перенесу, а то там такие мостки ненадежные на вид, – сказал он, выбираясь из машины.

– Спасибо. Грязь такая, раскопали и бросили, а мы теперь мучаемся, – пожаловалась молодая мамаша. – Вы, наверное, знак проскочили, там вроде стоит.

– Да, похоже на то.

– Ну так сдавайте назад и вправо уходите, во двор, он сквозной, окажетесь на соседней улице, там двустороннее движение, – показав рукой, как и куда ехать, сказала женщина.

– Вот спасибо, красавица! – бухнул Добрыня, легко подхватывая коляску с сидевшим в ней мальчиком в голубом комбинезоне и ярко-синей шапочке. – Не боишься? – спросил он у ребенка, и тот, пару раз дернув ножками в белых кроссовках, заулыбался, демонстрируя четыре передних зуба. – Сейчас мы быстренько перескочим, и дальше поедешь.

Мостки действительно были шаткими и к тому же скользкими, Вовчик старался идти медленно и аккуратно. Оказавшись на противоположной стороне котлована, он помог спуститься шедшей за ним следом женщине:

– Готово. Спасибо за подсказку, а то я бы здесь до вечера торчал, навигатор сбоит что-то.

– У нас тут вышка связи, всегда такое, – улыбнулась женщина. – И это вам спасибо, я так боюсь через эту канаву ходить, а другой дороги просто нет.

Она толкнула коляску и пошла по дорожке к высоткам, расположенным чуть правее, а Добрыня вернулся к машине.

Еще раз сверившись с адресом, он нашел нужный дом и понял, что умудрился подъехать к нему с другой стороны и даже не заметить.

– Не задался денек… – пробормотал он, въезжая в арку и оказываясь в просторном дворе старого «сталинского» дома.

Припарковав машину на обнаруженном свободном месте, Вовчик вышел из машины, потянулся и оглядел семиэтажное строение на четыре подъезда. Ему нужно было в третий, судя по нумерации квартир на табличке, которую он обнаружил, подойдя ближе. Разумеется, на двери установлен домофон, код от которого Кущин легко вычислил по стертым кнопкам – старая привычка, подхваченная у кого-то еще во время работы опером. Набрав нужные цифры, Вовчик пошел по лестнице, бросая взгляд на номера квартир. Та, в которую он направлялся, была на втором этаже, так что долго подниматься не пришлось.

Массивная дверь с панорамным глазком оказалась напротив лестницы, Вовчик приблизился и прислушался – в глубине квартиры кто-то играл на пианино.

«Отлично, кто-то дома. Надеюсь, это Арина, которая мне и нужна», – бросив взгляд на часы, подумал он и нажал кнопку звонка.

Вместо ожидаемого стандартного звука в квартире раздался мужской голос: «Внимание, внимание!» – и Вовчик от неожиданности отскочил:

– Елки-палки…

– Кто там? – раздался из-за двери высокий женский голос.

– Мне нужна Арина Кораблева.

– Вы кто?

Вовчик вынул удостоверение и прижал к глазку, отлично зная, что так в квартире ничего не увидят.

– Я не могу прочитать, скажите нормально, – потребовала хозяйка.

– Я частный детектив Кущин Владимир. Мне нужна Арина, это вы?

– Это я.

– Ну так, может, откроете? – начал терять терпение Вовчик.

– Нет, не открою, – спокойно отозвалась девушка. – Что вам нужно?

– Мне нужно поговорить с вами о Мирославе Ифантьевой. Она ведь ваша подруга?

В квартире воцарилась тишина, потом что-то заскрипело, и дверь распахнулась, а Вовчик оторопело уставился на коротко стриженную худую девушку в инвалидном кресле. Обе ее ноги были упакованы в гипс.

– Ну входите, что вы встали? – откатываясь назад, спросила Арина. – Да не смотрите так, это просто переломы. Я под машину попала месяц назад, все вот никак не срастется. Проходите и дверь захлопните за собой.

Девушка развернула кресло и покатилась в глубь квартиры, словно предлагая Вовчику следовать за ней. Они оказались в просторной комнате с тремя окнами, обставленной старинной мебелью. В простенке между двух окон стояло пианино.

– А как же вы играете? – удивился Вовчик.

– А я и не играю, это бабуля. Прабабушка моя, она к себе в комнату ушла, посторонних не любит, – объяснила Арина, подкатываясь и закрывая крышку. – Ей девяносто два, но она всю жизнь работала аккомпаниатором в консерватории, вот руки и помнят. А у меня слуха нет. Вы присаживайтесь, Владимир, – девушка показала на диван с высокой спинкой и лакированными подлокотниками. – Что вы хотели о Мирке узнать? Мы не виделись пять лет, она же пропала. А, ну да… – тут же поправилась Арина, вспомнив, видимо, что Вовчик назвал ей профессию. – Выходит, дядя Сережа решил ее с детективом искать? Жалко его, он добрый и несчастный.

– Вы его хорошо знаете? – Вовчик понятия не имел ничего о «дяде Сереже», потому что Тина не удосужилась дать ему такую информацию, потому приходилось внимательно слушать собеседницу и делать выводы из ее слов.

– Конечно. Мы с Миркой дружим с детского сада, часто в гости друг к другу ходили, ночевать оставались. Даже ездили отдыхать вместе – то они меня с собой брали, то мои родители Мирку. Конечно, я его знаю хорошо, – повторила Арина, чуть помрачнев. – И тетю Ларису знала.

– А почему в прошедшем времени? Она же, насколько я знаю, жива-здорова?

– Жива, только вот вряд ли здорова. У нее что-то с головой случилось, когда дядю Сережу посадили. Но думаю, что это Миркина бабка виновата.

В презрительном и неуважительном «бабка» Кущин уловил открытую неприязнь девушки к бабушке своей подруги, которую Арина явно тоже знала неплохо.

– Она вам не нравится?

– Кто? Инара Васильевна? Она скользкая и мутная. И не такая простая, как хочет казаться. Такая вся вроде правильная, набожная – а на деле… Врет она им всем.

– Врет? О чем?

– Да обо всем. Вовсе она никакая не верующая, прикидывается зачем-то. И Мирке мозги дурила с малых лет.

– В чем же это выражалось? – поинтересовался Вовчик, и Арина пожала плечами:

– Ну, как… Внушала ей, что вокруг все грех, соблазн. Что нельзя увлекаться тем, чем увлекаются обычные люди. А особое зло – мальчики. От них, мол, вообще надо в стороне держаться. Мирка не очень слушала, а вот когда отца посадили… В ней как будто что-то сломалось. Мирка очень дядю Сережу любила, наверное, даже больше, чем мать. А тут – такое. И бабка подливала – видишь, до чего твоего отца мирские грехи довели! – передразнила Арина противным голосом. – А какие грехи? Он ведь не пьяница, не алкаш. А за руль его начальник заставил сесть, не пожелал домой после какой-то вечеринки пешком идти. И дядя Сережа поехал, повез его. Нет, я не оправдываю, вы не думайте – нельзя за руль пьяным садиться. Но и парень тот, который потерпевший, дорогу перебегал в неположенном месте. Наверное, будь дядя Сережа трезвым, он бы как-то смог увернуться… но получилось так, как получилось, он себя наверняка сильнее всех ругал, а что уже сделаешь… И бабка Миркина этим воспользовалась, Мирку сломала. Она начала с какой-то тетрадкой ходить, уткнется в нее на перемене и читает, читает… Я как-то спросила – что там у тебя, а она за спину тетрадку спрятала и говорит – ты не поймешь. Ну, я больше не настаивала… Бабка, кстати, ее начала в школу и из школы конвоировать – ну натурально как в тюрьме. Утром провожает, в обед встречает. И никаких подруг, никаких школьных мероприятий. Правда, Мирка отвоевала театральный кружок, да и то, наверное, потому, что бабке пьеса понравилась, которую они репетировали. Но это была единственная поблажка. Представляете, она у Мирки все джинсы отобрала, все яркие вещи, переодела ее в монашку какую-то – все серое, юбка длинная, волосы в косичку – ну кто их носит, косички эти? – возмущенно сказала Арина, глядя на Кущина.

– Да, я давно не видел, – поддакнул он на всякий случай, хотя понятия не имел, как сейчас выглядят подростки лет двенадцати-тринадцати. – А что же учителя? Никто не удивился таким переменам?

– Ой, я вас умоляю! – сморщила курносый носик Арина. – Кто из учителей сейчас всматривается в учеников? Мы для них все на одно лицо, по-моему. Ну, может, преувеличиваю, конечно, но не то чтоб сильно. Наша классуха вообще как наказание отбывала, ей бы домой быстрее после уроков, будет она разбираться, почему Мирка джинсы носить перестала и на классные мероприятия ходить!

– А как в школе реагировали, когда Мирослава пропала?

– Так официально она не пропала же, – возразила девушка, аккуратно спуская руками одну ногу с подножки коляски на пол. – Затекла, – пожаловалась она и продолжила: – Тетя Лариса же пришла к директору и объявила, что Мирка будет учиться в другом городе у родственников, забрала документы. А у каких родственников, если у них, кроме бабки, никого не было? Дяди-Сережина мать давно умерла, Мирке тогда лет шесть было, а дедушек и не было никогда – ну, во всяком случае, я об этом не слышала. И ни сестер, ни братьев ни у отца, ни у матери не было. Так что брехня это все. А Мирка перед осенними каникулами мне по большому секрету сказала, что едут они с бабкой в какое-то святое место, в тайгу. Мол, там есть монастырь, где можно у какого-то духовника попросить за отца, чтобы его освободили скорее и грех его простили. Ну, каково, а? – возмущенно проговорила она. – Я тогда спросила – ты что, стала в Бога верить? А Мирка говорит – Бог тут ни при чем, надо о милости просить у Величайшего. Я вообще не поняла ничего, если честно. Только теперь вот думаю – а что, если там не монастырь вовсе, а секта какая-то? И Величайший этот – просто шарлатан и самозванец? Ведь в православии никто так Бога не называет? А вы ведь можете помочь, правда? Вы ведь найдете ее? – В голосе девушки звучала надежда.

– Мы будем очень стараться помочь вашей подруге, найти ее и вернуть… – «если только она жива и в порядке», – добавил Вовчик про себя.

Бывали случаи, когда им не удавалось найти клиента живым, а пару раз не получалось вывести. То есть забрать человека из секты они смогли, но секта не отпускала, возвращая ослушника назад, и тогда ничего уже сделать было нельзя. Иной раз психологическая обработка была настолько сильной, что даже усилия опытных психологов потом не приносили никаких результатов. Поэтому Кущину не хотелось слишком уж обнадеживать Арину.

– Если я могу чем-то помочь, вы скажите…

– Только если вспомните какие-то мелочи в разговоре о монастыре. Это очень важно, Арина, так мы сможем хотя бы понять, где территориально может находиться Мирослава сейчас.

Девушка наморщила лоб:

– Что-то вертится… вот то, что этого духовника, как Мирка его называла, зовут Василием, я хорошо помню… А вот про место… Она вроде говорила, что дороги прямой туда нет, ни самолетом, ни поездом, ни на машине. Как будто реку там надо на лодке переплывать… Я еще подумала – это где же такое может быть?

– И как же они с бабушкой туда собирались попасть?

– Точно помню, что сперва они в город N собирались… а вот как оттуда – честное слово, Мирка не говорила. Еще повторила раз сто, что это страшный секрет и чтобы я поклялась, что никому… Но вот вам же рассказываю, и ничего, язык не выпал, – смешно оговорилась Арина, и Вовчик спросил:

– Мирослава пообещала, что так будет?

– Д-да… Но я и дяде Сереже рассказала, что знаю, и ничего. Говорю же – брехня какая-то, и бабка Миркина это поддерживает. – И вдруг взгляд ее упал на загипсованные ноги.

– Абсолютное совпадение! – поспешил опровергнуть ее мысль Вовчик. – Знаете, каков шанс попасть под машину в таком городе, как Москва? Ну вот. И никакое колдовство тут ни при чем, просто так сложилось.

– Да? – с подозрением спросила девушка, и Кущин подтвердил:

– Можете мне верить, я в разных сектах был, и мне там тоже много чего обещали. Ну и посмотрите на меня – похоже, что случилось что-то плохое? Нет! А после одного задания я даже женился.

– Да ладно! – недоверчиво взглянув на его правую руку, сказала Арина. – Прямо женились? А кольцо?

– А кольцо при моей работе не всегда можно носить, – понизив голос, сообщил Добрыня. – Мало ли… Так что совершенно точно вам говорю, авария ваша никак не связана с тем, что вы рассказали Ифантьеву. Вы ведь взрослая, разумная девушка, понимаете, что это ерунда. В общем, спасибо за помощь, Арина, вы мне дали много информации, это хорошо. Я оставлю телефон на всякий случай, если вдруг что-то еще вспомните, ладно? – Он вынул из бумажника визитку с телефонами. – Там и мой, и моей жены Валентины, кто-то обязательно ответит. Выздоравливайте!

Он поднялся с дивана, положил визитку на крышку пианино рядом с Ариной и направился к выходу.

– Я провожу, – Арина ловко обогнала его, выехала в коридор и громко сказала: – Бабуля, мой гость уходит.

– Запри дверь как следует, – раздалось из-за закрытой двери позади Добрыни.

– Хорошо еще, перестала требовать на засов запирать, – понизив голос, сказала Арина.

– Пожилой человек, свои страхи. До свидания, Арина. – И Вовчик, аккуратно обогнув кресло, протиснулся к входной двери.

Тина лежала на диване в офисе, смотрела в потолок и ждала мужа. Вовчик позвонил пару часов назад и сообщил, что задание выполнил, но стоит в пробке из-за серьезной аварии, объехать которую уже никак не получится.

– Буду страдать со всеми, – посетовал он. – А ты где?

– А я, пожалуй, зайду тогда пообедаю, раз время есть. Только что из метро вышла на Павелецкой.

– Ну, есть результат?

– Кое-что есть, но конкретно – пока мало, – призналась Тина. – А у тебя?

– Да и у меня по верхам. Ладно, надеюсь, что до ночи приеду, – невесело пошутил Вовчик. – И прихвати мне тоже, что ли, какой-нибудь еды, а то подвело уже все.

– Хорошо.

И вот теперь, глядя на сиротливо стоящий у микроволновки контейнер с двумя котлетами и щедрой порцией пюре, которые она взяла в кафе, где сама пообедала, Тина жалела, что не поехала сразу домой. Но приходилось следовать установленному правилу и домой работу не тащить, как бы ни хотелось.

Кущин явился спустя сорок минут, сразу сбросил куртку и ринулся к микроволновке, сунул в нее контейнер, даже не посмотрев, что внутри.

– Н-да… – протянула Тина. – Ты, видимо, здорово проголодался.

– И не говори! – включая чайник и бросая в свою чашку пакетик заварки, признался Добрыня. – Ну, выкладывай, что накопала.

Тина села, подобрав под себя ноги, потянулась и огорченно сказала:

– Почти ничего ценного. Только директриса школы оказалась женой какого-то мутного типа по фамилии Мадьяр, который ведет дела с Инарой Васильевной Сомовой, бабушкой нашей клиентки, и происходит это все в каком-то досуговом центре. Не совсем уверена в правдивости этой информации, по базам никакой Мадьяр пока не бьется, ну, оно понятно – только фамилия.

– Ну, попробую завтра через своих, – глянув на часы, отозвался Добрыня и вынул из запищавшей микроволновки разогревшиеся котлеты и пюре. – Ух ты! – откинув крышку контейнера, восхитился он. – Вот это я понимаю, подход к кормлению мужа. Уважаю, уважаю…

– Ты ешь и рассказывай, – велела Тина.

– А у тебя что – все? – изумился Вовчик, занося вилку над котлетой. – Ты чем занималась весь день?

– Работала! – Тина не готова была признать, что день выдался не самый продуктивный, потому что она решила не ехать сегодня еще и к Инаре Васильевне.

– И все, что ты накопала, уложилось в три минуты неспешного рассказа?

– Давай, удиви меня своей результативностью, – с легкой обидой заметила она, спуская ноги с дивана и направляясь к компьютеру.

Вовчик, расправившийся уже со второй котлетой и остатками пюре, с довольным видом откинулся на спинку стула и забросил руки за голову:

– Уф, хорошо… У меня тоже, если честно, не богато, но все-таки поближе к теме. В общем, есть какой-то духовник, зовут Василий. У него не то монастырь, не то что-то такое же, расположено фиг пойми где, но добираться нужно от города N. Бабка Мирославы – чистой воды ведьма, и девочка Арина ее страшно не любит. Зато наш заявитель Сергей – отличный человек, хоть и задавил наглухо по пьяни какого-то парня. Да, девочка Мирослава незадолго до своего отъезда к неведомому духовнику, чтобы просить помилования и отпущения грехов для папы, начала с собой таскать и читать запоем какую-то старую тетрадку. Но даже подруге не показывала и не рассказывала ничего, более того – под страхом нечеловеческой кары запретила делиться с кем-то секретом своего исчезновения.

– Но тем не менее сама подружке проболталась, кары не испугавшись?

Кущин развел руками:

– Ну, как-то так. Кстати, после того как папу нашей клиентки посадили, маменька ее совсем головой поехала, и девочка Арина обвиняет в этом бабушку, так страстно ею нелюбимую. Ну и в том, что с Мирославой потом произошло, разумеется, тоже.

Тина включила компьютер и вошла в одну из баз данных МВД, к которой имела негласный доступ благодаря приятелю, до сих пор служившему в полиции.

– Ох, отловят вас с Вязовкиным, – хмыкнул Добрыня, поняв, чем она занимается.

– Пусть ловят. Я это не использую нигде, мне только подтвердиться, а если будет нужно, то Вадим официальную справку сделает.

Капитан Вадим Вязовкин был старым приятелем Тины, они вместе учились, и он даже был в нее влюблен, однако соперничать с Кущиным то ли побоялся, то ли просто не стал, поняв, что Тина влюбилась. Но он никогда не отказывался помочь ей, когда требовалось, и всегда прикрывал официальными документами, если это было необходимо.

Вбив фамилию Сомовой, Тина, как и ожидала, не обнаружила ничего, зато ее зять Сергей Ифантьев прекрасно отыскался вместе со статьей, сроком и местом его отбытия.

– Н-да… в этот раз не прокатило, – пробормотала Тина. – Надо в Пенсионный фонд залезть.

– Что тебе это даст? Размер пенсии?

– И выплачиваемые субсидии. Ну, Вова, что ты как маленький. Там место работы будет, может, оттуда оттолкнемся. У меня вообще какое-то странное ощущение от рассказов об этой бабуле, – вдруг призналась она, глядя на мужа из-за монитора.

– Вот-вот, – подхватил и Вовчик. – И давай мы пока ее вообще трогать не будем. Чует мое сердце – бабуля эта ох непростая. Давай лучше ей ноги приделаем пока?

Выражение «приделать ноги» Вовчик принес из прежней, оперской жизни, оно означало «приставить наружное наблюдение», человека, который будет следовать за Инарой Васильевной весь день, а потом отчитываться, где они были и что делали.

– У нас ресурс ограничен, – вздохнула Тина. – Как ты помнишь, единственный наш с тобой наемный сотрудник взял отгулы.

– А я ее из них достану, – пообещал Вовчик. – Она сейчас нужна, потом догуляет.

Снежана Калинкина, молодая шустрая девушка, появилась в агентстве около года назад, когда Тина и Вовчик поняли, что им не помешает еще кто-то. Снежану порекомендовал все тот же Вязовкин – девушка работала в его отделе, но имела проблемы с дисциплиной, ей грозило увольнение, и Вадим позвонил Тине:

– Тинка, ты вроде искала человека в агентство?

– И до сих пор ищу. А что, есть кандидат?

– Кандидатка, – поправил Вадим, и Тина недовольно протянула:

– Дееевка?

– Не девка, а младший лейтенант. Способная, умная, но… – тут Вадим слегка замялся, и Тина насторожилась:

– Еще и с проблемами?

– Тинка… Ну что ты, как наш генерал? Не умеет девчонка в субординацию играть, понимаешь? Ну не может она выполнять дурные приказы, смысла которых не понимает. А работает – дай бог каждому. Хороший опер.

– Так чего ж ты мне ее тогда сватаешь? Я, может, не генерал, но дисциплину люблю и неподчинения терпеть не стану.

– Характер у тебя не изменился, – рассмеялся Вязовкин. – Уверен, вы поладите. Снежана – девка неглупая, говорю же. Сразу ей объясни, кто в хате мама, и все.

– Один вопрос, Вадик. А за что твою протеже из органов поперли?

– И мастерство, смотрю, тоже не растеряла, – хохотнул капитан. – Да не поперли ее, но вот-вот. Два выговора уже имеет, к чему доводить до увольнения по статье? Так что – возьмешь? Я тебе характеристику пришлю хоть сейчас, а девочку – хоть завтра.

И Тина сдалась:

– Ну присылай и характеристику и девочку.

Калинкина приехала назавтра к открытию офиса, чем приятно удивила будущую начальницу. Правда, Тина не сразу догадалась, что сидящая прямо на полу под дверью блондинка в широких мешковатых джинсах, свободной аляповато раскрашенной футболке и высоких зеленых кедах и есть протеже капитана Вязовкина. Девушка сидела, вытянув ноги, и слушала музыку в больших наушниках, покачивая в такт головой и закрыв глаза.

Тина вставила ключ в дверь, и девица, словно очнувшись, подскочила, сдернула наушники на шею:

– Ой… Здравствуйте. Вы, наверное, Валентина Алексеевна, да? А я Снежана… Снежана Калинкина, с вами обо мне вчера Вадим Борисович разговаривал.

«Н-да… – протянула Тина про себя, оглядывая довольно высокую девушку с ног до головы. – Удружил ты мне, Вадик, вот спасибо…»

– Ну проходите, младший лейтенант Калинкина, – максимально грозным тоном произнесла Тина, впуская девушку в кабинет.

Та удивилась такому официальному приему, но вида не подала, вошла в просторную комнату и огляделась:

– А у вас тут круто.

– Рада, что вам нравится, – сухо ответила Володина, проходя к столу и включая компьютер. – Только вот огорчу – бывать здесь вам придется нечасто. Как у вас с наружкой?

– Нормально, – пожала плечами Снежана. – Ни разу никто не срисовывал.

– Это хорошо. Агентство занимается сектами, иногда нужно за кем-то долго ходить. Кроме того, вам придется подтянуть теоретическую базу по культам и религии, без этого будет сложно. Иногда нужно посещать разного рода собрания, сходки и прочие сборища, так что лучше быть готовой. Гипнозу поддаетесь?

– Чего? – удивилась Снежана.

– Гипнозу, говорю, поддаетесь, впадаете в транс от чужого монотонного голоса?

– Бред какой-то… – пробормотала девушка. – Погодите… а это ведь вы секту «Согласие» размотали? – вдруг спросила она, глянув на Тину с уважением.

– Мы. И про гипноз я потому и спросила, что зачастую именно на таких собраниях происходит воздействие на сознание потенциальных адептов.

– Я не пробовала, но думаю, что острый предмет, вовремя воткнутый в любую часть тела, приводит в чувство кого угодно, – серьезно сказала Снежана, и тут уже Тина улыбнулась – сама использовала такой метод, если чувствовала, что вот-вот поддастся чьей-то навязываемой воле.

– Ясно. Ну что ж, давайте попробуем. Испытательный срок на одно дело, у нас нет нормы по времени, как вы понимаете, а бросать на полпути мы не привыкли и от вас потребуем. С Владимиром познакомитесь в процессе.

– Да мне вчера Вадим Борисович кратенько про вас рассказал, – призналась Снежана. – А про «Согласие» я слышала и до него.

– Хорошо. Тогда вы примерно представляете, с чем столкнетесь. И последнее. Давайте сразу на «ты». Меня никто не зовет Валентиной и тем более Валентиной Алексеевной – просто Тина.

– Идет. Тогда я просто Снежана – или сократите, как удобно.

С Вовчиком Калинкина тоже поладила быстро, даже показала ему какой-то прием, с помощью которого умудрилась завалить огромного Добрыню на колени.

Использовала Снежану Володина в основном для ведения наружного наблюдения, считая, что та недостаточно пока готова к близкому общению с представителями сект. Периодически она устраивала сотруднице проверки на знание теоретической базы, и Снежана всякий раз эти проверки выдерживала, читала она действительно много, потихоньку начала разбираться в тонкостях, это Тину радовало.

У Калинкиной было одно очень ценное для «наружника» качество – умение преображаться так, что порой Тина могла пройти мимо нее на улице и даже не понять, что перед ней Снежана. Искусством перевоплощения та владела в совершенстве, обладая еще и талантом гримера. Однажды она изобразила на лице настолько натуральный шрам от ожога, что Тина в первый момент ахнула от ужаса:

– Ты что с лицом сделала?!

– А что с моим лицом? – невинно спросила Снежана, подойдя вплотную.

Тина отпрянула назад:

– Тебе в больницу надо! Там же гноится все!

– Ага, – беззаботно развалилась на диване Калинкина, закинув ногу на ногу. – То-то врачи удивятся, когда начнут мне эту резину обрабатывать.

Володина от удивления открыла рот и молча хлопала ресницами, а Снежана спокойно взялась ногтями за щеку, дернула вверх и показала ей кусок какого-то пластичного материала. Кожа на лице ее при этом оказалась совершенно гладкой и чистой.

– Круто, да? Это мне тетушка подогнала.

Тетка Снежаны работала гримером в одном из театров, и девочка, росшая без матери, с ранних лет проявляла интерес к такого рода вещам.

– Да уж… – пробормотала Тина, все-таки с опаской глядя на субстанцию в руке Снежаны. – И куда ты такая нарядная? Тебя ж за квартал видно.

– А попробуй меня узнать, когда я это сниму, а волосы уложу иначе, – фыркнула Снежана. – Это ж элементарно – люди запоминают что-то броское, то, что в первую очередь бросается в глаза. Шрам, родимое пятно, дурацкую шапку, вычурные ботинки, брошку на пальто. И потом очень сложно вытянуть из них еще какие-то приметы, кроме этого визуального шума.

Возразить против Тине было нечего, этим простым, но действенным приемам учили еще в Университете МВД, а Снежана просто добавила к этому умение отлично гримироваться. Словом, со временем Тина уже не жалела, что взяла ее на работу.

Именно Калинкиной Вовчик теперь хотел поручить слежку за Инарой Васильевной Сомовой, чтобы не светиться пока самим. Он почему-то хотел оттянуть этот момент как можно дальше, и Тина была с ним согласна. Осталось только уговорить Снежану прервать небольшой отпуск, который они дали ей всего неделю назад.

– Минимум инфы, – вздохнула Тина, отодвигая ноутбук.

Был уже совсем поздний вечер, они недавно вернулись домой, и теперь Добрыня колдовал над плитой, готовя что-то на ужин, а Тина пыталась найти в интернете какие-то упоминания о духовнике Василии и его монастыре.

– Совсем-совсем?

– Ну, во всяком случае там, где я искала. Не люблю этих мутных батюшек. Но тут хорошо другое – раз ничего почти нет, то к православию явно не относится. Иначе все пестрело бы проповедями, откровениями и всем вот этим дивным.

– А не хочешь попробовать поискать пока территориально?

– Вов, ну как? – Тина подперла кулаком щеку и наблюдала за тем, как виртуозно муж добавляет специи из разных баночек, кажется, даже на них не глядя. – Забить в поисковик «к какому духовнику можно уехать из города N»?

– А ты попробуй, – невозмутимо отозвался он. – Иногда самые глупые идеи оказываются самыми рабочими.

– Ты долго еще? – кидая тоскливый взгляд на плиту, спросила Тина. – Очень есть хочется…

– Минут пять потерпи. Снежанка, кстати, написала, согласна выйти, но просит потом возможность догулять.

– Я не возражаю. Мы просто сейчас без нее вряд ли справимся. Ты, скорее, прав, что не хочешь наши лица светить этой Инаре Васильевне. Когда второй человек говорит, что она не так проста, всякое может быть. Вдруг придется другую легенду выдумывать…

– Ну, вот как раз Снежанка за ней и походит, посмотрит, чем живет и дышит наша бабуля, которая, судя по отзывам, вовсе не божий одуванчик, хотя очень пытается, – хохотнул Добрыня. – А вообще, хорошо бы, чтоб не пришлось лезть в этот монастырь, не нравится мне что-то в этом деле.

– А ты думаешь, что лезть придется?

– Надеюсь, что как-нибудь избежим, но ты ведь знаешь, что в нашем деле никогда ничего не идет так, как планируешь. Все, Тинка, неси тарелки, у меня готово.

Решение поехать на консультацию к Николаю Петровичу Садыкову пришло ей ночью. Тина даже проснулась, села и потрясла головой – настолько реальным показался сон, в котором она опять оказалась на кафедре религиоведения Университета МВД и внимательно слушает лекцию о возникновении псевдорелигиозных культов в России.

– Ну ведь точно – Садыков же! – пробормотала она, спуская ноги с кровати и тихонько, чтобы не разбудить спящего рядом Вовчика, направляясь в кухню. – Уж он-то наверняка все об этом знает, сможет хотя бы направление задать.

Часы показывали половину пятого, можно было еще поспать, но Тина знала – стоит лечь, и промучается без сна, устанет сильнее, чем от недосыпа. Потому лучше сварить кофе и еще раз прошерстить интернет на предмет упоминаний о духовнике Василии.

Ноутбук так и стоял на подоконнике, куда она закинула его вчера, отправляясь спать, это было непременным условием, выдвинутым мужем, – не тащить работу хотя бы в спальню, если уж по какой-то причине все-таки пришлось брать ее домой. Сам он тоже никогда не брал свои гаджеты в кровать, так они договорились с первых дней совместной жизни. И в этом, как сейчас понимала Тина, был резон – так они принадлежали друг другу, разговаривали на отвлеченные темы, а не утыкались каждый в свой экран.

Она включила плиту, заглянула в кофемолку и обрадовалась, увидев, что зерна муж смолол с вечера, как будто чувствовал, что она встанет рано, захочет кофе, но совершенно не захочет будить его жужжанием кофемолки.

– Господи, Добрыня, и в кого ты у меня такой внимательный, а? – пробормотала она, насыпая порошок в джезву.

Наблюдая за медленно поднимавшейся в джезве пенкой, Тина, уперев правую ногу ступней в левое бедро, стояла в позе цапли, стараясь не пошатываться при этом. Последствия ранения иной раз давали себя знать, у нее кружилась голова, особенно утром, если вдруг Тина резко вставала с кровати, а это упражнение помогало сконцентрироваться. Поменяв ноги, она ловко сдернула с конфорки джезву, успев сделать это буквально за секунду до того, как горячий напиток вылился бы на плиту.

– Ловкость рук и никакого мошенничества, – пробормотала Тина довольно.

Устроившись за столом и раздвинув занавески так, чтобы видеть занимающийся над городом рассвет, она включила ноутбук и сделала глоток кофе. Поисковики по-прежнему выдавали крайне мало информации, словно бы таинственный духовник Василий не был живым человеком, а существовал исключительно в сознании своей паствы. Но Тина знала, что так не бывает, всегда есть какие-то зацепки, и она их найдет.

В одной из соцсетей ей попался наконец пост с фотографиями реки, берега которой заросли елями, носа лодки, на которой, видимо, переплавлялись те, кто эти фото сделал, и снимок какого-то просторного помещения, в котором был установлен длинный стол, уставленный тарелками с едой. И это все, никакой конкретики, кроме общих восторженных фраз о великой благости, полученной от духовника Василия, и умиротворении, сошедшем на посетившую монастырь даму.

– Ну, природа явно не средней полосы России, такие реки бывают у нас в Сибири, например, – бормотала Тина, то увеличивая кадр, то возвращая ему нормальные размеры. – И поди тут разбери, где это снято. Если переплавляются, значит, другой дороги туда нет, только через реку. Это плохо, просто так не попадешь, нужен проводник. А проводники явно из своих, чтобы любопытные не залетали, значит, надо легенду выдумывать. Стоп. А кто у нас дамочка? – вдруг подумала Тина вслух и принялась изучать страницу женщины, опубликовавшей фотографии.

Оказалось, что дама столичная, небедная, владеет большой фирмой, занимающейся поставками медицинского оборудования. Ухоженная, красивая женщина лет сорока, предпочитающая дорогие машины, натуральные шубы и крупные бриллианты.

– И зачем тебе, дорогая, проповеди какого-то новоявленного духовника? – бормотала Тина, разглядывая фотографии женщины из различных точек мира. – Материальных проблем явно нет, муж имеется, дети благополучные. Острых ощущений захотелось? В принципе, таким легче всего впаривать любые бредовые идеи, если они касаются чего-то высшего, вроде как духовного. Но как она попала в монастырь, о котором никто ничего не знает?

Решение поехать на кафедру казалось все более правильным. Тина допила кофе, сходила в душ, уже не боясь разбудить Вовчика, высушила волосы и накрасилась. Муж, недовольно ворча, делал зарядку в большой комнате, когда она вышла из ванной:

– Ты чего в такую рань бродишь?

– Ты уж определись – плохо, что встаю рано, или плохо, что сплю допоздна, – фыркнула Тина. – План такой. Ты опять по подружкам Мирославы, а я сперва в Университет МВД, а потом к матери.

– А в Университет зачем? – удивился Вовчик, перестав отжиматься от пола.

– К Садыкову на кафедру, вдруг что умное подскажет. Ну вообще же ноль информации, хотя пару фоток вот зацепила на странице какой-то богатой мадам.

– А мне, значит, опять малолетки бешеные достанутся? – недовольно буркнул Кущин, садясь и складывая ноги по-турецки.

– Ну, Вов… у тебя неплохо вроде получается. И потом, с мужчиной молодые девчонки охотнее на контакт идут, – улыбнулась Тина, сбрасывая в рюкзак блокнот, телефон и косметичку с мелочами.

– Вот это меня, дорогая, и напрягает, – вздохнул Вовчик, упираясь в колени ладонями и стараясьприжать их к полу. – Мало занимаюсь, растяжка пропала, – пожаловался он. – Надо хоть в зал, что ли, походить, в комплексе ведь есть.

– Зал-то есть, а вот времени на него у тебя, дорогой мой, совершенно нет. У нас дело, если заметил.

– Да заметил, как тут не заметишь. – Вовчик опрокинулся на спину, растянулся на полу и закрыл глаза. – Ты поздно вернешься?

– Не буду загадывать.

Тина повернулась, чтобы выйти, и нечаянно зацепила ногой отодвинутый в угол комнаты журнальный столик, на котором с вечера остался бокал с газировкой, которую пил Добрыня. Разумеется, бокал опрокинулся, выплеснув остатки содержимого прямо на светлые брюки Тины. Она взвизгнула и грозно посмотрела на мужа:

– Сто раз повторять надо?! Уноси в кухню!

– Под ноги смотри, – буркнул он. – Вечно летишь сломя голову.

– Ну вот куда я теперь? – рассматривая темное пятно, расплывшееся по правой брючине, спросила Тина. – И глаженого ничего нет!

– Джинсы надень, их можно не гладить. А вообще… – но она предупреждающе подняла руку, и муж согласился: – Все, молчу.

– Вот и молчи. Некогда мне глажкой заниматься. Да, я плохая хозяйка, но ты знал, на ком женишься.

– А я что, возмущаюсь? – удивился Вовчик, вставая с пола.

– И продолжай в том же духе, – буркнула Тина, направляясь в гардеробную переодеваться.

«Вечно что-то такое случается, если предстоит сложный день, – бурчала Тина про себя, направляясь к метро. – Будь я чуть более суеверна, чем есть, никуда вообще бы не пошла».

Оказалось, что бокал газировки, пролившейся на брюки, не был единственной неприятностью, заготовленной для нее кем-то наверху, потому что на подходе к светофору мимо промчался самокатчик, со всей дури давший по газам в луже, и брызги грязной воды ожидаемо попали на Тину. Джинсы, куртка и даже лицо оказались заляпаны так, что ей не оставалось ничего, кроме как вернуться домой.

– Просто молчи! – сразу на пороге предостерегла она уже собравшегося уходить Кущина, и тот изобразил рукой движение, будто запирал рот на замок.

Так же молча он исчез за дверью квартиры, оставив Тину разбираться с новыми проблемами в одежде.

– Ну вообще… – бурчала она, роясь на вешалках и в ящиках. – Что за день-то такой… Хоть, действительно, отменяй все и сиди дома… Нет, нельзя, время идет, надо работать…

Вытянув наконец с одной из полок водолазку, а с вешалки длинную юбку, Володина наскоро переоделась, сунула грязные вещи в машинку, протерла лицо и, поправив макияж, снова вышла из квартиры.

– Почему никто не запретит идиотам управлять самокатами? – бормотала она, с опаской прислушиваясь, не едет ли сзади очередной лихач на двухколесном транспорте.

Нырнув в метро, она почувствовала облегчение – здесь, по крайней мере, нет лихих ездоков, да и народа уже не так много, основная масса уехала. Устроившись на сиденье, она вынула телефон и открыла пришедшее сообщение – это оказалась фотография Мирославы Ифантьевой в возрасте четырнадцати лет, присланная ее отцом.

«У подружки выпросил», – гласила короткая подпись.

Тина не стала слишком пристально рассматривать снимок, отметила только, что волосы у девушки и в четырнадцать по-прежнему были кудрявыми, как в шесть, вились на висках.

Спрятав телефон в сумку, она принялась мысленно формулировать вопросы, которые непременно следует задать Садыкову.

На нужной станции Володина вышла, поежилась, оказавшись почти сразу под мелким дождем, и порадовалась, что хотя бы зонт догадалась забросить в рюкзак.

Удостоверение частного детектива позволило ей попасть в здание университета, хотя пришлось объяснять, куда, к кому и зачем она идет. Когда Николай Петрович подтвердил по телефону охраннику, что знает Валентину Володину и ждет для консультации, ее пропустили, указав направление, где следовало искать лекционный зал. Но Тина еще не успела забыть годы, проведенные здесь, потому аудиторию нашла без труда, лекция еще не началась, и она прошмыгнула на верхний ряд, устроившись у стенки.

Садыков вошел в зал точно так же, как входил в бытность Тины студенткой – размашистыми шагами, сразу кинув портфель на стол и заняв место за кафедрой. Микрофон ему никогда не требовался – голос у Николая Петровича был зычный, слышный из любого уголка.

Тина невольно погрузилась в воспоминания и прослушала тему лекции, а когда включилась, услышала:

– Бытует расхожее заблуждение, якобы в секты заманивают сплошь вербовщики.

Густой бас разносился по аудитории, наполняя ее ощущением безысходности. Тина, совсем затерявшись в толпе студентов, оглядывала их исподтишка и понимала, что многим тут по возрасту годилась в матери. Она сама не знала, зачем приехала сегодня на лекцию, когда могла свободно позвонить человеку, ее читавшему, и пообщаться с ним в более неформальной обстановке, они были давно и неплохо знакомы с Николаем Петровичем Садыковым. Но – вот потянуло, и теперь она словно снова вернулась в ту пору, когда сама была курсанткой Университета МВД.

– Девять из десяти сектантов, – продолжал меж тем лектор, – оказались вовлеченными в различного рода культы родственниками или близкими людьми – то есть теми, кто составляет их непосредственное окружение. И только один человек попадает в культ путем вербовки кем-то извне. Это понятно? – Он обвел аудиторию быстрым взглядом из-под очков. – Просто подумайте – ведь вы не испытываете настороженности, когда с вами разговаривает знакомый, вы ему доверяете, вы и в мыслях не держите, что он желает вам плохого. Вы не усматриваете в его словах какого-то подтекста – он ведь просто делится с вами впечатлениями о том, как здорово провел вчера вечер на собрании, какие хорошие и интересные люди ему там встретились, как много у них общего – может, в следующий раз вы тоже захотите пойти с ним? И вам не приходит в голову, что это и есть первый этап вербовки – приглашение.

Тина потихоньку перевернула лежавший на парте экраном вниз телефон и открыла галерею, отыскивая фотографию Мирославы. На нее смотрела обычная девочка лет четырнадцати – худенькая, белокурая, с кудряшками, собранными в хвост, переброшенный через правое плечо. Распахнутые глаза, курносый маленький носик, улыбка… Такие девчушки стайками бегут в обед из школы, собираются во дворе, танцуют что-то современное, выставив на лавку портативную колонку – у Тины во дворе была такая компания из пяти-семи девчонок, к которым иногда присоединялись и мальчишки. Их порой даже сложно было различить – они одинаково одевались, носили странные стрижки или длинные волосы, и со спины было не сразу понятно, кто это – парень или девочка.

Но в той, что смотрела на Тину с фотографии, было что-то другое. Совсем другое – или ей так казалось потому, что она знала о прошлом этой девочки чуть больше, чем о своих соседках?

«Как она может выглядеть сейчас? – думала Тина, то приближая пальцами изображение, то возвращая его в прежнее состояние. – Прошло пять лет…»

Она так углубилась в свои мысли, что не заметила, как лекция закончилась и студенты начали покидать аудиторию.

– Валентина, вы, я так понял, ко мне? – раздался зычный голос лектора, и Тина вздрогнула – ее никто не звал полным именем, только муж, когда бывал сердит или не согласен с чем-то.

– Да, Николай Петрович, к вам, – она выбралась из-за парты и начала спускаться по лестнице к кафедре.

Последние студенты покидали аудиторию, обсуждая что-то и беззаботно похохатывая, и лектор, проводив их взглядом, покачал головой:

– Никакой серьезности…

– Вы и про нас так говорили, – улыбнулась Тина, подойдя к столу, за которым Садыков скидывал в видавший виды коричневый портфель конспекты лекции и какие-то потрепанные записные книжки.

– Ну, судя по тем обрывкам информации, что доходили до меня, вы-то как раз относились к предмету серьезно.

– Так жизнь сложилась, – пожала плечами Тина. – После ранения не смогла маме в глаза смотреть – она постарела лет на десять, пока я в реанимации лежала. Ну, пришлось уволиться из органов, а делать-то я ничего больше не умею. Вот, открыла агентство детективное по розыску пропавших. А дальше как-то само собой… начала по сектам работать, потом муж присоединился, теперь, можно сказать, семейное предприятие.

– Да, я слышал, как вы секту «Согласие» разнесли, а затем и «Пихтовый толк», – кивнул Николай Петрович.

– А какой результат? – чуть скривилась Тина. – Создательница всего этого в итоге наказания не понесла, с собой умудрилась покончить.

– Но культ вы уничтожили – разве плохо?

– Уничтожить культ невозможно, вы ведь сами нас учили. Можно просто обезглавить, но ровно до тех пор, пока не появится новый лидер, который подхватит учение старого или адаптирует его под себя, – вздохнула она. – Пока вроде тихо, но кто знает…

– Так вы ко мне по этому вопросу пришли, детектив Володина? Кстати, на улице ни за что не узнал бы, вы ведь вроде раньше темненькая были, не ошибаюсь?

Тина улыбнулась:

– Удивительно, что вы это помните. Да, была темная, недавно совсем перекрасилась, захотелось нового чего-то. Даже не знаю, к счастью или к сожалению, но нет, я к вам не по поводу «Согласия». Мне нужна консультация по религиозным культам, действующим сейчас за Уралом. Терпеть не могу работать с религией, но тут просто нет выбора.

– Ну что ж… Раз нет выбора, идемте ко мне на кафедру, – подхватив портфель со стола, пригласил Николай Петрович.

Еще курсанткой Тина с удовольствием слушала лекции о возникновении разного рода культов и о методах их работы, а потому выбранное позже для детективной деятельности направление оказалось довольно знакомым и интересным. Вскоре после ее ранения из полиции уволился и Добрыня, став ее первым помощником, а затем и мужем.

Внешне Владимир абсолютно оправдывал свое прозвище, прилипшее еще со студенческой скамьи – высоченный, широкоплечий, русоволосый и голубоглазый Кущин действительно напоминал сказочного богатыря. Окладистая русая борода, которую одно время носил Вовчик, только усиливала впечатление и очень помогала в работе как раз с культами, построенными на традиционно русских основах. С такой внешностью Вовчик легко сходил за своего и вызывал доверие у членов подобных сект.

Тина была его полной противоположностью – маленькая, худая, с чуть вьющимися волосами, выкрашенными совсем недавно в светло-русый цвет, она напоминала скорее девочку-подростка, чем главу детективного агентства, но все, кто начинал общаться с ней ближе, понимали, какой непростой характер и силу воли имеет эта малышка, успевшая поработать опером.

В кабинете Николая Петровича, казалось, ничего вообще не изменилось с тех пор, когда Володина сама была курсанткой. Те же старенькие шкафы с обшарпанными полками, прогнувшимися под тяжестью наваленных папок, журналов и книг, те же залежи бумаг на подоконнике, даже тот же самый кактус – высокий, толщиной с Тинину руку, притулившийся в самом углу окна.

– Присаживайтесь, Тина, – пригласил Николай Петрович, шлепая свой портфель на стол. – Правильно ведь помню, вас только так и звали?

– Да, правильно, – улыбнулась она, устраиваясь на стуле. – Это что же – ремонта на кафедре не было с тех пор, как я тут училась?

– Почему? Был ремонт. Это я не люблю перемен. Ну представьте – все вот это шевельнуть, вынести, потом заново раскладывать… Ничего не найдешь, все не на своих местах. – Садыков махнул рукой, и Тина снова улыбнулась – как будто в этом бардаке что-то имело свои места. – А вы напрасно улыбаетесь, между прочим. Я с закрытыми глазами могу тут найти то, что мне нужно, просто руку протянуть и взять книгу или журнал. Это ж годами складывавшаяся система, все именно так, как мне удобно. Так с чем вы пришли ко мне?

– Духовник Василий – это имя говорит вам о чем-то?

– Духовник Василий? – повторил Садыков, нахмурившись. – Признаться честно, крайне мало официальной информации, хотя культ довольно популярный. Псевдорелигиозная основа, многие каноны православия вывернуты наизнанку, используется какая-то внешняя атрибутика – молебны, иерархия. Основной идеей провозглашается спасение женских душ от мирской скверны – каково?

– Ну, если во главе мужчина, то похоже на наличие сексуального подтекста и возможность прямой сексуальной эксплуатации.

– И тут вы абсолютно правы. Кстати, а ваш интерес чем вызван?

– В агентство обратился мужчина, разыскивает дочь, она пропала в четырнадцатилетнем возрасте. Сейчас ей девятнадцать. Отец считает, что она где-то у этого духовника Василия, потому что жена и теща как-то обмолвились о «спасении невинной души» и «обители духовника».

– А как вышло, что отец обнаружил пропажу дочери только спустя пять лет?

– Отбывал наказание. Авария, по его вине погиб человек. Когда посадили, дочери было одиннадцать, вернулся он три месяца назад. Жена домой не пустила, он в автосервисе работает, там и живет. Хотел увидеться с дочерью, в школу пошел, а там сказали, что девочка давно не учится. Я в школу съездила, переговорила с директором и классной руководительницей этой Мирославы. В общем, там классика – девочка вдруг изменилась, стала замкнутой, отказывалась от участия в школьных мероприятиях, хотя театральный кружок не бросала, но ходила туда уже с неохотой, как бы через силу, – Тина заглянула в свой блокнот. – Близкая подруга сказала, что за год до того, как мать пришла и документы забрала, Мирослава начала постоянно носить с собой какую-то тетрадь, читала ее на переменах, но что в ней – никому не говорила. Ну, понятное дело, перестала носить джинсы, волосы начала заплетать в косу, никаких подростковых украшений, никакой косметики, одежда, хоть и чистая, но старая, как будто и не ее, а с чужого плеча. Прежде такого не было.

– И, конечно, никому в голову не пришло этим обеспокоиться, – вздохнул Садыков. – Никто не пошел к матери, не посмотрел, как в доме дела обстоят, верно?

– Верно, – кивнула Тина. – Семья считалась благополучной, хоть отец и отбывал наказание: мать работала, спиртного не употребляла, Мирослава не пропускала уроки, всегда приходила подготовленной, училась хорошо. Это ведь считается критерием благополучной семьи, правильно? Ну а то, что ребенку мозги промывали каким-то культовыми бреднями – так это ж дело семейное, внутреннее, у нас же свобода вероисповедания, так? Ну, мне в этом ключе классный руководитель и объяснила свое бездействие. Мол, на основании чего школа должна была вмешаться?

– Тоже верно, – кивнул Николай Петрович. – Потому и справиться с разного рода сектами нам сложно. Свобода вероисповедания – и все. Верю в кого захочу, дело не уголовное.

– А увозить ребенка несовершеннолетнего в неизвестном направлении и прятать от отца?

– Тина, ну вы ведь не маленькая. У матери сто аргументов найдется, и главный – отец-то судимый, с зоны вернулся.

– Но он отец. И он, похоже, единственный, кого вообще заботит исчезновение девочки. А я пока даже отдаленно не представляю, куда бежать и где искать, – пожаловалась Тина.

Садыков пощипал правой рукой подбородок, левой дотянулся до кучи бумажек на столе и ловко выдернул одну:

– А я, кажется, знаю, кто вам может помочь. Ну, во всяком случае, про уклад жизни в монастыре духовника Василия расскажет подробно.

Тина вытянулась на краешке стула – надо же, какая удача, сама она копалась бы в этом долгие месяцы, потому что информации почти нет, а тут…

– Есть у меня девушка, зовут ее Лиза Абрамцева, и вот она-то как раз попала в монастырь в тринадцатилетнем возрасте. Но смогла все-таки вырваться, образование получила, сейчас в Москве живет, подрабатывает репетиторством. Я ей позвоню, вот и телефончик пригодился, – помахивая бумажкой, пообещал Садыков.

– Так, может, лучше я сама?

– Нет, Тина. Тут деликатный случай… Она совсем недавно начала нормально общаться с людьми, много времени с психологом работает, никомуне доверяет. Но если я скажу, что помощь нужна моей ученице, она не откажет. Когда вам будет удобно встретиться?

Тина глянула на часы – сегодня, конечно, уже не получится, время близилось к шести, а ей еще нужно было навестить мать Мирославы.

– Может быть, завтра? Часиков в двенадцать, на Павелецкой в сквере?

– Хорошо, я вам тогда позвоню, как с Лизой договорюсь. И если смогу быть полезен чем-то еще, непременно приходите, звоните.

– Спасибо, Николай Петрович. – Тина поднялась. – Жду вашего звонка.

Погода снова испортилась, опять лил дождь, и Тина решила не бежать до метро, а попробовать взять такси. До дома Ифантьевой было совсем недалеко, возможно, попадется водитель, которому не нужно будет показывать дорогу, которую, к слову, Володина и сама не знала.

Ей повезло – приехавший немолодой мужчина в потертой кожаной жилетке сразу же свернул в ближайший переулок, даже не бросив взгляд на укрепленный на панели навигатор.

– Хорошо знаете район? – спросила Тина, и водитель кивнул:

– Я еще в конце восьмидесятых начинал таксистом, город знаю, сам местный.

– Мне вас кто-то сверху послал! – обрадовалась Тина. – Совершенно нет времени торчать в пробке.

– Так мы мигом домчим, тут дворами и ехать-то всего ничего.

Настроение существенно улучшилось – этот день, начавшийся так неудачно, похоже, решил к концу стать продуктивным и сложившимся.

Таксист, как и обещал, довез ее до самого подъезда дома Ларисы Ифантьевой буквально за каких-то пятнадцать минут, Тина поблагодарила и в два прыжка оказалась под козырьком, не успев даже слишком промокнуть.

Номер квартиры она знала, набрала цифры на панели домофона и принялась считать гудки. Но дома, похоже, никого не было, это ее расстроило – выходило, что Тина поспешила объявлять день удачным.

– Ну и что делать? – пробормотала она. – Домой ехать или подождать? А чего ждать и, главное, сколько? Буду тут торчать, как свечка…

Так и случилось. Прошло десять минут, двадцать, полчаса, а ни в подъезд, ни из него никто не вошел и не вышел. Дождь усилился, и, хоть под козырек не попадали капли, но холодный влажный воздух окутывал, забирался под куртку, и Тина чувствовала, что замерзает. Она начала чуть приплясывать, пытаясь согреться, но это не очень помогало.

В это время к подъезду подошла пожилая крупная женщина, державшая над собой большой прозрачный зонт, а на поводке – небольшую лохматую собачку в красных ботинках и дождевике. Одета дама была ярко, седые волосы аккуратно пострижены, ресницы и губы чуть подкрашены, Тина заметила даже маникюр с неброским лаком и резиновые сапожки, словно посыпанные зеленовато-изумрудными блестками. Окинув Тину подозрительным взглядом, она буквально оттеснила ее к перегородке, отделявшей мусорный отсек, вынула из кармана ключ, пытаясь при этом еще и закрыть зонт:

– Шарятся тут всякие… спасения от вас, сектантов, нет…

– Давайте я помогу. – Тина взяла из руки женщины зонт, закрыла его, стряхнула капли и вернула владелице: – Вот… только я не сектантка, с чего вы взяли?

– Да к нам в подъезд из чужих только эти и шастают, к Лариске Ифантьевой.

– А вы ее хорошо знаете?

Женщина снова окинула Тину подозрительным взглядом:

– Напротив живу… а тебе что за интерес?

– Мне бы про дочь ее поговорить.

– А что – про дочь? Нет ее здесь давно, мать Ларискина увезла куда-то.

Собачка, устав, видимо, стоять, бесцеремонно уселась прямо на Тинины кроссовки, и хозяйка, заметив это, почему-то сразу подобрела:

– Мотя, ну-ка, слезь с девушки. А про Мироську зачем вам?

– Ищу я ее.

Женщина всплеснула руками, едва не выронив и зонт, и поводок:

– Да неужели полиция за ум взялась?! Пять лет как пропала девка, и дела нет никому! Сергей, бедолага, вернулся, видимо, он в розыск и подал?

В слове «бедолага» Тина уловила нотки сочувствия:

– А вы и Сергея знаете?

– А как же! Говорю ведь – напротив всю жизнь живу. Сергей хороший мужик, просто жизнь так сложилась… Да что мы стоим, вы ведь Лариску будете ждать? Она сегодня на собрание свое ушла, придет часов в восемь, я-то знаю. Идемте ко мне, поговорим, погреетесь, – женщина приложила чип к домофону.

– Не боитесь вот так незнакомого человека приглашать?

– Так вы ж, как я понимаю, из полиции?

– Не совсем, – Тина вынула удостоверение. – Я частный детектив Валентина Володина.

Бросив взгляд на фото в удостоверении и сравнив его со стоявшим перед ней оригиналом, женщина боком подтолкнула Тину к открытой подъездной двери:

– Заходите, детектив. Меня Зоя Ильинична зовут. Будем чай пить и греться, а то нос у вас синий уже.

Пока Зоя Ильинична отпирала дверь своей квартиры на третьем этаже, Тина внимательно оглядывала дверь напротив – ту, что принадлежала Ларисе Ифантьевой. Металлическая дверь, недешевая, хоть и вся исцарапанная чем-то острым.

– Ты на дверь не гляди, – заметила Зоя Ильинична, впуская в квартиру собаку. – Мотя, сидеть. Это еще Серега устанавливал, а исцарапали Ларискины подружки – не в звонок ведь звонят, а скребутся, как мыши. Они ж и в домофон не звонят, ждут, когда кто-то выйдет или войдет, если Лариска не открыла заранее. Что за люди, не пойму… И ведь с виду все нормальные, одеты чистенько, хоть и в старое. Ты проходи, чего дверь разглядывать. Я сейчас Мотьку разую, и чай будем пить. Иди-иди, кухня направо по коридору, и руки там вымоешь, у меня в ванной стирка замочена.

Тина послушно прошла в небольшую кухню, обставленную хорошей светло-серой мебелью, вымыла руки и услышала:

– Полотенце бумажное оторви, там над раковиной висит рулон.

Покачав головой, Тина оторвала бумажное полотенце, вытерла руки.

– Ведро под раковиной, – прилетела из прихожей следующая инструкция, а за ней появилась и хозяйка квартиры. – Ты устраивайся вон там, у окошка, а то я сейчас начну метаться, сшибу еще ненароком.

Тина забралась в угол между столом и батареей, опустила на пол рюкзак, окинула взглядом кухню – чувствовалось, что это место в доме у хозяйки самое любимое и тут она проводит много времени, а потому следит и за интерьером, и за чистотой. Из прихожей явилась и Мотя, уже без ботинок и дождевика, направилась к стоявшим под окном мискам, обнюхала и возмущенно уставилась на хозяйку.

– Ну подожди, у нас же гости, – объяснила ей Зоя Ильинична. – Сейчас чай налью, потом тебя буду кормить.

Мотя уселась прямо возле мисок и принялась следить за тем, как хозяйка курсирует от раковины к плите, от плиты к холодильнику, от холодильника к гарнитуру, открывает верхний шкаф и вынимает красивые фарфоровые чашки с блюдцами, несет их на стол, двигает сахарницу и вазу с печеньем явно домашней выпечки.

Тина, почти как Мотя, наблюдала за происходящим:

– Да вы не суетитесь так, Зоя Ильинична, даже неудобно…

– Ничего-ничего, мне не трудно, а тебе надо горячего. Сейчас Мотьке еще консервы выдам, и будем с тобой пить чай и сплетничать.

«За что люблю таких тетечек, так за болтливость и наблюдательность», – подумала Тина, принимая из рук Зои Ильиничны полную чашку ароматного чая.

Мотя уже довольно чавкала возле миски, Зоя Ильинична устроилась за столом напротив гостьи и, отхлебнув чаю, спросила:

– Так все-таки Сергей Мироську-то ищет?

– Да. Сказал, жена даже на порог не пустила, ничего не объяснила.

– Дура она, – вздохнула Зоя Ильинична. – Хорошая была баба, но дура, мать свою все время слушала, в рот ей смотрела, ну вот и дослушалась. Девку сплавили куда-то, в квартире постоянно трутся какие-то уголовники, а Лариска их обстирывает-кормит.

– Уголовники? – удивилась Тина. – Вы же говорили – сектанты?

– Угу. Сектанты приходят, проверяют, а уголовники эти вроде как в гостинице квартируют. Поживут мало-мало да и исчезают, а на их место новые являются. Участковый раз приходил, спрашивал, а Лариска говорит – богоугодное дело делаю, сирым да несчастным приют даю. Ну, он и отстал, больше не приходит.

– А мужа родного на порог не пустила? Хороша праведница.

– А мужа выгнать мать ей велела. Не любила она его, ой как не любила. Он ведь мешал Лариске мозги пудрить. Инара всю жизнь была такая – властная, эгоистичная, хотела, наверное, чтобы Лариска ей прислуживала. А тут Серега… И никак у нее не получалось настроить Лариску против, влюбилась она, перестала мать слушать. Ну, Сергей парень был рукастый, все умел, никакой работы не боялся. Ремонт сам, машину чинит сам, что-то по электрике тоже умел. Он и в подъезде помогал, кому что надо, про него тут никто слова дурного не скажет никогда, – уверенно заявила Зоя Ильинична, откидываясь на спинку стула. – А когда случилось с ним несчастье это, ну, тут Инара, змея, и развернулась, давай Лариску тюкать – разводись, мол, зачем тебе уголовник. Каждый день сюда приезжала, ор стоял – хоть святых выноси. Лариска первый год еще сопротивлялась как-то, а потом… Уж не знаю, что там случилось, но только она как будто сникла, сгорела. Перестала следить за собой, начала по вечерам из дома уходить – платочек повяжет по-бабски, косметики ни грамма, и подалась куда-то. А потом стали к ней сперва женщины какие-то приходить, чаще и чаще, а после и уголовники появились. Я ее как-то во дворе прижала, говорю – не боишься, что девчонка у тебя уже взрослая, а ты всякую шваль в дом пускаешь? Эх, как засверкала глазищами – молчите, тетя Зоя, раз не понимаете. Если угодно будет свыше, так и не убережешься ни от чего. Но, видно, зацепили ее мои слова, не все тогда еще мозги ей сектанты ее повыдули. Примерно через месяц Мироська и исчезла. Спрашивала я у Лариски, куда девчонку дела, а та говорит – туда, где ей мирские соблазны недоступны будут, спасибо матушке, надоумила, помогла. Ну, это она Инару так стала называть, – объяснила Зоя Ильинична. – Вот так Мирослава и пропала, и вот пять лет уже ни слуху ни духу. Хотя кто-то говорил, что Инара ее навещает, но я не очень в это верю.

– А с вами Лариса не заговаривала на божественные темы? – спросила Тина, помешивая чай.

– А как же! Но я ее быстро успокоила. Говорю, ты мне чушь свою тут не толкай, я Библию читала, нет там такого, о чем ты говоришь. Ну, Лариска и отступилась. А вот из второго подъезда женщина одна, ровесница ее, и тоже с девочкой-подростком, исчезла. А ее с Лариской часто видели, вместе они на собрания эти ходили, в платочках.

– И что, искал ее кто-то?

– А кому? Муж погиб у нее, мать умерла в тот же год, осталась она одна с ребенком. Видимо, на этом ее Лариска и подловила, запутала. Они в школе вместе учились, Лариска как-то обмолвилась.

«Ну, все как и говорил Садыков – не подозреваешь того, кто тебе давно и хорошо знаком», – подумала Тина, а вслух спросила:

– Вы, Зоя Ильинична, про собрания уже в который раз упоминаете… А где они проходят, знаете?

– Как не знать, – махнула рукой ее собеседница. – Ты печенье-то попробуй, утром только испекла, – она подвинула вазочку ближе к Тине. – Знаю… Клуб тут раньше был ночной, недалеко, через улицу. Клуб давно закрыли, здание пустое стояло, а вот лет семь назад кто-то его выкупил, ремонт сделал и устроил там молельный дом. Ну, это все знают, что молельный дом, а вывеска там, конечно, другая – частный досуговый центр, вроде бы так. Но то, что там четыре раза в неделю сектанты сборища свои устраивают, в районе каждая собака знает.

– И что в управе? Не интересуются?

– А чего им интересоваться, когда жена главы там кто-то вроде попечителя? – фыркнула Зоя Ильинична.

«Нормальная крыша, – отметила Тина про себя. – Поди проверь – жена главы попечитель».

– Да я больше тебе скажу, – чуть наклонившись вперед, сказала Зоя Ильинична. – Туда и небедные люди подъезжают, на машинах дорогих, сама лично видела. Но внутрь не заходят, к ним обычно выходит какая-то женщина, одна и та же всегда, и дает какую-то бумагу. Да-да, вот так прямо в окно машины и просовывает, кланяется.

– Она дает? Не ей? – уточнила Тина, и Зоя Ильинична даже слегка обиделась:

– У меня зрение отличное, очков сроду не носила. Говорю же – она в окно протягивает бумажку, кланяется и уходит обратно в здание, а машина уезжает.

«Скорее всего, так передаются координаты этого монастыря, больше ничего в голову не приходит, надо с Вовкой обсудить».

Машинально Тина взяла из вазочки печенье, откусила и замерла. Такой вкусной выпечки она не пробовала очень давно, наверное, с детства, когда мама пекла им с отцом что-то в выходной. Рассыпчатое песочное тесто таяло во рту, оставляя такой волшебный привкус, что Тина невольно зажмурилась, боясь растерять это ощущение.

– Что, вкусно? – спросила Зоя Ильинична, и Тина, не в силах произнести ни слова, кивнула. – Ну, кушай на здоровье.

– Рецепт дадите? – проглотив последний кусочек, попросила Тина. – Это же невозможно просто… я такого с детства не помню, хочу мужу испечь.

– Да отчего ж не дать, конечно, дам, там не сложно. – Было видно, что хозяйка очень довольна произведенным на гостью эффектом.

– Спасибо. Зоя Ильинична, а вот Инара Васильевна… она часто сюда приезжает? Сергей сказал, что живет она отдельно.

– Да, живет отдельно, но тут бывает почти каждый день. Лариску контролирует. И вот что я тебе еще скажу… – Зоя Ильинична понизила голос, словно их могли подслушать. – Мне кажется, Инара в этой секте далеко не на последних ролях, не рядовая прихожанка – или как там у них это зовется.

– А почему вы так решили?

– Разговор слышала. И Инара так Лариске и говорила – мол, у меня-то к духовнику дорога куда короче, чем у тебя, захочу – и не найдет тебя никто, в дальний скит поедешь.

– Так и сказала – «в дальний скит»?

– Да, так и сказала. И звучало это так, словно бы в наказание туда попадают, а там что-то страшное творится, потому что Лариска сразу же умолкла, а до этого что-то возражала. – Зоя Ильинична умолкла, отхлебнула чаю. – И вообще… я заметила, что она с разными людьми по-разному себя стала вести. Я ведь Инару тоже давно знаю, мы в этом доме живем с рождения, и она и я, еще родители квартиры получали. Это потом, когда Лариска вышла замуж, Инара съехала, купила квартиру за бесценок у какого-то алкаша. Хотя… теперь уж и не знаю, купила ли или сплавила хозяина куда подальше.

Тина подумала, что неплохо бы на самом деле проверить эту сделку через знакомых, надо поручить это мужу, чтобы не ворчал по поводу разговоров с малолетками.

– Так вот… – продолжала Зоя Ильинична. – С тех пор как съехала, Инара стала вести себя совсем по-другому. Одеваться начала в старое, никакого золота, никаких колец, хотя раньше без побрякушек из дома не выходила. А тут приубожилась, как сирота казанская.

– Сергей говорил, что раньше его теща ни в каких богов не верила, – заметила Тина, и собеседница хмыкнула:

– Можно подумать, она сейчас верит. На собрания эти Инара начала захаживать, еще когда Сергей на свободе был, просто не афишировала и Лариску не тянула, побаивалась все-таки зятя. Но вот когда его посадили… Она же не одна сюда приходила, а с каким-то мужиком. Видный такой, с бородкой, лет пятидесяти. И вот с ним Инара разговаривала очень почтительно, даже голову склоняла. Зато с теми, кто тут у Лариски квартирует, совсем другая картина – свысока, как будто она барыня, и губы вечно брезгливо так кривит, словно в грязь вляпалась.

– А что этот мужчина, с которым Инара Васильевна к Ларисе приходила, он потом появлялся тут? – насторожилась Тина, вспомнив слова школьной секретарши о том, что у Инары Васильевны какие-то дела с мужем директорши по фамилии Мадьяр.

«Не Мадьяр ли этот мужчина?»

– С тех пор как Лариска совсем головой поехала и Мироську куда-то сплавила, он больше не приходил.

– Зоя Ильинична, вы сможете подробнее его внешность описать? – попросила Тина, которой, конечно, было совершенно недостаточно «видного, лет пятидесяти и с бородкой».

Женщина нахмурилась, вспоминая:

– Высокий такой, с брюшком… стрижен коротко, и бородка аккуратная такая, клинышком. Голос тихий у него, как будто привык, что к нему прислушиваются. И говорил он так размеренно, степенно, ровно. Я еще подумала – надо же, как в руках себя держит, потому что Лариска орала как резаная, и Инарка тоже. А он как бы между ними, как бы водораздел такой. И все время на одной ноте – мол, успокойтесь, сестры, истина не рождается в такой грязи. Он потом еще раза два к Лариске один приходил, я в окно видела.

«Да уж, по таким приметам мы его остаток жизни искать будем», – огорченно подумала Тина, и тут Зоя Ильинична встрепенулась:

– Погоди-ка… Я ж его не только в окно видела, я с ним как-то на лестнице столкнулась, домой возвращалась из магазина, а он как раз от Лариски вышел, пропускал меня, рукой за перила взялся, а на руке – наколка.

– Наколка? – сразу напряглась Тина. – А что конкретно, не рассмотрели?

– Рассмотрела, – кивнула женщина. – Факел горящий, черный весь, а основание у него замотано колючей проволокой. – Она задумалась. – А пониже слово было – не то Белое, не то Беловое.

«А вот это уже лучше, – порадовалась Тина неожиданной зацепке. – Татуировка тюремная, проволока на основании факела – зона строгого режима, уже что-то. И не Беловое, не Белое, а Белово, есть такая исправительная колония в Кемеровской области, и точно строгого режима. Ух, повезло…»

Она украдкой кинула взгляд на часы – стрелки приближались к восьми, скоро, по словам гостеприимной Зои Ильиничны, должна вернуться с собрания Лариса Ифантьева.

Хозяйка квартиры встала, чтобы прикрыть форточку, и гулко ухнула:

– Ты глянь! Опять какое-то мурло сюда тащит!

Тина выглянула и увидела невысокую, худенькую женщину в сером плаще и стареньких туфлях, похожих на мужские ботинки. Она шла к подъезду, а рядом с ней трусил какой-то замызганный мужичонка в потрепанной куртке, спортивных штанах и разбитых кроссовках. Он то и дело оглядывался, словно ждал нападения.

– Видела?! Это Лариска твоя и есть! И опять какого-то сидельца в квартиру тащит, прежний-то два дня как пропал! – возмущенно сказала Зоя Ильинична. – Ну ничего, этого-то я сама могу с лестницы спустить!

– Не боитесь связываться?

– Боюсь! – подтвердила она. – Но и терпеть сил нет, а участковый, говорила же, вообще ни за холодную воду!

– Погодите, Зоя Ильинична, мы иначе поступим, – мягко сказала Тина. – Я на вашего участкового попробую через его начальство повлиять, пусть побегает. А вы мне пообещайте, что связываться с теми, кто в квартиру Ифантьевой ходит, не станете, потому что неизвестно, чего от этих людей ждать. Мне бы не хотелось обнаружить вас в полицейской сводке происшествий. Обещаете? – Она внимательно посмотрела в глаза женщине, и та немного умерила свой воинственный пыл:

– Ух ты… а ведь верно… чего это я разошлась? Сроду не лезла, а тут…

– Вот и продолжайте в том же духе, – подтвердила Тина, выбираясь из-за стола. – Пойду попробую поговорить с Ларисой. Спасибо вам большое и за печенье, и за чай, и за разговор.

– А ты заходи еще, если надо, – пригласила Зоя Ильинична. – И вообще… погоди-ка, рецепт же! – спохватилась она и ловко выдернула из навесного шкафа блокнот и ручку. – Обувайся, я быстро напишу, там всего ничего продуктов…

Пока Тина в прихожей завязывала кроссовки, Зоя Ильинична успела написать и рецепт печенья, и номер своего мобильного телефона.

– Вот, – вручая листок Тине, сказала она. – Если что-то еще узнать захочешь, звони, не стесняйся. Да про участкового не забудь.

– Завтра с утра им займусь, – пообещала Володина, пряча листок в сумку. – Еще раз спасибо за помощь.

Она выскользнула на площадку, захлопнула дверь и, поднявшись на две ступеньки лестницы, приготовилась ждать. Голоса снизу доносились все громче, Лариса и ее спутник поднимались. Женщина оказалась на площадке первой, заметила Тину, но не придала значения появлению незнакомки в подъезде, отвернулась, доставая ключи из потертой сумки.

– Лариса Васильевна, можно с вами поговорить? – спросила Тина, глядя в ссутуленную спину, обтянутую стареньким плащом.

Ифантьева вздрогнула и резко развернулась:

– Вы кто? Что надо?

– Я по поводу вашей дочери Мирославы.

Лицо женщины сразу стало замкнутым, губы сжались, глаза сузились.

– Не ваше дело! – Она вставила ключ в замок, и Тина, побоявшись, что сейчас Лариса юркнет в квартиру и захлопнет дверь, одним прыжком оказалась рядом и уперлась рукой в косяк:

– Лариса Васильевна, ответьте мне на пару вопросов, и я уйду.

– А ты и так уйдешь, – раздался за спиной сипловатый голос спутника Ифантьевой.

Тина буквально затылком почувствовала, что сейчас получит удар, а потому сработала, как сказал бы Добрыня, на опережение – развернулась и ударила ногой, куда пришлось, хотя в юбке это было не совсем удобно. Пришлось как раз в область грудной клетки – мужик стоял на три ступеньки ниже. От неожиданности он сделал неловкий шаг назад, оступился и полетел вниз. Тина, успевшая заметить, как из его руки в лестничный пролет упал нож, ринулась следом, еще раз ударила упавшего ногой, но уже в челюсть, рывком перевернула его на живот и завернула правую руку за спину с такой силой, что мужик завыл:

– Пустиии… больно…

– А нож когда доставал, думал, сладко будет? – процедила Володина, которую захлестывал адреналин – давно она не проделывала таких фокусов.

На шум выскочила Зоя Ильинична, глянула в пролет и увидела Тину, сидящую верхом на непрошеном соседе, его завернутую за спину руку и то, как он сучил ногами, пытаясь выбраться.

– Тебе помочь?

– Принесите какую-нибудь веревку и полицию вызывайте.

– Ка… ка… какую полицию? – очнулась Лариса, все это время с открытым ртом наблюдавшая за происходящим.

– С наручниками и мигалкой, – процедила Володина, с трудом удерживая изо всех сил дергавшегося под ней мужика. – Прокатимся с ветерком до ближайшего отдела.

В это время Зоя Ильинична уже притащила какой-то метровый кусок веревки, и Тина быстро скрутила руки своего пленника, для надежности зафиксировав еще и к перилам. Мужик выл волком, клял и Тину, и, что самое странное, Ларису последними словами, а та пыталась одолеть не пускавшую ее вниз Зою Ильиничну. К счастью, силы у них были абсолютно неравные, и крупная Зоя без труда удерживала маленькую Ларису там, где она и была.

– Слышь… – забормотал привязанный к перилам пленник. – Отпусти, а? Я ж ничего не сделал, так… погрозил только…

– Ага, – кивнула Тина. – А нож ты мне хотел просто показать, да?

– Ну отпусти… нельзя мне в ментовку…

– Давно откинулся?

– Да неделю…

– Ну, погулял, и хватит. В подъезде как оказался?

– Так баба эта… квартира, говорит, у нее пустая, пригласила пожить, потом обещала на работу устроить… вахтой…

– Вахтой? И где же?

– Что ты врешь, ничего я не обещала! – взвизгнула вдруг Лариса. – Переночевать, сказала, пущу, это правда, а про работу ни слова не было!

– Ты че, курица? Как не было?! – удивился мужик. – Сказала – знакомый есть, ему охранники требуются на прииск…

– Та-ак… – протянула Тина. – Интересно.

– Нет у меня знакомых таких, нет! – визжала Ифантьева все громче, словно стараясь заглушить то, что говорил или мог еще сказать ее гость.

Внизу хлопнула подъездная дверь, Тина посмотрела в пролет и увидела поднимающихся полицейских.

– А вот и карета прибыла, – сообщила она привязанному мужику.

Лариса в это время попыталась зайти в квартиру, но помешала Зоя Ильинична:

– Куда? Нет уж, дорогая, не выйдет. Сейчас все ваши с мамашей махинации богомольные наружу выплывут!

– Матушку не тронь, слышишь?! – Лариса начала как кошка кидаться на соседку, но на площадке уже появился наряд, и старший, оглядев участников битвы, негромко приказал:

– А ну, успокоились все и документы приготовили. В чем дело?

Тина протянула свое удостоверение:

– Я частный детектив Володина. На меня только что было совершено нападение, я успела отреагировать и обезвредила нападавшего.

Вернув ей документы, старший наряда повернулся к привязанному к перилам мужчине:

– Нападавший, я так понимаю, этот красавец? Документы есть?

– Справка об освобождении, – признался тот. – В левом кармане… Начальник, да я не нападал на нее, так, припугнуть…

– Нож твой? – присев на корточки и рассматривая лежащий нож, продолжил полицейский.

– Не знаю…

– Понятно, разберемся. Старшина, упакуйте, отдадим на экспертизу, отпечатки снимем, и все станет ясно.

Тина посмотрела на привязанного к перилам мужика – тот занервничал:

– Погоди, начальник… ну, мой нож, мой… Только он чистый, проверяй не проверяй, нет на нем ничего. Я его купил два дня назад на рынке.

– На рынке? Такое штучное изделие? – усмехнулся аккуратно упаковавший в пакет нож старшина. – Да я тебе даже могу рассказать, по какому адресу умелец живет, что его сделал.

– Не знаю я никакого умельца! – запротестовал мужик. – Говорю же – купил на рынке, могу показать, где и у кого!

– А чего тогда так напрягаемся? – спросил старший. – Если нож чистый, купил ты его на рынке – чего ногами сучишь?

– Да мало ли… я ж судимый, пришьете еще чего…

– Делать нам нечего. Фамилия, имя, отчество, статья, срок, где отбывал, быстро!

– Ивановский Геннадий Николаевич, сто шестьдесят вторая, пункт два, срок девять лет, отбывал в ИК-44, – отчеканил бывший зэк, и Тина зачем-то запомнила номер колонии.

– Разбой, значит, в группе и с применением оружия? – вздохнул старший наряда. – Любим все-таки ножички? Или стволы предпочитаем?

– Начальник, да не у меня оружие было…

– А дали тебе столько, как будто и у тебя тоже. Все, хватит заливать. Старшина, забирай его, я тут с дамами разберусь, и поедем, – распорядился он и повернулся к Ларисе: – Ваши документы.

Женщина занервничала, и Тина подумала, что, возможно, в этой секте, как и во многих подобных, запрещается иметь документы и все, что связывает человека с государственными органами.

«Интересно, как выкрутится?» – наблюдая за Ларисой, думала она.

Однако женщина вынула из своей потрепанной сумки паспорт и протянула его полицейскому:

– Вот…

Он полистал его, посмотрел прописку:

– А гражданин Ивановский кем вам приходится, Лариса Васильевна?

– Братом, – сказала она, и Зоя Ильинична даже крякнула:

– Кем?! Да ты что врешь-то, бесстыжая?! Ты у матери одна, каким братом?!

– Погодите, гражданка, – остановил полицейский, но Зоя Ильинична возмущенно перебила:

– Да у нее таких братьев каждую неделю по три штуки! Таскает в дом всех, кого ни попадя! Устроила ночлежку тут!

– Да вы что, тетя Зоя, какую ночлежку? – заголосила Лариса, прижимая обе руки к груди. – То, что людям помогаю, разве можно осуждать? Если человеку идти некуда, а он уже свою вину искупил, отработал? Что ж ему, пропадать теперь?

– Да?! – воинственно уперла в бока руки Зоя Ильинична. – Праведница, значит, такая? А что ж ты, праведница, собственного мужа на порог-то не пустила, когда он из тюрьмы вернулся?! Или ему было куда пойти? Или это другое что-то? Вот такая у вас с мамашей мораль вывернутая! Серега пусть хоть подохнет, а иных-прочих подбираете! Ты хоть подумала, где сейчас твой муж, а?! Праведница! Может, он сгинул уже где-то под забором, не стыдно тебе?!

– Так, стоп, уважаемые! – громыхнул уставший слушать перебранку полицейский. – Не понял, кто на ком стоял, потому сейчас все дружно отправляемся в отдел, там и разберемся. Там и разберемся, я сказал! – предостерегающе поднял он руку, заметив, что Лариса собралась возразить, и она сникла.

Зоя Ильинична торжествующе посмотрела на соседку – мол, сейчас-то на тебя управу и найдут, захлопнула дверь своей квартиры и первой направилась вниз по ступенькам. Тина пошла следом, а уже за ними – полицейский, придерживавший за локоть Ларису, как будто та могла убежать.

Умостившись кое-как на заднем сиденье патрульной машины, Тина мысленно поблагодарила родителей за свою субтильную комплекцию – Зоя Ильинична занимала две трети сиденья, остальное досталось им с Ларисой. В «клетке» сзади недовольно сопел незадачливый Ивановский, то и дело бормоча что-то о «непрухе» и «очевидном кидалове».

«Надо Вовке позвонить, чтобы за мной приехал, – подумала Тина, представив, сколько времени придется провести в отделении и как там все небыстро. – А то по ночи возвращаться удовольствие, прямо скажем, ниже среднего. Давненько меня Добрыня из отдела не забирал…»

Но звонить из полицейской машины она сочла неудобным, потому наскоро набрала сообщение и отправила, надеясь, что Вовчик уже освободился и сможет приехать побыстрее, благо находится в этом же районе.

Лариса тоже что-то бормотала – совсем как сидящий в «клетке» Ивановский, но в ее бормотании Тина явственно расслышала проклятия в адрес Зои Ильиничны и просьбу к Величайшему наставить на путь истинный и помочь уберечься от мирской скверны и искусителей в погонах. Последнее заставило Тину отвернуться к окну и закашляться, чтобы не расхохотаться – было очевидно, что женщина не понимает смысла слов, которые произносит.

«И если это из возносимых ими молитв в адрес Величайшего, то мне повезло, и дело я имею не с религией как таковой, а с какой-то пародией на нее, и это нравится мне куда больше», – подумала Тина.

В отделении их сразу развели по разным комнатам – писать свою версию произошедшего, а Тине еще и предложили написать заявление на Ивановского.

– Да что там писать, товарищ капитан? – попробовала отказаться Тина, обращаясь к дежурному. – Это ж не он меня, а я его с лестницы спустила.

– То есть это вы на него напали, а он с ножом оборонялся? – меланхолично уточнил капитан.

– Нет, конечно, но…

– Тогда садитесь и пишите.

– Я не хочу выдвигать обвинений.

– Да можете нехотя написать, мне-то какая разница? Факт нападения есть? Есть. Вызов наряда был? Был. Нападавший задержан? Задержан. Пишите заявление.

– Послушайте… у меня нет времени заниматься ерундой, я частный детектив, я разыскиваю пропавшую девушку, – попробовала Тина зайти с другой стороны. – Ну напишу я заявление, ну наварят ему новый срок – он же судимый, гарантированно закроют. Кому лучше?

– Странная логика у вас, – заметил капитан. – Ну, допустим, вы от него приемами отбились, подготовка есть. А другая женщина могла и пострадать.

– Товарищ капитан… а мы можем договориться? Я понимаю, вам за вызов отписаться нужно. Но в квартире Ларисы Ифантьевой постоянно находятся вот такие, как этот Ивановский, – живут несколько дней, потом исчезают. Не хотите проверить, куда?

– Это кто сказал?

– Соседка.

Капитан только рукой махнул:

– Терпеть не могу с бабками работать. От нефиг делать такого насочиняют, а ты потом проверяй и отписывайся.

– Но мне-то вы можете поверить?

– Это с какой радости? – удивился капитан. – Только потому, что вы тут корочками детектива размахиваете?

– Ну, во-первых, я ими не размахивала, а предъявила в качестве документа по требованию сотрудника. А во-вторых, говорят, участковый на заявления граждан не реагирует и странную квартиру не навещает. И кто знает, чем вообще занимаются тамошние постояльцы? И куда они исчезают? – понизив голос, сказала Тина. – Послушайте, мне действительно не помешала бы ваша помощь. Хозяйка квартиры, похоже, сектантка, пропала ее дочь, а она приводит к себе вот таких, как этот Ивановский, бывших зэков, а потом куда-то их сплавляет. Ивановский, кстати, сказал, что ему обещали работу вахтовым методом, – ничего не настораживает?

Капитан задумчиво смотрел на нее и, видимо, решал, чего ему не хочется больше – разборок с начальством, если эта пигалица окажется права, или лишней суеты с выездом на осмотр квартиры и допросом ее хозяйки.

В этот момент в отделение ввалился Добрыня, сразу обвел взглядом помещение и увидел жену в комнате дежурного:

– О, тебя не упаковали еще? А я-то думал…

– Так, а вы к кому? – оживился капитан.

– А я за ней, – бесцеремонно ткнув пальцем в сторону Тины, заявил Кущин. – Документики мои вот, – он просунул в окошко удостоверение, и капитан, посмотрев, вернул обратно и хмыкнул:

– У нас тут что, слет частных детективов?

– Съезд, – невозмутимо поправил Вовчик. – Ну, я ж на машине, вот и съезд, – объяснил он удивленно уставившемуся на него капитану. – В общем, давайте закругляться, у нас работа еще.

– Тогда уговорите свою даму заявление написать, и может быть свободна.

Вовчик уже было открыл рот, но заметил, как за спиной капитана Тина отрицательно качает головой, давая понять, что заявление писать не будет. Ей и вызов наряда был нужен только затем, чтобы потом заполучить незадачливого нападавшего и потрясти его как следует – он ведь наверняка пришел с Ларисой как раз с собрания, а значит, сможет рассказать хоть примерно, где это было и что там происходило. Кто же мог представить, что дежурный вдруг упрется и захочет непременно упаковать этого Ивановского хоть на пятнадцать суток. Кроме того, она быстро ткнула пальцем в сторону «обезьянника», где на скамейке сидел, удрученно опустив голову, Геннадий, и тут же подняла этот палец вверх, обозначая важность его персоны.

Кущин перевел взгляд на «обезьянник», оценил внешний вид задержанного и все понял. Надо было действовать.

– Минуточку, – мгновенно сориентировался Добрыня и выскочил на улицу.

Он по взгляду жены понял, что ей зачем-то нужен тот, на кого она не хочет писать заявление, потому надо было сделать все, чтобы его выпустили. И решить этот вопрос можно было при помощи давнего приятеля майора Кошелева, работавшего в Хамовниках.

Вовчик набрал номер и, когда Кошелев радостно ответил, не подозревая, чем грозит ему этот ответ, тут же начал:

– Здорово, Кошель! Расшаркиваться некогда, давай сразу к делу. Мне надо, чтобы ты нашел знакомых, – тут он назвал отделение полиции, в котором сейчас находился вместе с Тиной. – И чтобы эти знакомые могли отдать мне одного человечка.

– Добрыня, ты дурак? – по-свойски поинтересовался Кошелев. – С какой радости?

– Никита, мне очень надо. Тинка не хочет заяву писать, я еще толком не разобрался, но ты ведь Тинку знаешь – она просто так ничего не делает. И этот ханурик ей зачем-то нужен, мы тут дело новое крутим. Помоги, а? Тут такой капитан пробитый – пиши, и все. А там бомж какой-то, ну на фиг ему возиться, если не хочет на него что-то повесить?

– А вам-то этот бомж зачем? – не понял Кошелев, и Вовчик повторил:

– Дело раскручиваем. Никита, ну сделай что-нибудь, а? К себе его затребуй – как будто по вашему району проходит, а мы по дороге его из вашей дежурки к себе пересадим.

– Толкаешь ты меня вечно на должностные, Добрыня, – вздохнул майор. – Ладно, сейчас в базу залезу, должны уже зарегистрировать. Я перезвоню.

– Спасибо, Кошель, – с чувством произнес Вовчик и убрал трубку в карман.

Вернувшись в помещение, он незаметно показал Тине, все еще спорившей с капитаном, большой палец, и присел на лавку у стены.

Телефонный звонок в кабинете дежурного раздался минут через десять, он отвлекся от Тины и взял трубку. Вовчик не прислушивался к его разговору, он пристально рассматривал пригорюнившегося в «обезьяннике» мужчину.

Таких Добрыня повидал в своей оперской жизни немало – явно отсидевший, недавно вышедший на свободу, идти некуда, скитается по вокзалам, спит где придется, питается с помоек, будущего нет, документов тоже, кроме справки об освобождении, с которой, конечно, не берут на работу. И маячит ему впереди то же, что и у большинства – снова срок за какое-то мелкое, а то и не очень, преступление, опять зона, где хотя бы есть место для ночлега, баня и ежедневная кормежка.

«Интересно только, где Тинка его подцепила», – размышлял Добрыня, ловя на себе недовольные взгляды капитана через окно дежурки.

– Вы ведь капитан Кущин? – раздалось рядом, и Вовчик развернулся – на него смотрел высокий молодой парень в сержантских погонах.

– Я частный детектив Кущин.

– Ну… – смешался парень. – Майор Кошелев просил вас найти. Мы тут приехали за подозреваемым…

И Вовчик понял, что этот парень из отдела Кошелева и именно он должен по дороге в Хамовники отдать ему сидящего на лавке бомжа.

– Ясненько, – сказал Добрыня. – Оформляйте и забирайте, я так понял, что местное начальство уже в курсе.

Местное начальство недовольно кидало на них взгляды, быстро забивая что-то в компьютер, когда из глубины отделения раздался истошный женский крик. Капитан вскочил и побежал туда, а Тина, выйдя наконец из дежурки, попросила сержанта:

– Вы слишком быстро не уезжайте, ладно? Тут, смотрю, еще что-то наклевывается…

Парень пожал плечами:

– Да нам-то что… сказали забрать и передать – сделаем.

Крик между тем стих, а по коридору быстрыми шагами проскочил тот самый старший наряда, что забирал Тину и Ларису Ифантьеву с соседкой. Он держался за щеку, и сквозь его пальцы Тина заметила ярко-красные полосы.

– Подождите, товарищ старший сержант! – она быстро пошла следом, догнала. – Позвольте посмотреть!

– Что там смотреть? – огрызнулся он, убирая руку. – Идиотка бешеная… вцепилась ни с того ни с сего…

– Кто?

– Да богомолка эта… Ифантьева. Сидела-сидела, потом как прыгнет… я даже сообразить не успел, хоть руку бы вытянул…

– Отлично! – вдруг обрадовалась Тина. – Это ж нападение на сотрудника, так? Оформите ей пятнадцать суток, пусть посидит.

– Непременно оформлю! – мстительно сказал старший сержант. – И квартиру сам лично, на хрен, переверну… Устроили, понимаешь, богадельню с молельным домом! И начальству завтра же рапорт на участкового накатаю, пусть тоже попрыгает!

Тина порылась в рюкзаке и протянула ему упаковку антисептических салфеток:

– Возьмите… Протрите как следует царапины, а то нагноятся еще…

– Мне, по ходу, укол от бешенства бы не помешал, – пробурчал он. – Спасибо за салфетки.

Тина вернулась к Добрыне довольная, хотя сама еще не понимала, что ей даст изоляция Ларисы Ифантьевой. Ни с каким, конечно, обыском никто к ней на квартиру не поедет, для этого просто нет оснований, а вот мелкое хулиганство запросто сейчас натянут, и минимум десять, а максимум пятнадцать дней Лариса проведет в изоляторе временного содержания.

– А мы за это время что-то да придумаем! – торжественно заявила она мужу, и тот не понял:

– Это ты о чем?

– А… Да про Ифантьеву. Ее сейчас оформят за хулиганку.

– И нам что это даст?

– Как минимум она не расскажет матери о моем визите. Я, если честно, не подумала, когда пошла к ней, что мы так можем бабушку насторожить, – призналась Тина. – Так что удачно все у нас сложилось.

– Куда удачнее… – хмыкнул Добрыня. – Я весь день вхолостую промотался, ловил эту Лену Берестову, будь она здорова…

– И что – поймал?

– Нет! – развел руками Добрыня. – Дома не застал, поехал в медучилище, там сказали – группа на практике в больнице, я метнулся, прилип в пробку, пока доехал – все, практиканты ушли. Перекусил в кафешке, поехал снова домой, там мать – говорит, вот только перед вами вышла, а куда – не сказала. Ну и тут ты…

Тина внимательно посмотрела на мужа, чуть задрав голову:

– То есть ты, Вовочка, вообще ничего полезного, кроме как пообедать, сегодня не сделал, так получается?

Кущин вытаращил глаза:

– Да?! А кто тебе выемку ханурика этого организовал?! Не я?!

– Мы его еще не вынули.

– Дело техники. Вон, гляди, капитан бумажки несет, – хмыкнул он, кивнув головой в сторону выхода из дежурки.

Капитан действительно передал сержанту, ожидавшему у двери, сопроводительные бумаги и отомкнул дверку «обезьянника»:

– Ивановский, на выход со вшами!

– С какими вшами еще? – подозрительно спросил сержант, снимая с ремня наручники.

– Ну, вещей-то нет у него, а вшей вполне мог наловить, – хохотнул капитан. – Все, забирай, некогда мне.

Сержант сковал запястья Ивановского наручниками и подтолкнул к двери:

– Мы поехали, скажи всем до свидания. – При этом он бросил быстрый взгляд на Кущина и еле заметно кивнул.

Когда за ними закрылась дверь, капитан устало посмотрел на Тину:

– Не представляю, как вам это удалось, но очень рассчитываю, что больше вас не увижу.

– Не могу вам этого обещать, – притворно вздохнула Володина. – Работа такая, понимаете же…

– Ой, все, идите, а то мне еще эту истеричку оформлять…

– Спасибо, товарищ капитан. – Вовчик выпихнул Тину за дверь, а сам задержался: – Слушай, капитан, давай телефончиками махнемся, вдруг пригодится?

– Ты, я так понял, бывший опер?

– Да. Работал в Химках.

– А ушел чего? В детективах платят больше?

– Ага – и бегают дольше, – фыркнул Кущин, роясь в бумажнике в поисках визитки. – Так получилось. Мы сейчас дело крутим в твоем районе, давай договоримся – если что-то будет, я тебе мгновенно отзвонюсь, лады?

– «Что-то» – это что? – поинтересовался капитан.

– В наших делах всегда что-то уголовное всплывает. Так я не жадный – так понятно?

– Вполне, – засмеялся капитан, беря ручку и листок бумаги. – Меня Иваном зовут.

– А я Вовчик, – Кущин протянул руку. – Ты не беспокойся, мы стараемся не причинять бывшим коллегам неудобств, даже наоборот. Но и не хотелось бы, чтобы нам тоже мешали, понимаешь? Мы закон уважаем, действуем четко в рамках, Тинка – тоже бывший опер.

– Начальница твоя?

– Угу. Так мы договорились? Могу звонить, если вопросы будут?

– Звони. И начальнице своей скажи, пусть аккуратнее будет, могла ведь на перо попасть сегодня.

При этих словах у Вовчика нехорошо кольнуло в области сердца, но все расспросы он решил адресовать непосредственно жене.

– Спасибо.

Он отдал капитану визитку, забрал листок с телефоном и вышел, торопясь нагнать в дороге наряд из Хамовников, чтобы забрать у них Ивановского.

Уазик был припаркован в двух кварталах от отделения полиции, сержант курил, открыв дверь, водитель и второй полицейский, откинув капот, что-то рассматривали и обсуждали.

Добрыня остановил машину и вышел:

– Извини, сержант, что задержались… обмен любезностями.

– Не любят вас бывшие коллеги? – сочувственно спросил тот, выбрасывая окурок.

– Да кто как. Каждому же не будешь объяснять, что не за бабками пошел, а есть другая причина. Ладно, давай мне страдальца, буду дальше работать.

Сержант выбрался из уазика, обошел его и открыл дверку:

– Руки давай.

Из двери показались скованные запястья, сержант отомкнул замки и посторонился:

– Выходи. И не фокусничай, а то без башки останешься.

Но Ивановский, оценив габариты стоявшего прямо перед ним Вовчика, явно не собирался становиться себе врагом.

– На фиг мне… а вы это… куда меня везти собираетесь? – опасливо спросил он.

– А там посмотрим, – проникновенно пообещал Добрыня, крепко беря его за плечо. – Жрать хочешь?

– А то…

– Ну, значит, сперва поедим, я тоже голодный. А дальше будет видно, Геннадий Николаевич. Давай, перебирай ножками к машине. – Повернувшись, Добрыня кивнул сержанту: – Спасибо! Майору передай, что звякну на днях.

– Передам. Эй, вы скоро? – крикнул сержант, обращаясь к водителю. – В отдел поехали, там копаться будешь.

Добрыня усадил Ивановского на заднее сиденье своей машины, и тот, увидев на переднем сиденье Тину, вздрогнул:

– Это… а вы чего… тут?

– Да не бойтесь, я просто так людей не бью. А холодное оружие у себя за спиной вот просто с детства терпеть не могу, – сказала она, высовываясь между сиденьями, и Вовчик, уже забравшийся за руль, снова отметил, что об этом он поговорит с женой позже и без свидетелей.

– Значит, план такой, – сообщил он, заводя двигатель. – Сейчас едем в кафешку, очень уж есть хочется, а по дороге Гена нас развлекает рассказом о своей уголовной и не очень жизни. И говорит чистую правду, как на допросе. Я, конечно, срок дать не могу, а вот по зубам – запросто.

Ивановский съежился:

– Так это… а чего говорить-то?

– А все, – выезжая на дорогу, сказал Вовчик. – Родился, крестился, женился, сделал, сел, вышел – ну что, учить тебя? Сам не местный же?

– Не… кемеровский я. Там родился, там и срок заработал.

– Кто у вас в Кемерове? – спросила Тина – она не умела, как Вовчик, разговаривать на «ты» с едва знакомым человеком, пусть даже перед ней был такой вот Гена Ивановский, отсидевший, как она уже знала, за вооруженный разбой.

– Никого. Мать умерла, когда я четвертый год в лагере разматывал. Жениться не успел…

– А лет-то тебе сколько, милок? – Добрыня бросил на него взгляд в зеркало заднего вида.

– Сорок будет зимой.

– А выглядишь на все шестьдесят, – заметил Вовчик. – Погулять любил?

– Не без этого, – признался Ивановский. – Только на зоне как-то не до гулянок, хоть и можно достать. Но я после смерти матери зарок дал – капли в рот не возьму, пока не выйду.

– Сдержали? – Тина снова высунулась между сидений, и Ивановский кивнул:

– Сдержал. Да я и на воле всего раз и выпил-то.

– Ну, вы и на воле всего ничего, как я поняла. Чего ж в Кемерово не поехали после освобождения?

– А к кому? Мать на кладбище, квартира была государственная. Все, бомж я теперь. А в Москве, говорят, перебиться проще…

– В Москве проще затеряться и сдохнуть, – со вздохом поправил Вовчик. – Тоже мне, нашел хлебное место.

– Так я и нашел! – возразил Ивановский, но вдруг взгляд его стал испуганным, и он умолк, отвернулся к окну.

– И что же? – продолжал Вовчик, не заметив этой перемены.

– Да ничего… А куда едем-то?

– Тебе не все равно? Или планы были на вечер?

– Какие планы… надо только на ночлег куда-то занырнуть, на улице-то холодно уже.

– Слушай, Гена, – произнес Кущин, сворачивая в переулок. – Ты нормально жить хочешь?

– А кто не хочет…

– Нет, ты мне тут телегу эту порожнюю не толкай, я не люблю. Честно скажи – если помогу и на работу устрою, будешь работать? Умеешь делать что-то?

– Ну, я так-то сварщиком работал на вагоноремонтном заводе, и образование имеется. Только… справка у меня об освобождении, другого нет ничего – кто возьмет?

– Сказал же – помогу. Но и ты мне тоже помоги.

– А… чего делать надо? – с опаской спросил Ивановский. – Если криминал какой… так я это… не подпишусь.

– Сдурел совсем? Я частный детектив, какой тебе еще криминал?

– Да мало ли… вас не разберешь… наобещаете с три короба, подставите – и в кусты, а я расхлебывай…

– Доверять надо людям, Гена. Не все ведь уроды-то. Так что – договорились? Или давай так – сперва поедим, а потом еще раз обсудим, идет? – Вовчик припарковал машину у небольшого кафе. – И смотри: попробуешь удрать – не обижайся. Бегаю я быстро, бью один раз. – Он вытянул руку со сжатым кулаком, и Ивановский вздохнул:

– Да чего бежать-то? Куда убежишь теперь… Да и барышня с вами… суровая… до сих пор спина ноет и рука в локте.

– Вот и об этом, кстати, можем подробно поговорить, – метнув в жену недобрый взгляд, сказал Кущин, открывая дверь машины.

Тина по понятным причинам не особенно хотела обсуждать процесс знакомства с Геннадием и надеялась, что за едой Добрыня забудет об этом. Однако, взглянув на него исподтишка, она поняла, что ошиблась, и Вовчик, пусть, может, и не за столом, но дома точно устроит ей допрос с пристрастием. Он очень не любил, когда жена доводила ситуацию до необходимости применения специальных навыков или – что вообще не дай бог – оружия, которое у них, конечно, имелось. Тина и сама этого не любила, предпочитая все-таки разговоры, однако не всякий раз это работало. Вот и сегодня, возможно, диалога с Геннадием не сложилось бы, раз уж он вынул нож, а в такой ситуации всегда лучше нанести удар первой, чем обороняться.

Выбрав столик в самом дальнем углу, Вовчик кивнул Ивановскому, указывая место у стены, сам сел рядом, заблокировав ему возможность выйти. Тина устроилась напротив, взяла меню. Есть она не хотела, а вот от чая не отказалась бы, в горле постоянно пересыхало.

– Ты, Гена, не стесняйся, заказывай, – предложил Кущин, подсовывая тому меню под локоть. – Я угощаю. И давай по пивку, что ли?

– Так это, начальник… ты ж за рулем вроде, – с беспокойством в голосе произнес Геннадий.

– Так мы вон барышню за руль посадим, она все равно только чай пьет. Да не дрейфь, у нее права профессиональные, – толкнув Ивановского локтем в бок, хохотнул Добрыня. – В общем, договорились, по пивку, тут хорошее.

Заказ принесли быстро, посетителей в кафе почти не было. Тина старалась не смотреть на Геннадия, чтобы не смущать его: было видно, что человек голоден, давно не ел нормальной еды, но ему неловко глотать, не прожевывая.

«Не все человеческое растерял еще, это хорошо, – думала она, рассматривая распускающийся в чайнике перед ней цветок. – Есть шанс, что не все потеряно, можно наладить жизнь. Главное, чтоб желание было…»

Добрыня тоже был голоден, но это Тину не удивило – мужа можно было поднять с кровати или оторвать от просмотра футбольного матча простой фразой: «Ты есть будешь?» – и не важно, что за час до этого Вовчик мог умять штук сорок пельменей, например.

Глядя на то, как Ивановский быстро орудует ложкой, склонившись над столом, Тина испытала что-то похожее на жалость. Она уже забыла, что несколько часов назад запросто могла получить нож в бок из вот этой руки, сжимающей ложку, ей все больше становилось жаль этого несчастного мужика, которого уже довольно сильно побила жизнь.

– Слушайте, Гена, ну а все-таки, если мы вас на работу устроим? – спросила она, и Ивановский, на секунду перестав есть, кивнул:

– Не врете если, так я согласен. А то баба эта тоже работу обещала, а повернулось все вон как – чуть опять на нары не угодил.

– А вот про обещанную бабой работу расскажи подробнее, – попросил Вовчик, отхлебывая пиво. – Что-то же тебе сказали, как-то объяснили, чем будешь заниматься?

Ивановский отодвинул пустую тарелку и тоже взял бокал с пивом, сделал глоток и зажмурился:

– Эх… самое вкусное пиво было в ларьке за моим домом в Кемерово… Такая разливуха – закачаешься. И, что характерно, не разбавляли его никогда, там за такое и убить могли. Идешь с работы, берешь пару кружек… эх…

– Гена, а давай не про пиво, – нахмурился Вовчик, и Ивановский закивал:

– Я понял, начальник, не про пиво… это так… ностальгия. Работу, говоришь, какую обещали? Вахтой на прииск золотой.

– На прииск? – напряглась Тина, и Ивановский повернулся к ней:

– Ну да. Прииск где-то в тайге, туда отвозят, там живешь полгода, работаешь… потом обратно сюда, а захочешь – можно снова ехать.

– Примерно хоть место называли? Город, поселок – что-то же там должно быть, раз есть прииск?

Ивановский замялся, было видно, что об этом говорить он не хочет или побаивается, и Добрыня, положив руку ему на плечо, внушительно пообещал:

– Гена, ты говори все как есть. Я тебя в обиду не дам, обещаю. Сказали же – на работу устроим, паспорт поможем получить, жилье тоже будет. Но помоги нам.

– Да не пойму я, вам зачем это?

– Значит, надо. Так что?

– Понимаешь, начальник… прииск этот… ну, как сказать…

– Да ясно, не официальный, не государственный, – помог Вовчик. – Кто-то жилу нашел, кустарно разрабатывает, да? Немножко противозаконно.

– Ну, типа того… но бабки хорошие обещали.

– Еще бы! Только вот, скорее всего, ты их не увидел бы, Гена. Что-то мне подсказывает, что с этого прииска еще никто не возвращался.

В глазах Ивановского застыло непонимание. Видимо, Лариса была так убедительна, что ему и в голову не пришло сомневаться в ее словах, а теперь до него начало доходить и то, что сказал Добрыня.

– Погоди, начальник… – не совсем уверенно начал он. – Ты порожняк-то не толкай…

– Я тебя умоляю! – рассмеялся Вовчик, отставляя наполовину пустой бокал. – Мне зачем надо? Только вот кинуть тебя собирались, Гена, и не на бабки даже – на жизнь твою драгоценную. Сам подумай – ну вот кому ты нужен, чтоб еще и платить тебе? Сгинешь в тайге – кто-то станет искать? Сам ведь говоришь, никого нет, мать померла, жениться не успел. Ну и кому ты сдался? Прикопали бы там же, в отработке, и все.

Тина поразилась, с какой уверенностью муж на ходу лепил легенду – на лице Вовчика была такая убежденность в собственных словах, что даже она на секунду поверила в их правдивость. На самом деле Добрыня вполне мог оказаться и прав, потому выглядело все правдоподобно, и Гена испугался:

– А ведь верно… ах ты ж сука… Начальник, я все расскажу, ты только потом обещание сдержи, ладно? Я работать хорошо буду, я умею! Только сделай так, чтобы меня апостол не нашел.

«О-па! – насторожилась Володина. – А это еще что такое? Речь вроде про прииск, ничего божественного, откуда апостол взялся?»

– Апостол? – переспросила она. – Какой апостол?

– Ну так тот, что за всеми приглядывает.

– Откуда приглядывает?

– А я знаю? Только Лариска сказала – апостол вмиг найдет и накажет. И фотку показала – мужик с заточкой в груди. Тоже, мол, откинулся и работу искал, да проболтался кому-то, вот апостол и наказал.

– А фотографию она показывала настоящую или в телефоне?

– Настоящую, на бумаге.

Добрыня кивнул и поднялся, прихватив мобильный, отошел от столика подальше и принялся кому-то звонить. Тина поняла, что своему новому приятелю капитану Ване в отделение, сейчас попросит посмотреть в описании вещей Ларисы Ифантьевой такую фотографию.

– И что же, самого апостола вы, конечно, не видели?

– Да зачем мне на него смотреть? А заточка явно с зоны, там такие мастрячат, – авторитетно заявил Гена, отхлебывая пиво. – Я за девять-то лет навидался.

«Еще лучше… Апостол у нас не простой, а с криминальным прошлым, выходит? Не на рынке же купил… хотя… сейчас что угодно можно купить, не проблема».

– А как вы вообще на собрания эти попали? – спросила она, и Геннадий пожал плечами:

– Так тетка пригласила.

– Какая тетка?

– Такая… видная, хоть и немолодая. Я уже три дня в Москве тусил, ночевал на вокзале, днем в город выбирался – ну, поесть там найти, может, сотню-другую сшибить в переходе… она меня в переходе и увидела, подошла, спрашивает – давно освободился? Да вот уж неделю, говорю. А чего ж домой не едешь, некуда? Ну, я рассказал… А она говорит – вот тебе деньги, а вот адрес, приходи сегодня в семь часов, там помогут – и протягивает мне аж тысячу, представляете?

– И вы пошли? А почему? Могли ведь деньги забрать и не ходить?

– Да понимаете… голос у нее такой был… как у матери моей, что ли… и смотрела она жалостливо, а не так, как обычно на таких, как я, в переходе смотрят – я ж за три-то дня нагляделся… И показалось мне, что тетка эта действительно помощь предлагает. Да и выбора-то у меня особо не было – ну, рано или поздно задержали бы за бродяжничество.

– И вы пошли? – повторила Тина, краем глаза наблюдая за тем, как оживленно что-то обсуждает по телефону Добрыня.

– Пошел, – кивнул Гена. – Сперва сидел и тихонько офигевал – думаю, ну, туфта… А после собрания со мной опять тетка эта разговаривала, спрашивала о жизни, о том, как в тюрьму попал, за что, кто из родных есть. Денег дала опять и позвала через день снова приходить. Я опять на вокзале две ночи перебился, по городу шатался, а потом снова на собрание пошел, стал вслушиваться в то, что говорят. – Он помолчал и, подняв на Тину глаза, произнес: – Знаете, меня как будто одеялом мягким укрыли. Почему-то стало хорошо, как будто я не бомжую, не сплю на вокзальной лавке, не ем с помойки… И в тот раз со мной мужик какой-то после разговаривал, тоже расспрашивал, слушал внимательно, кивал и поддакивал – мол, и мне знакомо, я тоже один остался, тоже как перст… но вот сюда прихожу и чувствую, что кому-то нужен, здесь много таких, как мы с тобой, Гена. Позвал ночевать, правда, сказал, что сам в ночлежке обитает, но там, мол, можно и со справкой. Я с ним пошел, и правда – ночлежка, там человек двадцать… разные… только одно общее у всех – никому не нужны, скитаются.

Он умолк, глядя в стол перед собой. Тина не подгоняла его расспросами, понимая, что Геннадию трудно дается этот рассказ, потому что со стороны собственная жизнь вдруг показалась ему совсем никчемной.

«Скорее всего, эти собрания преследуют две цели: вербовка последователей и сбор вот таких людей без родственников, таких, у кого в жизни нет совсем ничего. И если первые нужны для вполне понятных моментов – деньги, вербовка новых членов, то вот эти… Куда-то же их потом увозят. И если слова Гены про прииск правдивы, то рассуждения Добрыни вполне могут иметь реальную почву. И ведь действительно – никто не будет искать этих несчастных, никому в голову не придет, куда они исчезли. Неужели мы наткнулись на что-то еще более чудовищное, чем просто культ какого-то Величайшего?»

– Я вам надоел, наверное, возитесь со мной до ночи… – хрипловато произнес Геннадий, и Тина встрепенулась:

– Нет, конечно. Мы ведь обещали помочь. Сейчас договорим и поедем.

– Что еще вам рассказать?

– Как вы с Ларисой познакомились, что она вам конкретно говорила, называла ли сроки, даты, когда вас отправят на прииск, один вы поедете или с компанией. Не называла ли город, до которого нужно сперва добраться.

Геннадий задумался. Вернулся Вовчик, сел за стол и потянул к себе пиво. Тина вопросительно глянула на него, но он чуть заметно качнул головой – мол, потом.

– С Ларисой… – заговорил Геннадий, и Тина с Вовчиком повернулись к нему. – С ней сегодня познакомился, тетка эта, ну, которая меня в переходе на собрание позвала, подвела ее и говорит – вот Лариса, у нее поживешь пока. Будешь ходить на собрания, выпивка под запретом, если хочешь работу получить, Лариса все расскажет. Ну, мы с ней и пошли. По дороге она сказала про прииск, про вахту, про хорошие деньги, про то, что можно долго там работать и жизнь наладить. И все говорила, что Величайший всех любит одинаково, всем одинаково и помогает.

– Величайший? Это кто? – спросил Добрыня, и Геннадий вздохнул:

– Они все так Бога называют… только… знаете, мне показалось, что к Богу это отношения не имеет, ну, к тому Богу, в которого православные верят. Слова вроде похожие говорят – ну, так батюшка на зоне говорил, я особо-то не верю, но захаживал в храм, слушал. И вот здесь… вроде бы знакомое что-то, а все равно не то, вроде как с подвохом, понимаете? Вроде и Бог, да не тот.

– То есть на собраниях еще и проповедуют что-то? – уточнила Тина, и Геннадий кивнул:

– Это вроде как в самом начале, как приветствие, как… не знаю, вроде для затравки разговора. А потом люди говорят – те, кто пришел. Обо всем говорят – какие проблемы у них, что хорошего после собрания произошло… И в конце тоже как напутствие – Величайший всех любит одинаково. Ну, а потом вот… с барышней в подъезде порамсил…

Тина с Вовчиком переглянулись. Рассказанное Геннадием вполне укладывалось в стандартную схему вербовки в секту – просто собрались люди, поговорили о проблемах, не забыли упомянуть, что собрания помогают их решить, а вот верховное божество никого не оставляет без помощи, верь в него, будь с нами – и тоже сможешь быть счастливым. Но в этом случае оказалось намешано столько разных методик обработки и последующего распределения последователей в разные категории, что у Тины голова пошла кругом. Нужно будет все это расписать на листке и систематизировать, чтобы понять, как именно обрабатывается каждая группа будущих последователей, а главное – выявить основной упор, стержень, на который все это нанизывается.

Но с такой мешаниной из идей, способов и схем Тина столкнулась впервые за все время работы. Было ощущение, что сектой руководит не один человек, а несколько, и у них разные интересы, которые они успешно подстраивают и согласовывают, что дает возможность окучивать одну и ту же паству, не ссорясь и не вторгаясь в сферу интересов друг друга.

«Какой-то Змей Горыныч, – думала Тина, наблюдая за тем, как Геннадий задумчиво смотрит в окно. – И каждая голова пожирает что-то свое, и только в желудке это все смешивается в общую массу».

Аллегория показалась хоть и противной, но не лишенной смысла, это стоило обсудить с Вовчиком, он всегда умел из вот таких ее образных представлений выделить что-то важное, то, что могло вывести на правильный путь в поиске.

– Так, Гена, надеюсь, ты все рассказал? – чуть хлопнув по столу ладонями, спросил Добрыня, и Гена, вздрогнув, закивал:

– Да, начальник… до последнего словечка… И это… вы уж простите, что я на вас там, в подъезде-то… – посмотрев на Тину жалобно, пробормотал он. – Почуял, видимо, что вы мою сказку разрушить можете, а я ж ведь уже им поверил… Страшно жить на улице, да и зима вот-вот… а тут вы…

– Я не сержусь, – сказала Тина, вставая. – Ну что, поехали?

Гена не спросил, куда они собираются его везти, было ощущение, что ему вообще все равно, чем закончится сегодняшний день, в котором для него так много произошло. Он молча забрался на заднее сиденье машины и уткнулся в окно, отрешенно глядя, как мимо проносятся дома.

Тина не любила водить машину мужа, но сегодня у нее не осталось выбора – Вовчик выпил, а в таком состоянии за руль не сел бы ни за что, даже если пришлось бы идти домой пешком. Они ехали в один из подмосковных дачных поселков, где у Вовчика жил бывший информатор, старик Шишкин, или Шишок, как его звали в те годы, когда был он матерым домушником и вскрывал чужие квартиры с той же ловкостью, что щелкал семечки.

Шишок давно отошел от дел, теперь у него была своя «богадельня», как он называл большую мастерскую по разборке разбитых автомобилей, годившихся только в лом. Там у него работали несколько человек, а те, кому было вот так же, как Геннадию, негде жить, квартировали в небольшой постройке, именовавшейся «дачей». Добротный домик на пять крошечных комнатушек, правда, со всеми удобствами, Шишок построил сам, со своих квартирантов брал квартплату в небольшом размере, чтобы покрывать оплату коммунальных услуг, все остальные заработанные ими деньги честно отдавал, но жестко требовал соблюдения порядка на «даче», чтобы не конфликтовать с соседями. Вот к нему-то Вовчик и собирался пристроить Геннадия. Рабочие руки Шишку требовались всегда.

Старик встретил их неласково – время на часах близилось к половине первого ночи, и Шишок в накинутой поверх полосатой пижамы теплой безрукавке гаркнул, отпирая ворота:

– Совсем ты, Добрыня, башкой поехал! Ночь на дворе, людям завтра на работу!

– Не бурчи! – велел Добрыня, входя во двор. – Ты тут один живешь, какие люди еще?

– Тебе надо чего, раз среди ночи заявился?

– Помощь нужна, Иваныч. Человечка возьмешь к себе?

– Что за человечек? – по-прежнему недовольно спросил старик, придерживая рукой расходившиеся полы безрукавки.

– Из бывших. Запутали мужика, чуть не вляпался по новой, – чуть понизив голос, сказал Кущин. – Ты бы взял его, а? Неплохой мужик, жалко…

Шишок посмотрел на бывшего опера подозрительно:

– Темнишь, Добрыня? Чтобы оперу сидельца было жаль?

– Я давно не опер, знаешь ведь. Да и человеком надо быть, хоть кто ты по профессии. Так что? Возьмешь?

– Работать будет? – уже не так недовольно буркнул дед.

– Будет.

– Ну, валяй, показывай, – окончательно смилостивился Шишок, и Вовчик свистнул, махнув рукой в сторону машины.

Тина, сидевшая за рулем и слышавшая весь диалог в открытое окно, обернулась к Геннадию:

– Ну, давайте, Геннадий, похоже, работодатель согласен. Если понадобитесь мне, я подъеду.

– Хорошо, – кивнул Ивановский, открывая дверку машины. – И это… спасибо вам, барышня Тина.

– Не за что. Шанс свой не спустите в хорошо известное место. А с паспортом мы поможем, как обещали.

– Спасибо.

Геннадий вышел и направился во двор. Тина видела, как пристально рассматривает его старый Шишок – в упор, жестким взглядом из-под седых лохматых бровей.

– Ладно, – произнес он наконец. – Только потому, что Добрыня попросил. Но гляди – филонить будешь или забухаешь – и Добрыня не спасет, у меня тут своя расправа.

– Ты, Шишок, не борщи, – поморщился Кущин. – Расправа у него… Мигом прижму, знаешь ведь, всегда найду за что.

– Вот и счастье, что не опер ты больше, Добрыня, а частный сыщик, – ухмыльнулся старик. – Идем, работничек, сейчас дверь запру и отведу тебя по месту проживания. Тут недалеко, через три дома, не бойся.

– Ну, бывай, Гена, – сказал Кущин, поворачиваясь к воротам. – Заработаешь – фотографируйся, Шишок мне звякнет, поедем документы оформлять тебе. И давай здесь по-серьезному, не позорь меня, поручился ведь.

– Не волнуйся, начальник, я не подведу, – уже с какой-то надеждой в голосе отозвался Геннадий.

– Все, дед, поехали мы. Спокойной ночи! – Это относилось к спускавшемуся уже с крыльца Шишку, успевшему сунуть ноги в обрезанные резиновые сапоги и набросить вместо безрукавки куртку, но старик только махнул рукой:

– Вали уже! Будет тут ночь спокойной, а как же…

Вовчик захохотал и сел в машину, Тина развернулась и выехала на дорогу, направляясь в сторону города.

– Сделали богоугодное дело, спасли отчаявшуюся душу, – прогундосил Кущин, зажав нос, и она поморщилась:

– Нашел ты повод поржать. Ему действительно совсем некуда идти. Ты видел, какой у него взгляд сделался, когда ты понес эту пургу про прииск? Он ведь не того испугался, что с ним в перспективе могло произойти, а того, что мы у него надежду отобрали. Надежду на то, какой могла стать его жизнь.

Вовчик пожал плечами:

– Ну, зато теперь и жизнь у него в порядке будет, и светлое будущее, если сам все не профукает. Шишок дед конкретный, чуть что не так – вмиг под зад коленом направит.

– Рабовладелец престарелый, – пробормотала Тина.

– Да ну, какой рабовладелец. Ты сама вот подумай – куда таким, как наш Гена, идти? Не так много вариантов, и один он на себе уже испробовал. А у Шишка хоть зарплата и жилье, кому плохо? Он их не обижает.

– Ты-то откуда знаешь?

– Да я его самого знаю сто лет, еще сопливым оперком был, когда познакомились. Он дед конкретный, говорю же, и справедливость любит.

– Что-то не вспоминал этот справедливый об этом, когда квартиры чужие бомбил, – заметила Тина, обгоняя еле плетущуюся впереди фуру.

– Так он работяг не трогал, – захохотал Вовчик. – Бомбил исключительно хаты «новых русских» и всяких жлобов, что поднялись на обмане, – ну, вот так он справедливость видел, старый Робин Гуд.

– Еще скажи, что деньги, как Юрий Деточкин, в детские дома отправлял.

– Нет, не скажу, потому что такого не было. Но не шиковал, тут не придерешься – нашли при последнем задержании почти все, что он унес. А что не нашли – так это он в «общак» отдал, а уж как там распорядились – бес его знает.

– Ладно, Вова. Это все лирика, – сказала Тина, которой не терпелось обсудить свои мысли. – Вот скажи, ты ничего странного в рассказе Гены не заметил?

Кущин сел так, чтобы видеть профиль жены – он хорошо знал, что за этим вопросом последует какая-то мысль, «думать» которую Тина предложит ему. Так было всегда – она генерировала идею, оставляя ему право разрабатывать ее и доводить до конца.

– Говори.

– Здесь не просто секта. Здесь целый картель на три направления, если я правильно понимаю. Вот смотри… С одной стороны, подбирают людей без определенного места жительства и родственников, предлагают работу и увозят – это и Гена сказал, и косвенно соседка Ларисы Ифантьевой рассказала. Те, кто квартирует у Ларисы, потом пропадают, а на смену им приходят новые – куда-то же они исчезают? И вот тут Гена со своим рассказом о прииске. Даже давай пока оставим за скобками то, что ты можешь оказаться прав и действительно их потом просто хоронят в тайге за ненадобностью, – но прииск-то наверняка есть? И расположен он примерно в тех краях, где и этот мифический монастырь, куда уезжают – внимание! – молодые женщины и девочки. По словам Садыкова, есть версия о сексуальном использовании, мы пока не имеем подтверждений, но сбрасывать со счетов не станем тоже. И третье – банальная вербовка последователей с целью расширения сети влияния секты и, как следствие, обогащения ее верхушки, тут все стандартно.

Тина слегка задохнулась и умолкла, ожидая, что скажет на это муж. Вовчик молчал, прокручивая в голове информацию, которую Тина умудрилась систематизировать буквально за короткое время. Она всегда умела уловить главное в расплывчатых и, как правило, малосвязных речах последователей разных сект, так что вычленить нужное из довольно толкового рассказа Гены сумела без труда.

– Надо завтра попробовать поднять старые связи в районе и посмотреть, нет ли за последние пять-семь лет заявлений о пропаже молодых девушек и женщин, – сказал Вовчик, и Тина хмыкнула:

– Огорчу – их наверняка даже не сотни. Но ты прав, можно взять пока район, где проживает Ифантьева. Работы, конечно, море, но, если втроем навалимся…

– Снежанка будет пасти бабку Сомову, – напомнил Кущин.

– Ну не круглосуточно же. Как сможет, будет к нам подключаться. Кстати, ты обратил внимание на тетку, которая Гену на собрания приглашала?

– По описанию с нашей бабкой не совпадает. Мне Арина ее иначе описала, да и Сергей, как я понял, тоже тещу в другом образе видел.

– Надо у него спросить, как она до его посадки одевалась, – задумчиво произнесла Тина. – Потому что какое-то нехорошее предчувствие у меня… Бабуля эта вообще не так проста, как нам бы хотелось.

– Мне лично сейчас хотелось бы в душ и спать, – пробубнил Вовчик, глядя на навигатор. – А до дома еще пилить и пилить.

– Ну, завтра поспим чуть подольше, на утро никаких встреч вроде нет, – пожала плечами Тина. – Кто же знал, что сегодня все так затянется…

К сожалению, Тине поспать подольше не удалось, ее разбудило жужжание мобильного телефона, лежавшего на зарядке в углу спальни.

Чертыхнувшись, она вылезла из-под одеяла и на цыпочках, чтобы не тревожить Добрыню, взяла мобильник, увидев на экране фамилию «Садыков». Это тут же примирило ее с необходимостью вставать в такую рань, потому что наверняка у Николая Петровича была информация.

– Алло, – сказала Тина негромко, закрывая за собой дверь спальни.

– Доброе утро, Тина. Не разбудил? – пробасил Садыков.

– Нет, я уже проснулась, – соврала Володина бодрым голосом.

– А я по делу. Договорился я с Лизой, у нее сегодня только до обеда занятия, потом она свободна и сможет поговорить с вами.

– Отлично! – обрадовалась Тина, окончательно проснувшись. – Ей удобнее на улице говорить или в людном месте?

– Ну, это уж вы с ней обсудите, когда встретитесь. Назовите место, я передам.

– Тогда в час дня в сквере у Павелецкого вокзала – знаете, где это?

– Ну, я, положим, знаю, – усмехнулся Николай Петрович. – А Лиза вряд ли, она, как вы понимаете, еще не совсем вернулась в цивилизацию, так сказать.

– Я могу сама приехать, куда она скажет, – быстро переиграла Тина, но Садыков отказался:

– Нет, не стоит. Пусть привыкает. Значит, в сквере на Павелецкой в час дня?

– Да, я буду ждать ее на лавке ближе к переходу. Зонтик красный возьму на всякий случай, буду в руках держать.

– Отлично, так и передам – в руках у девушки будет красный зонтик. Но я уверен, что и вы ее не пропустите, – загадочно сказал Садыков. – Только у меня просьба, Тина.

– Какая? – с готовностью отозвалась Володина.

– Если Лиза не захочет говорить о чем-то, не давите, не напирайте. Я понимаю, вам нужна любая информация, но эта девушка была фактически в рабстве, не мне вам объяснять, что подобное быстро из памяти не выветривается.

– Ну что вы, Николай Петрович, конечно. Я буду очень деликатна, – заверила Тина. – И – спасибо.

– Одним «спасибо» не отработаете, дорогая Валентина, – рассмеялся Садыков в ответ. – Я потом потребую подробный реферат с полным описанием культа, создателей, последователей, методов вербовки и схемой управления.

– Я так диссертацию напишу, – улыбнулась и Тина. – Конечно, Николай Петрович, как дело закончу – обязательно поделюсь материалами.

– Тогда удачи вам с Лизой.

Садыков положил трубку, а Тина, раздернув по привычке шторы в кухне, уселась за стол и взяла ноутбук.

Снежана Калинкина привыкла относиться к работе серьезно. Все, за что бралась, она делала на пределе своих возможностей, будь то наружное наблюдение за объектом или поиск материалов в читальном зале библиотеки или просто в интернете.

Придя в агентство, возглавляемое Тиной Володиной, Снежана почувствовала, что попала в нужное место и нашла «своих» людей. Тина, встретившая ее довольно сурово, позже открылась ей с другой стороны, оказавшись общительной, веселой и справедливой. Она много требовала, но сама делала едва не в два раза больше.

Добрыня вообще был рубаха-парень, хотя границ не нарушал, и Снежана совершенно четко чувствовала, что не интересует его ни в каком ином качестве, кроме как напарница. Он ее так и называл – напарница, если не обращался по имени.

Когда Кущин позвонил и просительным тоном рассказал о новом деле и большой загрузке, Снежана, кайфовавшая до этого момента на диване в наушниках, даже не подумала, что может отказаться и заявить, что у нее вполне заслуженный отпуск.

– Да не вопрос, – тут же согласилась она. – Кидай установочные, завтра и стартану.

– Ты только смотри не переиграй там, – предупредил Добрыня. – Имеем дело с хорошо организованной структурой, там даже не сразу поймешь, кто кого и как вербует, так что будь осторожна, старайся в контакт не вступать, просто наблюдай и фиксируй, где бывает, с кем видится.

– Ну, поучи меня еще! – фыркнула обиженная Калинкина, уже считавшая себя довольно неплохим спецом по сектантам и их жизни.

– И поучу, – наставительно произнес Кущин. – У всех, кто работает недолго, возникает ощущение, будто они уже все про все знают, их-то не обведешь, не заболтаешь. Но поверь – оглянуться не успеешь, как уже сама денежки очередному богу Кузе тащишь. Голову всякий раз чистить надо, напарница. Я потому и говорю – ты еще мало опыта имеешь, хоть и стараешься, поэтому не лезь в базар, не вывезешь. Со стороны наблюдай – и все, больше нам пока и не требуется.

Снежана молчала. Она понимала, что Добрыня прав, но признавать это вот так, с ходу, было обидно. Она и на прежней работе считалась неплохим опером, правда, не умела держать язык за зубами и совершенно не понимала всех подковерных игр, в которые ее пытались втянуть коллеги. Она запросто могла сказать дураку, что он дурак, не глядя на количество звезд на погонах, или отказаться плести интриги против кого-то, потому что считала это неправильным. В этом она была очень похожа на своего отца, ушедшего на пенсию в звании полковника и всю жизнь отдавшего службе в полиции.

Он растил ее один с пятилетнего возраста, так сложилась их жизнь. Мать Снежаны в один день просто собрала вещи и ушла, не оставив записки, не позвонив мужу, даже не поцеловав дочь на прощание. Просто подхватила чемодан, открыла входную дверь и тут же захлопнула ее за своей спиной. Маленькая Снежана осталась одна в квартире и просидела на полу в коридоре до возвращения отца.

Тот не сразу понял, в чем дело, рассердился, что ребенок сидит на полу в тонком платьице, подхватил Снежану на руки и пошел в комнату, на ходу спрашивая:

– А мама в магазин ушла?

Снежана помотала головой – она не знала, куда ушла мама, но это не мог быть магазин, потому что туда не ходят с чемоданом. С чемоданом ездят к бабушке в другой город или на море летом. Но сейчас была зима, мама надела шубку…

Все это она и изложила отцу, как могла, не выговаривая букву «р» и запинаясь. Константин Викторович выслушал дочь, поставил ее на пол, поправил платье и попросил:

– Снежа, ты пока посиди тут, я сейчас… – и быстрыми шагами вышел из комнаты, тоже оставив Снежану одну.

Это ощущение полного одиночества потом долго преследовало маленькую Снежану. Она поднимала крик, если отец уходил утром на работу, когда она болела и оставалась с няней, и женщине с большим трудом удавалось успокоить рыдающую девочку.

Снежана боялась, что папа тоже уйдет и не вернется. Иногда ее брала с собой на работу тетка, младшая сестра отца, работавшая гримером в театре, и вот там Снежана чувствовала себя очень хорошо. Жаль, что тетя не могла посвящать ей больше времени.

Няня научила Снежану рисовать, вернее, заметила, что у девочки явно есть способности, а потому начала сперва потихоньку развивать их сама, а затем уговорила Константина Викторовича отдать девочку в художественную школу. Снежана училась с удовольствием, ее работы часто брали на выставки, а преподаватели наперебой советовали подавать документы в любой из художественных вузов и не бояться конкурса.

Но у Снежаны были свои планы. Художественную школу она окончила как дань благодарности и уважения няне, но красный диплом сунула в антресоли сразу в день его получения. Поступать она собиралась в Университет МВД и даже отцу об этом не говорила, потому что не хотела, чтобы он, не дай бог, попробовал ей помочь.

«Если меня туда возьмут, то только благодаря моим способностям, как в художку, – сцепив зубы, думала Снежана, отжимаясь от пола в запертой комнате или подтягиваясь на турнике в соседнем дворе, чтобы не увидел отец. – Если провалю экзамены, значит, это не мое. Но я их не провалю, вот ни за что».

И она действительно ничего не провалила, получив почти везде максимально возможный балл. Отец, которого она в буквальном смысле водила за нос последние полгода, рассказывая, что готовится в историко-архивный институт, был шокирован и одновременно обрадован заявлением дочери о зачислении.

– А как же историко-архивный? – не совсем логично спросил он, глядя на раскрасневшуюся от удовольствия Снежану, заскочившую к нему с новостью прямо на работу.

– Ну, папусик! Какой архивный, ну ты чего? Где я – и где те архивы? Я ж им там всех мышей распугаю! – смеялась дочь. – Я опером буду, как ты.

– А других специальностей нет?

– Нет! – радостно подтвердила она. – Буду продолжать династию.

Вечером подполковник Калинкин пришел домой с большим букетом роз и бутылкой шампанского.

– Ого! – многозначительно протянула дочь, принимая все это из его рук. – Мы будем праздновать?

– Обязательно! – подтвердил отец, пристраивая форменную фуражку на вешалку. – Правда, тебя сперва для порядка следовало бы выпороть, но ладно, признаю – ты молодец.

– Что, кто-то позвонил? – уткнувшись носом в гущу букета, спросила Снежана.

– Как тебе удалось председателя приемной комиссии уговорить молчать?

– Папусик, дядя Игорь долго упирался, хотел даже, вот как ты, выпороть, но потом передумал, – рассмеялась Снежана, довольно легко подбившая старого друга отца ничего тому не рассказывать до объявления результатов.

– Сговорились, значит? Он мне позвонил сегодня, сказал, что ты одна из лучших была. Ну что сказать? Надеюсь, ты выбрала правильно и жалеть не станешь.

– Чего вдруг? – отозвалась дочь, аккуратно подрезая длинные стебли роз и по одной отправляя их в большую вазу.

– Да странно это… Рисовала-рисовала, и вдруг – на тебе!

– Рисовать ничего не мешает курсанту Университета МВД. Да и вообще… кто знает, когда пригодятся полученные знания? Может, что и никогда, правда же?

– Все может быть, – согласно кивнул отец. – Ну, накрывай стол, будем праздновать. Мишка-то твой зайдет?

– Ну, пап… – склонив голову, чтобы отец не видел, как она покраснела, пробормотала Снежана.

– Да что – «пап, пап»? – передразнил Константин Викторович. – Год уже встречаетесь, сколько можно прятаться?

– Ты откуда?.. – ахнула Снежана.

– Удивляешь ты меня, Снежана Константиновна. Я разве не в полиции работаю? – подмигнул отец. – Давно все про дружка твоего знаю – и кто, и что, и куда поступил. Молодец, кстати, серьезный конкурс был. Давай, звони, пусть приходит, будем знакомиться.

Миша Рожков учился в параллельном классе, они давно дружили, но ровно год назад все вдруг изменилось, и Снежана начала понимать, что испытывает к нему не просто дружеские чувства. Да и Рожков теперь при встречах краснел и не смотрел ей в глаза. Мало-помалу отношения перешли на другой уровень, они начали гулять за ручку и целоваться в подворотнях, в кино теперь ходили только вдвоем, как и на каток зимой, и на лыжную базу.

Миша много занимался спортом, но поступать собирался в медицинский, серьезно готовился, но успевал еще натаскивать Снежану по физической подготовке. В институт он поступил, как и мечтал, собирался стать хирургом, как дед.

Знакомство отца с Рожковым прошло гладко, не было какой-то неловкости или смущения, и Снежана, глядя на то, как свободно общается Миша с Константином Викторовичем, расслабилась. Ей очень хотелось, чтобы папа одобрил ее выбор, чтобы Миша понравился ему так же, как ей.

Когда вечером они с отцом убирали посуду, Снежана прямо спросила:

– Папусик, ну как?

– Что – как? – переспросил отец, вытирая бокал салфеткой.

– Как тебе Мишка? Понравился?

– Нравиться, дочь, он должен тебе. А меня он будет устраивать ровно до тех пор, пока тебе с ним будет хорошо. Только вот профессия твоя в будущем может помешать, не думала об этом?

– Как, интересно, сможет помешать моя профессия? – Снежана возила губкой по тарелке и не очень понимала, что хочет сказать отец этой фразой.

– Как мне помешала. Думаешь, почему мама ушла?

– Я вообще об этом не думаю, – отрезала она.

Снежана действительно никогда не возвращалась мыслями в тот день, когда за матерью закрылась входная дверь. Она, даже став постарше, не пыталась понять, разобраться, нет. Для нее было очевидно – мать ушла и бросила их. Все. О чем тут думать?

– Не думаешь? – немного растерялся Константин Викторович. – Надо же… а мне казалось… ну, ты девочка…

– Пап, какая разница – девочка, мальчик? Что, будь я сыном, она не ушла бы?

– Снежа, она не от тебя ушла. Она ушла от меня, от моей работы. От отсутствия нормальных выходных, каких-то праздников, возможности заранее спланировать, например, отпуск. Понимаешь? Она хотела нормальной, обычной жизни.

– Она за тебя замуж что, под наркозом выходила? – зло спросила Снежана, закрывая воду и беря полотенце. – Она не знала, где ты учишься и кем будешь? Надеялась, что после школы милиции генерала сразу присвоят?

– Снежана, никогда не говори в таком тоне о матери, я запрещаю, – чуть повысил голос отец. – Я повторяю – она ушла не от тебя. Ты не имеешь права…

– Нет, папочка, имею! Имею – потому что это я, а не она, сидела с тобой, когда ты после ранения поправлялся! Сколько мне тогда было, помнишь? Восемь лет! И мне было так страшно, что ты умрешь, что я дышать полной грудью не могла, боялась, что тебе воздуха не хватит! Она бросила нас обоих – тебя и меня, вот и все. И не надо в благородство играть! Ты, может, простил, а я никогда не прощу. Нельзя предавать тех, кто тебя любит!

Она в ярости отшвырнула полотенце, подскочила к окну и открыла его настежь. В кухню ворвался запах лета, цветущих под окном на клумбах каких-то медовых цветов, шум вечернего города, еще не собирающегося отходить ко сну. На плечи сзади опустились отцовские руки, он прижался губами к ее макушке и стоял так, не шевелясь.

– Пап… – пробормотала Снежана, почувствовав вдруг жгучий стыд и раскаяние за свои слова. – Пап, прости меня…

– Это ты меня прости, – глуховато произнес отец. – Я даже подумать не мог, что ты носишь в себе такую тяжесть…

Снежана развернулась, обняла отца, прижалась лицом к домашней футболке, пахшей знакомым с детства одеколоном.

– Нам ведь было и вдвоем неплохо, правда? – пробубнила она в грудь Константину Викторовичу. – Ну, няня тоже, конечно, много сделала…

– Ты бы позвонила ей.

– Завтра позвоню. И, пап… ты не волнуйся, Мишка все понимает. У него самого профессия не из простых, хирурги ведь тоже много работают. Мы справимся.

– Ну, дай бог…

Они не справились. Отец оказался совершенно прав, когда предупреждал, но Снежана до последнего не хотела верить в это. После окончания учебы она начала работать оперативным сотрудником, старалась не опозорить отцовскую фамилию. У нее получалось, мешал только характер.

Михаил тоже работал, брал дежурства, набирался опыта. Жить вместе они начали, когда Снежане оставался год учебы, а Михаилу еще три. Квартиру снимали небольшую, с таким расчетом, чтобы удобно было добираться до места учебы и ей, и ему. Платили тоже пополам. Михаил подрабатывал медбратом, Снежана рисовала открытки на продажу, всякий раз посмеиваясь, что красный диплом художественной школы все-таки не пропал и даже удачно монетизируется.

Они неплохо жили ровно до тех пор, пока она не окунулась в работу – тяжелую, порой ненормированную, заставлявшую общаться с людьми, которых раньше обходила бы стороной. Снежана приходила поздно, уставшая, не всегда находила в себе силы приготовить что-то или убрать квартиру. Пару раз срывались совместные выходные, запланированные заранее, – ее неожиданно вызывали на работу, и отказаться она, конечно, не могла. Михаил сперва принимал все как мелкие неудобства, с которыми можно мириться, но через пару лет это превратилось в проблему.

А еще отец… Он вдруг начал задавать Снежане неудобные вопросы, ответов на которые у нее не было – например, почему за столько лет уже совместной жизни Михаил не сделал ей предложения.

– Папусик, ну кому нужны эти архаичные условности? – отмахивалась Снежана, изо всех сил стараясь скрыть, насколько ей неприятен этот вопрос. – Главное же любовь, да?

– А значение слова «ответственность» вы не хотите вспомнить? Случись что – и кто вы друг другу?

– Почему непременно должно что-то случиться?

– Оно не должно, Снежана, оно случается и, как правило, в момент, когда ты меньше всего к этому готова, – вздыхал отец.

Он и тут оказался прав.

Снежана с Михаилом собирались в ресторан, уже стояли на пороге, когда ее вызвали на работу.

– Миш… – прижав трубку к груди, виновато сказала она, глядя в расстроенное лицо Рожкова. – Ну, надо… я эту девку разрабатывала три месяца, они без меня ее не возьмут…

– Разумеется, – сухо сказал он, стягивая через голову пуловер. – Без тебя никак, я понимаю.

– Ну, у тебя ведь тоже бывают такие случаи…

– Я еще не такого высокого уровня специалист, у меня таких случаев не бывает. – В его голосе прозвучал сарказм, но Снежана не хотела ссориться еще больше.

– Но тебя ведь просят кого-то подменить, и ты едешь, – возразила она.

– Ты не сравнивай! Я спасаю жизни…

– А я ловлю преступников! – разозлилась она.

– Лови! – Михаил развернулся и ушел в спальню, громко хлопнув там дверью.

Снежане некогда было задумываться над странным поведением Михаила, за ней вот-вот должна была подъехать дежурка, а нужно еще переодеться – не ехать же на задержание в платье. Наскоро сменив его на джинсы и водолазку, она сунула ноги в кроссовки и выскочила из квартиры, побежала по лестнице вниз. Однако на первом этаже вспомнила, что забыла телефон, перескакивая через ступеньки, вернулась, отперла дверь и услышала, как в комнате Михаил разговаривает с кем-то:

– … нет, говорю же – свалила на задержание, это точно до утра. Ну, я же знаю, не в первый раз. Пока возьмут, пока свидетели, пока бумаги все оформят, то-се…

Снежане некогда было ни слушать дальше, ни хотя бы спросить, с кем говорит Рожков, она схватила с полки под зеркалом свой мобильник и снова убежала.

В коридоре она вдруг обо что-то запнулась – не стала включать свет, чтобы не беспокоить наверняка спящего Михаила. Тихо чертыхнувшись, Снежана присела на корточки и вдруг увидела небрежно валяющиеся прямо под ногами женские ботинки на высоком каблуке. Они принадлежали не ей, Снежана не носила такой высоты каблуки.

Подняв ботинок двумя пальцами, еще не совсем понимая, что происходит, она поднялась и посмотрела на вешалку – там вызывающе красовалось белое длинное пальто, благоухающее дорогими духами.

Держа ботинок на вытянутой руке, она прошла в спальню, хлопнула рукой по стене, нашаривая выключатель, и, когда яркий электрический свет залил комнату, увидела лежащих на кровати Михаила и какую-то брюнетку, по-свойски закинувшую ногу на его бедро.

В горле пересохло, Снежана почувствовала, что сейчас грохнется в обморок. Но – нет, она не могла позволить себе слабость. Размахнувшись, она запустила ботинком аккурат в голову даже не проснувшегося от вспышки света Рожкова, развернулась и, не слыша понесшихся ей вслед проклятий, пошла из квартиры.

Оказавшись на улице, она вдруг неожиданно для себя побежала – так, как делала это много лет по утрам. Рюкзак за спиной раскачивался вправо-влево, задавая ритм, Снежана подчинилась ему и бежала, бежала…

Остановилась она, только когда поняла, что больше не может – гудят ноги, кружится голова, тошнит. Снежана опустилась прямо на бордюр, вытянула ноги, опустила голову и только теперь заплакала.

Отец не задавал вопросов, не осуждал, не клял несостоявшегося зятя – он сказал единственную фразу и больше не обсуждал со Снежаной эту тему:

– Если решилась, никогда не оглядывайся.

И она не оглянулась. Михаил несколько раз приезжал, пытался что-то объяснить, о чем-то поговорить, но она отказывалась слушать, разворачивалась и уходила, а удерживать ее силой Рожков побаивался, помня, где и кем она работает. Вскоре он перестал приезжать, и Снежана испытала облегчение. Она даже вещи не забрала из квартиры, только попросила местного участкового зайти и взять ноутбук – это единственное, что ей было нужно и что представляло какую-то ценность.

На работе все делали вид, что ничего не произошло – у многих была похожая ситуация, потому Снежанин «развод» не оказался чем-то из ряда вон выходящим. А через полгода капитан Вязовкин, понимая, что ее рано или поздно выживут из-за характера, предложил сходить на собеседование в частное детективное агентство. Она сходила и осталась.

Получив от Добрыни установочные данные на Инару Васильевну Сомову, Снежана прикинула, что для первого раза можно особо не маскироваться, просто посмотреть, чем дышит фигурантка, а для этого годился стандартный набор – джинсы, удобные кроссовки, непромокаемая куртка и зонт, легко убиравшийся в карман. Натянув еще бейсболку с длинным козырьком, Калинкина бросила беглый взгляд в зеркало и вышла из квартиры.

Тина облюбовала скамейку недалеко от входа в сквер – оттуда хорошо просматривался выход из подземного перехода. По рассказу Николая Петровича она даже примерно не представляла, как выглядит ее будущий консультант, потому на всякий случай держала в руках сложенный ярко-красный зонт, как они и договорились с Садыковым.

«Как в шпионском романе, – усмехнулась Тина про себя, покручивая зонт в руке. – Надо было еще пароль придумать, чтоб уж совсем достоверно».

Но она понимала, что у недавно выбравшейся из-под жесткого контроля со стороны сектантов девушки могут быть опасения.

Минут за пять до назначенного времени Тина вдруг почувствовала, что видит ее – ту самую незнакомку, что ждет здесь. Она приближалась к скамейке неуверенной походкой человека, который кого-то ищет, но боится ошибиться.

Девушка была высокая, худая, с рыжеватыми волосами, остриженными по плечи. Джинсовая длинная юбка, белые кеды и белая же простая футболка под распахнутой стеганой курточкой, на плече небольшая сумочка – обычная девушка, таких можно встретить на улице, возле любого учебного заведения, в любом сквере или парке. Только взгляд…

Тина сразу отметила взгляд – как будто потухший, словно девушка прожила гораздо больше, чем ей было на самом деле. Так смотрят прожившие нелегкую жизнь женщины, понимающие, что все хорошее у них уже позади, впереди только смерть.

– Вы Валентина? – спросила девушка, стараясь не смотреть Володиной в лицо.

– Да. А вы, наверное, Лиза, от Николая Петровича?

– Да. Он просил, чтобы я с вами поговорила.

– Но вам, как я понимаю, это не очень нравится.

Лиза неопределенно пожала плечами:

– Мне все равно.

Тина посмотрела на нее внимательно, и Лиза поежилась:

– Задавайте свои вопросы, я расскажу, что знаю.

Было видно, что она хочет как можно скорее выполнить просьбу Садыкова, которому почему-то не может отказать, и сбежать.

Тина поднялась со скамьи, забросила рюкзак на плечо и предложила:

– Можем просто погулять, а можем зайти в мой офис, это вон в том здании, – она указала рукой направление, но Лиза даже не посмотрела:

– Как вам будет удобно.

– Тогда идем в офис, а то, похоже, дождь вот-вот пойдет, – решила Тина, бросив взгляд на затянутое серыми тяжелыми тучами небо. – Вы пьете чай или кофе?

– Чай.

– Это предпочтение или?..

Лиза коротко взглянула на Тину сверху вниз:

– Я привыкла пить чай там, в монастыре. Кофе подавался только гостям, нам было запрещено к нему прикасаться. Зато я научилась варить его так, как не умеют даже профессиональные бариста.

– Вы работали на кухне?

– Я несла послушание на кухне, – поправила Лиза. – В монастыре у всех есть свое послушание, оно не меняется никогда. Нельзя сегодня работать на кухне и подавать трапезу гостям, а завтра убирать навоз в свинарнике.

– То есть если попала в свинарник – то насовсем?

– Да. Значит, так Величайшему угодно.

– Величайшему? – повторила Тина, вспомнив, что точно так же говорил и Геннадий.

– Так называют бога, в которого мы верим… верили. – Лиза опять искоса взглянула на Тину. – Я до сих пор не могу привыкнуть говорить об этом в прошедшем времени.

– А вы давно ушли из монастыря?

– Три года. Но полностью избавилась от их влияния, может, года полтора назад, когда апостолы перестали мне звонить.

– Апостолы? – Тина опустила в карман руку и нажала кнопку диктофона.

– Да. Апостолы – это люди, которые курируют какой-то город, где есть последователи духовника Василия. Они контролируют тех, кто живет вне монастыря. Я уехала учиться, ко мне приставили мать Анастасию, я жила у нее в квартире, она за мной присматривала.

Они уже вышли из подземного перехода и оказались на крыльце здания бизнес-центра.

Лиза задрала вверх голову и пробормотала:

– Полтора года в Москве живу, а до сих пор так и не привыкла к таким высоткам. В городе N, правда, такие тоже были, но здесь почему-то особенно масштабно выглядит. А ваш офис высоко?

– Да, – улыбнулась Тина. – Я тоже никак не могу привыкнуть. Я ведь не москвичка, училась тут и потом осталась. А родилась в Сибири, в небольшом городке.

– Вот и я в небольшом…

Они вошли в просторный холл, Тина приложила пропуск к сканеру и пропустила Лизу вперед, сказав охраннику:

– Это ко мне, Борис Игнатьевич.

– К вам мужчина приходил, – сказал тот и полез в ящик стола. – Вот…

Тина вернулась, взяла протянутую записку, развернула. Мелким неровным почерком на листке в клетку было написано: «Тина, я нашел тетрадь, которую в последний год читала Мирослава. Завезу вам вечером, после смены. Сергей».

Сунув записку в карман, Тина поблагодарила охранника и вернулась к поджидавшей ее у лифтов Лизе:

– Клиент приходил, как раз по тому делу, с которым я за консультацией обратилась к Садыкову.

– Николай Петрович очень хороший человек, – сказала Лиза. – Он мне очень помог.

– А как вы познакомились? Я вот у него училась, он читал курс в Университете МВД, где я училась.

– А я тоже училась, – шагнув вслед за Тиной в кабину лифта, ответила Лиза. – Он и у нас в институте читал курс, онлайн, как приглашенный лектор. Я окончила факультет социологии, – объяснила она, перехватив удивленный взгляд Тины.

– И как получилось, что вы, живя в монастыре, смогли поступить в институт и окончить его?

– Честно? Просто повезло… Я была вредная, хотела учиться, училась онлайн. В монастыре ведь интернет есть, духовник Василий общается с потенциальными гостями, ведет свои дела с банками, с разными фирмами. А моя бабушка хоть и привезла меня в этот монастырь сама, но настояла, чтобы мне позволили учиться, платила ему за это каждые полгода. Из монастырских детей в школе учились единицы, те, чьи родственники могли заплатить.

Лифт остановился на этаже, Тина вышла, приглашая Лизу следовать за собой. Диктофон в ее кармане по-прежнему работал, она не стала выключать его, чтобы не пропустить ни единой мелочи из рассказа Лизы.

Отперев дверь и впустив девушку в офис, Тина сразу щелкнула кнопкой чайника и выставила на стол две кружки.

– Вы присаживайтесь, где удобно – хоть на диван, хоть за стол, – предложила она Лизе, и девушка устроилась в углу дивана, бросив настороженный взгляд на огромное окно. – Могу опустить жалюзи, если вам дискомфортно.

– Нет… не надо… я очень люблю, когда много света, у меня дома даже штор на окнах нет, – тихо призналась Лиза. – Просто тут высоко…

– А почему штор нет? – наливая чай в кружки, спросила Тина.

– Потому что у нас в кельях не было окон. Оказывается, это такое счастье – проснуться утром, открыть глаза и увидеть не стену из бревен, а солнечный свет, например, или дождь, или снег… Я много лет жила без этого, казалось, что больше никогда уже такого не испытаю.

– Но вы ведь сказали, что в городе N жили в квартире у какой-то матушки?

– Да, у матери Анастасии. Но там тоже категорически запрещалось раздвигать шторы. Так что, когда я сюда приехала и сняла квартиру, то никаких штор на окна вешать не стала. И, наверное, долго еще не смогу.

Тина поставила перед Лизой кружку, придвинула сахарницу и вазочку с печеньем.

– А как вообще получилось, что вы оказались в монастыре?

– Бабушка привезла. Она как-то с подругой своей пошла на собрание каких-то верующих – просто за компанию, она раньше никогда в Бога особо не верила – ну, знаете, может, только как большинство, на каком-то бытовом уровне, а не так, чтобы в церковь ходить, соблюдать посты и молиться каждый день. А тут… Раз сходила, другой, третий… И понеслось. Сначала начала из дома все продавать – вот буквально все, от телевизора до посуды, осталась пара кастрюль да несколько тарелок. Я спрашивала, мол, бабуля, зачем, а мы как же? А она – а довольствоваться, Лиза, надо малым, излишнее душе вредит.

– Вы вдвоем жили?

– Да. Родители умерли рано, бабушка стала моим опекуном. Она до пенсии работала в торговле, хорошие сбережения имела, я удивляюсь, что она все не отдала, раз могла оплачивать разрешение на мою учебу. Но жить мы стали намного скромнее, чем раньше. Мне не разрешалось носить джинсы, яркую одежду, стричь волосы. Нельзя было посещать школьные мероприятия. Интернет – зло, конечно, даже для уроков ничего там смотреть нельзя. Хорошо, она поняла, что я школу должна закончить, а в монастыре это никак иначе не возможно, кроме интернета, – чуть улыбнулась Лиза. – Бабушка в монастырь меня привезла во время осенних каникул, когда я училась в шестом классе. И знаете… мне там понравилось. Тихо, кругом лес, деревья такие высокие, красивые… Качели во дворе, дети бегают, я сразу со всеми познакомилась, разговорилась. Оказалось, что они все тут живут. И мне тоже захотелось. Ну, я ведь не понимала… А потом сам духовник Василий вышел, с бабушкой моей вместе. Подошел, по голове погладил, шоколадку протянул и спрашивает: «А что, Лизонька, оставайся у нас погостить? Не понравится – к зиме уедешь, держать не станем. А понравится – будешь тут жить, станешь послушницей». А мне-то уже весело, я всех уже знаю, мне все нравится… Конечно, говорю, останусь, – и побежала шоколадкой новых знакомых угощать.

Лиза взяла кружку, принюхалась к исходившему от чая запаху:

– Чабрец?

– Да. Муж мой любит. И что же, бабушка вас вот так оставила и уехала?

Лиза сделала глоток, потом другой, отставила кружку.

– Да. Ей же духовник в уши надул, что только здесь она сможет меня уберечь от мирской скверны. Возраст, мол, у девочки переходный, мало ли какая грязь ее затянет, а тут, в монастыре, все строго, присмотр, послушание, свежий воздух. Заодно и душа ее останется чистой, и тело не осквернится. Вот бабуля и прислушалась. Думаете, такое только со мной произошло? Нет. Иной раз приезжали женщины с детьми просто за советом – как не дать ребенку с пути сбиться. И духовник Василий начинал им страху нагонять – мол, не оставишь здесь, пропадет девка, так вижу. И большинство оставляли…

– Не понимаю… – нахмурилась Тина. – Приезжает нормальная женщина и оставляет дочь в монастыре?

– Ну как – нормальная… Туда ведь не так просто попасть, это только гости могут за деньги приехать-уехать, а прихожане попадают только через ячейки в разных городах. Это ведь целая сеть, у них и вербовщики есть, и те, кто занимается обработкой. Бабушка моя к таким как раз попала. Да и все, кто приезжал, тоже уже нормальными не были, они уверовали в то, что только духовник Василий знает, как надо жить, чтобы спасти душу и выжить в апокалипсис, – Лиза криво улыбнулась и снова потянулась к кружке. – Он ведь как говорил? Все, кто не со мной, сгинут в очистительном огне, а своих-то выведу, спасу.

– А мальчиков в монастыре оставляли? – спросила Тина, которой нужно было как-то перейти к деликатной теме о сексуальной эксплуатации, но она не могла решиться и произнести это.

– И мальчиков оставляли. Но они жили отдельно от девочек, мы даже на послушаниях не встречались, у них свое было. Только в свободные часы разрешалось играть вместе, а это с шести до семи вечера, и все. Потом молитва и отбой, как в лагере. Но при этом всегда присутствовал кто-то из взрослых, чаще мать София – чтобы «греха не вышло», как духовник говорил. А какой грех на уме у двенадцатилетних детей? В прятки играть? – Лиза вздохнула. – Они же сами в нас это подогревали то разговорами, то какими-то книжками. Знаете, что самое страшное в этом монастыре? Книги.

– Почему? – удивилась Тина.

– Потому что это не те книги, которые вы, например, в магазине можете купить. Это специальные книги, их духовнику Василию печатают в какой-то типографии, подпольно. Он сам составляет тексты, а потом их редактируют, чтобы читать можно было, да еще и картинки рисуют. Берешь в руки – книга красивая, красочная, бумага шелковистая, белая – ну, все так и кричит – читай меня. А начинаешь читать, и там такая грязь… – Лиза передернула плечами и скривилась: – Вроде бы такие праведники, о душе пекутся, да? А детям с малых лет рассказывают про то, что и взрослым знать не надо. Да еще с картинками… А потом мать София приходит вечером в келью, садится к кому-то на кровать и начинает выспрашивать, что мы прочитали да как это поняли, да что при этом испытывали… Фу, до сих пор не могу спокойно вспоминать. – Девушка обхватила себя руками, словно старалась унять дрожь во всем теле. – В общем, сексуальное образование мы там по полной программе получали, с двенадцати лет, но такое, что век не отмоешься… И вроде говорит она правильные слова, но при этом все с подтекстом, все с какими-то грязными намеками… и такими словами, как вообще с детьми нельзя разговаривать – разве что не матерщиной…

Лиза замолчала, глядя перед собой и нервно покусывая нижнюю губу. Тина испытала чувство неловкости за то, что ей приходится заставлять девушку заново переживать неприятные моменты из детства.

– Лиза… если вы не хотите больше говорить… – но та перебила:

– Нет, я должна рассказать. Я чувствую, что вы можете помочь кому-то, кто там остался, я должна быть с вами, должна дать вам все, что могу.

– Давайте тогда отвлечемся от… этого, – запнулась Тина, не сумев подобрать нужного слова. – Поговорим о том, как добираются до монастыря. Я слышала, что там вообще нет транспорта?

– Никакого, – с каким-то облегчением выдохнула Лиза, как будто обрадовавшись смене неприятной темы на более нейтральную. – Мы с бабушкой поездом до города N ехали, там в условленном месте ждала машина. Ехали долго, в крытом фургоне, потом ночевали в деревне… Небольшая деревня, несколько домов всего, и живут тоже последователи духовника. Утром нас на лодке через реку переплавляли – на моторке, знаете? Мне тогда было очень страшно, я все время за бабушку хваталась, боялась, что лодка перевернется и мы утонем. А она мне сказала: «Лиза, если Величайшему угодно, то и воды не надо, на суше сгинешь, не бойся ничего, посмотри вокруг лучше». А там, действительно, красота неописуемая… Я такое видела в магазине – знаете, есть картины из янтаря? Ну, когда на рисунке отдельные фрагменты выложены маленькими осколочками камня? – Тина кивнула. – Ну вот. Там так и было – река широкая, а по берегам деревья стоят желтые, осень же была… Кое-где уже листья облетели, а где-то еще нет, и вот это все такое красивое, аж дыхание перехватывает. И ели зеленые… Я смотрела-смотрела да и заплакала. Но не потому, что было по-прежнему страшно, нет. Появилось ощущение, что я еду в сказочное королевство. Только кто же знал, какая на самом деле там будет сказка…

Лиза встала и подошла к окну, снова обхватила себя за плечи и с опаской посмотрела вниз. По ее напряженной спине Тина видела, что девушка испытывает страх, но борется с ним, старается преодолеть, избавиться.

Постояв так пару минут, Лиза повернулась лицом, уронила руки вдоль тела:

– Помогает.

– Что помогает? – не поняла Тина.

– Это упражнение такое, – объяснила Лиза. – Психолог посоветовал. Когда чего-то боишься, пробуй потихоньку смотреть этому в лицо. Не резко, а постепенно, тогда страх с каждым разом будет все меньше и окончательно уйдет. Я боюсь высоты – это помимо моих прочих психологических отклонений, вот и стараюсь, когда выпадает случай, понемногу изживать. Помогает. Сегодня я боялась уже меньше, чем когда впервые вот к такому окну подошла.

– Вы давно с психологом работаете?

Лиза вернулась на диван, села, каким-то машинальным, словно заученным движением, расправила юбку на коленях:

– Да. Как раз с тех пор, как приехала сюда, в Москву. Мне Николай Петрович посоветовал, да я и сама понимала, что одна все это не вывезу. Вы же понимаете, каково это – с двенадцати лет жить в замкнутом пространстве даже без окон, иметь крайне ограниченный круг общения, из которого то и дело кто-то выпадал… И вдруг оказаться в большом шумном городе, где куча людей, где постоянно какие-то звуки, запахи… В городе N первое время я никуда не ходила – только в институт и домой, все. По дороге заходила в магазин, покупала еду… Мать Анастасия у меня забирала половину стипендии, на остальное я жила.

«Да там же копейки», – подумала Тина, совершенно не представляя, как можно выжить в городе на половину студенческой стипендии, когда вообще ниоткуда нет помощи.

– Чем же вы питались при таком минимальном количестве денег?

– Быстрорастворимой лапшой. Иногда покупала сухое молоко, его можно было разводить водой, хватало надолго, – Лиза произносила это спокойно, словно говорила не о себе. – Очень хотелось фруктов – в монастыре такое под запретом, только для гостей, и не дай бог хоть кусочек, хоть ягодку… Я нашла очень дешевый магазин, где в конце дня выкладывали уценку – знаете, яблоки с битыми бочками, подгнившие груши… это все стоило совсем недорого, я брала несколько штук, вырезала все испорченное. Иногда, если мать Анастасия была в хорошем настроении, она меня чем-то угощала – кашей или супом, если оставался. Но это всегда было так… унизительно, как будто я милостыню прошу…

– И что, в институте никто не видел, как вам тяжело? Я так понимаю, ваша бабушка тоже не помогала?

– Бабушка к тому времени умерла уже. Как раз после первой сессии. И вот тут на меня духовник насел – возвращайся, зачем тебе эта учеба, испортит тебя какой-нибудь ухарь в этом сатанинском городе… Я ведь должна была проводить в монастыре все каникулы и все длинные выходные, когда больше двух дней, такое условие духовник выдвинул, когда отпускал учиться, – объяснила Лиза. – Я приехала на каникулы после похорон бабушки, ну и началось… Он против меня всех моих монастырских подружек настроил, запретил общаться, разговаривать. Представляете, каково это – живем в келье вчетвером, а трое со мной вообще никак не общаются, даже не смотрят в мою сторону. Сама что-то скажу или спрошу – делают вид, что не слышат. Изоляция… Духовник надеялся, что я не выдержу. А я ведь полгода почти уже в городе прожила, посмотрела, какая бывает жизнь – вообще не похожая на нашу, и ничего, все без рогов ходят, и хвостов нет, и копыт. Нормальные люди, хоть девчонки носят джинсы, красятся, волосы стригут коротко. Я уже плохо представляла, как снова вернусь в монастырь, начнутся службы, повинности, молебны… Гости эти… женщины будут смотреть как на третий сорт, как на зверей в зоопарке… а мужчины оценивающе, как будто мясо на рынке выбирают…

Лиза умолкла, потянулась к чашке, но там было пусто, и Тина быстро встала, принесла чайник:

– Спасибо, – девушка сделала глоток. – В горле сохнет все время… Психолог говорит, что это невысказанная обида, а как невысказанная, я же вот вам рассказываю…

– В кабинете просто душно очень, – тихо сказала Тина, возвращаясь на диван. – Лиза… а вот вы сказали – постоянно кто-то выпадал из круга общения, это что значит?

– Разное. Кто-то отправлялся в дальний скит, мальчики большей частью на прииск.

В голове у Тины словно вспыхнула красная лампочка на слове «прииск». Выходило, что Геннадий не врал, а она сама оказалась права в том, что вербовщики туда тоже присматривают людей.

– А что за прииск?

– Мне всегда казалось, что это просто такое наказание, но для парней. Для девушек существует дальний скит, а для парней – прииск. За тяжелые провинности туда отправляют, накладывая жесткую повинность. Повинность за провинность… – усмехнулась Лиза невесело. – А какие особые провинности могли быть в монастыре? Но вот был случай, когда двух девчонок застали сидящими на лавке с парнями после отбоя. Ой, что было… На утренней молитве их впереди всех поставили, духовник долго распинался, какой тяжкий грех они совершили, как должны гореть в аду за свой проступок… Но даже не это самое отвратительное. Виновными назначили девчонок – духовник так и сказал, совратили невинных. Они даже не целовались, не в обнимку сидели – какое «совратили»? Девчонок отправили в дальний скит, больше никто их не видел, а парням ничего не было. Правда, один потом попался на краже, вот его услали на прииск.

– И никто никогда не говорил, где это? Хотя бы примерно?

Лиза задумалась на пару минут, наморщила лоб.

– Я слышала только, что по реке на лодке вверх от монастыря, а куда это – не представляю. Я ведь никогда не видела толком дорогу, по которой едут, нас всегда возили в фургоне, чтоб ни щели не было. Приезжаешь в назначенное место в городе N, садишься в фургон – и все, в следующий раз свет видишь уже у лодок в деревне. А уж по реке… Там не выбраться, если сбежать, все на это нацелено. Нам с детства внушали – нельзя уходить за территорию монастыря, вокруг лес, а в нем волки. И это, кстати, не выдумка. Я слышала, как один из мужчин-проводников, что возил продукты в дальний скит, рассказывал, что видел трех волков.

– И это действовало? Никто не пытался убежать?

– Нет, – покачала головой Лиза. – Мы ведь не понимали, что живем не так, как люди должны, нам же казалось, что все правильно – зачем бежать?

Тина согласно кивнула – при таком жестком воспитании и откровенном промыве мозгов наверняка никому и в голову не приходило, что существует другая жизнь, а значит, зачем куда-то бежать, для чего? У них тут свой рай.

Помолчав минуту, Лиза бросила взгляд на часы:

– Валентина… если вы не возражаете, мы можем продолжить разговор в другой день? У меня через час встреча с психологом, я не смогла перенести, а отменять не могу, мне нужна его помощь, – виноватым голосом спросила Лиза.

– Конечно! – Тина поднялась, чтобы проводить ее. – Спасибо, что уделили мне столько времени.

– Я не все еще рассказала… видите, как время пролетело… но я обязательно приеду, я теперь знаю куда.

– А давайте я вам телефон свой напишу, сможете позвонить, когда будет удобно? – предложила Тина, возвращаясь к столу и беря визитку.

– Спасибо, – Лиза сунула ее в карман сумочки. – Думаю, через пару дней, хорошо? Мне… – она замешкалась, и Тина догадалась, что хотела сказать девушка – ей теперь нужен перерыв, чтобы отойти от воспоминаний.

– Лиза, звоните, когда вам будет удобно, – повторила она. – Мне тоже нужно время, чтобы все систематизировать. Я так понимаю, что из монастыря никто не убегал, так что торопиться некуда, если уж за пять лет моя клиентка не сбежала.

– Ей просто некуда бежать. До свидания, Валентина, я найду дорогу сама, – Лиза выскользнула за дверь с такой поспешностью будто боялась, что Тина передумает и заставит ее задержаться.

Оставшись одна, Володина выключила диктофон, но переслушивать запись сразу не стала, решив, что сделает это позже, когда приедет Вовчик.

Снежана вот уже час маялась на скамейке у подъезда справа от того, в котором жила Сомова. Приехала она сюда рано, часов в семь, долго кружила по двору, делая вид, что разговаривает по телефону, а сама наблюдала за окнами квартиры. Там горел свет, и через тонкую занавеску был виден женский силуэт, снующий от плиты к столу.

«Бабуля – молодец, завтрак готовит», – думала Снежана, не успевшая позавтракать.

Теперь ей оставалось надеяться, что по дороге попадется какая-нибудь палатка с гамбургерами, иначе придется бегать голодной до окончания дня.

Расположившись так, чтобы видеть подъезд, она нацепила наушники и принялась копаться в телефоне, изредка поднимая голову и посматривая на подъездную дверь.

Инара Васильевна появилась около десяти, Снежана успела немного замерзнуть и теперь обрадовалась возможности подвигаться. Пожилая женщина в стареньком плаще, стоптанных ботинках и платке на седых волосах, прижав к боку потрепанную сумку, спешила куда-то. Снежана, следуя на расстоянии, которое в случае чего легко могла сократить, просто прибавив шаг, следовала за ней.

«Бабуля как бабуля, – думала она, рассматривая маячившую впереди спину. – Идет в супермаркет, до двенадцати скидки пенсионерам в одной торговой сети, вот она и торопится продуктов набрать. И хорошо, я тоже зайду, возьму что-то пожевать».

Но Инара Васильевна торопилась вовсе не в супермаркет, который миновала, даже не посмотрев. Еще минут пятнадцать они кружили по переулкам, поворачивали, шли прямо, опять поворачивали… Снежана мысленно строила маршрут, чтобы потом не блудить, если Инара окажется на улице одна и Калинкиной придется как-то скрывать свое присутствие.

Наконец Сомова остановилась у огораживавшего элитный жилой комплекс забора, вынула из кармана чип и приложила к воротам, те поехали в сторону, а Инара Васильевна вошла и, как показалось Снежане, приветливо кивнула охраннику.

«Однако… – удивилась Калинкина, пристраиваясь на высоком цементном основании забора. – И к кому же в такой дом пришла моя бабуля? И, видно, не впервые, раз чип имеется. Ладно, подождем. Только есть хочется – аж мутит, вот почему я не позавтракала? Папа же сказал…»

Она окинула взглядом местность, выискивая какое-то подобие магазинчика, но ничего не увидела. Зато за ее спиной, за забором, весь первый этаж дома занимали кофейни, булочные и даже мини-маркет. Разумеется, о том, чтобы попасть внутрь, речи не шло – элитный комплекс был надежно защищен от таких вот желающих.

Снежана, приметившая несколько камер наблюдения, сменила место, чтобы не попасть в объективы, – мало ли. Теперь она устроилась на лавке в скверике через дорогу, села так, чтобы видеть ворота, и подумала, что в этом дворе вполне может быть и еще один выход. Эту мысль стоило быстро проверить, чтобы не потерять Сомову, которая может выйти с другой стороны.

Снежана побежала вокруг жилого комплекса, опять надев наушники и делая вид, что просто бежит, и все, а сама исподтишка рассматривала двор за высокими металлическими «стрелами», из которых состоял забор. Ничего особенного – детские площадки, большая открытая веранда, скамейки, выложенные брусчаткой тротуары, аккуратные газоны, на которых уже не было травы, клумбы у подъездов с остатками отцветших шафранов. Чисто, красиво и как-то безжизненно, возможно, потому, что во дворе никого, кроме дворника и охранника на воротах, сейчас не было. Не было машин – скорее всего, парковка подземная, чтобы на нее можно было заехать и уже не думать о поисках места. Словом, обычный жилой комплекс, из тех, что сейчас возводятся в достаточных количествах. И никакого второго выхода или выезда Снежана не нашла, вернулась на скамейку, вытянула ноги и перевела дух. Очень хотелось пить, но сегодня, надеясь на, так сказать, ознакомительную прогулку, Снежана не прихватила даже термос, как делала всегда.

«Что-то мне не нравится, как началось, – думала она, недовольная собой и тем, как подготовилась к работе. – Надеялась на легкую прогулку, потому что клиент – бабуля? Забыла, что к любому заданию надо относиться серьезно? Или просто за неделю отпуска мозги перестали работать? Вот позорище будет, если я ее упущу…»

Она проторчала на скамейке до темноты, почти до половины двенадцатого, изредка совершая короткие прогулки вдоль забора или по скверику, но Инара Васильевна так и не вышла. Снежана снимала всех, кто выходит из ворот комплекса, на небольшую камеру, но могла поклясться, что Сомовой среди них не было.

«Может, ночевать осталась? Но у кого? И торчать тут смысла нет, ночь на дворе, а еще домой пилить. Надо бежать, а то метро закроют», – решила Калинкина, взяла рюкзак и понеслась к метро.

В вагоне, притулившись на сиденье, она вынула камеру, перемотала съемки и принялась всматриваться в выходивших и входивших в ворота людей. Никто из них даже отдаленно не напоминал Инару Васильевну.

«Значит, она не выходила, – решила Снежана, убирая камеру и вставая, чтобы выйти на своей станции. – И что делать? Завтра начать оттуда или посмотреть сперва по прописке?».

Она не любила, когда что-то шло не так, как ей хотелось, неудачи выбивали из колеи и заставляли сомневаться в собственных навыках. Удрученная неудачей, Снежана открыла ключом входную дверь и, сбросив кроссовки, на цыпочках прошмыгнула в свою комнату, чтобы не объяснять отцу причину недовольного выражения лица.

Всю ночь Тина просидела в кухне, разложив перед собой на столе большой лист бумаги и рисуя примерную схему устройства секты духовника Василия. К каждому блоку она писала пояснения, используя полученную от Лизы и Геннадия информацию. Счет выпитым чашкам кофе она потеряла часам к четырем, просто машинально сыпала в джезву порошок из банки, куда его с вечера заботливо намолол Добрыня, заливала водой и плюхала на конфорку, пару раз умудрившись не уследить и потом, чертыхаясь вполголоса, вытирать образовавшиеся коричневые лужи.

В моменты, когда в работе начинал пробиваться какой-то луч, Тина испытывала прилив адреналина и могла не спать сутками, анализируя, составляя схемы и придумывая подходы. Сегодня она попутно делала наброски в блокноте, куда заносила вопросы, которые нужно будет задать Лизе при следующей встрече, потому что в ходе составления схемы обнаружила существенные пробелы.

Например, гости. Кто эти загадочные люди, как именно попадают в монастырь, какая в этом смысловая нагрузка и выгода для духовника и его окружения.

Во-вторых, личность самого духовника – что о нем известно прихожанам, послушникам, гостям и потенциальным адептам, потому что наверняка это разная информация для каждой группы. Ну и неплохо бы понимать структуру, то, как устроена иерархия в секте, потому что не один Василий там заправляет, это точно. А отсюда уже можно будет думать, кто чем руководит, кто каким направлением деятельности секты заведует.

Дальше – деревня. Кто живет, много ли домов, есть ли какие-то особенно заметные места. Скорее всего, через деревню идет все снабжение монастыря – продуктами, необходимыми материалами. Те же гости ведь тоже попадают в монастырь при помощи переправы на лодках, значит, лодочники что-то должны с этого получать.

И последняя часть, приступать к которой Тине не хотелось особенно, – тема с девушками. Почему-то ведь духовник делает упор на девочек-подростков, которых старается оставить в монастыре. Зачем-то ему это нужно? И Лиза обмолвилась о приценивающихся взглядах гостей-мужчин – тоже ведь неспроста. И может быть, что гости-мужчины и гостьи-женщины преследуют разные цели, отправляясь в эти поездки. А если ее догадка верна, то где-то должны содержаться девушки, которых используют для сексуальных утех.

«Кстати, неплохо бы еще уточнить, сколько вообще мужчин присутствуют в монастыре постоянно». – Подумав, Тина дописала и этот вопрос к уже получившемуся списку.

За окном уже рассвело, и даже небо было хоть не таким ярким, как летом, но все-таки без единого облачка, что для осени уже редкость.

День обещал быть теплым и солнечным, Тина потянулась и подошла к окну, открыла его, впуская прохладный воздух в душную кухню, пропахшую запахом кофе.

«Сейчас бы собираться куда-нибудь в лес, погулять на поляне, побродить, подышать…» – с сожалением подумала она, опираясь на подоконник и глядя вниз, во двор, где уже начиналась повседневная жизнь.

На площадке для выгула собак носился с лаем джек-рассел из соседнего подъезда, его хозяин, молодой парнишка-студент, устроился на бревне и читал что-то, время от времени поглядывая на своего питомца, радостно бегавшего вокруг и пытавшегося запрыгнуть на бревно.

Из подъезда показалась женщина со сдвоенной коляской, которую она толкала перед собой, а за руку почти волокла мальчика с большим ранцем за спиной – явно первоклассника, не очень стремившегося в школу за знаниями. Им наперерез бежала девочка, тоже с ранцем, видимо, одноклассница, потому что мальчик сразу выдернул руку из материнской и побежал навстречу подружке, а его мать, обернувшись, помахала кому-то рукой, указывая на девочку, – скорее всего, молодые мамаши объединились, чтобы водить детей в школу по очереди.

Посреди двора опустошал урны в большой черный мешок дворник, метла и грабли валялись неподалеку, там же стояла тачка на двух колесах. Парковка была еще полна машин, но к девяти их уже почти не останется, владельцы разъедутся кто куда, а на площадке появятся мамы с колясками и маленькими детьми, которые не ходят в садики и школы. Все будут проживать очередной день из своей жизни, кажущейся им обычной.

«А мне опять придется копаться в чужих шизофренических бреднях», – с легкой усмешкой подумала Тина и направилась в ванную, так и не закрыв окно.

Она не чувствовала усталости или недосыпа, хоть и провела бессонную ночь в работе, такое состояние могло сохраняться несколько дней, а вот потом ее словно из розетки выключали – Тина падала и засыпала, проводя в кровати не меньше суток. Вовчик, конечно, ругался, но сделать ничего не мог – Тина в таком режиме работала всегда и менять ничего не хотела.

– Ну, тебе легче станет, если я буду лежать рядом с тобой в кровати и все равно не спать, а крутить в голове то, что могу сразу выкладывать на бумагу? – спрашивала она в ответ на его просьбы не сидеть ночами за работой.

– Но отдыхать-то надо! – возмущался муж.

– Сделаю – отдохну, – коротко отрезала Тина, и Вовчик отставал.

Он взял за правило после сложных дел непременно вывозить жену в дом отдыха, санаторий, просто куда-то на природу на несколько дней – в зависимости от времени года. Там, заперев в сейф мобильные телефоны, они совершенно отключались от внешнего мира, много гуляли, спали и абсолютно не говорили о делах. Это помогало обоим разгрузить нервную систему.

Кроме того, если в процессе работы приходилось много общаться с представителями культов, Тина непременно потом ходила к психологу, чтобы привести голову в порядок. Как и говорил Снежане Добрыня, даже такой опытный специалист, как Володина, не всегда мог самостоятельно выбросить все бредовые идеи, что насаждались разного рода гуру, духовниками, богами и прочими шарлатанами. Некоторые идеи на первый взгляд казались очень здравыми, ими можно было невольно увлечься, а именно так и происходит вербовка. Поэтому Тина обязательно работала с психологом, занимавшимся как раз жертвами сект.

Выйдя из душа, она обнаружила мужа склонившимся над листом и внимательно изучающим ее записи.

– Вот тут непонятно, – ткнул он в одну из стрелок, услышав, что Тина стоит рядом.

– Тут пока и мне самой непонятно, хотя я почти уверена, что направление верное, – бросив взгляд на стрелку, сказала Тина. – Садыков сказал, что есть информация о сексуальной эксплуатации девушек, но пока у меня нет подтверждений. Очень надеюсь на Лизу, но, как ты понимаешь, не совсем удобно ей такой вопрос в лоб задавать. Жду, когда сама на эту тему выйдет.

– Времени не так много.

– Понимаю. Но, с другой стороны, если Мирослава в монастыре, то хотя бы понятно, чем она там может заниматься. Я вот еще что подумала – она ведь тоже, как Лиза, вполне может учиться где-то. Что, если нам попробовать запросы сделать в вузы города N?

– Почему именно город N? – не понял Добрыня.

– Лиза сказала, что учиться разрешали тем, чьи родственники могли заплатить. А поступать можно было только в городе N, на определенные специальности, их не так много, можно у Лизы же и уточнить весь список. А потом проверить те институты, где есть такие специальности.

– И вот тут мы возвращаемся к первому пункту твоей речи, дорогая, – открыв холодильник, сказал Добрыня. – Учились те, чьи родные платили. Сама говоришь, что Лариса Ифантьева и ее мать выглядят как форменные нищенки – чем им оплачивать учебы Мирославы?

– Они могли пообещать квартиры, – не сдавалась Тина. – И не только пообещать, но и уже дарственные составить. Надо и это у нотариусов проверить.

– У нас что, новые сотрудники появились? Как ты собираешься все это успеть вдвоем?

– Втроем. Кстати, Снежана не звонила?

– Пока нет. Ну, какие планы на день? – поинтересовался муж, брякая на плиту сковороду.

– Завтрак, кофе. Потом я в офис, а ты к нотариусам. – Тина сбросила с волос полотенце, потрясла головой.

– Хорошенькое дельце! – возмутился Вовчик, разбивая яйца для омлета в большую миску. – Она, значит, в офис, а я опять мотайся.

– Погода хорошая, погуляешь, – рассмеялась она. – А я надеюсь, что Лиза позвонит. Заодно составлю список институтов и попробую туда запросы отправить.

– Я так понял, сегодня у нас день из разряда «мимо кассы», – пробурчал муж, выливая смесь в сковороду.

– Отрицательный результат, как ты знаешь, тоже результат.

– В том случае, когда есть польза от этого отрицательного результата. Сегодня, я уверен, будет просто пустая беготня. Что нам даст информация об отсутствии Мирославы Ифантьевой в списке студентов какого-нибудь института?

– То, что она не покидает монастырь. Но было бы лучше, если бы она все-таки училась, тогда есть шанс найти ее в городе N. Там схема простая – девушка живет на квартире у кого-то из сектантов, наверняка Лиза может подсказать, у кого. Дальше – дело техники.

Кущин закатил глаза, давая Тине понять, что категорически не согласен с ее выводами, но вслух ничего не сказал, молча дожарил омлет, выложил порцию на тарелку и поставил перед женой, а свою накрыл крышкой и оставил на плите, направившись в душ.

– А вас тут человек с утра дожидается, – после приветствия сообщил охранник бизнес-центра, когда Тина, приложив к сканеру пропуск, проскользнула мимо турникета.

– Какой человек? – не сразу поняла она и оглянулась.

Возле большого окна стоял Сергей, прижимая локтем какой-то сверток в черном пакете. Заметив Тину, он направился к турникету:

– Доброе утро, Валентина. Я, простите, не успелвчера, провозились с машиной до ночи…

– Здравствуйте, Сергей. Давайте поднимемся в офис, я с вами хотела поговорить.

В глазах Сергея промелькнула надежда:

– Что-то удалось найти?

– Сейчас все обсудим, – уклонилась Тина. – Пропустите, пожалуйста, – обратилась она к охраннику, и тот нажал под своим столом кнопку.

В лифте Сергей снова спросил:

– Так что – вы узнали что-нибудь?

– Сергей, мы с вами в прошлый раз не обговорили очень важный момент.

– Если вы про деньги…

– Нет, я не про деньги. Я про другое… Постарайтесь меня выслушать, обдумать и понять правильно, хорошо? Так будет легче и вам и мне.

– Совсем вы меня запугали и запутали, Валентина, – пробормотал Сергей, выходя вслед за ней на площадку и направляясь к офису. – Я почти до утра читал эту тетрадку, пытался вникнуть, думал – если пойму, может, станет легче…

– Не надо вам это читать, – Тина впустила его в открытую дверь кабинета. – Присаживайтесь, я сейчас чаю сделаю.

– Нет, чаю не надо, спасибо, – отказался Сергей, устраиваясь на диване и аккуратно открывая пакет. – Вот… я, признаться, мало что там понял, может, у вас лучше получится. – Он вынул тетрадь и положил рядом с собой.

Тина, сбросив на вешалку куртку, выложила из рюкзака телефон и блокнот и села в кресло так, чтобы видеть лицо Сергея.

– Я вот о чем хотела с вами поговорить, Сергей. Похоже, вы правы и ваша жена и теща действительно попали в секту. С тещей я еще не общалась, но жена ваша производит впечатление человека, полностью переставшего контролировать свою жизнь. Она делает то, что ей велят в секте, – так всегда проще. Ей не нужно нести ответственность за себя, за дочь, она живет чужим умом, и ей это нравится. Но дело в другом. Мы работаем по Мирославе, и нам нужна помощь всех, кого она любила и кому доверяла до того, как оказаться в секте.

– Не понимаю… – нахмурился Сергей. – Вы ведь ищете тех, кто попал в секты, и возвращаете их к нормальной жизни, верно?

– Верно. Но мы не можем сделать того, что под силу только ближайшему окружению. Мы для нее чужие люди, она будет воспринимать нас как врагов, потому что мы будем лишать ее иллюзий по поводу ее нынешней жизни. Ей нужна будет опора, девочка должна знать, что рядом есть тот, кому она может доверять. Доверять мне она не будет – я разрушу ее привычный уклад. А вот вы, ее близкие, подруги, – вы можете дать ей понять, что поддержите, что будете любить ее любой.

– Любой? – повторил Сергей. – Что это значит?

– Только то, что за пять лет в секте она очень сильно изменилась. И вы увидите уже не ту маленькую девочку, которую знали, а совершенно другого, незнакомого вам человека. Это сложно понять, а принять – еще сложнее. Но если вы хотите вытащить дочь, вам придется работать вместе с нами. И есть еще кое-что. – Тина вздохнула – она очень не любила эту часть разговоров, но без этого обойтись было невозможно. – Может случиться так, что никакие наши усилия не убедят Мирославу в том, что ей нужно остаться с вами. Она выберет секту и вернется. И вам нужно сразу решить, что в этом случае вы должны будете принять ее выбор. Она сейчас взрослая, может принимать решения сама. И даже если ее выбор кажется вам неправильным, вы должны его принять.

– Да я… я сам этот монастырь найду и по бревну раскатаю! – Кулаки Сергея сжались, лицо побелело. – Я не отдам дочь этим бесноватым!

Тина помолчала, глядя на него в упор, и, когда заметила разжавшиеся кулаки, произнесла:

– Все? Пар вышел? А теперь давайте конструктивно. Бывает, что человека просто нельзя вывести из культа. Он так чувствует, он не хочет иной жизни. И у нас не остается никакого выбора, кроме как принять и уважать его решение, сделав при этом акцент на любви. На том, что мы все равно его любим, понимаете? И что наша дверь для него открыта всегда – в любом случае, при любом образе жизни. Я знаю, что сейчас это кажется вам невозможным, чудовищным, неправильным. Но когда вы все это обдумаете, то поймете, что я имею в виду. А вот это «по бревну раскатаю… не отдам…» оставьте при себе. Ну раскатаете – и что? Это вернет вам дочь? Нет. Это зато даст новый сильный козырь в руки тем, кто ее запутал. Они будут внушать ей, что вы чудовище, что вы хотите уничтожить все, что ей дорого, что вы будете ее удерживать силой, – кому лучше? Она начнет вас бояться. Страх кому-то помог? Уверяю вас, что нет.

Сергей опустил голову и долго смотрел на носки своих поношенных кроссовок. Тина понимала, о чем он молчит – об этом молчали практически все клиенты. Приходя в агентство, они все надеялись на то, что детективы сделают всю работу за них – найдут, вернут, объяснят, а они получат в итоге того же самого человека, что был до ухода в культ. Но это никогда так не работало. Психологическое образование, полученное Тиной заочно, позволяло ей понять, почему так происходит, и она всегда пыталась донести это и до родственников жертв.

Почти в каждом культе на втором месте после мантры «мы – не секта», подкрепленной разными примерами, стояла другая – «твои родные будут тебя отговаривать, но это происходит лишь потому, что они не хотят, чтобы ты был счастлив и развивался как личность». И вот эта вторая мантра зачастую была куда сильнее первой. Родные превращались во врагов, и все, что они потом говорили, предпринимали и делали, воспринималось в штыки, как попытка посягнуть на свободу и право быть самостоятельной личностью. И выходило, что люди в культе правы, они заранее знали, что так будет.

Разрушать эти установки всегда было сложно. Как убедить дочь, что мать любит ее по-прежнему, если мать была категорически против, чтобы она общалась с теми, кто показался ей интересными людьми, близкими по духу? Как объяснить жене, что муж пытался закрывать ее дома из благих намерений, а не потому, что был против ее развития и самосовершенствования? Или что он запрещал ей брать кредиты «на храм, церквушку, молельный домик» и прочее, потому что любит и пытается уберечь от проблем?

А ведь это не что иное, как срабатывание социальных стереотипов. С детства человек приучается соблюдать какие-то общепринятые правила – здороваться, уважать старших, быть в коллективе, поступать, как все. И когда на собрании звучит фраза «нашей маленькой церкви необходимо обновить крышу», а люди, с которыми ты только что вместе пел песни или обсуждал что-то, лезут в кошельки и выкладывают деньги, ты не можешь поступить по-другому, у тебя срабатывает этот самый социальный стереотип – ты должен поступить так же.

Тина понимала, что зачастую работа именно с родственниками составляет половину успеха. Но они должны хотеть работать, хотеть принимать результат – а это сложно, потому что результат, как она сказала Сергею, гарантировать не мог никто.

– Вы поймите, Сергей, – снова начала она мягко. – Вы не сможете сделать взрослую девушку удобной для себя или такой, какой вы ее хотите видеть. Она уже сформировалась, у нее есть свои мысли – даже если вам они не нравятся. И у нее есть право искалечить свою жизнь, если она так решит.

– Валентина, вам не страшно такое говорить?

– Страшно. Но, к сожалению, от моего страха тоже ничего не поменяется. И нам с вами остается только надеяться на благоприятный исход, однако быть готовыми и к негативному тоже.

Сергей опять помолчал, глядя на носки кроссовок, а потом вздохнул:

– Не так я себе это представлял, конечно… Но вам виднее, наверное… А вы видели тех, кто… не вернулся?

Тина знала, что он задаст этот вопрос – его задавали все.

– Да. У меня был такой случай, и это оказалась сестра моей лучшей подруги. Я знала эту девочку с рождения. Из секты я ее вытащила, но жить она стала совсем не так, как хотела сестра. Она ушла из дома и обосновалась в другом городе, стала волонтером, занимается арт-терапией с бывшими наркоманами. Моя подруга тоже, как вы, не могла этого принять, но, поработав с психологом, поняла, что лучше живая сестра в другом городе, чем могила на местном кладбище или возвращение в культ. Возможно, и Мирослава не захочет жить по вашим правилам.

– Значит, будет жить по своим, – решительно произнес Сергей. – Главное, чтобы не вернулась туда.

– Вы меня не услышали, Сергей? Она может захотеть вернуться, и вам придется ее отпустить.

По его глазам Тина видела, что он не согласен, он не может принять эту мысль, не хочет. Но она знала, что ему просто нужно время.

– Вы, в общем, почитайте тетрадь, вдруг пригодится, – глуховато сказал Сергей, вставая с дивана. – А я пойду, обещал напарнику помочь. Когда мне позвонить?

– Я позвоню сама, как будет чуть больше информации. И еще… прошу вас пока не подходить больше ни к жене, ни к теще, хорошо? Не надо их раздражать.

Она не стала рассказывать о задержании Ларисы, рассудив, что такая информация Сергею ни к чему – там и ночлежка, и чужие судимые мужчины, зачем ему думать о том, как его не пустили на порог его собственной квартиры, в которой охотно привечают кого угодно.

Он попрощался и ушел, а Тина, взяв с дивана тетрадь, развернула кресло к окну, села и открыла ее. На первой странице была нарисованная простым карандашом картинка – лес, большая поляна, а на ней бревенчатый дом, перед которым в хороводе застыли несколько женских фигур в длинных платьях и повязанных концами назад косынках. Над крышей дома в облаках проглядывало мужское лицо, окруженное лучами, как солнце. Мужчина улыбался доброй, открытой улыбкой, глядя на танцующих девушек.

Работа показалась Тине очень талантливой – все выглядело настолько живым, даже не верилось, что это просто карандашный рисунок. Перевернув страницу, Володина обнаружила округлый, аккуратный девичий почерк.

«Сестра моя, рада, что ты теперь с нами», – гласил заголовок.

Далее покатился довольно связный монолог от имени девушки Анны, очень страдавшей в своей обычной жизни и обретшей счастье в монастыре духовника Василия. Текст изобиловал упоминаниями «грехов», к которым Анна причисляла буквально все, что обычно составляет жизнь девочки-подростка, – косметика, интернет, яркая одежда, модные украшения, концерты, прогулки с мальчиками, дискотеки, книги, прославляющие не бога, а мирскую жизнь, музыка. Особый упор делался на необходимости сохранения «чистоты и девственности», что можно было сделать, только отказавшись от жизни в городе и перебравшись под покровительство Величайшего в лице духовника Василия.

«Сомневаешься в правильности мыслей? – Иди к духовнику. Одолели соблазны? – Покайся духовнику. Твое тело просит утех? – Покайся духовнику. Согрешила? – Прими наказание от духовника» – и все в таком роде. Обещанная в самом начале тетради райская жизнь начинала казаться сводом тюремных запретов, исполнять которые нужно не раздумывая, потому что только духовник «знает, как правильно».

Дойдя до середины тетради, Тина почувствовала, что у нее чешутся руки от желания взять эту явно не существующую, но так старательно и талантливо выдуманную Анну за плечи и трясти до тех пор, пока из ее головы не вывалится весь этот тюремно-церковный бред. Просмотрев пару цитат якобы из Библии, Тина поняла, что автор тетради просто извратил все, что написано в книге на самом деле. Библию она изучала, без знания основ традиционных верований сложно работать с псевдокультами. И приводимые в тетради цитаты ничего общего с первоисточником, конечно, не имели. Собственно, о чем-то подобном говорил и побывавший на собраниях Геннадий.

Это Тину немного порадовало – значит, она оказалась права, и к религии, как таковой, духовник Василий отношения не имеет, весь этот словесный бред – просто маскировка каких-то иных намерений. И эта нездоровая фиксация на девственности тоже настораживала, говоря в пользу возможности сексуальной эксплуатации.

– Н-да, смесь гремучая – религия и секс, – пробормотала Тина, откладывая тетрадь. – Но резон есть. В монастырь везут девочек как раз в том возрасте, когда у них идет перестройка организма и психики, вот тут бери и дуй им в уши все, что хочешь. А в изоляции от мира, от нормального общения, зато с соблюдением обрядов и послушаний эти семена падают в хорошо удобренную почву. Ладно, с этим более-менее понятно. Интересно, кто автор этой тетради и как она попадает в руки девочек.

У нее была мысль, что подобная тетрадь существует не в единственном экземпляре, но их все-таки не так много, судя по истрепанным страницам и обложке той, что лежала сейчас рядом.

– Наверное, есть какой-то смысл в том, что это именно рукописная тетрадь, а не книга, – бормотала Тина, глядя в окно на запруженное машинами Садовое кольцо. – Лиза говорила, что книги тоже есть, печатные. Но именно рукописный текст, видимо, призван сделать тетрадь чем-то личным, вроде как в руки попал чей-то дневник. Кстати, нельзя исключать, что это и на самом деле дневник, хотя маловероятно – очень уж сложный текст для девичьего дневника. Надо у Лизы тоже об этом спросить.

Снежана снова сидела на скамейке во дворе Инары Васильевны, но сегодня никто не узнал бы в ней ту девушку, что крутилась здесь вчера. На Калинкиной был парик с дредами, темные очки-консервы, расписанная вручную какими-то фразами и одиночными словами на английском и французском джинсовка, под нее на бедра повязана красно-черная клетчатая рубашка, а на ногах – легинсы и высокие берцы почти до колена, выглядевшие так, словно мыты были последний раз в день покупки. Чтобы довести сапоги до такого состояния, Снежана с утра пораньше отправилась на соседнюю улицу, где рабочие рыли котлован, и как следует погуляла там по грязи.

Как и Тине Володиной при первой встрече, она объяснила удивленно уставившемуся на нее в прихожей отцу:

– Ну, папусик… да, знаю, грязная обувь – признак свинства, но это как раз то, что запомнят все, кто меня увидит. А вот моську мою никто даже не опознает потом – сниму я очки или нет.

Она чмокнула его в щеку и выскочила за дверь, на ходу крикнув:

– Вернусь поздно!

И вот она опять заняла место на скамейке, бросая взгляды на светившееся окно в квартире Сомовой, опять видела, как та снует по кухне, готовя завтрак. Снежана тоже подготовилась – в рюкзаке, небрежно кинутом на скамейку, лежал термос с кофе и бутылка воды, а также два больших гамбургера, купленных в булочной возле дома. Мысль о том, что не придется, как вчера, слушать симфонию, исполняемую пустым желудком, очень успокаивала, и Снежана, вставив сегодня небольшие наушники вместо вчерашних огромных, включила в телефоне плейлист с инструментальной музыкой. Ей всегда было важно на работе не отвлекаться на текст в наушниках, потому музыку она предпочитала именно такую.

Примерно через час из подъезда показалась Инара Васильевна с большой хозяйственной сумкой на колесах, которую волочила за собой.

«Ну, похоже, сегодня мы идем-таки в супермаркет, – скептически усмехнулась про себя Калинкина, нехотя поднимаясь со скамьи. – Ну конечно, сегодня-то мне туда не надо, я ж с собой все прихватила, чего б и не погулять среди продуктовых полок».

Сомова действительно направилась в супермаркет, мимо которого прошла вчера. Снежана следовала за ней на расстоянии в несколько метров, стараясь не выпустить из вида. Сумка-тележка облегчала процесс, потому что гремела колесами по брусчатке, и не услышать этот грохот было невозможно.

В магазине Инара Васильевна неспешно шла сперва по ряду, где продавались крупы, рассматривая ценники и бросая в каталку те, что подешевле, затем завернула к полкам с макаронами, взяв там с самой нижней трехкилограммовый мешок с рожками самого низкого качества. В мясном отделе, поколебавшись, добавила две упаковки суповых наборов – куриных, где одни кости и кожа.

«Кого она всем этим собирается кормить? – думала Снежана, незаметно нажимая кнопку камеры, укрепленной под распахнутой курткой на специальной портупее-держателе. – Такое дворовым собакам покупают обычно».

К кассам одни подошли одновременно, Снежана встала так, чтобы Сомова ее не видела, рассчиталась за пакетик барбарисок и, бросив его в рюкзак, вышла из магазина, встала под деревом неподалеку, наблюдая за выходом.

Инара Васильевна появилась минут через пять, волоча за собой набитую тележку, и направилась, похоже, по вчерашнему маршруту.

«Неужели кормит чьих-то собак в элитном жилом комплексе? – с удивлением думала Калинкина, незаметно следуя за ней. – Владельцы, поди, куда-то в отпуск рванули, а собак некуда деть, вот и наняли бабулю. А та животных травит всякой дешевкой».

Но примерно через квартал Сомова повернула в арку, и Снежане пришлось замедлить шаг, чтобы не оказаться к ней слишком близко. Прислушавшись, она ждала, когда шаги Сомовой стихнут в гулкой арке, потом вошла туда и быстро преодолела метров пять, оказавшись во дворе, образованном двумя хрущевками. Инара Васильевна уже подходила к подъезду одной из них и вынимала из кармана ключи.

– А это еще к кому ты? – пробормотала Снежана, прикидывая, как поступить – рвануть следом, сделав вид, что ей туда же, или дождаться, пока войдет, и потом подобрать код домофона – это было несложно, Добрыня научил ее нехитрому приему сразу, попутно удивившись, что она не знала этого, будучи опером.

Поколебавшись пару секунд, Снежана приняла решение действовать по второму варианту, рассудив, что не потеряет Сомову, подбирая код, – с тяжелой тележкой пешком она будет подниматься долго.

Так и случилось. Едва Снежана вошла в подъезд, как услышала стук колес по ступенькам – значит, Инара Васильевна еще не добралась до нужного этажа. Калинкина двинулась вверх, стараясь шагать как можно тише, чтобы не привлечь внимания к своей персоне. Где-то выше открылась дверь, но стук колес о ступеньки не прекратился, значит, Сомова шла выше.

– Явилась?! – раздался наверху женский голос, и Снежана, на всякий случай поднявшись еще на пролет, прижалась к стене. – Что же ты за тварь, Инарка? Дочь в тюрьме, а она…

– Ты что несешь-то? – возмущенно ответила Инара Васильевна. – В какой тюрьме еще?

– А, ты ж даже этого не знаешь! Запутала девку, мозги ей задурила, внучку родную спровадила, куда Макар телят не гонял, и спишь спокойно?

– Тебе, смотрю, Зойка, своих дел не хватает? Ну так приглядывай лучше за дочкой своей, а особенно за внучкой, – постным голосом заявила Инара Васильевна. – А то, неровен час, случится что… Величайший-то все видит, все слышит, и слова твои в том числе… А за родительские грехи всегда дети рассчитываются. Под машину там попадет или какой псих в подворотне по голове огреет – намучаешься потом с дурочкой-то.

– Ах ты… – послышалась возня, глухой удар, еще один.

Снежана растерялась, не зная, как реагировать – вмешаться, разнять драку или не светиться лишний раз. Пока она об этом думала, женщины, обменявшись ударами, видимо, разошлись, потому что хлопнула входная дверь, за ней другая, и стало совсем тихо. Калинкина на цыпочках поднялась на этаж и попыталась понять, за какой дверью скрылась Инара Васильевна.

Выбор пал на добротную, но исцарапанную, и Снежана, приблизившись, прижала ухо к полотну.

Там грохнула тележка, потом раздался голос Инары Васильевны:

– Лариса! Лариса, ты дома? Я продукты привезла для постояльца. Да где ты?

Шаги заглохли в глубине квартиры, и Снежана поняла, что пора сматываться – очевидно, хозяйки по имени Лариса дома не было, и сейчас Сомова выйдет и обнаружит перед дверью любопытную особу, которая не будет знать, что ответить на резонные вопросы.

Снежана спустилась на первый этаж, вышла из подъезда и притулилась на заборчик, сделав вид, что копается в телефоне. Минут через пятнадцать дверь подъезда открылась и появилась Инара Васильевна с пустой тележкой. Лицо ее было озабоченным, она вынула из кармана телефон и начала кому-то звонить.

Снежана превратилась в слух, стараясь разобрать слова, но Инара Васильевна в возбуждении говорила довольно громко и отчетливо:

– Антон? Антон, у меня проблема. Лариска пропала. Да, я у подъезда стою, принесла продукты для нового квартиранта, а ни его, ни ее. И непохоже, чтобы вообще в квартире кто-то был вчера. Да соседка еще… Лопотала что-то про Лариску – мол, в тюрьме она. Да откуда я знаю?! Я тебе звоню – решай проблему. Ладно – Лариска, но жилец-то куда делся? Не знаю я, за что ее могли забрать! Она с собрания ушла с жильцом, на том и расстались. Антон, я сказала, разбирайся! Да, все. Вечером позвоню, на собрание не приду сегодня.

Снежану очень поразил контраст между внешним видом Инары Васильевны и тоном, которым велся диалог с неизвестным Антоном. Складывалось впечатление, что говорит Инара Васильевна с подчиненным, отдавая приказания, и это никак не вязалось с образом почти нищей пожилой женщины, покупавшей только что самые дешевые продукты в супермаркете.

«Что происходит, а? – думала Калинкина, провожая взглядом фигуру в стареньком плаще. – Не может быть, чтобы простая сектантка так разговаривала с кем-то, кто может решать вопросы с властями, например. А этот Антон, судя по контексту, явно может и решает. Ну и кто такая наша бабуля?»

Она машинально шла за Инарой Васильевной, стараясь держаться на расстоянии. Когда до дома Сомовой оставалось совсем немного, возле тротуара затормозил черный «Порше», и Калинкина притормозила, скинула с плеча рюкзак, начала копаться в нем, искоса наблюдая за происходящим. Из машины вышел высокий, широкоплечий, крепкий мужчина в черной рубахе и черных брюках, почтительно открыл переднюю дверь и усадил Инару Васильевну, а ее сумку-тележку убрал в багажник, вернулся за руль, и через секунду машина рванула с места, очень быстро скрывшись за поворотом.

– Ну, зашибись! – протянула Снежана. – Хорошо еще, что номер запомнила.

Она вынула из рюкзака блокнот и записала номер и марку машины. Похоже, на сегодня ее работа закончена – кто знает, куда уехала странная бабуля и вернется ли домой. Зато можно поехать в офис и рассказать о наблюдениях двух дней Тине и Вовчику, а заодно и пробить машину и ее владельца – вдруг это и есть загадочный решала Антон.

Вовчик вышел от нотариуса недовольный. Тинина затея сразу казалась ему провальной, искать завещание было пустой тратой времени, в чем он и убедился.

«Два часа псу под хвост», – недовольно подумал Кущин, садясь за руль.

Укрепленный на держателе телефон моргнул экраном, Вовчик бросил взгляд – пришло сообщение от Калинкиной, она спрашивала, в офисе ли он.

Кущин набрал номер и включил громкую связь:

– Снежка, привет. Ты где?

– В офис еду. А ты там?

– Нет, я у нотариуса, буду через час, не раньше.

– Ну, я подожду где-нибудь.

– А чего ждать? Тинка в офисе, там и подожди. Есть что?

– Даже не знаю. Бабка странная – караул. В общем, приедешь – расскажу.

Сбросив звонок, Кущин выехал с парковки и направился в центр, потом передумал и свернул в переулок, по которому добрался до местного отделения полиции, откуда забирал Тину.

Сидя в машине, набрал номер Ивана и, когда тот ответил, спросил:

– Ты, случайно, не на работе?

– Случайно на работе. А что?

– Есть просьба.

– Не сомневался даже, – захохотал Иван. – Ну, говори.

– Ты можешь мне показать фотографию, которую я тебя просил в вещах Ларисы Ифантьевой поискать?

– Это где мужик с заточкой? Могу. Только мне надо уехать на часок, давай позже.

– А я во дворе у вас.

– Хитрый ты, Вова, – снова хохотнул Иван. – Ну, заходи, сейчас спущусь.

Вовчик запер машину и неторопливо направился в отделение. Иван уже вышел в дежурку, что-то сказал сидевшему там старшему лейтенанту, и тот кивнул Кущину:

– Проходите.

Миновав турникет, Вовчик протянул Ивану руку для приветствия:

– Я долго не задержу, мне бы глянуть.

– Думаешь, постановочная? – шагая чуть впереди Вовчика по длинному коридору, спросил Иван.

– Все может быть. Используют для устрашения, кто там разбираться будет?

– Слушай, странная баба какая-то эта Ифантьева. Пока ждали машину, она все в «обезьяннике» какие-то молитвы бормотала. Я начал прислушиваться – а там бред сумасшедшего. У меня бабушка верующая была, я с детства наслушался, так вот – ничего общего с молитвами эта чушь не имела. Спросил – мол, кому молитесь, а она: «Тебе, грешнику в погонах, не постичь всей мудрости, что дает Величайший». – Иван на ходу хлопнул себя по лбу ладонью. – Отступился я, короче, – как с психической разговаривать? – Отперев небольшую комнатку, он впустил Вовчика и подмигнул: – Как чувствовал, не отдал фотку, когда Ифантьеву в СИЗО забирали.

– Нагорит, – заметил Кущин, но Иван, отмахнувшись, открыл сейф.

– Ой, думаешь, кто-то будет слушать эту ненормальную? Может, сама потеряла где-то. Вот, держи, – он протянул помятую фотографию Вовчику, и тот, глянув, сказал:

– Ну, на первый взгляд все вполне… хотя… с этими сектантами никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

– А ты точно уверен, что они сектанты?

– Практически на все сто. Ты бы все-таки участкового взбодрил, пусть за квартирой посмотрит – мало ли кто и когда туда явится, пока нет хозяйки. Да и вообще… На сигналы граждан реагировать надо.

Иван махнул рукой:

– Ну ты ж работал «на земле», сам знаешь, как это – когда соседи друг на друга кляузы строчат. А участковому каждый раз идти и разбираться?

– Так он зачем туда поставлен-то? Бывших сидельцев пересчитывать? Ну так у него регулярно на участке новые появляются, квартируют и пропадают, а он не чешется. Не хочешь узнать, не получает ли участковый где-то вторую зарплату, а? Чтобы глаза закрывал?

Иван, растерянно глянув на Добрыню, почесал затылок:

– Слушай… а ведь ты прав, надо потрясти Ларкина. Спасибо, Добрыня, за совет.

– Да не за что, пользуйся, – усмехнулся Вовчик, убирая фотографию в карман. – Только если вдруг что накопаешь, уж не сочти за труд, ага? – Он подмигнул, и Иван, покачав головой, сказал:

– Вот ты въедливый, однако… Позвоню, чего не позвонить, оно ж не трудно. Все, Добрыня, мне пора ехать, и так задержался.

– Спасибо еще раз, Ваня. – Вовчик пожал протянутую руку и быстрым шагом вышел из кабинета.

В машине он вынул фотографию из кармана и начал вглядываться в каждую деталь снимка.

– Нет, так не пойдет… надо увеличивать и смотреть каждый фрагмент отдельно. А лучше спецов, конечно, зарядить… Ладно, сейчас Тинке покажу, потом позвоню Кошелеву, пусть поможет.

В офисе Кущина ждали. По недовольному лицу жены он сразу понял, что появились какие-то проблемы, а по напряженной позе сидевшей на самом краю стула Калинкиной – что проблемы эти, скорее всего, организовала именно она.

– Ну и чего хмурые такие? В кои-то веки погода не осенняя, а вы как уксуса похлебали, – попытался пошутить Вовчик, но Тина шутку не приняла:

– А если не паясничать? Не на арене же.

– Понял, принял, умолк, – сделав рукой движение, словно застегивал «молнию» на губах, сказал Вовчик и уселся за стол.

Тина прошлась по кабинету, остановилась возле окна и посмотрела вниз.

– Интересная складывается картинка, – проговорила она, не оборачиваясь. – Сперва Сомова заходит в один из подъездов закрытого жилищного комплекса и не выходит оттуда, потом утром как ни в чем не бывало материализуется в собственной квартире. Идет навещать квартиру дочери, обнаруживает ее отсутствие и не просит, а – внимание! – требует помощи у какого-то Антона. Даже не помощи, а немедленного исполнения каких-то обязанностей. И буквально через пятнадцать минут садится в «Порше», зарегистрированный на некоего Коновалова Максима Никитича, восьмидесятого года рождения, дважды судимого.

– Ну и в чем тут противоречие? – не понял Кущин.

– Я даже не говорю о том, что дважды судимому Коновалову такую машину просто негде и не на что взять. Я о том, что вот лежит фото этого Коновалова из базы, и на нем вовсе не тот, кого описала Снежана.

– Этих Коноваловых в того бугая штук пять надо, – буркнула Калинкина. – Но я номер перепутать не могла, да и на снимках должен быть, я успела пару раз кнопку камеры нажать, давайте в комп сбросим, глянем.

Тина резко развернулась и уставилась на Снежану:

– И ты молчала все это время, пока я тут с фотографиями и базами колотилась?! У тебя совесть есть вообще, а?

– Да я… что-то… – забормотала Снежана, снимая куртку и высвобождая камеру из ячейки портупеи. – Вылетело из головы…

Она протянула Тине карту памяти, и Володина села за стол.

– В последних файлах, – подсказала Снежана виноватым тоном. – Ну честно – совсем вылетело… Я же, когда машина тормознула, сделала вид, что в рюкзаке копаюсь, мне надо было посмотреть, что будет. Ну а на кнопку нажала пару раз чисто машинально, даже не подумала, что номер хорошо виден будет, я его запомнила.

– Вот. – Тина максимально увеличила снимок. – Ты все верно запомнила, номер совпадает. В принципе, могли оформить машину просто на документы этого Коновалова, дали ему пять тысяч…

– …или не дали, – буркнул Добрыня, поворачивая к себе монитор. – Ну-ка, покажите мне красавца.

– Тебе какого, у нас два. – Тина открыла два снимка в разных окнах, и Вовчик аж крякнул:

– Да ну, на фиг… Быть этого не может! – Он полез в карман и положил перед Тиной и склонившейся через ее плечо Снежаной фотографию, которую забрал в отделении полиции.

– Погоди… – нахмурилась Володина, рассматривая снимок. – Это что же – та фотография, которой Лариса Ифантьева запугивала нашего Гену?

– Да. Хорошо всюду иметь приятелей.

– Особенно тех, что не прочь немного закон нарушить, да?

– Ой, Тинка, перестань! Думаешь, Ифантьевой будет до поиска фотографии, когда она в «пятнашку» отыграет? – отмахнулся Кущин. – Я вот уверен, что нет. Давай лучше о догадках поговорим.

– Что о них говорить? – Тина кинула снимок на стол. – Коновалов Максим Никитич собственной персоной. Машинку на паспорт оформили, счастливого владельца быстро убрали, и тут даже двойное бинго – и тачка легализована без засвета собственных документов, и материал для устрашения будущих клиентов имеется. Знать бы теперь, кто на самом деле машинкой владеет.

– Так сейчас организуем, – подмигнул Кущин, доставая мобильник. – Говорю же – хорошо везде иметь друзей-приятелей.

– Подозреваю, у тебя и среди «гайцов» кто-то есть.

– А то! И сейчас… Алло, Семеныч? Здоров, бугай, это Добрыня, – дурашливым тоном заговорил Кущин. – Как твое ничего себе? Да? Ну и мое ничего. Надо как-то по пивку ударить, как смотришь? Ага… Да я что – только маякни, найду время. Ну, договорились. Я вот чего звоню – есть у меня номерок машины одной, надо бы хозяина пробить. Нет, ты не понял – не того, что по базе идет, этого знаю, а того, кто реально машинку водит. Ну, слушай, ты не начальник, что ли? Я тебе район подскажу, заряди экипажам номер, пусть посмотрят. Нет, мне ничего не надо, просто документы – кто, что, откуда. Да… ну да. Ой, спасибо, Семеныч! Да, жду.

Вовчик пощелкал пальцем по экрану, набирая текст сообщения с номером и маркой машины, отправил, положил мобильный на стол и потянулся:

– Сидим, ждем.

– Чего ждем? – не поняла Снежана.

– Ну, я не буквально, это ж дело не быстрое – пока номер передаст дежурным экипажам, пока те где-то нашего ездока отловят – если отловят еще сегодня…

– Я не пойму только, что нам это даст?

– Личность человека, управляющего машиной, в которую с такими почестями усадили Сомову, – ответила Тина, делая какие-то пометки в блокноте. – Как минимум будем знать еще кого-то из этого культа помимо нее. Не могу вот еще найти следов гражданина Мадьяра – все, кто попался, не подходят по описанию, хотя оно довольно такое… хм…

– А это еще кто? – удивился Добрыня, и Тина метнула в него недовольный взгляд:

– Ты научишься слушать, когда я говорю? Рассказывала же – это муж директора школы, в которой училась Мирослава Ифантьева, он же имеет какое-то отношение к досуговому центру, где проходят собрания наших разрабатываемых друзей. Так вот, никто из найденных мной Мадьяров даже близко нам не подходят.

– Так, девочки. – Добрыня встал и потянулся. – Давайте вот что мы сделаем. Распечатываем все фотографии, где есть хоть какие-то лица, а дальше будем думать. Убиенного Коновалова тоже.

– Я сделаю, – вызвалась Снежана, все еще чувствовавшая вину за свою невнимательность.

Тина уступила ей место за компьютером, а сама отошла к столику с посудой и включила чайник.

– Значит, что мы имеем… – произнесла она задумчиво. – Фотография с трупом не постановочная, скорее всего, хотя я бы попробовала экспертизу сделать. Нам нужна связь Сомовой и элитного дома – там не может жить, например, неуловимый Мадьяр?

– Бабка мутная, – откликнулась Снежана из-за компьютера. – Кстати, они с соседкой подрались.

– С Зоей Ильиничной? Вообще не удивлюсь, – фыркнула Тина. – Та Инару Васильевну крепко не любит, считает, что это она и Ларису, и внучку втянула в свои дела.

– А я, между прочим, бабулю пробила по местам работы. Трудилась она в советское время в издательстве, где книги детские выпускали, была даже главным редактором, – сказала Снежана, складывая на столе отпечатанные на принтере снимки.

Что-то в этом сообщении насторожило Тину, она начала оглядывать кабинет, словно искала какую-то недостающую деталь, и вдруг ее взгляд уперся в лежавшую в кресле у окна тетрадь. В мозгу как будто загорелась лампочка, Тина схватила тетрадь и сказала:

– А я поняла! Вот эти бредни – плод трудов Инары Васильевны! Могу голову прозакладывать, это она сочинила и девушку Анну, и весь этот дневник, и даже основу идеологии секты заложила. Там во всех текстах чувствуется женская рука, хоть и ведется речь от мужского имени. Вот черт… Мы это уже проходили – с «Прозревшей «и «Согласием»…

– Нет, Тинка, тут совсем иначе все. Да, похоже, бабуля как-то рулит, но идеолог там точно не она, она максимум правит тексты и делает это профессионально, – возразил Вовчик. – Вряд ли женщина станет строить культ на сексуальной эксплуатации.

– А ты прав, – помолчав пару минут, признала Тина. – Тогда нам надо вплотную за личность духовника браться. Но как подступиться – не представляю. Хотя… Снежана, ты соцсети ведешь? – вдруг спросила она, и Калинкина отрицательно помотала головой:

– Нет. Это ж лишний компромат.

– Придется завести вот тут. – Тина схватила свой мобильный и начала искать сохраненную закладку страницы той самой дамы, что ездила в монастырь гостьей. – Вот, – она протянула телефон Снежане. – Заведешь страницу, надо будет сделать несколько фоток, демонстрирующих твою состоятельность.

– Ага – в нашей с папой панельной трешке, – усмехнулась Калинкина.

– Это мы тебе поможем, у меня есть ключи от московской квартиры, которую подруга моя купила для сестры, а та жить здесь не стала. Квартира пустует, но полностью обставлена.

– Аньке не хочешь сперва позвонить? – напомнил Добрыня, который пока не мог понять идею жены, но уже чувствовал, что попахивает авантюрой, как обычно.

– Она мне разрешила использовать ее по мере надобности.

– Это что же – любовников водить? – картинно нахмурился Кущин, и Тина радостно подтвердила:

– Ну, ты ведь домой не разрешаешь. Все, Вова, хватит отвлекаться. Объясняю популярно. В монастырь можно попасть в качестве гостей, если есть деньги. Подробности постараюсь как можно скорее выяснить у Лизы, придется ее все-таки потревожить, ничего не поделаешь. Но нам нужно до этого организовать легенду. Снежанка будет дочерью богатых родителей, нигде не работает, денег валом, скучно, ищет ощущений – ну, вот так примерно. Нужно на всякий случай подружиться с этой дамой… как ее там… Еленой, да. Ну, подпишись на нее, отвесь пару комплиментов нарядам, машине, прическе – придумай что-то, главное, вызвать интерес к себе и зацепить так, чтобы она начала с тобой общаться. Это на случай, если для приглашения в монастырь требуется чья-то рекомендация, потому что так тоже бывает. Ну, если нет – не беда, все равно профиль удалим. Но ты должна быть в соцсетях, в монастыре есть интернет для личного пользования духовника. И потом – всегда нужна легенда, не своим же именем работать.

– Погоди… ты что же, хочешь ее в монастырь заслать?! – нахмурился Добрыня, и Тина кивнула:

– Да.

Снежана переводила взгляд с одного на другую и не могла до конца осознать, что происходит. Выходило, что Тина уже доверяет ей такую вещь, как внедрение в секту, а Кущин почему-то против.

– Я справлюсь! – решительно заявила она.

– Разумеется, – кивнула Тина. – Тем более что тебе вообще ничего там делать не придется, просто погостить, сколько это принято, и, по возможности, сделать пару снимков.

– Я категорически против! – заявил Кущин, вставая и принимаясь делать себе кофе. – У нее совсем нет опыта в такой работе, она завалится в первые же десять минут.

– Вова, я повторяю – она никуда не будет внедряться, я же не предлагаю ей становиться послушницей. Она поедет в гости – так, как это делают состоятельные люди. Мы все подготовим, все продумаем, каждое слово, каждую мелочь, – терпеливо объясняла Тина, отчетливо чувствуя сопротивление мужа. – Я же не идиотка, не засуну ее в пекло без подготовки и страховки.

– Как ты представляешь себе эту страховку? – перемешивая напиток в чашке, спросил Добрыня.

– Ты поедешь с ней.

– Я?!

– Ну не я же. Я засветилась, меня видели в школе, директор, если ее муж действительно связан с культом, запросто расскажет обо мне мужу – о том, что я интересовалась Мирославой Ифантьевой. Мне туда, короче, нельзя, а тебя никто, кроме подружки Мирославы, не видел, да и та, как ты говоришь, надолго прикована к квартире. Вот и поедете вдвоем.

Кущин отошел к окну, сделал глоток кофе и мрачно посмотрел вниз. Все происходящее перестало ему нравиться. Он не был уверен в возможностях и навыках Снежаны, понимал, что надеяться на нее будет практически невозможно, ее нужно будет все время опекать, а так работать Вовчик не любил. У них с Тиной в практике бывало всякое, но они работали вдвоем уже давно, чтобы понимать друг друга с полуслова. Со Снежаной такого быть не могло, и Вовчика это нервировало.

– А ты не думала, что Снежанку тоже могли срисовать?

– Нет, – твердо сказала Тина. – Ты вот ее сейчас умой, переодень, вшивый домик этот с головы сними – кто ее узнает? Даже охранник не поймет, что пропускал ее сюда.

Слова про «вшивый домик» заставили Снежану, до этого момента слушавшую эту перепалку открыв рот, фыркнуть от смеха:

– Ты бы знала, сколько он стоит! Элитные вши получаются.

– Очень смешно, – холодно отозвалась Тина. – Так что – все со мной согласны?

– А мы что-то обсуждали? – сделав еще глоток кофе, спросил Кущин.

– Вова, я понимаю, тебе все это кажется авантюрой. Но я обещаю – все подготовим в кратчайшие сроки.

– И вот как раз это меня и беспокоит – кратчайшие сроки, за которые я не успею вбить ей в голову элементарные основы безопасного поведения в секте! – рявкнул Вовчик. – А ты добавь сюда еще и то, что у девушки изначально проблемы с субординацией, дисциплиной и подчинением – масштаб проблемы утроится!

Тина поморщилась:

– Не кричи!

– Да?!

Снежана едва не заплакала – ей казалось, что Добрыня ценит ее навыки и относится с уважением, а он все это время присматривался к ней и сделал совершенно иные выводы.

– Какие у меня, интересно, проблемы с дисциплиной и субординацией? – дрожащим от сдерживаемых слез голосом спросила она. – То, что с утра не козыряю?

– Нет, то, что ты несдержанная истеричка и вот-вот заревешь! – отрезал он, повернувшись и глядя на Снежану в упор.

– Не зареву…

– Ну-ка, в глаза смотри! – велел он жестким тоном, Снежана попыталась не отвести взгляда, но нижняя губа тряслась с каждой секундой сильнее, она попыталась прижать ее зубами, и Добрыня рявкнул: – Вот! Какая, на хрен, ты оперша с такой нервной системой? Мало ли что ты в монастыре увидишь, и что? Вот так рыдать начнешь? Как будешь объяснять? Или – что еще хуже – накинешься с кулаками на кого-то? А ты знаешь, что бывают культы, практикующие настоящие истязания, так сказать, во благо? Когда усмиряют плоть, чтобы душу не смущала? Прикинь, как выглядит? И что – ты начнешь там нервы свои демонстрировать?

– Так, Вова, все. – Тина решительно подошла к мужу, встала перед ним и положила обе руки на грудь.

Добрыня напоминал огнедышащего дракона, разве что из ноздрей пар не шел. Снежана сжалась на стуле и старалась не плакать, хотя, к ее удивлению, это не удавалось. Впервые в жизни она не могла справиться с захлестнувшими эмоциями, и от этого плакать хотелось еще сильнее. Она даже не заметила, как Тина буквально вытолкала Кущина из кабинета, закрыла дверь и подсела к ней.

– Все, Снежанка, вытирай сопли, – перед лицом возникла упаковка носовых платков. – Давай признаем, что Вовка в чем-то прав, и подумаем, как нам над этим поработать.

– Ну что я не так сделала? – прогундосила Снежана, сморкаясь в платок.

– Все ты правильно делаешь, но Вовка прав – ты эмоциональная, а контролируешь это плохо. И потом… ну, ты ведь действительно еще не сталкивалась вплотную с культами, не была внутри. Это, конечно, осложнит нам дело…

– Так, может, мне на пару собраний сходить?

Тина внимательно на нее посмотрела:

– Зачем?

– Посмотрю, как там и что. Послушаю, на людей погляжу…

– Ты серьезно думаешь, что там проходной двор? Это же не публичная лекция тебе – захотела и зашла.

– Да я понимаю это… Но смотри – я ведь могу к бабке Сомовой подъехать, – вдруг сказала Снежана, вмиг перестав плакать и вытирать нос платком. – Случайно, на улице – ну, это ведь легко организовать. Наплету чего-нибудь, придумаем «болевую точку», за которую она уцепится. Ведь уцепится, если вербует, как мы предполагаем?

– А в монастырь как ты потом под видом богатой наследницы поедешь? – перебила Тина.

– А в монастырь… да там решим, я ж и загримироваться могу, сама знаешь.

– И опять выходит, что Кущин прав. Ты слишком легкомысленно относишься к тому, чем занимаешься. И считаешь, что ты умнее всех. А бабка Сомова, похоже, на вербовках и сплаве людей в монастырь собаку съела, и тебя, дурочку, расколет на раз. Вербовкой занимаются люди, которые других насквозь видят, им нельзя иначе.

Снежана обиженно замолчала. Второй раз за день ее ткнули носом в профессиональную незрелость, это больно било по самолюбию.

Тина тем временем бросила взгляд на часы и пробормотала:

– Мне пора звонить Лизе. Все, Снежанка, на сегодня ты свободна, можешь отдыхать до завтра.

Калинкина сгребла свой рюкзак и камеру, сунула ее в карман и вылетела из кабинета, даже не попрощавшись. Тина проводила ее взглядом и покачала головой:

– Как маленькая, ей-богу… Год работаем, а она все никак в ритм не войдет.

Взяв телефон, она набрала номер Лизы и долго слушала гудки, в какой-то момент даже начав подозревать, что девушка не ответит. Но Лиза наконец сняла трубку:

– Алло. Тина, это вы?

– Здравствуйте, Лиза. Я не вовремя?

– Нет-нет, я просто руки мыла, только что вернулась…

– Может, я позже позвоню?

– Нет, все нормально. У вас появились вопросы?

– Вопросов больше, чем я смогу задать по телефону.

Лиза помолчала пару минут, а потом предложила:

– Приезжайте ко мне, я адрес дам.

Тина записала адрес, это оказалось довольно далеко, в Новой Москве, ехать придется электричкой, потому что брать с собой Вовчика она не хотела, рассудив, что Лиза может замкнуться в присутствии мужчины.

Но муж, сидевший в машине на парковке у офисного центра, был другого мнения. Едва Тина, приоткрыв дверку машины, скороговоркой сказала, что он может ехать домой, а у нее еще дело, Вовчик поймал ее за куртку, бесцеремонно сгреб, подтянул к себе и зашипел:

– Еще одна фокусница?! Какое дело у тебя, что я о нем не знаю?

– Ты сдурел совсем? Отпусти! – попробовала вырваться Тина, но Кущин держал крепко:

– Тинка, не дури! Хватит с меня головной боли! Говори, куда надо, я отвезу. Обещаю ни во что не влезать, но одну не отпущу, не надейся.

Поняв, что дальнейшее сопротивление не только бесполезно, а и может обернуться скандалом, Тина сдалась и назвала адрес Лизы.

Кущин присвистнул:

– Не хило… но к утру доберемся.

– Ой, да брось… Пару часов потратим от силы. – Она забралась на пассажирское сиденье, пристегнулась и скомандовала: – Скользи, водила.

– Как скажете, дамочка. – Вовчик вывернул с парковки. – Кстати, мне сейчас инфу кинули. За рулем «Порше» некто Мадьяр Антон Андреевич, одна тысяча шестьдесят шестого года рождения. Не был, не привлекался, но на кисти руки тюремный партак – факел с колючкой у основания.

– Та-ак… вот где всплыло, – оживилась Тина. – Приметная татуировочка, только странно, что у несудимого, да?

– А это при чем тут?

– А при том, Вова, что соседка Ларисы Ифантьевой описывала мне эту татуировку подробно, потому что видела ее на руке у человека, который с Инарой Васильевной к Ларисе приходил.

– Класс! – восхитился Вовчик. – Но я не понял, при чем тут несудимый мужик и тюремный партак, который еще и на «строгаче» набивают.

– И вот это надо проверить путем запроса, так ведь? Паспортные данные-то у нас имеются теперь.

– Семен Семеныч! – картинно хлопнул себя по лбу Добрыня. – Завтра сделаю.

До дома Лизы добрались, когда уже совсем стемнело. Тина, выйдя из машины, задрала голову, окидывая взглядом огромный «человейник» в восемнадцать этажей и пятнадцать подъездов:

– Ох ты ж… Это сколько же народа здесь живет?

– Две хороших деревни по старым меркам, – хмыкнул Добрыня, оглядывая местность. – О, красота – вон кафешка, я, пожалуй, там зависну, очень уж есть хочется.

– Кто о чем, – покачала головой Тина. – Телефон не убирай далеко.

– Не волнуйся, занимайся своими делами, а я проведу время в обществе продукции местного общепита.

– Надеюсь, у этого кафе есть лицензия, а у сотрудников санитарные книжки, – пробормотала Тина, направляясь к нужному подъезду, а вслед ей донеслось:

– Я все слышал, добрая моя!

Тина захохотала и ускорила шаг, чтобы успеть войти в подъезд вместе с двумя подростками.

Квартира Лизы находилась на пятом этаже, Тина поднялась в лифте и, выйдя, сразу уткнулась в нужную дверь, нажала кнопку звонка.

– Кто там? – послышался настороженный голос Лизы, и Тина сообразила, что не позвонила в домофон.

– Лиза, это я, Тина. Вошла с жильцами.

Дверь открылась не полностью, Тина заметила цепочку и только потом тонкую руку, снявшую ее:

– Извините… я всегда на цепочку запираюсь и на задвижку еще, – виновато объяснила Лиза, впуская ее в квартиру.

– Нет, все правильно. Это я не подумала, что надо все-таки сперва в домофон…

– Проходите… у меня, правда, мебели нет почти…

– Ничего, как-нибудь разберемся.

– Чаю хотите? – предложила Лиза, проводя Тину в кухню.

– Хочу.

– Тогда садитесь, я сейчас сделаю. – Она засуетилась, доставая чашки и заварку. – За год не очень еще мебелью обросла… хорошо, что хозяйка берет недорого, потому что без мебели совсем сдала. А мне то некогда, то денег не хватает… в общем, не получается пока особо уют наводить, – оправдывалась она, заваривая чай.

– Ничего. Мы, когда переехали, тоже полгода на полу спали, – призналась Тина. – Не в том счастье.

– Я как-то раньше не задумывалась, как это хорошо – свой угол, – произнесла Лиза, поставив перед Тиной кружку и садясь напротив. – Когда ложишься спать и не слышишь, как рядом дышат еще трое… Встаешь, когда хочешь, ложишься, когда хочешь. Днем можно прилечь, если устала… такой кайф… Вы, наверное, опять про монастырь хотите спросить?

– Да. Скажите, вы про гостей обмолвились несколько раз – можете подробнее рассказать? Ну, как они приезжают, кто может приехать, что нужно для этого? Есть ли какой-то отбор, проверка? Живут ли приехавшие в монастыре или одним днем?

По лицу Лизы промелькнула какая-то брезгливая и одновременно испуганная гримаса. Она прикусила нижнюю губу и несколько минут сидела, глядя в свою чашку, словно искала там ответ.

– Принцип там один – сколько денег гость может оставить монастырю. Чем больше сумма, тем выше почести, больше привилегий, больше возможностей.

– А как определялось, что гость может оставить крупную сумму?

– Есть такой сайт… он вроде как легальный, ничего особенного – магазин, торгующий сувенирной продукцией. Но там есть специальный раздел, в котором такие гости регистрируются и договариваются о визите. Духовник сразу заявлял – монастырь существует на пожертвования и всякий, кто хочет услышать проповедь, исповедаться или получить благословение, должен внести пожертвование. Те, кто был согласен, оставляли заявку, духовник лично ее рассматривал, потом либо давал добро, либо отказывал, но всегда в мягкой форме, чтобы не потерять потенциального жертвователя. Мол, вижу, что не созрел ты еще, нужно потерпеть. Ну и оставлял координаты места, где будет ждать проводник. Их доставляют точно так же, как и всех, – на машине из города N, потом на лодке, чтобы они тоже дорогу не видели. Размещают в «чистой» половине монастыря – там вроде как тоже кельи, но с окнами, с удобными кроватями, почти как в гостинице. Там свои послушницы – одни убирают кельи, другие приносят гостям напитки, угощение, если захотят после трапезы.

Лиза умолкла, подобрала под себя ноги и, словно что-то вспомнив, снова их опустила и посмотрела на Тину сперва с испугом, потом чуть улыбнувшись:

– Люблю так сидеть, а в монастыре запрещали. Нельзя ноги в узел завязывать, грех. До сих пор не могу отвыкнуть – сяду, вспомню, потом смешно… Я ведь даже джинсы не каждый день ношу, хоть и накупила несколько пар. Бывает, встану утром, выну из шкафа и обратно уберу, юбку надеваю…

– Это нормально… я одно время тоже только в платьях ходила. – Тина отхлебнула чай. – Лиза, а откуда вы так хорошо разбираетесь в этих гостевых тонкостях?

Лиза долго молчала, потом подняла голову и спросила:

– Тина, я могу вам полностью доверять, правда же? Николай Петрович ведь познакомил нас потому, что вы помогаете таким, как я, но кто сам не в состоянии спастись?

Тина протянула руку, дотронулась до Лизиного локтя:

– Вы можете мне доверять, Лиза. Мне необходимо понимать, как что устроено, потому что я могу спасти тех, кто там. Ну, может, не всех, но кого-то точно смогу. Вы же не выбирали эту веру, вам ее навязали – иначе у вас не возникало бы сомнений, вам не хотелось бы вырваться. А вы хотели и сделали, вы смогли не сломаться, как бы вас ни гнули, начали жить практически с нуля, это трудно, и вы большая молодец, что так хорошо справляетесь. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Давайте вместе поможем тем, кто тоже не сам выбирал.

Лиза встала и молча вышла из кухни, и Тина испугалась, что переборщила, взвалив на еще не окрепшую психику девушки такой груз коллективной ответственности – за тех, кто остался в монастыре. Но Лиза вернулась спустя пару минут и положила перед ней флешку:

– Вот. Так получилось, что у меня на факультете был курс информатики, я очень заинтересовалась, много занималась дополнительно и компьютер знаю хорошо. И во время каникул, на четвертом курсе уже, когда оставалось мне всего год учиться, я приехала, как всегда, в монастырь, и у духовника что-то с компьютером случилось, он прямо в ярости был, не знал, что делать. К нему привозили человека раз в полгода, тот все чистил, налаживал, программы устанавливал. А тут – раз, и дело к вечеру, а компьютер не работает. И я то-гда матери Софии сказала, что могу помочь, если будет благословение. Духовник сперва не поверил, потом все-таки дал благословение – у него должен был разговор с кем-то состояться важный, ему срочно нужен был интернет. В общем, я все наладила. Духовник повеселел, шоколадку мне дал – он всегда так поощрял, но делиться ни с кем подарком было нельзя, могли наказать. Твое поощрение – ты и вкушай. – Лиза усмехнулась. – Где в этом божьи заповеди, да? В общем, с того раза духовник стал мне поручать все заботы о его компьютере, одну оставлял в своем кабинете. И я однажды решилась, привезла флешку и на нее сбросила все, что на жестком диске хранилось. – Она кивнула в сторону лежавшей на столе флешки.

«Ну, нет, так не бывает, – подумала Тина, глядя на флешку так, словно это была граната без чеки. – Чтобы в один момент – и такой архив в руки? Что я хорошего кому сделала, чтобы такой подарок?»

– Лиза, а вы знаете, что там?

Девушка зажмурилась и замотала головой:

– И знать не хочу. Я не смогла найти в себе силы, чтобы хоть один файл открыть, потому что боюсь, что узнаю больше, чем смогу вынести… Мне и так тяжело, я за каждый день борюсь, мне до сих пор по ночам снятся то послушания, то радения, если проштрафишься… Я хочу все это забыть, поскорее забыть, понимаете? Вот я вам это отдаю сейчас, и все – больше вы мне не звоните, не приезжаете, понимаете? Меня для вас больше нет. Будем считать, что я отработала все свои прошлые и будущие грехи вот этой флешкой. Но сама больше этого касаться не хочу. Забирайте и уходите, Тина.

Володина сперва опешила, но потом поняла, что здесь ей делать действительно нечего – Лиза сделала даже больше, чем могла, и настаивать на продолжении у нее просто нет права.

Она зажала флешку в кулаке, встала и пошла в прихожую, стараясь не смотреть на то, как в кухне Лиза, уронив голову на стол, обхватила ее обеими руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

Тина выскользнула за дверь, захлопнула ее и нажала кнопку вызова лифта. У нее осталось очень неприятное чувство – как будто заставила человека сделать то, чего он не хотел, вынудила совершить что-то неприятное. И было ощущение, что она потеряла возможность получить при необходимости какие-то подробности о монастыре, потому что Лиза четко дала понять – больше никаких встреч, звонков, вопросов.

«Ведь может оказаться, что на этой флешке нет ничего ценного – а что, запросто, – угрюмо думала она, спускаясь в лифте на первый этаж и направляясь к выходу из подъезда. – И получится, что я обрубила себе все концы, начинай сначала… Но что я могла? Сказать нет, убери и давай рассказывай? Она вообще имела полное право изначально ничего мне не говорить и вообще со мной не встречаться. Черт, какое-то дело… вроде концов много, а они никак не связываются в одну веревку…»

– Что с лицом? – удивился Добрыня, когда Тина села в машину.

– А? Что ты спросил?

– Так, Валентина, – решительно развернувшись, муж взял ее за плечи и слегка встряхнул, – ну-ка, приходим в себя. Вот так… А теперь связно – что случилось?

Она раскрыла ладонь и показала флешку.

– Не понял…

– Я тоже пока не поняла. И тут два варианта – либо я профукала вообще все, либо у нас в руках бомба, которую мы даже знаем, куда бросить.

– То есть говорить нормально не хотим? – обиделся Добрыня, заводя двигатель. – Ясненько. Я тут гастрит зарабатываю, а она…

– А я, знаешь ли, птичье молоко хлебала! – огрызнулась Тина. – Вова, ну сказала ведь – Лиза слилась, отказалась категорически общаться, а взамен, в качестве отступных, отдала вот эту флешку, на которую умудрилась пару лет назад скачать все содержимое жесткого диска с компьютера духовника Василия. Так тебе понятно?

– А вот так мне понятно, – кивнул он. – Можно было и сразу без загадок. Дома все посмотрим и решим, какой из вариантов наш, раньше разводить панику никакого смысла не вижу.

Снежана лежала на кровати в своей комнате и рыдала в подушку. Константин Викторович даже растерялся – такое с дочерью случилось впервые. Она не плакала, когда рассталась с Михаилом, когда серьезно заболела в выпускном классе и пропустила долгожданный лыжный поход на пять дней, к которому готовилась. А сегодня, приехав с работы раньше обычного, упала на кровать и битый час льет слезы, как по покойнику.

Устав мучиться неизвестностью и слушать сдавленные рыдания, Константин Викторович, постучав для порядка в незапертую дверь, вошел в комнату и присел на край кровати:

– Снежа… кто-то умер?

– Еще не хватало, – прорыдала она в подушку.

– Тогда я не представляю, что могло заставить тебя так плакать. Давай-ка, успокаивайся, умывай лицо, пойдем ужинать и разговаривать. Нет такой проблемы, которую нельзя решить разговором. И, ради всего святого, сними это с головы, смотреть больно.

Снежана села, подогнув под себя ногу, взяла мокрую подушку, обняла обеими руками и посмотрела на отца:

– Знаешь, как Тинка сегодня мой парик назвала? Вшивый домик!

Отец пару секунд оторопело смотрел на нее, а потом расхохотался:

– В точку! Мне все время кажется, что ты вот-вот начнешь чесаться.

– Ну, пап! И ты туда же? – Снежана стянула парик и бросила на комод. – Зато без него меня никто не узнает. Работа такая, вот и выкручиваюсь.

При слове «работа» она помрачнела и снова закусила губу, а глаза наполнились слезами.

– Так, все понятно, – заключил отец, вставая с кровати. – Марш в ванную, у меня все на столе и уже остыло.

За ужином хмурая Снежана, не утратившая, однако, от переживаний аппетита, умяла полную тарелку плова, который отец готовил гениально, запила все большой чашкой чая с лимоном и медом и почувствовала себя немного лучше.

– Опять голодная весь день? – наблюдая за тем, как она ест, спросил отец.

– Папусик, ну вот кому бы задавать идиотские вопросы, но не тебе. Сам же знаешь – когда «ногами» работаешь, нет времени по ресторанам гулять, клиента бы не упустить. Но я сегодня честно съела гамбургер.

– Значит, не расскажешь? – закуривая, поинтересовался Константин Викторович.

– Ой… да что там… короче, я по ходу не своим делом решила заняться, – призналась Снежана. – Меня сегодня Добрыня так отчитал – как в первом классе не отчитывали. И я, пока ревела, подумала… Наверное, он прав. Я хочу больше, чем пока могу. Но знаешь, обидно – я же стараюсь. Тинке предложила сегодня вариант, она разнесла в пух и прах…

– Ну, она опытнее тебя, давно занимается этим, ты бы не обижалась, а прислушалась.

– Да вот это и бесит, папа, – она старше на десять лет, ну ладно, на двенадцать, а такое впечатление, что с рождения сектами занимается. Я всего год у них работаю…

– За год, Снежка, уже надо научиться хотя бы азам, ты ведь тоже не с ровного места пришла, ты ж опер.

– Папа, там все другое. У меня вот в «наружке» хорошо получается, а вся эта аналитика и теория – нет.

– Так подтягивай, читай, ищи. Сама же рассказывала, что Тина заочно училась, когда поняла, что ей необходимы более глубокие знания по психологии. А ты молодая еще, тоже ведь можешь. – Отец докурил и сунул окурок в пепельницу на подоконнике. – И вообще… Реветь – это не конструктивно.

– Ага – лучше бы грушу молотила, сублимировала обиду в удары, – фыркнула она.

– Я разве так сказал? Не надо грушу, иди почитай что-то. В общем, прекрати эту панихиду по собственным способностям, ты нормальный сотрудник, я уверен, что и Тина и Владимир тебя ценят. А что шпыняют – ну, так иначе не научишься. Они же хотят, чтобы с тобой все было в порядке.

– От тебя, конечно, я сочувствия не ожидала вообще, – сообщила дочь, вставая и начиная убирать со стола посуду. – Ладно, справлюсь, не маленькая…

Тина и Вовчик сидели на диване в большой комнате, которую использовали как нейтральную территорию для работы. Добрыня терпеть не мог работать там, где ел, а в спальню они работу не таскали по умолчанию, так что оставалась только просторная комната с диваном, телевизором и мягким ковром на полу.

Флешка торчала в ноутбуке уже минут десять, но Тина никак не могла найти в себе силы открыть ее содержимое. Кущин не торопил. Он вообще всегда снисходительно и с пониманием относился к слабостям жены, которых у нее было не так уж много. И сегодня Вовчик понимал причину ее нерешительности. Тина опасалась, что на флешке не окажется ничего ценного, а она уже потеряла информатора, и придется опять вслепую искать ходы в секту и разбираться, как все работает.

Да еще Снежанка… У Добрыни опять зачесалась ладонь, до того ему хотелось дать ей хорошего леща, чтобы не думала о себе слишком много. Он ценил ее способности и виртуозную работу по слежке за объектами, но вот все остальное оставляло желать лучшего, а Калинкина, похоже, никак не хотела этого признавать.

– Ладно, сиди не сиди, все равно придется когда-то, – вздохнула рядом Тина, и Вовчик встрепенулся:

– Тоже правильно. Давай, чего тянуть? Ну, даже если там ничего ценного – жизнь не кончилась. И потом, мы с тобой никогда не рассчитывали на такие подарки, чтобы облегчали нам жизнь, верно ведь? Ну, значит, и сейчас выгребем. Открывай.

И Тина нажала кнопку «Открыть». На мониторе возникли несколько рядов папок, аккуратно подписанных и пронумерованных. Первые пятнадцать оказались обычным мусором – файлы данных, какие-то сохраненки из интернета, парочка фильмов далеко не религиозного содержания, а вот в очередной обнаружилось любопытное.

Сперва Тина наткнулась на длинные ряды цифр – пяти– и шестизначных, последних было меньше, напротив них стояли буквы, иногда повторявшиеся. Вовчик, заметив сосредоточенное выражение на лице жены, мигом сориентировался и принес карандаш и блокнот, которые Тина схватила, почти не отрывая взгляда от экрана. Она начала выписывать повторяющиеся буквы, а под ними в столбики цифры. Столбиков вышло всего пять, но суммы под ними, когда Тина сложила, получились огромные.

Отбросив карандаш, она потянулась и пробормотала:

– Скорее всего, это инициалы самых значимых гостей. И только на эти пожертвования можно построить пару новых монастырей из сандалового дерева.

– Почему из сандалового? – не понял Кущин, и Тина улыбнулась:

– Потому, Вовочка, что это самая дорогая древесина в мире. Кубометр стоит около двадцати тысяч зеленых американских денежек, вот так.

– Чем только люди не барыжат, – вздохнул он. – Интересно другое – кто все эти щедрые господа и где они столько заработали, чтобы свободно жертвовать какому-то проходимцу, да еще и не по разу.

– Ты сказал – заработали? Странное чувство юмора у тебя…

– Ну, я же фигурально. А серьезно если – как бы понять, кто это?

– Нет, Вова, я этим заниматься не хочу, это вообще не наше дело. Закончим – передадим в Следственный комитет, пусть они роют. Нам надо девочку найти и тех, кто там еще удерживается… Хотя… – Тина встала и прошлась по комнате.

Остановившись напротив Вовчика, она вдруг сказала:

– Знаешь, о чем я думаю? Что мы вторгнемся туда, где нас не ждут. Там ведь никого по факту не удерживают насильно, вот в чем фишка. Даже если там и есть какой-то подпольный бордель, то его работницы наверняка делают это потому, что верят – духовник плохого не желает, раз он так сказал, то все правильно. Дарину помнишь? Она даже после сеансов у гипнолога так и не поняла, что ее использовали против воли.

Дарина была сестрой Анны, подруги Тины. Именно Дарину они искали больше двух лет, вытащив сперва из одной секты, а затем и из второй, куда она ушла абсолютно добровольно, просто сбежала из дома сестры. Второй культ оказался еще страшнее первого.

Вовчик почесал затылок. Он помнил, как долго Анна боролась за сестру, как очень хороший специалист по гипнозу работал с девушкой, но ему действительно не удалось убрать все последствия воздействий на психику, которым Дарина подвергалась в секте. Скорее всего, духовник Василий не обладает такими качествами и способностью к гипнозу, какие имела Прозревшая – Яна Чернова, но беда в том, что он берет в монастырь девочек-подростков, которым каждый день, постепенно, по крохам внушает то, что ему нужно, и к моменту зрелости они уже не мыслят себе другого пути в жизни, как только служение Величайшему и духовнику как его посланнику. И тут Тина права – они начнут разрушать привычный мир этих девушек, а они не поймут, почему так происходит.

Как правило, в таких тоталитарных сектах паства горой стоит за верхушку, они не допускают никакого посягательства на свои догмы, на то, во что верят.

– Надо в этот раз сразу с полицейскими ехать, – решительно заявил Кущин. – Возьмем с собой Ифантьева, он напишет там заявление, мы свои материалы дадим – пусть помогают. И все, Тинка, не спорь. Мне сразу не понравился твой вариант с поездкой Снежанки туда, и вот ты только что подтвердила – нам одним там нечего делать. В лучшем случае нас с тобой просто отметелят там. А в худшем могут и убить, потом в тайгу выкинут – и даже костей никто не соберет.

– А ты не думаешь, что полиция… – начала Тина, но Вовчик перебил:

– Там, как я понял, на десятки километров даже поселков нет, только эта деревня, где живут такие же последователи. А мы в городе N все сделаем.

Тина не стала спорить. Ей и самой уже не представлялся таким хорошим и надежным намеченный план, хотелось свалить все на тех, кто и должен заниматься контролем за такими вещами, как внезапно и стихийно возникший на территории монастырь, не относящийся к официальной конфессии. Она просто хочет найти девушку Мирославу – а все остальное пусть раскручивают следователи из областного центра. Но для этого она должна предоставить им неопровержимые доказательства того, что культ незаконный.

Вздохнув, Тина вернулась на диван и поставила ноутбук на колени. Открывая папку за папкой, она надеялась найти что-то еще, помимо сумм пожертвований. И нашла.

– Вова… ты глянь! – возбужденно пробормотала она, разворачивая экран так, чтобы муж видел. – Это же паспорт!

– Чей? – заглянув в ноутбук, Вовчик присвистнул: – Ого… Панюшкин Дмитрий Игоревич, одна тысяча девятьсот шестидесятый год рождения, место рождения – город N. А это кто?

– Кущин, ты опер или где? Ну пробей по базам же, вот и узнаем. Только сам подумай – зачем духовнику хранить фотографию чужого паспорта? А? А? Вот! – Тина подняла вверх указательный палец. – Не исключено, что это наш духовник.

– Так этот Дмитрий.

– Я не пойму – ты после двенадцати превращаешься в тыкву, что ли? Во всяком случае, мыслишь примерно так же, – фыркнула Тина, и Вовчик хлопнул себя по лбу:

– Тьфу ты! Ну, конечно же… Типа, принял новое имя в крещении – или что там у них? – Кущин быстро сбегал в спальню и принес свой ноутбук, быстро защелкал клавишами. – Так… ну-ка, кто ты, чудовище? – бормотал он, всматриваясь в возникший на экране список из фамилий. – Что-то многовато тут таких Панюшкиных…

– Ну, ты ищи, а я пока дальше буду копаться.

Тина открыла очередную папку – там опять были цифры, но уже гораздо меньшие, чем в предыдущей. Рядом с каждой стояли обозначения – «гр», и несколько раз – «кг». Там же внизу шли инициалы – две буквы и в скобочках цифра, но без обозначений.

– Вова, оторвись, – попросила Тина, и Кущин угукнул, недовольный тем, что она его отрывает. – Смотри… а вот это не может быть золото? Добытое и отданное или проданное?

Вовчик бросил взгляд на цифры:

– Ну, возможно. А инициалы – либо перекупщики, либо… ну, не знаю, перекупщики кажутся более вероятной версией. Не так много намывают, кстати, если это за весь период.

– Какая разница? Нелегальная добыча и сбыт в организованной группе – до семи лет каждому причастному.

– А если мы с тобой правы, то там еще незаконное удержание, а то и парочка убийств.

– Сильно сомневаюсь, что парочка, но мы не докажем. Потому что если, как ты сказал, мы правы, то трупы там прятать легче легкого – вывез в тайгу и забыл, – возразила Тина. – Какая же хрень…

– О, нашел! – воскликнул Вовчик и прикрыл рукой рот, бросив взгляд на настенные часы: – Забыл совсем… ночь, соседи спят… Смотри. Панюшкин Дмитрий Игоревич, шестидесятого года рождения, уроженец города N, объявлен в федеральный розыск в мае две тысячи пятого в связи с совершенным побегом из мест заключения. Отбывал наказание по статье сто пятой части второй пункт «ж» – умышленное причинение смерти двум и более лицам, совершенное группой лиц по предварительному сговору – ну, каков гусь?! Получил двенашку, отбыл пять и подорвался.

– Думаешь, наш клиент?

– А ты сама прикинь – это ж просто идеальное убежище, идеальная легенда, никто не придерется. Духовник Василий – и привет. Кто станет искать его в тайге? Да еще подозревать, что духовник – беглый сиделец?

– Но к нему же ездят люди, – заметила Тина.

– Ага – какие люди, ты заметила? Одураченные тетки с проблемами, богатые дурочки, которым острых ощущений не хватает, и какие-то ублюдки с большими деньгами. Думаешь, все они регулярно смотрят рубрику «Внимание, розыск»? А если и смотрят, то вряд ли у них в голове на одну полку укладываются такие вещи, как проповедь духовника и убийство двух и более лиц в группе по сговору.

Тина сжала пальцами переносицу:

– Так, я что-то сломалась, если честно…

– Может, на завтра перенесем наши археологические раскопки? – предложил Вовчик, который тоже неприкрыто уже зевал в кулак. – Дальше, чем убежал, уже не умотает ведь…

– Согласна полностью. – Тина захлопнула свой ноутбук и встала: – Я быстро в душ, пока еще могу шевелиться.

Снежана шла по улице, ежась от утреннего промозглого воздуха, обжигавшего легкие. Холодок забирался под джинсовую куртку, в брючины широких джинсов, очень хотелось избавиться от этого ощущения, просто вернувшись домой и забравшись в постель. Но делать это Снежана не собиралась – ей предстоял очередной длинный день «на хвосте» у Сомовой, если та, конечно, вернулась домой.

«А вот если не вернулась, что я буду делать? – размышляла Калинкина, шагая по тротуару в направлении дома Инары Васильевны. – Попробую тогда поехать в тот дом, куда она заходила на днях, покручусь, познакомлюсь с охранником… Надо, конечно, Тину с Вовчиком в известность поставить, но ладно, разберусь по ходу».

В окне Сомовой горел свет, и Снежана с облегчением выдохнула – значит, бабуля дома, все в порядке. Она устроилась на лавке, вынула телефон и принялась копаться в нем, бросая взгляды на подъезд, из которого то и дело выходили люди.

Сегодня ждать пришлось до обеда, похоже, Сомова никуда не спешила. Снежана изнывала на лавке, понимая, что надо поменять место дислокации, чтобы не вызывать подозрений, – она с утра отсвечивала в чужом дворе, где, скорее всего, жильцы знали друг друга хотя бы в лицо. Но едва она поднялась, как подъездная дверь открылась и появилась Инара Васильевна в неизменном застиранном плащике и стоптанных ботинках, в платке на волосах. При ней не было тележки, зато под локтем оказалась зажата дамская сумка – старомодная, потрепанная.

«Где она только достает такое хламье? – думала Калинкина, осторожно следуя за Инарой Васильевной в неизвестном направлении и стараясь не потерять ее из вида. – И почему мне постоянно кажется, что это все какое-то нарочитое, что ли, словно напоказ?»

Они снова оказались у ворот элитного жилого комплекса, Сомова опять вошла при помощи чипа, а Снежане пришлось напрячь мозги, чтобы придумать повод заговорить с охранником. Сегодня на воротах стоял молодой парень, и Калинкина решила, что немного кокетства не помешает, но сначала нужен предлог. Она быстрым шагом пошла мимо ворот и вдруг охнула, присела, схватившись за лодыжку:

– О-о-о… какого черта?

Парень равнодушно посмотрел в ее сторону и отвернулся.

Снежана сделала вид, что пытается встать, и охнула еще громче:

– Ай! Молодой человек… молодой человек, вы мне не поможете, а? Я, кажется, ногу подвернула, тут такая выбоина на асфальте… – она жалобно смотрела на охранника, держа якобы поврежденную ногу на весу, и тот не выдержал, вышел из своей сторожки:

– Ну-ка, что там? – присев на корточки, он взялся пальцами за лодыжку, и Снежана взвизгнула:

– Аккуратнее! Больно же!

– Похоже, действительно повредили, – глядя на нее снизу вверх, сказал охранник. – Может, скорую?

– Ой, да что они сделают, – отмахнулась Снежана. – Мне бы посидеть немного, потом доковыляю как-нибудь, тут недалеко…

Охранник секунду поколебался – видимо, впускать на вверенную территорию посторонних было запрещено, однако Калинкина смотрела так жалобно, что он решился нарушить инструкцию:

– Ладно… опирайтесь на меня, сейчас зайдем в сторожку, там диванчик…

– Спасибо вам, добрый человек, – от души поблагодарила Снежана, опираясь на протянутую руку и прыгая на одной ноге в сторону сторожки.

Там действительно был небольшой диван, столик, одноконфорочная плитка и электрический чайник. На столике Снежана заметила газету с кроссвордами и ручку, а также мобильный телефон с открытой в интернете страницей одного из энциклопедических сайтов.

– Чаю хотите? – спросил хозяин сторожки, усадив Снежану на диван.

– Ой, спасибо, не отказалась бы… Меня Снежаной зовут, а вас?

– А я Толик, Анатолий.

Парень принялся наливать чай, а Снежана все думала, как бы задержаться здесь подольше и разговорить его хоть чуть-чуть – не зря же прикидывалась и устроила цирк с подвернутой ногой.

– Скучно, наверное, тут сидеть целыми днями? – спросила она, принимая из его рук кружку с висящей веревочкой чайного пакетика.

– Всяко бывает, – признался Толик, беря свою кружку и устраиваясь на небольшой табуретке так, чтобы видеть ворота.

– Но ты, смотрю, умеешь развлечься, – Снежана кивнула на газету с кроссвордами, и Толик смутился:

– Да это так… недавно начал…

– Ну и что, получается?

– Пока не очень, – честно признался парень. – Образования не хватает, видно.

– Не учился, что ли?

– Девять классов, потом в училище пошел, но там не стал, в армию подался. Вернулся, поболтался год, надо ж какую-то работу искать, мамка начала тюкать, что на шее сижу. Вот, устроился сюда. Работа, конечно, нудная, но не пыльная – смотри, кто входит да выходит, и чтоб чужих не было. Машины впускаю и выпускаю по списку, если в гости кто – так звоню, вон и список телефонов есть, – он кивнул в сторону висевших на стене заламинированных листов с номерами телефонов и именами владельцев.

– А ты всех, выходит, в лицо знаешь? – удивилась Снежана, отхлебывая чай.

– Всех, – подтвердил Толик. – Я тут второй год торчу, на память вроде не жалуюсь. Может, кто из какой квартиры, не скажу, а вот подъезд точно могу назвать.

«Ух ты, мой сладенький, – подумала Снежана. – Хвастливый-то какой… ну, это нам на пользу», а вслух с сомнением спросила:

– Врешь ведь?

– Чего это? – обиделся Толик.

– Ну, вот, скажем, передо мной бабулька шла, в таком плаще сереньком, зашла сюда – я еще удивилась, думаю, как в такой дом модный такая бабуля заходит со своим чипом. Ты вот ее знаешь?

Толик наморщил лоб, вспоминая, и рассмеялся:

– Ты про Инару Васильевну? Конечно, знаю – во втором подъезде квартира у нее. Прикольная бабка. Она тут не живет постоянно, приходит раза четыре в неделю, иногда в выходные тоже, торчит до вечера, потом уходит, вся нарядная. А возвращается через день-два уже как убогая. Не знаю, зачем ей такой маскарад…

«Класс… – восхитилась Снежана. – А что это еще за новости с переодеваниями?»

– Странная какая-то, – пожала она плечами. – Одна живет?

– Одна, – подтвердил Толик. – За ней, правда, мужик какой-то иногда приезжает на крутой тачке. Но это точно не сын и не внук, уж больно перед ней стелется, чуть только в пояс не кланяется. А так и дверку откроет, и руку подаст, сесть поможет. И одет странно всегда – во всем черном, только под горлом какая-то вроде брошка, что ли, белая такая…

– А что по твоим понятиям «крутая тачка»? – поинтересовалась Снежана. – Мне вот «мерс» нравится.

– Да ты что, вчерашний день! – расхохотался Толик. – Здесь, например, таких и нет, кажется. Сплошь «Порше», даже «Майбах» есть и «Ламборгини». Так вот у мужика этого как раз «Порше», черный.

«Мой вчерашний клиент», – удовлетворенно подумала Снежана.

– Ну, как нога-то твоя? – вдруг спросил Толик, и она встрепенулась:

– Ноет… можно я еще минут десять посижу, а?

– Да сиди… сейчас-то уже никого почти нет, все разъехались, а вот к вечеру начнут туда-сюда… ну, понимаешь, нам нельзя впускать никого…

– Да я говорю же – десять минут, и похромаю дальше, – заверила Снежана, растирая лодыжку. – Ой… – она бросила взгляд в окно и заметила приближавшуюся к воротам невысокую, хорошо одетую пожилую… даму, пожалуй, лучше было назвать ее так. Дорогое пальто модного фасона, аккуратная шляпка, небольшая сумочка на локте, ботинки на среднем каблучке – покачивая бедрами, дама плыла к выходу из двора. – Там идет кто-то, – прошептала Снежана и пригнулась так, чтобы ее нельзя было заметить в окно, а Толик, вскочив, вышел из сторожки.

Спустя пару минут он вернулся и захохотал:

– Все, вылезай.

– Ух ты… – выпрямляясь, с восхищением произнесла Снежана. – Какая дама элегантная…

– Дама? – фыркнул Толик. – Да это ж Инара Васильевна! Говорю – чудит бабка, как не в себе. Пошла, видно, по делам, она всегда так наряжается, когда отсюда уходит. Была б помоложе, я б подумал, что это… того…

– Фу! – поморщилась Снежана, пытаясь скрыть, насколько удивлена и шокирована переменами, произошедшими с Инарой Васильевной. – Ну, некрасиво так про женщину.

Ей срочно нужно было уходить, чтобы не потерять Сомову и проследить конечную точку ее маршрута в таком неожиданном виде, и она пыталась придумать благовидный повод, однако тут ей снова повезло – к воротам подъехала машина.

Когда Толик вернулся, она встала:

– Ладно, поковыляла я, а то у тебя уже работа вон поперла. Спасибо тебе нечеловеческое, выручил! – от души поблагодарила она и, стараясь не торопиться и по возможности хромать, двинулась в ту же сторону, что и несколько минут назад Инара Васильевна.

Завернув за угол, она остановилась и перевела дух, вглядываясь вперед и стараясь выловить среди людского потока шляпку Сомовой.

«Ну и бабка, – думала Снежана с восхищением. – Выходит, это все маскарад – тележка, плащ этот, сумки дурацкие… Только для чего, с какой целью? Ладно, гляну, куда идет, может, станет понятнее».

И тут случилось непредвиденное. Инара Васильевна подошла к обочине и подняла руку, ловя такси. Снежана в первый момент запаниковала, но быстро сориентировалась, увидев неподалеку стоянку самокатов. Она не любила этот вид транспорта, была категорически против того, чтобы самокатчики гоняли по тротуарам, но сегодня эта желтая штуковина могла сослужить неплохую службу.

Пытаясь не потерять Инару Васильевну, Снежана быстро разблокировала самокат и встала на него, направляясь за бело-желтой машиной такси, в которую села Сомова. Ехать на самокате оказалось сложнее, чем всегда представлялось Калинкиной, она боялась кого-то задеть и в то же время не могла двигаться медленнее, чтобы не отстать от такси.

«Никогда, никогда больше даже близко не подойду к этой фигне, – твердила про себя Снежана, испытывая только одно желание – немедленно остановиться и сойти, оставить самокат и действительно больше никогда к нему не прикасаться. – Только бы доехать…»

К счастью, идущее впереди такси остановилось перед довольно большим зданием с высоким крыльцом, и Снежана, проехав еще метров десять, с облегчением остановила самокат и сошла. От напряжения шумело в голове, а перед глазами полетели мухи, и Снежана, согнувшись пополам, ухватилась руками за колени.

«Так, Калинкина, соберись! Не хватало еще в обморок упасть!» – твердила она себе, но легче не становилось.

– Вам плохо? – раздался рядом приятный женский голос, и Снежана, повернув голову, едва действительно не упала на асфальт – около нее стояла Инара Васильевна и участливо смотрела на нее. – Помочь? – повторила она, протягивая руку и дотрагиваясь до Снежаниного локтя. – Что-то вы бледная, может, таблетку?

– Н-нет… спасибо… сейчас пройдет… – пробормотала Калинкина, не зная, что сейчас делать.

– Нет, так не пойдет, – решительно произнесла Сомова и крепко ухватила ее за руку. – Идемте со мной, посидите, отдохнете, воды выпьете.

«Главное – никогда ничего не пить и не есть на собраниях и лекциях, – тут же вплыл в сознание голос Тины. – Любая еда и любая жидкость могут содержать галлюциногены, психотропы – что угодно».

– Не нужно… – вяло отбивалась она, но Инара Васильевна обладала почти мужской хваткой и вела ее за собой к высокому крыльцу здания.

Поняв, что избавиться от настойчивой помощи не удастся, Снежана решила расслабиться и посмотреть, что будет дальше. Мельком она взглянула на вывеску, поймав взглядом фразу «Досуговый центр», и это заставило ее насторожиться. Но, перешагнув порог заведения, Снежана вдруг почувствовала, как расслабляется.

Просторный светлый холл с бежевым мрамором на полу, персикового оттенка жалюзи, арками обрамлявшие большие окна, одинаковые небольшие пальмы в горшках, мягкие мебельные группы и журнальные столики с какими-то журналами и брошюрами на них, запах кофе и корицы – все это с первых шагов окутывало вошедшего таким уютом и покоем, что возникало желание остаться тут подольше.

Сомова усадила Снежану в кресло, махнула рукой, и из-за высокой стойки, похожей на ресепшн в отелях, вышла девушка и приблизилась к ним.

– Я слушаю, Инара Васильевна, – почтительно произнесла она.

– Будь добра, принеси девушке воды, ей плохо, – распорядилась Сомова таким тоном, что Снежане стало не по себе от резкой перемены – с ней Инара Васильевна была участливой и приятной, а с девушкой – резкой и начальственной. – Вы посидите тут, отдохните, – это относилось уже снова к Калинкиной. – Уйдете, когда станет лучше. Я, к сожалению, должна идти. Ни в коем случае не уходите, пока не полегчает, а то упадете еще, чего доброго. Вы, простите за бестактность, случайно, не в положении?

Что укололо Снежану в язык, чтобы произнести эту фразу, она потом даже не могла понять, но выпалила:

– Да вы что! Я… я никогда не была с мужчиной! – И, видимо, ей удалось изобразить праведный гнев, потому что Сомова даже смутилась:

– Простите, пожалуйста… я… это было ужасно, мне не стоило задавать такой вопрос. Вы – очень достойная девушка. Простите еще раз. Отдыхайте.

Она выпрямилась и отошла, уступая место подошедшей с бутылкой воды и стаканом на подносе девушке, но Снежана успела заметить, как Сомова подает какой-то знак, и та кивает.

«Ну, точно пить не буду, как же выкрутиться-то?» – лихорадочно соображала она, наблюдая, как девушка откручивает крышку и наливает воду в стакан.

Наполнив его, девушка села в кресло напротив Снежаны и с вежливым вниманием посмотрела в лицо:

– Вам что-нибудь еще нужно? Не стесняйтесь, пожалуйста, я помогу.

– Нет, спасибо. Я посижу минут десять и пойду, мне уже лучше. – От этого взгляда Снежане стало почему-то не по себе.

– Мне зовут Наташа, а вас?

– Снежана. – И тут опять зазвучал голос Тины: «Легенду лучше создавать такую, в которой не запутаешься, потому что ее придется повторять многократно. Используй только то, что сможешь запомнить».

– Вы работаете, учитесь? – продолжала Наташа, и Калинкина насторожилась – не слишком ли много вопросов человеку, которому стало плохо на улице, а тебя попросили всего лишь принести воды?

– Работаю.

– А кем, где?

«Такое впечатление, что прохожу собеседование при приеме на новую работу», – начала раздражаться Снежана.

– А что у вас за центр? – проигнорировав вопрос, задала она свой, и Наташа, даже не смешавшись, на той же ноте произнесла:

– Досуговый центр. Тут пенсионеры занимаются, дети, подростки. Разные кружки, хор есть. С утра и до вечера обычно дети, потом взрослые собираются, общаются, поют – да вы оставайтесь, послушайте.

– Не могу сказать, что фанатею от хорового пения, – пробормотала Калинкина, отметив, как мастерски девушка ввернула вот это «оставайтесь».

– Мне тоже сразу не очень понравилось, – улыбнулась Наташа. – А потом начала прислушиваться – ну, красота же… даже самой захотелось присоединиться.

«Ненавязчиво, – оценила тонкий ход Снежана. – Ладно, послушаем дальше».

Но Наташа посидела еще минутку и, извинившись, вернулась за свою стойку. Снежана начала придумывать, как стащить бутылку и попробовать отдать на анализ ее содержимое, но почему-то побоялась насмешек Добрыни и от этого плана отказалась.

Время шло, надо было уходить, чтобы не вызвать подозрений и новой волны ненужных вопросов, и Калинкина поднялась.

– Уже уходите? – спросила Наташа. – Вам точно лучше?

– Да, спасибо. Впервые такое.

– А возьмите вот брошюрку, почитаете на досуге. Тут про наши кружки написано, вдруг заинтересуетесь? – Она протянула через стойку красочную брошюру, и Снежана взяла ее. – Там телефоны написаны, если что – звоните, проконсультируем, – улыбнулась Наташа. – До свидания, Снежана.

То, что она запомнила имя, Калинкину немного удивило – она, например, уже не могла вспомнить, как звали парня-охранника, с которым она просидела у ворот.

«Возможно, я просто предвзята, потому что здесь замешана Сомова, о которой я кое-что знаю, – думала она, выходя на крыльцо. – Скорее всего, эта Наташа просто внимательная, вот и все. Но, с другой стороны, зачем-то она мне эту брошюру втюхала? Я ведь не проявила интереса, не задала вопросов. Ладно, дома посмотрю».

Она понимала, что сегодня дожидаться Инару Васильевну и провожать ее домой не стоит – Сомова видела ее близко, так что завтра придется маскироваться иначе. А пока Снежана решила поехать в офис и рассказать о метаморфозах Инары Васильевны Тине и Вовчику.

Но к оказанному приему она оказалась не готова.

Внимательно выслушав все, что Снежана хотела рассказать, Тина, с серым от недосыпа лицом и ввалившимися глазами, сжала пальцами переносицу и спросила:

– У тебя как со слухом?

– Что? – переспросила растерявшаяся от неожиданного вопроса Калинкина.

– Вот я и спрашиваю – со слухом что у тебя? Я просила не подходить к Сомовой близко? Просила в контакт с ней не вступать?

– Так я же… – но Тина хлопнула по столу:

– А ты же решила, что все можешь, да? Сколько раз еще нужно тебе объяснить, что без специальной подготовки входить в контакт с представителями любого культа нельзя? Понимаешь – нельзя! Я несу за тебя ответственность! Что я буду говорить твоему отцу, когда окажется, что ты у нас вдруг обратилась в новую веру и собираешься уехать в монастырь от греха подальше?!

– Да куда я…

– Помолчи! – прервала Тина, и сидевший на диване Добрыня, перехватив взгляд Снежаны, покачал головой – мол, молчи и слушай, а то будет хуже. – Мы обсуждали с тобой варианты, при которых ты можешь быть полезна в этом деле. Где там было близкое знакомство с Сомовой? Я просила держаться подальше от досугового центра – там крутится тот, кто нам нужен, не надо вызывать подозрений! Мы ищем человека, любое необдуманное движение может поставить под угрозу жизнь девочки. Ее родная бабка запихала туда, неужели ты думаешь, что она задумается, если поймет, что Мирослава стала причиной повышенного интереса к монастырю?! Да она ее велит в тайгу выгнать, и все! И потом… я ведь предупреждала, что нужно оценивать риск для собственной жизни и психики. Думаешь, что всему научилась? Я после первого дела три месяца пролежала в нервном отделении, никак в себя не могла прийти! А ты, толком еще ничего не зная, лезешь в место, где заправляет уголовник!

Снежана попробовала что-то возразить, но Тина не стала слушать, выскочила из кабинета, на ходу бросив Добрыне:

– Я к Садыкову!

В кабинете стало тихо, гудел только включенный компьютер, да за окном вдруг пошел дождь, которого никто не обещал с утра.

Добрыня потянулся, встал с дивана и подошел к столу, сел напротив Снежаны:

– Ну что, Калинкина, опять облажалась?

– Почему вы меня оба считаете какой-то дурой? – подняв на него глаза, спросила Снежана. – Вот чего мне сейчас Тинка наговорила? Я ничего такого не сделала, просто вышло, что мне реально стало плохо, я не ездила на таких самокатах, а тут выбора не было, боялась бабку упустить. Я же не знала, что она меня увидит и с помощью кинется! И отца моего еще приплела. Вот это-то зачем?

– А я тебе скажу. Тинка беспокоится. Как правило, секты захватывают кого-то одного, а он потом начинает втягивать свое окружение – понемногу, потихоньку. Ты же брошюру взяла? Взяла. А все почему, знаешь? У нас ведь в менталитете заложено – говорить «нет» это неприлично, неудобно, можно обидеть. Потому проще взять, прочитать, сходить, послушать, посмотреть. Раз, другой – и понеслось. Или вот еще вариант – многие ведь считают, что у них-то интеллект выше среднего, их-то не обведешь, не обманешь. А это не так, и те, кто вовлекает в секту, как правило, разбираются в психологии гораздо лучше, потому им не стоит большого труда и этого, что «выше среднего», быстренько окрутить – у каждого ведь есть болевая точка, нащупав которую можно управлять человеком.

Добрыня умолк, а Снежана почему-то подумала, что он говорил сейчас о ней – ей ведь тоже сегодня пару раз приходила в голову эта мысль: «Ну, меня-то вы фиг заманите, я на таких, как вы, собаку съела, что я – дурочка, чтобы верить в ваши бредни?» А выходило, что да, дурочка – уже потому, что позволяла себе так думать.

– И ведь, Снежка, есть еще один тип людей, – продолжил Кущин. – Мы неправильно представляем себе зло, ты об этом никогда не думала? – Снежана удивилась, но отрицательно покачала головой. – Вот! И большинство людей представляет себе зло как какого-то черта с рогами, с дымом из ноздрей, потому и идут на собрания, чтобы убедиться – там пахнет серой, кругом адское пламя и эти самые пресловутые скачущие черти. А зло – оно тихое, вежливое. Оно улыбается тебе лицом твоей одноклассницы, оно обнимает тебя за плечи руками твоего парня, понимаешь? Внушает тебе умные и правильные вещи, обернувшись любимой бабушкой, или говорит о понимании и любви, глядя на тебя глазами твоей матери. Вот так это устроено. И ты не можешь усомниться, потому что это же твои близкие люди, твои любимые люди, они же не могут тащить тебя в бездну или толкать к обрыву. На этом все построено. Зло – оно всегда красивое и в маске.

– Но ведь критическое мышление должно быть! – возразила Снежана, и Добрыня посмотрел на нее едва ли не с жалостью:

– Ну и какого фига я тут распинался полчаса? Ты все равно не понимаешь ничего, у тебя свое видение. И если ты включишь имеющееся у тебя так называемое критическое мышление, то поймешь, что я прав. Я прав уже потому, что прошел в этой работе чуть побольше твоего, чуть побольше людей видел, историй их слышал и наблюдал. А ты думаешь, что уже всему научилась. Нет, Калинкина, так дело не пойдет. Если ты не перестанешь считать себя умнее остальных, нам придется расстаться.

Он сказал это так спокойно, словно они с Тиной уже приняли решение и теперь Владимир просто его озвучивает.

Снежане захотелось плакать. Ей нравилась эта работа, она хотела и дальше заниматься розыском, но, видимо, для этого придется что-то поменять в себе – иначе не получится. И Кущин сейчас говорит эти слова не для того, чтобы ее как-то унизить или доказать, как мало она умеет в сравнении с ними. Нет. Он хочет направить ее, помочь понять, где и как она ошиблась, чтобы в будущем эти ошибки не поставили под угрозу ее собственную жизнь. И у нее нет права обижаться на него.

– Да поняла я все, – опустив голову, сказала она. – И Тину тоже поняла… Скажи, – она взглянула в лицо Добрыни, пытаясь определить, отошел ли он уже и можно ли перевести разговор в другое русло. – Тина про нервное отделение сказала…

– Это правда. Она у виссарионовцев была, за год до того, как их все-таки накрыли и арестовали всю верхушку. Тинка там парня искала, он за девушкой туда уехал и еще друзей троих уволок. И был готов уже уйти, но не мог этих троих бросить, чувствовал свою вину за то, что затащил. В общем, там сложная была история… Но в конечном итоге парень вышел и друзья его, а девушка осталась. И Тинка себя считала виноватой в том, что не смогла до нее достучаться. Вернулась и заболела, пришлось в срочном порядке ее в больницу класть – препараты, психоразгрузка, то-се… Три месяца лежала. И помог ей, как ни странно, этот самый Степа, которого она вытаскивала. Он приехал к ней и сказал – я давно знал, что Настя никуда со мной не пойдет, хорошо еще, что меня отпустила. Она меня давно не любила, ей все в жизни заменил отец Виссарион и его учение, она этим Городом Солнца бредила пару лет, прежде чем убежала туда. И Тинка как снова в розетку включилась. Действительно, иногда случается такое, что человека нельзя заставить вернуться, если он этого сам не хочет, не имеет такого запроса. Девушка там нашла то, в чем была счастлива, и мальчик Степа ей уже не был нужен, потому она и не цеплялась – ушел и ушел, на все воля Виссарионова.

Вовчик посмотрел на сложенные перед собой на столе руки, перевел взгляд на Снежану – та сидела, приоткрыв рот и хлопала ресницами.

– Вов… я ж не знала…

– Да при чем тут… она просто хочет, чтобы ты была в порядке, потому что именно в нашем деле очень легко заиграться и перешагнуть ту грань, из-за которой можно уже и не выбраться. Про отца она, кстати, тоже не просто так напомнила. У тебя ведь, кажется, никого нет больше? Ну, вот ты, получается, отца подвергаешь опасности, если вдруг втянешься куда-то.

– Ты моего папу не знаешь.

– Я зато знаю, как работает вербовка и промывка мозгов. И отец на одной только своей любви может забыть об опасности и рвануть следом. Или еще чего похуже. Иной раз ведь родственники как рассуждают – найти, вырвать, дома к кровати привязать и не пускать, а там перебесится. Но так это не работает, потому что это второе, что внушают после мантры «мы – не секта». Родственников выставляют тиранами, жестокими садистами, которые будут всеми силами мешать, вплоть до физического насилия.

– Но ведь у американцев существует такая методика? – робко возразила Снежана. – Когда с жертвами работают детективы, выводят их из сект и долгое время удерживают, не давая уйти. Воздействуют физически.

– А ты цифры видела? – спросил Вовчик. – Результат там почти нулевой, потому что без серьезной работы с психикой нет никакой гарантии того, что жертва не побежит обратно, едва ее отвяжут. Мы не в Америке, Снежка, мы иначе работаем. И ты давай-ка, заканчивай самодеятельность, в последний раз предупреждаю. Брошюру давай, – он протянул руку и, заметив, что она колеблется, чуть повысил голос: – Сказал – давай сюда!

Снежана выложила из рюкзака брошюру и, подтолкнув Добрыне, спросила с обидой:

– Не доверяешь?

– Не особенно, – кивнул он, сворачивая брошюру и убирая в карман. – И, согласись, ты дала неплохой повод для этого. С сегодняшнего дня к Сомовой не приближайся, я не шучу. Отправляйся обратно догуливать отпуск, у тебя еще неделя осталась. И не спорь! – Кущин поднял руку, призывая Снежану смириться. – Дело почти закончено, мы вчера нашли все, что хотели, остались технические моменты. Вернемся – расскажу в красках. А сейчас – все, домой.

Тина, едва сдерживаясь от распиравшей ее злости, бежала к метро по подземному переходу.

«Какая же бестолковая девка! Мне казалось, я все объяснила, все рассказала! В нашем деле инициатива бывает не наказуема, а смертельно опасна!»

Внезапно Тина встала как вкопанная, в первый момент даже не поняв, почему сделала это. На нее тут же налетел кто-то сзади, выругался и обогнул, продолжая путь, а она так и стояла, пока не догадалась, что именно остановило ее.

Метрах в пяти впереди возле сидящего на картонке мужика бичеватого вида стояла женщина в модном пальто и шляпке и, наклонившись, что-то говорила. Открыв сумку, женщина достала купюру и какую-то бумажку, отдала это все мужику и пошла дальше, а Тина, чуть ускорив шаг, двинулась за ней.

Проходя мимо бомжа, она мельком взглянула на его руку, в которой была зажата яркая афишка. Тина успела разобрать три первые буквы нежного бирюзового оттенка – «Дос…».

«Досуговый центр», – поняла Володина и продолжила свой путь, стараясь не потерять шедшую впереди женщину. По описанию Гены и по тому, что сегодня рассказала Снежана, Тина сделала вывод, что впереди идет Инара Васильевна Сомова. И это снова подтверждало их с Добрыней догадку о том, что именно она вербует людей на прииск и она же занимает в иерархии секты далеко не последнюю ступеньку.

День мог считаться плодотворным. Добрыня подготовил очень подробную справку по Панюшкину, данные подтвердили в розыске, и Тина слегка повеселела – меньше всего ей хотелось лезть в монастырь, а теперь в этом не было необходимости. Осталось всего ничего – немного подготовиться и обсудить все с Садыковым. Ей почему-то казалось, что Николай Петрович что-то в прошлый раз от нее скрыл. Что-то узнал от Лизы, с которой тоже все оказалось не совсем так, как она рассказала.

Садыков был на месте, спустился с кафедры сам, чтобы встретить ее.

– Что-то случилось, Валентина? – спросил он обеспокоенно, когда они поднимались по лестнице.

– Поговорить хотела, Николай Петрович.

– Ну поговорим, – кивнул Садыков, отпирая кабинет.

Тина вошла, расположилась на стуле и долго подыскивала слова, с которых начать.

Николай Петрович, усевшись в свое расшатанное кресло и сложив руки на животе, обтянутом полосатой рубашкой, терпеливо ждал.

– Понимаете… – начала Тина, собравшись с мыслями. – Мы разобрались почти во всем, что окружает монастырь. Остался только один серьезный вопрос, и я уверена, что вы знаете ответ на него, но не сказали мне в прошлый раз, хотя мы косвенно коснулись этой темы.

– Я понял, о чем вы, – вздохнул Садыков. – Но я обещал, что сохраню это и не стану рассказывать. Это важно для человека, который мне доверился.

– Николай Петрович, я обо всем догадалась, просто подтвердите, права я или нет. Речь идет о Лизе Абрамцевой, ведь так? И она была одной из тех пресловутых девственниц духовника, которых он за большие деньги продавал приезжающим в монастырь мужчинам. Девственность стоила очень дорого, а потом, когда девушка ее лишалась, она переходила в разряд послушниц попроще – для тех, кто не может платить много. Тех, кто пытался бунтовать, а такие все-таки находились, отправляли в дальний скит. Я пока не поняла, где это, но слово «отправляли» говорит о том, что находится скит за пределами территории монастыря, не исключено, что в тайге, куда вообще нет хода. Лиза сумела вырваться, ей повезло. И я даже понимаю, как ей удалось ускользнуть от надзора сектантов в городе N. И еще… – Она внимательно посмотрела в глаза Садыкову и тихо произнесла: – Я знаю, что ее зовут не Лиза Абрамцева, а Елена Богданова. Елена Глебовна Богданова – именно на это имя был изначально выдан ее диплом о высшем образовании. И именно под этим именем ее помнят в институте, потому что сложно забыть абсолютно дикую, забитую девушку в странной одежде и без капли макияжа. Вы помогли ей с документами, да? Помогли сменить имя, сменить бумаги – никому из сектантов не пришло бы в голову делать запросы в ЗАГС, например. Лиза Абрамцева – так звали вашу дочь, которая десять лет назад погибла, попав под влияние одной из тоталитарных сект. Абрамцева она была по матери.

Лицо Николая Петровича вытянулось и побледнело, он непроизвольно схватился рукой за грудь, и Тина испугалась, что сейчас с ним случится сердечный приступ, но Садыков овладел собой:

– Как… как вы это узнали?

– Ну, я же бывший опер… – Тина пожала плечами. – Сделала запрос в институт, там сказали, что студентки с такими данными не было. Я связалась с деканом факультета, описала внешность, указала особенности поведения – и мне назвали совсем другое имя. Все сошлось. А про вашу дочь я вспомнила случайно, честное слово, – копалась в своих записях, а там заметки на полях. О вашей трагедии знали те, кто занимался религией и сектами, я уже не помню, кто мне рассказывал, а я записала зачем-то. Я вас не осуждаю, наверное, вы совершенно правы – она вынесла из монастыря такое, с чем ее обязательно искали бы и нашли. Но теперь Лиза в безопасности, ее материалы у меня, а я на днях еду в город N. Надо заканчивать с этим духовником.

Садыков молчал, глядя в стену перед собой.

– Николай Петрович, я повторяю – вы не виноваты. Вы защитили обратившуюся к вам за помощью девушку так, как смогли. Главное же в другом – она теперь сможет спокойно жить, не оглядываться на улице, не бояться, что найдут, вернут. Она смогла остаться нормальной и сильной – в тех условиях, что ее окружали, и в тех обстоятельствах, через которые ей пришлось пройти.

– Хотите, расскажу вам про дальний скит? – вдруг перебил ее Садыков, и от неожиданности Тина на секунду растерялась. – Лиза подробно рассказывала, вдруг вам пригодится?

Он, не дожидаясь ее согласия, встал из кресла, подошел к окну и открыл его, впуская в кабинет прохладный осенний воздух, пропахший дождем и мокрой листвой.

– Дальний скит, как вы можете догадаться, находится глубоко в тайге. Он предназначен для наказания и устрашения провинившихся. Формально скитов два – в каждом по две землянки, и вот самый страшный тот, что для наказания, оттуда нет выхода, и попавшие туда там и остаются. Тяжелая работа и минимальная кормежка. Девушки валят лес, заготавливают дрова для бани в монастыре.

– Погодите, – нахмурилась Тина. – А как потом дрова эти попадают в монастырь, если дороги там нет?

– Дорога какая-то есть, но ее знают только двое – проводники, они братья, живут в деревне. Вот они и вывозят дрова на телеге, там по-другому просто не добраться, нормальной проезжей дороги в нашем понимании действительно нет. Так вот, самый дальний скит – приговор, его невозможно обжаловать, отменить. А скит поближе – он для устрашения тех, кто начал сомневаться или проявлять неповиновение. Это называется «подготовкой к обряду», а обряд – это, как несложно догадаться, потеря девственности. В ближнем ските не так строго, хотя тоже условия аховые – те же землянки, та же плохая еда, разве что работать так тяжело не приходится. Еду готовят раз в день на костре, строго утром, чтобы позже дым не был виден сверху, например. На ночь костер никогда не оставляют, такое правило. И вот в этом ските девушки беспрестанно читают молитвы – но не православные, как вы понимаете, а те, что написаны духовником. И готовятся к тому, что с ними неизбежно произойдет, как к высшему предназначению.

– Да не духовником они написаны, молитвы эти, – не выдержала Тина. – Я могу с уверенностью сказать, что знаю автора, и это женщина.

Садыков, кажется, не особенно удивился, потому что кивнул и бросил:

– Похоже, что вы правы. Я записал то, что Лиза продиктовала по памяти, сделал лингвистическую экспертизу – да, скорее, это женский текст, не мужской. Так вот… после того как надзирающая за наказанными женщина – ее называют «мать» и по имени – понимает, что оступившаяся послушница достаточно раскаялась и готова вернуться в монастырь, ее забирают обратно. Но повторного наказания уже не бывает, в следующий раз только самый дальний скит.

– Откуда Лиза об этом знает?

– Она была в ближнем ските, когда решила учиться. Духовник рассердился и наказал ее, но потом все-таки вернул и разрешил, но… – Садыков умолк, и Тина поняла, о чем он собирается, но никак не может решиться сказать:

– …но поставил условие: сперва сделать то, что делают все девственницы в монастыре, да? А я все думала, ну почему ей позволили то, чего не позволяли больше почти никому…

– У нее не было выбора, – вздохнул Николай Петрович. – Только на этих условиях она могла уехать хотя бы на время. А там уже думать, как и что делать дальше. Но и в городе, как вы понимаете, свобода была только иллюзией. Жить надо было на квартире у одной из прихожанок, строгий контроль, те же плохие условия. И каждые каникулы необходимо возвращаться в скит, а там все те же обязанности.

– Мне она сказала, что несла послушание на кухне, – заметила Тина, и Садыков покачал головой:

– А вы хотели, чтобы она призналась едва знакомому человеку в том, что обслуживала мужчин в постели? Я и так еле уговорил ее поговорить с вами. Надеялся, что ваше второе образование поможет разговорить ее, но, видимо, у вас что-то не так пошло, да?

– Уж не знаю… – вздохнула Тина. – Только она отдала мне все, что вынесла из монастыря, – разве это не положительный результат? Наверное, я не справилась как психолог…

– Зато вы справились как бывший полицейский, Валентина. Свидетель по факту сказал вам все, что было нужно, даже предоставил улики и доказательства – ведь вы же хотели этого, верно?

– А ощущение осталось отвратительное, словно я заставила ее вывернуться наизнанку.

– Вы все сделали правильно. Надеюсь, вы найдете девочку, которую ищете, а этого духовника накажут за все, что он сделал.

Тина молча кивнула. Она очень надеялась, что все пойдет именно так, как она уже это видела, и Панюшкин наконец-то окажется там, где его давно заждались, да еще и с приличным довеском к сроку.

– Нас там кто-то будет ждать? – спросила Тина, сидя в такси, когда они направлялись в аэропорт.

– Да, пришлют машину. Разместимся в гостинице и сразу поедем в Следственный комитет, – откликнулся Добрыня. – Знаешь, я рад, что все сложилось именно так, что не пришлось лезть внутрь. Очень мне не по душе была эта идея, не люблю уголовников.

– Что-то мне подсказывает, не пройдет все гладко, – призналась Тина шепотом. – Слишком уж удачно сложилось, не может так быть.

– Ой, брось, Тинка. – Вовчик прижал ее к себе. – В кои-то веки мы раскрутили дело не внедряясь, а ты недовольна.

– Ты не торопись, мы еще не до конца раскрутили. Девочка-то не нашлась пока. Кстати, Ифантьев в аэропорт подъедет?

– Да, сказал, его привезет тот парень, у которого он работает, я предлагал с нами, но он отказался.

– Ну, пусть как знает.

Сергея Тина еле узнала. Когда у стойки регистрации на рейс к ней подошел мужчина в пальто, кепке и с небольшой сумкой в руках, она не сразу поняла, что он обращается к ней и почему-то зовет по имени.

– Вы мне? – удивилась она, ища глазами Добрыню.

– Вы меня не узнали, Валентина? – Голос был знаком, и, вглядевшись, Тина ахнула:

– Сергей?!

– Что, изменился? Ну не мог же я за дочерью как бомж какой-то ехать, – улыбнулся Ифантьев. – Она должна понять, что у нас все с ней будет хорошо. Я же работаю, зарабатываю… Квартиру сниму, как вернемся, уже присмотрел. Хозяин сервиса обещал подкинуть на первое время, отработаю потом.

– У вас даже взгляд изменился, – заметила Тина, и Сергей кивнул:

– Так надежда появилась, что Мироську увижу, только этим и живу. Мне самому-то ничего не надо, а для нее я все сделаю.

– Сергей, мне вам нужно еще несколько вопросов задать о вашей теще.

Лицо Ифантьева помрачнело:

– Вот уж о ком я вообще говорить не хочу, если честно.

– Я понимаю. Но это важно для Мирославы. И… – она запнулась, но решила все-таки сказать правду: – И для того, чтобы ваша теща понесла ответственность наряду с духовником.

Глаза Сергея округлились, рот приоткрылся.

– Я… не понял… – протянул он. – Это что же…

– Мы подозреваем, что ваша теща играет в секте весьма важную роль. Во всяком случае, идеологию точно она продумывала. И та тетрадь, что вы мне принесли, скорее всего, ее рук дело.

– Погодите… – ошеломленно проговорил Сергей. – То-то я думаю… ну где я раньше этот бред мог слышать? Читаю, а в голове какой-то знакомый голос… Ах ты, старая калоша… Что же я, дурак, раньше не насторожился, уже отсидел бы и вышел, так хоть не жалко было бы потраченных лет…

– Так, стоп, – попросила Тина. – Давайте зарегистрируемся, пройдем все формальности, а в накопителе продолжим, а то я сосредоточиться не могу.

Подскочивший откуда-то Вовчик поздоровался с Сергеем и ловко выхватил из Тининой руки ее паспорт:

– Отойди-ка. Сергей, давайте ваш тоже, – он шлепнул все три паспорта на стойку, широко улыбнулся девушке в форме: – Когда на рейс регистрирует фея, полет обычно проходит удачно.

Тина покачала головой, но это было скорее для порядка – муж всегда вел себя подобным образом, когда хотел получить какую-то дополнительную услугу, как, например, три кресла в одном ряду сегодня. В остальное время другие женщины его не интересовали.

– Готово, можем идти. – Вовчик вернулся к Тине и Сергею, помахал посадочными талонами. – Полетим как белые люди. Может, по кофейку, пока время есть? Заодно и договорите.

Найдя в кафе свободный столик, они уселись, заказали кофе, и Сергей, бросив на Тину внимательный взгляд, спросил:

– Я же правильно понял, теща моя в сговоре с духовником этим, что ли?

– И не просто в сговоре. Я только пока понять не могу, где и когда они познакомились – уголовник и главный редактор издательства. Вам, случайно, фамилия Панюшкин ни о чем не говорит?

– Панюшкин?! Панюшкин?! – взревел вдруг Сергей так, что на них начали оборачиваться, и Вовчик быстро положил руку ему на плечо, придавливая к стулу:

– Тихо, тихо, Серега… ты не буксуй так, мы к N-ским полицейским едем, московские нам пока без надобности. Умерь пыл. Так кто такой Панюшкин Дмитрий Игоревич, шестидесятого года рождения?

– Так любовник это тещи моей драгоценной.

– Погоди… – еле проморгался Добрыня. – Давай считать… чуваку сейчас шестьдесят четыре года, а теще твоей…

– А теще моей в конце года семьдесят стукнет, не такая большая разница. Но, насколько я слышал от Лариски, он куда-то исчез.

– Ага – примерно туда, откуда ты недавно вернулся. Только статья была поинтереснее, сто пятая, слыхал про такую?

Ифантьев растерянно моргал глазами, его щеки залились красным нездоровым румянцем, Тина испугалась, что ему сейчас станет плохо и его придется снимать с рейса.

– Сергей, все в порядке? Может, к врачу сходим, пока время есть?

– Нет, нормально все… – пробормотал Ифантьев, потянувшись к бутылке с водой. – Уф… ну и денек… Значит, Димка за убийство оттянул… ну-ну…

– А я не сказал, что он оттянул, – уточнил Добрыня. – Он подорвал, и давно. Почти двадцать лет его ищут.

– Подорвал? Вот номер… Слушайте, так вот куда он делся, выходит… А мы с Лариской все думали – кинул мать, свалил куда-то. Она нам так и говорила – мол, уехал, а адреса не оставил… И получается, она на свиданки к нему моталась, а нам врала, что в профилакторий… Вот это да… А Лариска знает?

– Захотите – сами у нее потом спросите, – уклонился Вовчик, помня о строгом наказе Тины ничего не говорить Ифантьеву о задержании жены и о том, что происходило в их квартире.

– Я только вот чего понять не могу – а при чем тут Димка? – нахмурившись, спросил Ифантьев.

– А вы не догадались еще? Он и есть духовник Василий.

Весь полет Ифантьев молчал, отвернувшись к иллюминатору, и Тина очень беспокоилась, как бы он не натворил глупостей.

«Зря мы ему сказали, надо было молчать, – думала она, грызя костяшку указательного пальца. – Но, с другой стороны, кто знает, как он повел бы себя, случись столкнуться с Панюшкиным лицом к лицу… Ни к чему еще один срок человеку навешивать, переварит как-нибудь, ничего…»

Вовчик, сидевший справа от нее, спал, натянув на глаза маску, и Тина с завистью смотрела на мужа – он мог спать вот так где угодно, лишь бы была поверхность, к которой можно прислонить тело, а уж поза при этом вообще не имела значения. Она же спать не могла, опять чувствуя прилив адреналина.

«Что мы имеем? – пытаясь систематизировать полученную от Сергея такую неожиданную информацию, думала Тина, закрыв глаза. – Панюшкин и Сомова давно знакомы, да не просто знакомы, а состояли в связи. Потом что-то случилось, он сел, а она сделала вид, что не знает, где он. Но сама ездила на свидания все пять лет. Не могла ли Инара Васильевна помочь своему сердечному другу сбежать? Да, это очень сложно, но при наличии денег и должной фантазии можно напрячься. Дальше. Почему монастырь – понятно: легче скрываться, не нужны документы – кто их у святого человека будет спрашивать? Прииск – тоже понятно, мог случайно наткнуться на жилу или кто-то рассказал, где она, а уж потом монастырь возвели рядом. Но! Все это за двадцать лет? Как-то не верится – с нуля и без поддержки. Хотя… Почему без поддержки, когда вон в Москве досуговый центр, где проходят в открытую собрания сектантов, крышует… пардон, патронирует жена главы управы? Что мешало таких же патронов найти на Урале? И тогда можно объяснить даже наличие борделя с девственницами – для богатых, облеченных властью и развращенных. Золото тоже кому-то сбывают, там в файлах духовника было всего три пары инициалов, судя по всему, скупщиков трое – или не скупщиков, а тех, кому на самом деле золото и принадлежит. А духовник и его бомжи – всего лишь разработчики и расходный материал. Ужасно это все…»

В городе N их встречали – неприметная машина ждала у выхода из аэропорта, а возле нее стоял с табличкой крепкий спортивный парень лет тридцати. Увидев свою фамилию, Кущин потянул Тину за рукав:

– А это за нами. Сергей, не отстаем, – скомандовал он мрачному и молчавшему весь полет Ифантьеву.

Парень, тоже заметив, что они направляются к машине, убрал табличку и протянул руку Вовчику:

– Доброе утро. Вы, я так понял, Кущин?

– Доброе, – ответил на пожатие Добрыня. – Сейчас документы… – но парень перебил:

– Не надо, я запомнил ваше лицо по фотографии.

– По какой? – удивилась Тина.

– По черно-белой, Валентина.

– Ясненько, – буркнула Тина. – Ну, тогда едем?

– Сперва размещаться или к нам? – спросил парень. – Я не представился, простите. Нарышкин Макар, старший следователь эска.

– Следственного комитета, – в полголоса перевела Тина севшему рядом с ней Сергею.

– Угу, понял, – буркнул тот и спросил чуть громче: – Это вы будете делом о пропаже моей дочери заниматься?

– Да, я. У нас духовник этот поперек горла давно сидит, а подловить не могли.

– Давно? А в чем дело? – сразу насторожилась Тина.

– Да поговаривают, там где-то прииск, незаконная разработка. Золотишко моют втихую и куда-то налево сбывают.

– С чего взяли?

– Прихватили как-то курьера – молодую девку, одета странно, лопочет какую-то чушь. К кому идет, не знала. От кого – тоже. Короче, посадили ее, дали пятерку за незаконный сбыт, но она никого так и не сдала, все только бормотала про какого-то Величайшего. Потом еще проблема – начали пропадать молодые девчонки – подростки совсем. Ходит-ходит в школу, потом раз! – мать документы забирает, мол, отправила к родне в другой город. Ну один случай, ну два – но не девять же за четыре года! Наведались инспекторы к маманям, а там беда с головами у всех – веруют в Величайшего, с представителями сатанинской власти разговоров не ведут. Это цитата, между прочим, – обернувшись, объяснил он Тине. – У вас, уважаемый, так же было? Хотя странно, обычно семьи неполные, без отцов.

– Я сидел, когда моя пропала, – буркнул Ифантьев.

– Понятно, – не удивился Макар. – Будем искать. Только почему думаете, что она тут?

– Потому что она – тут, – твердо сказал Сергей. – И я… – но Тина мягко взяла его за руку:

– Спокойно. Мы ее найдем, вот увидите. Слушайте, Макар, а никто вообще не пытался в этот монастырь попасть? Ну, из местных?

– Все может быть. Но я слышал, что это очень сложно и деньги нужны большие – там одна лодочная переправа, а в деревне тоже какие-то богомольцы живут.

– То есть где находится деревня, вы знаете? – ахнула Володина. – Так почему…

– Валентина! – повернулся с первого сиденья муж, грозно сдвинув брови. – Полегче.

– Полегче?!

– А я попросил – полегче, – выделив голосом слово «попросил», повторил Вовчик, и Тина немного остыла:

– Простите, Макар. Просто я вожусь с этим делом, никаких зацепок, а тут, оказывается, даже название деревни знают.

– Ну, кроме деревни, ничего больше, но я думаю, что при правильном подходе проблем с переправой не возникнет. Катера найдем, а проводников посадим деревенских.

– Если согласятся.

– А пусть попробуют. Нам их вера до лампочки. Тем более, как я понимаю, и не вера это никакая вовсе.

– В принципе, да, – кивнула Тина.

Нарышкин привез их не в гостиницу, а в здание, где располагался Следственный комитет, и в ответ на удивленный взгляд Тины объяснил:

– Я подумал, что вам сюда важнее.

– Спасибо.

В кабинете Нарышкина Ифантьев под диктовку Кущина написал заявление об исчезновении дочери, указал примерную дату ее последнего письма, адрес проживания и прочее, что требовалось.

– Вот и хорошо, – пробормотал Нарышкин, вкладывая заявление в папку. – Сегодня и начнем оперативные мероприятия. Вы пока отдохните, а я группу соберу, подниму материалы о пропавших подростках, и можем выдвигаться.

Катер причалил к берегу, Тина, опираясь на руку спускавшегося впереди нее Кущина, сошла по металлическому трапу и осмотрелась. Деревня была небольшая, всего одна улица – дворов пятнадцать, два из которых выглядели заброшенными. На берегу стоял длинный сарай, возле которого сушилась перевернутая лодка, рядом лежал снятый мотор, заботливо обернутый брезентовым чехлом. На пороге открытой двери сарая сидел высокий мужчина в брезентовом плаще и резиновых сапогах, курил и пристально разглядывал причаливший катер.

– Здорово, хозяин! – гаркнул Добрыня, направляясь к нему.

– Здорово, гость непрошеный, – протянул мужик, вставая. – Чего надо?

– Шоколада, – отрезал подошедший следом за Кущиным Нарышкин и развернул удостоверение: – Старший следователь Нарышкин Макар Евгеньевич. Документы имеются?

– Ну а то, – кивнул мужик и снял с шеи водонепроницаемую сумку, из которой вынул потрепанный паспорт. – Кривошеин я, Григорий Григорьевич, проводником тут работаю.

– Кого куда провожаем? – возвращая паспорт, спросил Нарышкин.

– Так вы не в курсе, что ли? Монастырь у нас тут, благословенное место. Туда гости приезжают, их и провожаю – дороги-то нет, по реке только.

Тина и Вовчик переглянулись – тут, похоже, не делают тайны из факта наличия монастыря.

– А что, в деревне много народа живет? – поинтересовалась Тина, оглядывая добротные дома за невысокими заборами.

– Так… не много и не мало, душ пятьдесят, с ребятишками если.

– И что же – все верующие?

– А кто как, – спокойно ответил Григорий. – Я вот отродясь ни в кого не верил, брат мой так же… а жена моя, скажем, верит – так что ж теперь, не жить с ней?

– И в монастырь ездит жена ваша? – продолжала Тина, в то время как с катера сошли все приехавшие с ними полицейские и собровцы.

– А то, – кивнул Григорий, глядя на приехавших без особых эмоций, только спросил: – А войско такое куда же?

– Молиться будем, – бросил Нарышкин. – Ну что, пойдем по дворам, познакомимся, кто чем дышит?

– Так нет никого, все в лес ушли. Орех пошел, заготавливаем, – объяснил он. – Тут только мы с Семеном, но он в монастырь поехал, повез что-то.

– Ладно, тогда и мы в монастырь, – решил Нарышкин и крикнул своим: – Погуляли? Айда на катер, отчаливаем. И вы, уважаемый, уж не сочтите за труд проводить нас, – последнее относилось уже к Кривошеину, но тот и так запирал сарай:

– Это обязательно, без меня проскочите поворот. Там в приток уходить нужно.

Плыли недолго, минут двадцать, и Тина с удовольствием разглядывала скалистые берега реки, кое-где заросшие пожелтевшими деревьями. Это действительно напоминало картины из янтаря, о которых рассказывала Лиза Абрамцева.

«И правда, какое красивое и спокойное место, даже не чувствуешь, что река, что какой-то монастырь есть и прииск, где люди гибнут…»

Катер резко взял влево, оказался в неширокой речке, однако Тина, бросив взгляд вниз, поняла, что глубина тут приличная, а вода явно очень холодная. Она сидела у иллюминатора и все смотрела на поразивший ее пейзаж, размышляя о том, как причудливо природа маскирует зло, творящееся совсем неподалеку от этих красивых мест.

Ифантьев, не сходивший с катера в деревне, дремал, прислонившись к иллюминатору, и Тина, глянув в его серое лицо, пожалела мужчину – он весь измучился от неизвестности, от долгого ожидания встречи с дочерью, от мыслей о том, как это произойдет, что они скажут друг другу, как все будет дальше.

Катер ткнулся в берег, нужно было выходить, но Кущин крепко взял ее за руку:

– Сначала СОБР, мы последние.

– Я не тороплюсь, – призналась Тина негромко.

Ее с самого момента посадки в аэропорту не покидало неприятное ощущение, предчувствие чего-то черного, неотвратимо надвигавшегося на них. Она гнала от себя эти мысли, но они постоянно возвращались, а сейчас снова начало колотиться сердце.

Когда все, кроме них, были уже на берегу, Тина, оглядев опустевший катер, поймала себя на том, что хочет остаться здесь, с капитаном и командой. Но надо было собрать себя в кучу, прекратить внутреннюю панику и идти.

Монастырь, оказывается, находился всего в километре от крошечной пристани, и пешком они дошли быстро, однако в монастыре их уже ждали. Прямо перед большими воротами стояли десятка два женщин в длинных темных платьях и повязанных вокруг головы платках. Молодые, средних лет, пожилые – и во главе полная, в каком-то полумонашеском наряде, в высоком головном уборе, напоминавшем клобук. Она держала левую руку поднятой вверх, изображая пальцами что-то вроде староверского двоеперстия.

– Так, тетки, а ну, разошлись! – гаркнул Нарышкин, выходя вперед. – Не доводите до греха, дайте пройти!

Полная женщина двинулась прямо на него, а остальные вдруг из-за спин достали палки с металлическими крючками на концах.

– Офигеть… – проморгался Кущин, машинально задвигая Тину за спину. – Это что за бабье воинство еще?

Командир СОБРа дал очередь вверх из автомата, но женщины не испугались, продолжали молча идти прямо на выстроившихся перед ними бойцов.

– Они же не будут стрелять по безоружным женщинам? – негромко спросил стоявший рядом с Тиной и Кущиным Сергей.

– Я бы не сказал, что они не вооружены, – заметил Добрыня. – И что-то не думаю, что ты бы хотел этим дрючком в глаз, например, получить – вырвет же…

– Но…

– Ой, захлопнись, моралист! – буркнул Добрыня. – Смотри лучше, дочери твоей нет среди этих недоамазонок?

Сергей пристально всматривался в казавшиеся одинаковыми лица женщин, перекошенные от злобы и негодования, но не мог узнать среди них Мирославу.

– Н-не знаю… кажется, нет… – вздохнул он с облегчением.

Командир СОБРа тем временем потерял терпение и снова дал короткую очередь, но уже под ноги шедшей на него монашки. Та остановилась, лицо стало испуганным – видимо, поняла, что шутить тут никто не будет, а палки с крюками вряд ли смогут напугать или остановить хорошо экипированных и вооруженных мужчин.

Оценив ситуацию, монашка приняла решение и повернулась к своим:

– Оставьте, сестры. Пусть войдут.

– Да ты что, мать София, как можно? Монастырь-то женский, как можно мужчин пускать? – заголосили из толпы.

– Потрясающее лицемерие, – заметила Тина негромко. – Святые монашки, мужчин не видели…

– Ну, эти, может, и не видели, – вполголоса отозвался Кущин, наблюдая за тем, как мать София, выставив теперь обе руки вперед, идет сквозь толпу галдящих женщин, словно рассекая ее на две половины.

Ворота распахнулись, открывая вид на просторный двор, где тоже толпились люди, в основном женщины, а впереди возвышался худой, не старый еще мужчина с аккуратно постриженной бородкой и усами, с седыми волосами, убранными сзади в пучок. На нем было длинное подобие платья, на шее – тяжелая золотая цепь, державшая большой, с Тинину ладонь, золотой крест, но не православный, а какой-то странный, с одной короткой скошенной влево поперечиной, расположенной в самом верху длинного основания.

«А крест-то у него самопальный, к тому же не канонический, – подумала Тина. – И отлит наверняка из добытого здесь золота».

– Кто вы, люди? – зычно спросил духовник, поглаживая крест ладонью.

Нарышкин, которого, похоже, таким антуражем было не пронять, спокойно вынул из папки, которую держал в руках, постановление о задержании и обыске, протянул духовнику:

– Гражданин Панюшкин Дмитрий Игоревич, вы задержаны и будете этапированы в суд для избрания меры пресечения. В вашем монастыре будет произведен обыск. Советую выдать всех незаконно удерживаемых на территории людей, а также все запасы незаконно добытого золота.

– Сдурел совсем? – абсолютно мирским тоном поинтересовался духовник, даже не взглянув в протянутую бумагу. – Какой я тебе Панюшкин? Я духовник Василий, наместник Величайшего на этой земле.

– Это психиатру расскажешь, когда освидетельствование проходить будешь, – все так же невозмутимо парировал Нарышкин. – Руки вперед, быстро. И не вздумай баб своих науськивать, я дам команду открыть огонь.

Оценив шансы, духовник признал поражение и руки вперед протянул, на них тут же защелкнулись наручники, а Панюшкин вдруг завыл утробным голосом:

– Сестры мои, приму вину на себя, всю вину, что створили тайно, явно, вольно или невольно! Всю кару Величайшего приму, за вас пострадаю! Спасайте души девственниц наших, не дайте погибнуть духу их невинному, да присоединен он будет к дыханию Величайшего!

– Так, граммофон убавь, – велел Нарышкин, чуть поморщившись. – Свою вину ты на всех не раскидывай, ты еще за первое убийство не отсидел. Давай-ка быстренько – где у тебя тут что. Раньше покажешь – раньше в тюрьму поедешь.

– Ищи, – коротко бросил духовник и больше не произнес ни слова.

Полицейские занялись обыском, всех послушниц, матушек и обнаруженных в отдельном помещении девочек-подростков усадили в самой большой комнате, которую все называли трапезной, под охраной нескольких бойцов. Женщин пересчитали, записали имена и фамилии. Документов ни у кого не было, но Тина подозревала, что все это хранится у духовника в сейфе.

Так и оказалось – сейф нашелся быстро, его особо никто и не маскировал, просто прикрыли аляповатой картинкой.

– Код скажешь или ломать? – спросил Нарышкин у сидевшего тут же духовника, но тот молчал, и тогда сейф незатейливо вскрыли монтировкой.

Внутри оказалась целая стопка паспортов, но даже на глаз Тина видела, что их намного больше, чем имевшихся жительниц монастыря. Она вызвалась разобрать документы, села и начала просматривать каждый. К ее удивлению, несколько паспортов оказались мужскими, она отложила их в сторону и взяла последний паспорт, оказавшийся просто обложкой, в которую были вложены несколько потертых справок.

Развернув первую, Тина увидела справку об освобождении. Она поманила рукой Кущина, вместе с Нарышкиным просматривавшего какие-то бумаги, вынутые из сейфа:

– Глянь. И тут таких штук пятнадцать, – она вытряхнула на стол из обложки оставшиеся справки. – Сейчас по датам гляну.

– А рабы небожьи где? – спросил Вовчик, обращаясь к духовнику. – Язык проглотил, несвятой отец? Где, спрашиваю, владельцы справок? Не стремно таких, как сам был, эксплуатировать?

– Вова, оставь, – отмахнулся Нарышкин. – Пусть молчит. Я, похоже, карту нашел, сейчас на прииск рванем.

– Какой прииск тебе? – буркнул духовник, и Нарышкин, сунув руку поглубже, вынул увесистый слиток:

– Такой, где вот это намывают.

В глазах духовника плеснулась злоба, он заскрипел зубами, но ничего больше не произнес.

– С нами поедешь или тут останешься? – спросил Нарышкин у Вовчика.

– Да и вы бы остались, – подал голос второй следователь. – А я с группой на прииск.

– Тоже верно, – согласился Нарышкин. – Мы тут закончим, пойдем в дальний скит, да, духовник Василий? А ты, Семыкин, бери группу, бери парней, нам тут оставь человека три, и дуйте. Всех, кого найдете, задержать и сюда, тут будем разбираться.

Он вернулся за стол и снова взял бумаги. До поздней ночи они просидели втроем, разбираясь с мудреными записями и составляя опись всего, что нашли в сейфе.

Вечером подошел катер, на нем прибыли еще полицейские, они забрали и увезли в город духовника и привезенного с прииска управляющего, тоже числившегося в федеральном розыске по делу об убийстве. С ними же отправили мать Софию и еще пару матушек, упоминавшихся в рассказе Лизы. Остальным разрешили идти спать, но кельи заперли снаружи.

– Бес их знает, что там в головах, – объяснил Нарышкин.

Нормально выспаться тоже не получилось – всю ночь запертые в кельях послушницы пели какие-то протяжные заунывные песни без смысла, в которых то и дело повторялось слово «Величайший». К утру Тина совершенно измучилась, тихо оделась и вышла на крыльцо, поздоровалась с сидевшим там бойцом, дежурившим ночью.

– Вы бы далеко не отходили, – посоветовал он, заметив, что Тина сходит с крыльца и направляется за здание монастыря.

– Здесь же забор, а территорию вчера всю прочесали – кого бояться?

Она вышла на большую светлую поляну, где была устроена детская площадка, и поняла, что имела в виду Лиза, когда рассказывала. Почему захотела остаться здесь. В утренних лучах неяркого осеннего солнца эта поляна казалась чем-то сказочным, залитым золотым светом, и от этого на душе становилось спокойно и хорошо.

Тина села на качели, оттолкнулась ногами от земли и взлетела, чувствуя невероятную свободу. Здесь как будто даже воздух был другим…

– Не спится?

От неожиданности она едва не упала с качели, но это был Сергей. Судя по глазам, тоже провел бессонную ночь и выглядел еще более измученным, чем до этого.

– Не спится, – кивнула Тина. – Не волнуйтесь, Сергей, то, что Мирославы нет среди послушниц, ничего еще не значит. Она может быть в дальнем ските, мы туда сегодня собираемся.

– Я с вами.

– Нет, – решительно отказалась она. – Вы очень устали, все время нервничаете и не спите вторую ночь, поэтому останетесь в деревне. Не думаю, что послушницы согласятся оставить вас в монастыре.

– Но…

– Сергей, я не предлагаю вам спорить со мной, я предлагаю принять мои условия, – мягко перебила Тина. – Так будет лучше.

– А если ее нет и там? – угрюмо спросил Ифантьев, глядя под ноги.

– Вот тогда и будем думать. А пока по умолчанию примем, что Мирослава в ските.

К десяти часам в монастырь прибыла еще одна бригада следователей, Нарышкин вкратце обрисовал им ситуацию и, передав свои записи, собрался идти в скит вместе с Кущиным. Тину они собирались оставить здесь, а лучше – отправить в деревню вместе с Ифантьевым, но она уперлась:

– Совсем с ума сошли? Это мое дело – и я же в деревню вали? Ну, сейчас!

И Вовчик развел руками:

– Тут не поспоришь.

И вот тут встал вопрос о том, как именно добираться, а главное – куда. Никто из опрошенных послушниц не знал места расположения скита или просто не хотел говорить. Но тут Добрыня вспомнил о проводнике Григории и его брате Семене, с которым они пока знакомы не были. Быстро выспросив у самой пожилой послушницы, как ему дозваться проводника, он побежал в отдельную комнату, где у духовника хранилась ракетница и целый арсенал зарядов к ней.

– Видали? – демонстрируя добычу Тине и Нарышкину, спросил он. – Сейчас на косогор поднимусь, бахну – и будет лодка.

– Умно придумано, – оценил Макар. – Без приглашения, значит, и проводники сюда не ездят.

– Да. Один выстрел – один проводник, два – значит, оба. Сейчас проверим.

– А если они не поедут? – вдруг спросила Тина. – Ну, они же знают, что духовник арестован, – зачем им ехать?

– Сейчас посмотрим, – процедил Вовчик, которому эта мысль тоже пришла в голову.

Он вышел за территорию монастыря, сделал два выстрела из ракетницы и бросил взгляд на часы, засекая время, потому что хорошо помнил, сколько они плыли сюда. Ну, пусть минут тридцать уйдет на то, чтобы спустить лодку и установить мотор.

Ждать оказалось тягостно. Они с Тиной сидели на крошечной пристани, смотрели на воду и молчали. Вовчик притянул ее к себе, обнял за плечи, услышал, как Тина вздохнула.

– За прииском в тайге, в километре примерно, нашли ров, а в нем кости, – сказал Добрыня, прислушиваясь, не раздается ли с реки звук моторов.

– Все, как мы и думали, – откликнулась Тина. – Только знаешь… никого не накажут. Этот Панюшкин не сдаст тех, кто его крышевал. Ты же видел, кремень, умолк – и все. И он так и будет молчать, на себя возьмет. А стоят над ним совсем не простые люди, и нам к ним не подобраться, и Нарышкину тоже не позволят. Вот что противно. И получается, что они опять выйдут сухими и чистыми – девчонок насиловали за деньги, золото незаконно добывали, а не посадят их.

– Ты просто устала, Тинка, – чмокнув ее в висок, сказал Добрыня. – Ничего, сейчас девочку найдем – и в отпуск. Куда хочешь?

– Никуда не хочу. Надо со Снежанкой решить.

– А что решать? Она толковая девка, просто импульсивная, научится.

– Чему она научится? – Тина подобрала валявшийся рядом небольшой камешек и бросила в реку. – Она же не слышит ничего, у нее свое мнение – а у других неправильное.

– Зря ты. Ее надо просто прижать посильнее в плане дисциплины, и все. Главное, у нее желание есть – ты ведь видела, как она в бабку Сомову вцепилась? Аж на самокате за такси рванула, я бы не допер, честное слово.

– Вот и плохо, что она бросается очертя голову, а только потом думает.

– Ты несправедлива. Бабку-то она выпасла в конечном итоге.

– Это бы и без нее вскрылось. Квартира эта в элитке, кстати, у нее по дарственной в собственности. И я вчера видела фамилию дарителя в паспортах, что в сейфе духовника нашли. Понимаешь? Они легализуют свои деньги через подставных лиц, а лиц этих потом никто больше не видит – один с заточкой где-то лег, другой на прииске сгинул. Думаю, если поискать, там еще что всплывет… Одного не понимаю: ну дочь-то с внучкой она за что? – Тина подняла голову и посмотрела в лицо мужа.

– Да чтоб не мешали. Лариса, я так понял, не семи пядей во лбу и до этого была, а уж после того, как мать ей начала мозги пудрить, – вообще от реальности оторвалась. Только представь – таскать в дом бомжей с улицы, а мужа собственного на порог не пустить… Девочку жалко, она это не выбирала.

– Лишь бы живой найти. Меня третий день какое-то мерзкое ощущение не покидает, – призналась Тина.

– Найдем, лишь бы проводники эти приехали… а то мы тайгу здешнюю будем прочесывать лет пять.

Тина помолчала, тоже прислушиваясь к происходящему на реке, но там было по-прежнему тихо.

– Если рассуждать логически, то какая-то дорога быть должна, – сказала она, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей. – Ну ведь не катапультируются в этот скит прямо из монастыря? Значит, дорога есть. Опять же – продукты туда как-то доставляют? Обратно девушек приводят – тех, кто наказание отбыл?

– Если ты не индеец, то не найдешь без помощников.

– Ты отлично знаешь, что я леса боюсь как огня, потому что там совсем не ориентируюсь, – вздохнула Тина, подобрав прутик и рисуя им на выбитой земле домик с крышей и двумя окошками. – Давай подумаем, что делать, если проводники не приедут. – И тут оба услышали шум моторов.

Тина вскочила на ноги, начала вглядываться в речную гладь, испытывая что-то вроде возбуждения – удалось, сработало! Лодки шли одна за другой, первой управлял Григорий, а на второй у мотора сидел очень похожий на него мужчина в таком же дождевике, только на лице его Тина разглядела усы.

Лодки причалили, Григорий соскочил прямо в воду, вытянул нос своей на берег, потом помог брату.

– Здорово переночевали, – поприветствовал он Тину и Вовчика. – Это брат мой, Семка. Чего сразу обоих-то звали?

– Нам проводники нужны в дальний скит, – сказал Добрыня, оглядывая Семена.

Тот был похож на брата, только еще выше ростом, с длинными руками и ногами и каким-то странным, недобрым взглядом, которым он исподлобья окидывал Тину и Добрыню. Что-то знакомое показалось Тине и в его облике, и в повадках, и в том, как он заминает папиросу… Так делали все бывшие заключенные, с которыми она общалась и по прежней работе, и сейчас.

– А вам какой скит нужен? – вдруг спросил Семен, растягивая слова. – В одном-то сейчас всего три бабы и живут. А во втором две землянки, там человек восемь, может, меньше. До первого ближе идти.

Тина с трудом скрыла удивление – они считали, что скиты расположены не так далеко друг от друга.

– А нам бы всех посмотреть, – раздалось сверху, и на импровизированную пристань спустился Нарышкин. – Сделаем так, – начальственным тоном распорядился он. – В ближний Валентина пойдет с полицейским, а в дальний – мы с Владимиром и еще тремя сотрудниками. Как вам план?

Добрыня собрался возразить – он вовсе не хотел оставлять Тину вне поля зрения, но она вдруг кивнула и поддержала Нарышкина:

– Макар прав. Дадите мне сотрудника посообразительней, и мы пойдем туда, где ближе, а потом, как все сделаем, к вам двинемся. Нормально же? Сколько примерно от одного скита до другого идти?

Окинув ее оценивающим взглядом, Семен процедил:

– Ну, вам дня три.

– А серьезно?

– А если идти серьезно, то пару часов, только тропа там плохая, узкая, с одной стороны болото, можно оступиться.

Он при этом так посмотрел на Тину, что, соответствуй она своему образу хрупкой девочки, наверняка бы поняла смысл угрозы. Но и на прошлой работе и уже в собственном агентстве Володина слышала много подобного, а потому давно привыкла не реагировать.

– У меня хорошая координация.

– Тогда так решим, – подвел черту Григорий. – Я пойду в дальний, а Семен – в ближний, он туда чаще ходит, лучше дорогу знает.

Так и решили. Нарышкин выделил Тине в помощь сержанта по имени Дмитрий, попросившего звать его Митей, и они двинулись в путь, прихватив на всякий случай, как велели проводники, длинные палки-слеги.

– Начнете если в болото заваливаться, так слегу втыкайте, опора будет, – объяснил Григорий Тине и показал, как это сделать.

В это время вернулся бегавший куда-то Кущин с парой резиновых сапог в руке, бросил их к ногам Тины и велел:

– Переобувайся. Размер, конечно, большой, но это лучше, чем в кроссовках.

– Так попроси у баб портянки, намотает – и нормально будет, – посоветовал Григорий. – Погоди, я сейчас сам…

Он ушел в монастырь, а Семен, глядя вслед брату, вдруг спросил:

– И теперь чего же… с бабами-то здешними?

– Захотят – домой уедут, они все не безродные, – сказал Нарышкин.

– Веру порушили… – пробормотал проводник, и Тине опять показалось, что он фальшивит – не тот взгляд у него был, чтобы сойти за верующего даже в такую неистинную религию. – А не захотят если? Многие тут с первого дня…

– Психологи разберутся, все равно отсюда всех вывезут пока в реабилитационный центр.

Вдруг над монастырем вверх взмыла ракета, и Нарышкин удивленно протянул:

– Это кто стрелял, наши, что ли?

– Наверное, подурить решили, – отозвался Кущин. – Я ракетницу вроде убрал где лежала. – Он вопросительно глянул на вернувшегося с портянками Григория, и тот пожал плечами.

Но при этом проводники почему-то обменялись многозначительными взглядами, и Тине это совсем не понравилось.

«А что, если система оповещения при помощи ракетницы существовала тут не только для вызова проводников? – подумала она. – Ведь со скитами должна быть какая-то связь… Там наверняка мобильники уже не берут, они здесь-то еле-еле…»

Но развить эту мысль ей не пришлось – Григорий протянул ей портянки и спросил:

– Намотать-то сможешь?

– Папа учил, надеюсь, не забыла еще.

Отец действительно в детстве учил ее многим вещам, которые, наверное, не стоило знать и уметь девочке, – ловить рыбу, стрелять из пистолета, отжиматься от пола на кулаках, мотать портянки. Делалось это все ради развлечения, как игра, но многие из этих вещей Тина потом смогла применить и в работе.

С портянками получилось почти идеально, наблюдавший за процессом Григорий даже хмыкнул одобрительно:

– Ловко… ну, сапоги обувай, погляди – поменьше стали?

Тина сунула ноги в сапоги, встала, прошлась немного – они все еще хлябали, но уже значительно меньше.

– Выбора большого нет.

– Давай газету набьем еще, – предложил Нарышкин, и она удивилась:

– А где вы тут хотите газету достать?

– У себя в сумке, – хмыкнул он и вытянул сложенную в восемь раз газету, разорвал пополам, и Тина, запихнув скомканные куски в носки сапог, почувствовала, что теперь стало даже удобно.

– Я готова, – объявила она, застегивая куртку.

Кущин взял ее за плечи, отвел в сторону и попросил:

– Никуда не лезь. Если кто-то есть в ските, просто заберите с собой, ведите сюда – и все. Слышишь, Тинка?

– Ты сам нарушаешь обычно все, что говоришь мне, – улыбнулась она.

– Я мужчина.

– Просто повезло, – она погладила его по щеке, развернулась и пошла за вышедшими уже из ворот монастыря Семеном и Митей.

Добрыня проводил ее взглядом и вдруг почувствовал, как нехорошо засосало под ложечкой.

Шли долго. Семен чуть впереди, за ним Тина, а замыкал шествие сержант. Дорога оказалась действительно не дорогой, а тропой, на которую можно только поставить вместе две ноги, на большее ширины не хватало, слева там и тут обманчиво поблескивали небольшие лужицы воды, но это на самом деле было болото, о котором предупреждал Семен. Для наглядности он ткнул слегой в кочку, и она тут же вся ушла вниз:

– Понятно?

– Более чем, – кивнула Тина.

Так, ступая шаг в шаг друг за другом, они вышли наконец на довольно большую поляну, и Семен остановился:

– Пришли.

Тина растерянно огляделась:

– А скит где же?

Семен захохотал и ткнул слегой куда-то в сторону. Переведя взгляд туда, Тина увидела еле возвышающийся над поверхностью козырек из пяти бревен, а под ним – что-то вроде лаза, заканчивающегося деревянной дверью. Неподалеку от этого сооружения она заметила остатки кострища и установленную перекладину над ним – видимо, тут готовили еду. Но людей здесь не было, это можно было определить по совершенно непритоптанной траве и холодным головешкам в кострище – они остались еще с вечера, а то и раньше.

Семен наклонился, просунул слегу в лаз и дотянулся ее концом до двери, постучал:

– Мать Марфа, выходи, это я, Семен.

Ему никто не ответил, и Семен, распрямившись, развел руками:

– Похоже, нет тут никого. Может, в лес ушли, траву собирают или шишки-падалки.

– Тут никого нет минимум сутки, – сказала Тина, внимательно глядя на Семена и ожидая, как он отреагирует.

Но он остался абсолютно спокоен:

– Тоже бывает. Могли в дальний скит пойти, мать Марфа тамошнюю тропу знает.

– А сколько вообще их тут было?

– Да кто считал… В прошлый раз продукты на троих притаскивал.

– А когда был прошлый раз? – не отставала Тина.

– Так на той неделе. Ну, убедились – нет никого? Идем обратно, что ли, пока темнеть не начало?

Сержант, до сих пор молча рассматривавший внешнее устройство землянки, вдруг спросил:

– А можно я внутри проверю? Так положено, чтобы убедиться, что нет никого.

– Хочешь – полезай, там не заперто, – равнодушно отозвался проводник, сел на валявшееся неподалеку бревно и закурил.

Митя в буквальном смысле ползком пробрался по лазу к двери, открыл ее и закашлялся:

– Ух ты, воздуха нет совсем… – Он на какое-то время исчез, но через несколько минут вернулся, отряхивая колени и локти: – Пусто. Двое нар, какие-то тряпки, несколько упаковок свечей, зажигалка, посуда какая-то. Больше ничего. И никого. Воздух спертый такой, как они дышат?

– Привыкают, – равнодушно ответил Семен. – Мать Марфа тут уж пять лет живет.

– Пять лет?! – ужаснулась Тина. – Что – безвылазно?

– Да. Это у нее… как там… схима, вот. Сама, добровольно ушла, отвергла, так сказать, все мирское. Ну и послушниц к ней пригоняют, всегда кто-то с ней живет – в наказание или так, в послушание. Ну что, все увидели, что искали? Давайте возвращаться тогда, по темноте трудно идти, – сказал Семен, поднимаясь и бросая потушенный окурок в кострище.

– Так нам в дальний скит надо, – возразила Тина. – Мы же там договорились встретиться.

Семен бросил на нее недовольный взгляд:

– Что, туда народа мало поперлось? Мы еще явимся? Там то же самое, что и тут, разве что землянки побольше.

– Семен, давайте не будем спорить, – мягко, но настойчиво попросила Тина, глядя ему в глаза. – Нас там будут ждать, идемте.

Проводник покачал головой, но подчинился, снова выходя на тропу, но направляясь теперь в другую сторону. Они удалялись от пустого скита, начало темнеть, воздух стал холоднее. Сержант сзади шмыгал носом, видимо, умудрился замерзнуть, хотя одет был тепло. Примерно через час пути Володина вдруг ощутила совершенно четкий, ни с чем не смешивавшийся запах гари.

– Откуда тянет дымом? – спросила Тина, останавливаясь.

Проводник тоже остановился, огляделся по сторонам:

– Не знаю… Тут на много километров тайга, нет никого.

– Может, охотники?

– Да какие… сезон давно закрыт, да и не на кого тут охотиться.

– А волки?

Проводник насмешливо на нее посмотрел:

– Шутите? Какие волки еще? Это выдумки все, нет тут волков. Отец мой и дед всю жизнь здесь прожили, охотились на птицу – глухари там, рябчики, но про волков никогда не говорили.

Тина умолкла, но продолжала принюхиваться – запах становился все сильнее, отчетливее, как будто дым приближался. А ведь где-то впереди должен быть Вовчик с Нарышкиным, полицейскими и проводником…

– Семен, а не могли это наши костер развести? – спросила она, и Семен помотал головой:

– Да вы что! С ними Гришка, он не позволит. Нельзя жечь, сухо, дождей нет давно – а вдруг ветер, и все, заполыхает на километры.

– Но ведь пахнет же дымом! – злилась Тина, с трудом переставляя ноги в больших сапогах. – Не бывает запаха без источника!

– Ну, вам виднее, – покладисто отозвался проводник, останавливаясь, чтобы дождаться все время отстававшую от него Тину и сержанта.

– А Валентина Алексеевна права, – заметил тот, подхватывая Тину под локоть, чтобы та не упала, оступившись на какой-то кочке. – Горит что-то.

– Так я не спорю, – повторил, отмахнувшись, проводник. – Только говорю, что гореть нечему здесь. В ските готовят с утра, потом огонь непременно гасят, а время-то уже послеобеденное, скоро капитально темнеть начнет. А темнеет в наших краях быстро, зря мы на ночь глядя потащились в скит.

– Семен, а почему вам так не хочется, чтобы мы в скит попали? – спросила Володина, и сержант украдкой показал ей большой палец – мол, правильно, так его.

Проводник, не останавливаясь и не оборачиваясь, пожал плечами:

– Мне нет разницы. Надо вести – я веду. Кроме нас с Гришкой, эту тропу никто не знает, ну, мать Марфа разве еще. Припасы в скит с другой стороны подвозят, там старая дорога. А от машины уж на себе мешки волокут послушницы.

– Раз есть дорога, почему из скита никто не сбегал?

– Ну, вы ж тоже про волков спросили, – усмехнулся Семен. – А послушницы с детства этим запуганы, куда бежать… Мало кто мечтает такую смерть принять. Да и далеко до дороги.

– А откуда вы так хорошо нравы в монастыре да в ските знаете? – вдруг спросил сержант, и вот тут Семен на секунду сбился с размеренного шага, запнулся:

– Вот же… ты гляди, чуть ногу не подвернул…

– И все-таки? – не унимался сержант.

Проводник обернулся, оперся обеими руками о палку, положил на них подбородок и посмотрел на сержанта таким взглядом, что Тине стало не по себе. Она осторожно опустила руку в карман и нащупала баллончик с перцем.

– А ты, начальник, с какой целью интересуешься? – протянул проводник, сузив глаза.

– Да уж сильно интересно и подробно рассказываешь, – не испугался сержант. – Видимо, доводилось часто бывать?

– Ну, ты ж сам понимаешь, живем мы тут, тут и трудимся. Где дров наколоть, где за продуктами мотнуться, ну и лодки, а как же. – Семен немного расслабился, выпрямился. – Так что – дальше идти будем или назад повернем, пока еще не поздно?

– Никуда мы не повернем, – решительно заявила Тина. – Сколько еще идти до скита?

– Ну, тебе хватит, чтоб совсем вымотаться, – снисходительно усмехнулся проводник и развернулся, снова вставая на тропу.

Тина чуть придержала за рукав сержанта и шепнула ему:

– А он судимый, сидевший, заметили?

– А то, – кивнул сержант. – Вы не переживайте, я начеку, если что – обезвредим.

– Вы чего там застряли? – гаркнул отошедший уже метров на сто проводник.

– Сапог у меня слетел! – отозвалась Тина. – Митя, постарайтесь не провоцировать его больше, – попросила она сержанта, и тот молча сжал ее руку.

Запах гари становился все сильнее, темнота совсем укрыла тайгу, Тине казалось, что они идут прямо в большой костер. Но проводник был спокоен, шел размеренно, хотя и намного медленнее, чем до этого.

«Чего он тянет? – думала Тина. – Ночь уже скоро, совсем ничего не видно, как мы в такой темноте место найдем? Он-то ориентируется, но в любой момент шагнет в заросли, и все, мы пропали с Митей. Есть у него какой-то план, я чувствую».

Внезапно проводник остановился, развернулся, и Тина, проворонив этот момент, сделала еще два шага, в тот же момент напоровшись на что-тоострое, от чего резко заболело справа в боку. Она охнула, прижала ладонь к боку и стала заваливаться с тропы в сторону. Перепрыгнув через нее, Семен бросился на Митю, Тина не успела понять, что происходит, но услышала сперва вскрик, потом хлопок выстрела и увидела, как долговязая фигура проводника мешком валится на тропу.

Митя, зажимая порезанное правое плечо, перешагивал через тело Семена и негромко звал:

– Валентина… Валентина, вы где? Я фонарь уронил, отзовитесь…

Тина из последних сил постаралась привстать:

– Митя… Митя, я здесь… я, кажется, ранена…

Сержант опустился возле нее на колени, пошарил рукой вокруг и наткнулся на ее фонарь, валявшийся, к счастью, совсем рядом, направил луч на Тину:

– Я посмотрю, ладно? Куда он вас?

– Тут… справа… – она попыталась задрать куртку, но та не поддавалась, а расстегнуть «молнию» сил уже не было – хотелось спать, и Тина закрыла глаза.

Запах гари несколькими часами ранее привлек и Кущина с Нарышкиным и их группой.

– Что может тут гореть? – спросил Вовчик у Григория, и тот пожал плечами:

– Да бес его… Так-то нечему.

– Может, в ските костер жгут?

– Им просто так жечь запрещено, с утра готовят, потом гасят.

И тут они услышали истошные женские крики, от которых у всех в буквальном смысле зашевелились волосы. Несколько женщин кричали на одной ноте, не звали на помощь, не вспоминали матерей – просто выли, а в какой-то момент их перекрыл зычный женский же голос, читавший на одной ноте какую-то молитву.

– Это же скит горит! – рявкнул Добрыня, хватая за грудки проводника, но тот и сам не собирался стоять и бездействовать, вырвался из рук Кущина и крикнул:

– Давайте бегом, тут уже недалеко осталось!

Полицейские вместе с Нарышкиным рванули вслед за Григорием по тропе, а Добрыня, замешкавшись, оступился и кувыркнулся в овраг. Пролетев метров пятнадцать вниз, он выругался во весь голос, отдышался и начал карабкаться вверх, радуясь мысленно, что это не болото, а всего лишь сухой и довольно пологий овраг. Выбравшись, он побежал на голоса, не разбирая дороги, боялся только одного – не успеть.

Землянки почти догорели. Навесы из бревен и веток над запертыми дверями больше не напоминали факелы, только дым тянулся вверх, а из-под земли уже не доносились истошные крики сгоравших заживо женщин вперемежку с громкими молитвами, возносимыми Величайшему.

– Да что вы все стоите?! – заорал Добрыня, кидаясь к ближайшей землянке. – Они же заживо сгорели, вы люди или нет?!

Нарышкин поймал его за руку, еле удержал, покачнувшись, сбил с ног и, навалившись сверху, зашипел:

– Успокойся! Все кончилось, не видишь? Мы не сможем помочь… там завалены входы, не пробиться, мы одну дверь сняли, а там – земля навалена. Они замурованы, не поможешь…

– И что – стоять и смотреть? – бился под ним Вовчик, стараясь вырваться, но Нарышкин держал его на удивление крепко:

– Тихо, сказал! Тоже в огонь полезешь?

– На все воля Величайшего, – пробасил рядом проводник, и Кущин почувствовал желание затолкать в огонь и его тоже. – Они сами такую судьбу выбрали, в дальних скитах жить, от мира совсем отдалиться, чтобы грязь не прилипала. Девственницами умереть хотели.

– Погоди… – вдруг произнес Нарышкин, переводя взгляд с Добрыни на Григория. – А ведь это ж духовник такой приказ отдал! Вчера, вспомни, Вова, как он сказал – спасайте девственниц, пусть дух их соединится с дыханием Величайшего?

– Вроде, – кивнул Добрыня.

– Ракету помнишь? Кто-то из послушниц в монастыре дал сигнал к исполнению воли духовника, здешняя старшая заперла всех и сама с ними сгорела.

Все, кто это услышал, буквально похолодели, настолько страшной оказалась догадка Нарышкина.

– Да что же… что же за скотское верование… – вдруг прохрипел стоявший ближе всех к горящим землянкам сержант. – Чтобы девок молодых – заживо?!

Он скинул куртку и принялся изо всех сил рвать дверь землянки, из которой еще доносились голоса, но тут тлеющий навес рухнул, накрыв его, и Добрыня, отшвырнув наконец Нарышкина в сторону, ринулся туда вместе с двумя полицейскими. Буквально руками и ногами они раскидывали тлеющие ветки и головни, оставшиеся от бревен, стараясь как можно скорее добраться до сержанта.

– Дайте я! – рявкнул Добрыня и, схватив показавшиеся из-под горящего завала ноги, с силой рванул на себя, выдернув потерявшего сознание парня в занявшейся рубашке и форменных брюках. – Тушите его чем есть, ожоги же получит!

Полицейские скинули куртки и начали тушить ими горящую форму товарища, а Добрыня сел на землю, оперся спиной о ствол сосны и закашлялся.

Нарышкин, тоже помогавший товарищам, подошел и сел рядом:

– Все… сгорели девки… вот же черт, что же это, действительно, за вера такая? Живьем в огонь…

Внезапно Добрыня насторожился и прислушался:

– Погоди… слышишь? Ветки трещат, идет кто-то.

Он поднялся, принялся вглядываться в темноту и вдруг услышал:

– Помогите… есть кто, помогите…

Они с Нарышкиным рванули на голос, освещая себе путь ручными фонариками, и Добрыня, добежав первым, едва не потерял сознание. Перед ним на коленях стоял молодой сержант в окровавленной куртке, а на земле перед ним лежала Тина без каких-либо признаков жизни.

Кущин упал рядом с ней и принялся осматривать, освещая фонариком каждый сантиметр.

– Правый бок… – выдохнул сержант, держась за плечо, из которого текла кровь. – Ножевое… там… я перевязал, чем было… она кровь теряет, думал – не донесу…

Нарышкин, сбегавший, оказывается, за аптечкой, которую брали с собой, быстро и ловко наложил жгут на плечо сержанта, разломил ампулу с нашатырем, сунул ему под нос:

– Ну-ка, вдохни, а то отрубишься.

Сержант чихнул, набрал воздуха в грудь:

– Спасибо… это проводник ее… Семен.

– Где?! – взревел Вовчик, вскакивая.

– Там… остался… на тропе…

– Как – на тропе?!

– А как я их двоих сюда… пер бы? – облизывая губы, огрызнулся сержант. – Да и толку – он все равно мертвый… а ее можно спасти…

– Так ты что же – убил его? – спросил Нарышкин, накладывая Тине повязку прямо поверх уже пропитавшейся насквозь кровью одежды и старых бинтов.

– А что было делать? Он Валентину ножом в бок ударил, на меня кинулся, руку порезал… хорошо, что я левша, успел ствол достать… я рапорт напишу потом… воды нет? Пить хочется, – попросил он, переводя взгляд с Добрыни на Нарышкина.

– Милый ты мой, да я тебе ящик коньяка выкачу, если с Тинкой все нормально будет! – пообещал Добрыня.

– Мне бы… воды, – повторил сержант, закрывая глаза, и Нарышкин, закончив перевязку, сбегал за бутылкой.

– Надо труп вытянуть сюда, – сказал он, протягивая воду сержанту и чуть теребя его за плечо: – Митя… Митя, пей.

– Может, утром? – спросил Добрыня, укрывая Тину своей курткой.

– Ага! Его за ночь так обглодают – хрен найдем. Да ты сиди, я сам, сейчас парней возьму, вынесем. Ночевать-то тут придется… Давай сперва Валентину как-то устроим, а уж завтра… там деревня все-таки.

– В той деревне нам никто не поможет, ты не понял? Ты можешь вертолет вызвать? Нам бы раненых вывезти. Там полицейский тоже наверняка сильно пострадал, – подхватывая Тину на руки, сказал Добрыня.

– Это могу, а как же. Сейчас выйдем на гладкое место, запрошу, тут не берет, деревья закрывают. Идем, Митя, поднимайся. – Нарышкин помог встать сержанту, подхватил его под здоровую руку. – Ничего, все нормально будет.

– Он недалеко остался, – бормотал сержант, пошатываясь. – Тут метров пятьсот, мы чуть-чуть не дошли… я его про монастырь спросил… а он вдруг…

– Все-все, хватит, молчи. Надо продержаться до вертолета, понял? До вертолета.

Они вышли на поляну к сгоревшим землянкам, Добрыня сел прямо на землю у сосны, по-прежнему держа Тину на руках. Она очнулась и застонала:

– Больно…

– Ш-ш-ш… не разговаривай, – тихонько покачивая ее, зашептал Добрыня, наклонившись к уху. – Я с тобой, все уже хорошо… сейчас Макар вертолет вызовет, в больницу полетишь… ты только не волнуйся, ладно? Все будет хорошо.

– Вы… нашли? – выдохнула Тина еле слышно, и Вовчик понял, о чем она спрашивает.

– Нет, – малодушно соврал он, не в силах сказать ей, что все обитательницы землянок сгорели, и радуясь, что сел так, что она не сможет этого увидеть. – Может, и не было ее тут…

– Тогда… где?

– Да умолкни ты, – жалобно попросил Добрыня. – Тебе надо силы беречь, непонятно, когда вертолет прилетит. Сейчас через реку переплавимся, в катере носилки есть и аптечка нормальная.

Полицейские вместе с Нарышкиным уже успели притащить труп Семена, кинули его неподалеку от сгоревшей землянки, и Добрыня исподтишка наблюдал за его братом Григорием, совершенно равнодушно на все это смотревшим. Как будто не брат это лежал на земле, неестественно вытянувшись и уставившись в темное небо, а кто-то чужой.

Постояв над телом пару минут, Григорий присоединился к пытавшимся разобрать сгоревшую землянку полицейским. Вшестером они довольно быстро справились с этим – слой земли оказался не слишком большим, но внутри еще все тлело, залить было нечем, выгребали останки палками.

Удалось даже вытащить одно наполовину сгоревшее тело – оно лежало под обуглившимися нарами и вполне годилось для опознания. Но это была явно не молодая женщина, а лет пятидесяти, крепкая, ширококостная.

«Придется генетическую делать, устанавливать, – угрюмо думал Кущин, все это время державший Тину на руках. Та то приходила в себя, то снова вроде как засыпала, пугая этим Добрыню до холодного пота. – Бедный Ифантьев, ждет на том берегу, а мы ему сейчас такой подарочек…»

Провозились еще час, Нарышкин пару раз связывался по рации, пытаясь узнать, где обещанный вертолет, но его все не было. Приняли решение идти и, соорудив несколько пар носилок, уложили на них мешки с останками и труп Семена и двинулись за проводником.

Дошли, когда еще было темно, не стали заходитьв монастырь, сразу двинулись на берег, к катеру. Капитан, дремавший в каюте, поворчал спросонок, но помог погрузить все и отчалил, предупредив, что потом катер должен уйти – поступил какой-то вызов, и Добрыня хотел отправить с капитаном Тину, но тот, виновато щурясь, сказал, что до ближайшего поселка, где есть больница, пара десятков километров совсем в другую сторону.

– Вертолет же будет…

– Когда он будет, ночь еще на дворе… – отмахнулся Кущин, с беспокойством наблюдая за тем, как полицейские сгружают на берег мешки с останками тел послушниц.

Тину он вынес сам, капитан согласился отдать носилки, чтобы она не лежала на земле, и катер отчалил.

– Ты смотри, какой козел, – покачал головой Нарышкин, провожая удаляющееся судно.

– Да что… он тоже на службе, не к нам же приписан был, – отмахнулся Добрыня и увидел, как от крайнего дома, где жили проводники и остался Ифантьев, отделилась фигура и быстро приближается к берегу. – Так… сейчас начнется… вон Серега бежит, не спал, видно, караулил.

Сергей подбежал к ним – в распахнутом пальто, без шапки:

– Ну?! Нашли?! Где она?!

Кущин отвернулся, сделал вид, что поправляет что-то у носилок, где лежала Тина, а Ифантьев, переводя взгляд с него на Нарышкина, с Нарышкина на полицейских, устало сидевших прямо на земле возле черных мешков и куривших, вдруг все понял.

Он выглядел совершенно безумным. Он метался среди останков, разложенных на земле, рвал на себе волосы и выл, задирая голову в небо. Кущин подозвал раненого сержанта, попросил побыть с Тиной, а сам, положив руку на плечо Ифантьева, принялся говорить какие-то слова, отлично понимая, что ничем не сможет его успокоить.

Тина, лежа на носилках, пыталась подняться, но ее то и дело возвращал на место сидевший рядом сержант:

– Не надо… вы крови много потеряли, надо лежать.

– Что… что с Сергеем?

– Дочь его не нашли…

Володина закрыла глаза, чувствуя, что вот-вот заплачет, но даже на это у нее было слишком мало сил. Она собрала остатки и снова попыталась подняться.

– Помогите ему, – просила Тина, хватая сержанта за руку. – Он… он дочь потерял…

– Да чем тут поможешь-то? – огорченно покачал головой Митя, с сочувствием глядя то на мечущегося в безумии Ифантьева, то на все тяжелее дышащую Тину. – Где чертов вертолет? – тоже глядя в небо, бормотал он.

Подошел Кущин, на ходу вытирая какой-то тряпкой черное от копоти лицо, присел на корточки, осторожно коснулся волос Тины рукой:

– Ну, как ты тут?

– Если спрашиваешь, как я… значит, все хорошо, пока не видно… по мне… – выдавила она. – Вова… пить хочу…

– Нельзя тебе, Тинка… губы только помочить. – Он осветил фонариком поляну в поисках кого-то с бутылкой, увидел Макара и громко попросил: – Нарышкин, воды дай.

Макар подошел, протянул наполовину пустую литровую бутылку:

– Ну, как вы, Валентина?

– Видишь? – с трудом улыбнулась она, обращаясь к Добрыне. – По мне не видно… это хорошо…

Кущин не ответил, плеснул ей воды на губы, Тина облизнулась и закрыла глаза, а он, поднявшись, отвел Нарышкина за рукав в сторону:

– Плохо дело… если вертолет не дождемся хотя бы в течение получаса, можем не довезти. Черт… ну не хотел ведь отпускать! – Он размахнулся и запустил бутылку куда-то в сторону леса.

– Полегчало? – серьезно спросил Макар. – Вертолет будет, только что по рации связывались. Темно же, тайга кругом, ищут. Костер вон разожгли, чтоб лучше видно… Не переживай, довезем, она вон какая молодец, шутит еще.

– Бредит она, а не шутит, – буркнул Кущин. – Что я теперь теще говорить буду? Обещал ведь, что никогда больше с ней ничего не случится. У меня, Макар, знаешь, какая теща? Во! – он поднял вверх большой палец. – Мировая тетка. Мужа потеряла, он тоже полицейским был, Тинку едва выходила после ранения, а теперь вот снова… И это я виноват. Надо было этому Семену сразу шею свернуть, он мне еще в деревне не понравился.

– Ну, сейчас-то что… вон лежит уже в мешке, отдыхает, – вздохнул Макар, кивнув в ту сторону, где полицейские начали упаковывать в мешки останки женских тел и долговязого Семена. – Ифантьева жалко, так надеялся…

– Тинка предупреждала, что он может дочь не найти или не вернуть, но что вот так будет… – вздохнул Добрыня. – У меня в карьере впервые массовое самоубийство.

– Да у меня тоже, – признался Нарышкин. – Чтоб я еще раз взялся за дело, где хоть какой-то намек на религию или секту, – да ни за что.

– Тебя не спросят.

В это время Кущин заметил, как вдоль длинного сарая, где хранились лодки, крадется тень, и насторожился:

– Погоди-ка… – и быстрым рывком, так, что Нарышкин даже не успел сориентироваться, оказался у сарая, изо всех сил прижав телом к стене невысокую сгорбленную женщину в длинной юбке, черной стеганой телогрейке и платке, повязанном так, что видны были только глаза.

Женщина охнула и заскулила:

– Пустиии…

– Ты кто? – прошипел Добрыня, перехватывая ее рукой за ворот телогрейки.

– Дарья я… Дарья Устинова… живу тут… пойдем со мной.

– Куда?

Но женщина только лопотала «пойдем-пойдем» и пыталась вырваться из его руки, и Кущин сдался:

– Ладно, веди. Но гляди, бабка, если что, шею сверну.

– Какая я бабка тебе? – буркнула женщина. – Мне тридцать пятый год пошел…

Добрыня еле проморгался – женщина выглядела такой пожившей, уставшей и изможденной, что действительно казалась старухой.

– Ты куда меня тащишь, Дарья?

– Помощь нужна. Лекарств нет у меня никаких, а девка помирает… и сказать никому нельзя, я с зимы ее в погребе прячу, чтоб никто в деревне не видел…

– Какая девка? – не понял Кущин, оказавшись перед воротами добротного дома с закрытыми наглухо ставнями.

– Идем, поглядишь, – продолжала Дарья. – Да заберите ее от греха, помрет еще, не хочу виновной быть…

Они пересекли двор, вошли в большой сарай, и Дарья спросила:

– Посветить есть чем?

Кущин вынул фонарик, включил, и узкий луч света начал выхватывать то большие бочки, то стеклянные бутыли, полные какой-то жидкости, то развешанные под крышей десятки березовых веников.

– Сюда свети, в угол, – велела женщина, наклоняясь и разметая рукой набросанное на полу сено.

В луче света Вовчик увидел ручку, за которую Дарья потянула и сдвинула в сторону тяжелую, замшелую кое-где крышку, открывая отверстие-лаз.

– Я спущусь, а ты за мной, – велела она, опуская ногу вниз и нащупывая ступеньку лестницы.

Кущин направил луч фонаря вниз, но ничего не мог рассмотреть в темном погребе.

Снизу раздался голос спустившейся Дарьи:

– Иди сюда…

Зажав фонарик в зубах, Вовчик с трудом нашел ступеньку и начал спускаться. К счастью, было невысоко, а погреб позволял выпрямиться во весь рост. Осветив небольшое помещение, обшитое по стенам досками, Кущин увидел старую раскладушку – такие были в его детстве, остались еще от деда с бабушкой, заядлых туристов, объездивших всю страну на своем «Москвиче». На раскладушке кто-то лежал, укрытый до подбородка сшитым из разноцветных лоскутов одеялом. В погребе было относительно сухо, хотя все равно пахло подвалом и еще чем-то неприятным, какой-то травой.

– Вот, – ткнув пальцем в сторону раскладушки, сказала Дарья, – забирай ее, сил моих нет больше… С зимы маюсь, трясусь как банный лист – а ну как найдут да меня же накажут? А она заболела с месяц как, лежит вон чуть живая… Помрет – скажут, я уморила… а я ее из леса на себе волокла сколько километров…

– Погоди ты, не трещи, – поморщился Добрыня, которому никак не удавалось из этого словесного потока вычленить хоть что-то ценное. – Кто это?

– Да девка это, не видишь? С дальних скитов сбежала зимой еще, ума не приложу, как решилась… Я ее почти бездыханную нашла, в снегу. Собака моя, Сторожок, наткнулся да залаял… А я в лес за зайцами ходила. Да заплутала немного… думала, что Сторожок зайца поднял, кинулась, а там девка эта. Она в сознании еще была, все просила – не отдавайте меня, тетенька, не отдавайте… а потом умолкла. Я ее на лыжи положила и поволокла… Хорошо, собака у меня обучена в упряжке ходить, зимой-то в лес иной раз не проберешься, а то хворост нужен, то дрова… вот я его в лыжи эти запрягла, сама толкаю, а он тянет… так и вышли. Спрятала я ее в погребе, чтоб никто в деревне не знал, а не то враз бы донесли… тут кругом шпионы, Семка с Гришкой только чего стоят, сволочи…

– Погоди, – перебил Добрыня, мотая головой. – Это что же – с зимы она тут живет, в подвале?

– Ну! Пока ходить могла, так я ее ночью во двор выпускала, а так – по сараю погуляет, и обратно. Боялась, что увидит кто, – повторила Дарья, откидывая одеяло и поворачиваясь к Вовчику. – Все, забирай теперь, нет сил больше… да и помрет…

Кущин осветил лицо лежавшей на раскладушке девушки и даже отшатнулся – оно было таким худым, что под бледной кожей вырисовывалась каждая косточка. Волосы девушки были коротко острижены – даже не острижены, а словно обкромсаны чем-то совсем неподходящим для парикмахерского дела. Она тяжело дышала, положив на грудь тонкую, как молодая ветка, руку с распухшими суставами.

– Поглядел? – спросила Дарья. – Теперь забирай. Меня и так проклянут…

– Да кто? Арестовали духовника вашего, и матушек всех тоже забрали.

Дарья вроде даже не удивилась, не испугалась, не испытала вообще никаких эмоций, пробормотала только:

– Ну, не уберег Величайший, выходит… Забирай девку, говорю, все равно не хочу, чтоб тут померла.

Вовчик легко поднял почти невесомое тело с раскладушки, Дарья накинула одеяло:

– Давай фонарь, светить буду. Ступеньки широкие, не промахнешься. Сперва ее положи на пол, потом сам вылезай, – проинструктировала она, принимая из руки Кущина фонарик и освещая ему каждую ступеньку.

Выбравшись из погреба, он снова поднял девушку на руки и шагнул к выходу из сарая, но обернулся и спросил у Дарьи, выбравшейся следом:

– А звать-то ее как?

– Дурное имя… не русское… Мирка зовут.

– Сама ты дурная, – вздохнул Кущин, выходя во двор. – Мирослава ее зовут. Ладно, спасибо тебе, Дарья, ты сейчас большое дело сделала – там отец ее с ума сходит, думал, вместе с послушницами в скитах сгорела, а она вот, живая…

Дарья равнодушно, как и при известии об аресте духовника, пожала плечами:

– Да где живая… одни кости остались… Иди уже, может, отец попрощаться успеет.

Кущин не стал больше разговаривать, прибавил шаг и вскоре оказался на берегу, у сарая с лодками, где уже, оказывается, приземлился вертолет.

– Повезло нам, Мироська, – сказал он, переходя на бег. – Сейчас и отца увидишь, и в город полетишь, там сразу в больничку… и тебя, и Тинку мою… только бы успеть…

Он подбежал к вертолету в тот момент, когда носилки с Тиной заносили внутрь. Поискав глазами кого-то, кому сможет отдать свою ношу, Кущин наткнулся взглядом на сидящего чуть поодаль Ифантьева с низко опущенной головой и обрадовался:

– Серега! Эй, Серега, помоги-ка мне! Да быстрее!

Тот вяло поднялся, сделал пару шагов в сторону Вовчика, и Кущин, шагнув навстречу, буквально сунул ему завернутую в одеяло Мирославу:

– На, держи. Да крепче держи, не урони, это дочь твоя.

Сказав, Кущин тут же пожалел об этом, потому что Ифантьев вдруг зашатался и действительно едва не уронил девушку на землю.

– Да твою же налево! – рявкнул Добрыня так, что сразу стал объектом всеобщего внимания – к нему повернулись все, кто был на берегу, и тут же подбежал медик с чемоданчиком:

– Что тут у вас?

– Во, класс, специалист нашелся! – Добрыня крепко держал Ифантьева за шиворот и второй рукой поддерживал впереди Мирославу. – Забирай девочку, в городе разберемся, что к чему. Папаша, тебе по морде врезать, чтоб в себя пришел? – предложил он Ифантьеву, и тот отрицательно затряс головой:

– Н-не надо… я все… все… но как же?.. Где ты?..

– Ну, у нас времени-то полно, давай посидим, я тебе в подробностях расскажу! – огрызнулся Вовчик. – Нашел – и ладно, ей в больницу срочно надо. Вали в вертолет, папаша. – Он толкнул Ифантьева к вертолету и сам, обгоняя его, ринулся туда же, заглянул.

Тина лежала на носилках, зафиксированная ремнями и укрытая одеялом. В запястье лежавшей поверх одеяла руки он увидел капельницу и немного успокоился. Глаза жены были закрыты, но Вовчик видел, что она дышит ровно. Рядом устанавливали носилки с Мирославой, суетился медик:

– Вы с нами полетите? Можем одного взять.

– Вот его возьмите. – Кущин подтолкнул замершего рядом Сергея. – Он, правда, не в себе чутка, но вы ему понюхать дайте что-нибудь, он и очухается. Дочь это его, мы за ней сюда и приехали, – кивнув на носилки с Мирославой, объяснил он медику. – Да садись, что ты замер-то? – Едва не силком он запихал Ифантьева в вертолет. – Доктор, вы мне только жену довезите, я вас очень прошу.

– Не волнуйтесь, мы сразу в областную больницу, там ждут уже. Дайте номер телефона, я позвоню, когда долетим.

Вовчик поискал во внутреннем кармане куртки визитку и только теперь понял, что его руки все в копоти, оставляют грязные разводы на всем, к чему прикасаются, визитка украсилась двумя четкими отпечатками пальцев – хоть сейчас на дактилоскопию.

– Извините, – пробормотал он, протягивая визитку медику.

Тот молча вынул откуда-то пачку влажных салфеток:

– Возьмите. Не сильно поможет, конечно, но хоть чуть-чуть. И за жену не волнуйтесь, я ее довезу, обещаю.

Когда вертолет скрылся в небе, Добрыня, вздохнув, позволил себе наконец расслабиться и практически рухнул на землю, раскинув руки.

– Кущин, ты чего? – спросил писавший что-то Нарышкин.

– Нормально… – вяло проговорил Вовчик, чувствуя, как еле ворочается язык. – Нормально все, Макар. И дело сделали…

Он не мог вспомнить, как вернулись в город, – как будто этот момент выпал из памяти. Очнулся на кровати в гостиничном номере, не сразу понял, где находится, сел, растерянно оглядывая комнату. Увидел на спинке кресла Тинкин халат и сразу вспомнил, что она в больнице с ножевым ранением.

Откинув одеяло, Вовчик встал, раздвинул шторы на окне и удивился, что на улице так много народа. Часы показывали половину первого, он не мог вспомнить, во сколько лег и было это вчера или сегодня. Зайдя в душевую кабину, Вовчик увидел черные разводы на дне и понял, что перед тем, как лечь, смог еще помыться от копоти и гари. Запах до сих пор стоял в носу, все время хотелось выбить его оттуда, замаскировать чем-то.

Вымывшись как следует еще раз, Кущин вышел из душа и услышал, как на тумбочке надрывается телефон. Одним прыжком он пересек небольшой номер и схватил трубку:

– Алло!

– Владимир Анатольевич? – спросил незнакомый мужской голос.

– Да, я слушаю. Кто это?

– Это врач с санитарного вертолета, мы вашу жену позавчера забирали. Сутки вам не могу дозвониться.

«Ну ни фига себе – подремал! – ахнул про себя Вовчик. – Сутки! А кажется, только лег».

– Извините… мы не сразу вернулись, пока все дела закончили… Как Тина, вы не узнавали? Где она лежит, мне как найти? – зачастил он, и врач перебил:

– Успокойтесь, пожалуйста. С вашей женой все неплохо, правда, она после операции слабая пока совсем. Лежит она в областной больнице, адрес я вам сбросил, посмотрите, там и номер палаты, и этаж, и фамилия врача, который вам пропуск должен оставить.

В холле больницы Вовчик наткнулся на Ифантьева. Тот выглядел почти так же плохо, как в момент их расставания, но глаза его светились надеждой. Заметив вошедшего Кущина, Сергей бросился к нему:

– Владимир! Владимир, спасибо вам! Я ваш должник на всю жизнь!

– Как Мирослава?

– Она тяжело больна, у нее пневмония и сепсис, но врачи сказали, есть шанс. Я верю, что она выкарабкается. И это вы с Валентиной… простите, не спросил, как она…

– Сам пока не видел, но врач сказал, что операция прошла хорошо. Пойду я, Серега, двое суток ничего о ней не знал.

– Конечно… и помните – если что, я все для вас сделаю! – уже вслед уходящему Добрыне крикнул Ифантьев.

Забрать Тину домой ему разрешили только через две недели. Все эти две недели Кущин провел в гостинице города N, ежедневно навещая жену в больнице и стараясь не сталкиваться с постоянно торчавшим там же Ифантьевым. От потока его благодарностей Вовчику становилось нехорошо и неловко, уже вся больница знала, кто он и кто Тина и что они сделали для спасения девочки, которая лежит в тяжелом состоянии в реанимации. То еще спасение…

Пару раз заезжал Нарышкин, делился деталями о ходе расследования. Тоже выражал благодарность и предлагал помощь в решении любых вопросов. От количества «спасибо», сконцентрированного в одном отрезке времени, у Кущина подступала тошнота, хотелось вообще никого не видеть и не слышать, потому, когда врачи разрешили Тине перелет, он с облегчением забрал ее и на такси сразу же рванул в аэропорт.

Сидя в кресле самолета, Тина, утомившаяся от дороги, закрыла глаза и попросила:

– Вова, ничего мне не рассказывай, ладно? Я не хочу больше никогда и ничего знать об этом деле. Мы его закрыли, я закончила.

Он поцеловал ее в щеку, поправил плед, которым она была укрыта, и прошептал:

– Ты не поверишь, но я впервые полностью с тобой согласен. Даже не хочу знать, кого, за что и на сколько посадят.

Часть вторая

Золото. Много золота, аккуратные слитки одинакового размера и формы, сложенные в пирамидки. Каждый из них так приятно брать в руки, взвешивать, гладить пальцами, просто перебирать и любоваться. Не украшения, не все эти пошлые цепи, кольца, броши и серьги, нет – только вот такие слитки. Только они могут сделать счастливой.

Инара Васильевна сидела у открытого сейфа и смотрела на свои богатства. Все оказалось напрасно, все, чему она посвятила свою жизнь с тех пор, как ей досталась эта топографическая карта с нанесенным на нее крестиком и несколькими стрелками-указателями.

Тот человек умирал – замерзал на вокзале, не имея ни родных, ни близких, ни документов. Инара, в то время еще совсем молодая, красивая женщина двадцати пяти лет, возвращалась из командировки и наткнулась на несчастного, уже еле живого мужчину, завернув за угол здания вокзала.

Ойкнув от испуга, она, даже не зная зачем, присела на корточки и нерешительно коснулась двумя пальцами его худой шеи, торчавшей из воротника потертой и потрепанной фуфайки. Пульс еще был, а мужчина вдруг очнулся и протянул к ней дрожащую худую руку с желтыми от курева фалангами пальцев:

– Помоги… помоги… мне… умираю…

– Да что я могу? – растерялась Инара, оглядываясь по сторонам.

Было уже темно, ближайший телефон-автомат где-то на соседней улице, а на вокзале могут и не дать позвонить. Позвать милиционера?

– Ментов… ментов… не надо… – прохрипел мужчина, и Инара поняла, что она произнесла последнюю фразу вслух. – Помоги… я отблагодарю…

По его внешнему виду совершенно не было похоже, что человек способен на какую-то иную благодарность, кроме банального «спасибо», но вовсе не это заставило Инару встать и решительно отправиться на вокзал. Ей действительно стало жаль умирающего на улице в чужом городе человека.

Повезло – после сбивчивых объяснений ей дали позвонить и вызвать бригаду, скорая прибыла быстро, не слишком довольные пациентом врач и фельдшер, однако, погрузили его в машину, а Инару попросили проехать с ними.

– Зачем? – удивилась она. – Я его не знаю, просто… ну, жалко ведь…

– Все равно, поедем. По дороге расскажете обстоятельства, а то холодно очень.

Она покосилась на старенькие ботинки врача и забралась в машину вместе со своим чемоданчиком. Сбивчиво продиктовав фельдшеру все, что знала, а этого оказалось всего на пару строк, она вдруг подумала, что теперь придется добираться домой на такси – метро вот-вот закроют. От командировочных, правда, осталось пять рублей – довольно приличные по тем временам деньги, но таксист в такое позднее время запросит не меньше трешки. Инара не бедствовала, родители оставили ей неплохую квартиру, не шикарную и не в центре, но обставленную модной мебелью, а также сбережения на книжках – работали на Севере, поехали за «длинным рублем», как тогда говорили, и оба погибли там же, разбились на служебной машине в гололед.

Инара осталась одна в двадцать два, была уже взрослой, окончила Литературный институт и устроилась работать редактором в детское издательство – помог декан. В общем, жить было можно, и трешку таксисту отдать тоже не больно.

– Девушка! – окликнула ее пожилая женщина в повязанной концами назад косынке и белом халате. – А кто он вам?

– Никто. Я даже не знаю, как его зовут.

– Он просил вам передать. – Женщина сунула ей в руку какой-то небольшой сверточек в грязном носовом платке и ушла.

Инара брезгливо держала странный подарок на раскрытой ладони и размышляла – сейчас его выбросить в урну или вынести на улицу. Сверточек был тяжелым, и Инару одолело любопытство. Подхватив чемодан, она вышла на улицу и на крыльце развернула грязный платок. На ладони теперь лежало что-то небольшое, плоское, как костяшка для домино, но без разметки и желтого цвета. Встав под фонарь, Инара посмотрела еще раз и ахнула – это был самодельный слиточек золота. Настоящего золота – она видела однажды у кого-то из друзей родителей, приходивших в дом, и запомнила слова: «За такое срок дадут больше, чем удовольствия успеешь получить».

Машинально сунув слиток в карман, Инара задумалась. Кто этот человек, почему он отдал золото ей? Наверняка это все, что у него было. И что делать? Пойти в милицию? А как она объяснит, откуда у нее это? И ее посадят за то, что она просто подержала слиток в руках…

Не придумав ничего и почувствовав, как замерзли ноги в модных ботинках на тоненькой микропористой резине, Инара положила неожиданный подарок в сумочку, вышла к дороге и подняла руку, ловя такси.

Дома, заперев дверь и зашторив все окна, она положила слиток на кухонный стол, села, сложив руки на столешнице и опустив на них голову, и долго рассматривала предмет, который мог принести и счастье, и беду одновременно.

Утром, убрав слиток в тайник, устроенный отцом для драгоценностей матери за картиной, Инара решила поехать в больницу и узнать, как там ее даритель. По дороге она забежала в сберкассу и сняла с книжки сто рублей – баснословные деньги, почти вся ее зарплата в издательстве, но ей хотелось хоть чем-то отблагодарить больного.

Зайдя в Елисеевский, она попросила позвать подругу Диночку, работавшую здесь по протекции своей мамаши, заведующей секцией. В двадцать пять лет это была ошеломительная карьера, возможность доставать дефицитные продукты и при их помощи заводить очень нужные знакомства в разных сферах. Инару Диночка тоже не забывала, подбрасывала разный дефицит и не брала слишком уж больших сумм за это.

Вот и сегодня, не задав никаких вопросов, Диночка вынесла подруге пакет из коричневой вощеной бумаги, в котором угадывался силуэт коньячной бутылки, коробка шоколадных конфет, апельсины, колбаса и пачка галет.

Чмокнув Диночку в щеку и пригласив к себе в выходной, Инара поехала в больницу, где коньяк и конфеты отправились к лечащему врачу, а остальное – в палату, где лежал ее незнакомый знакомец.

Присев на табурет возле кровати, Инара всматривалась в худое лицо мужчины и вдруг поняла, что он не так стар, просто очень изможден и болен. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним девушку, вздрогнул сперва, а потом, видимо, узнал:

– А… это ты, красавица…

Красавицей Инару назвать было сложно, скорее – просто ухоженной и миловидной, но комплимент был приятен.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она. – Врач сказал, что состояние тяжелое, у вас очень больное сердце.

– Тебя как зовут? – спросил мужчина, снова закрыв глаза.

– Инара.

– Что за имя такое странное? Ты не русская, что ли?

– Почему? Русская. Папа в каком-то фильме услышал. К отчеству Васильевна самое то, – усмехнулась Инара, которую этот вопрос замучил еще в детстве. – А вас?

– Что – меня?

– Вас как зовут, а то неудобно, прихожу, а к кому…

– Так не приходи, – на его губах мелькнула кривоватая ухмылка. – Я с тобой, кажется, рассчитался, как обещал.

Инара слегка обиделась – она пришла вовсе не поэтому, ей действительно хотелось узнать, как он себя чувствует.

– А если я буду приходить?

Мужчина открыл глаза:

– Настырная? Ну, приходи тогда… Василий меня зовут… Василий Королев, как великого конструктора, – хмыкнул он.

– Конструктора зовут Сергей. Вам что принести в следующий раз?

– Апельсины… – пробормотал он, снова закрыв глаза, и Инара, достав из пакета фрукт, осторожно вложила в его худую руку.

Василий снова открыл глаза и удивленно уставился на круглый оранжевый, ярко пахнущий шар в своей руке:

– Ты… волшебница, что ли?

– Добрая фея, – улыбнулась Инара и встала. – Завтра принесу еще, а вы пока это съешьте. Выздоравливайте, Василий.

Она застучала каблучками модных сапожек к выходу из палаты, закрыла за собой дверь и прошла к посту, опустила через барьер шоколадку и спросила у сидевшей там медсестры:

– Василий Королев из третьей палаты… он ваш пациент?

– Мой, – сбросив шоколадку в ящик стола, сказала девушка. – Что хотите узнать? Он очень тяжелый, сердце совсем ни к черту…

– Какого он года рождения?

Девушка больше не задала вопросов, достала историю болезни и, пробежав глазами титульный лист, сказала:

– Пятидесятого.

– Спасибо. Вы мне позвоните, если что… – Она написала на листке номера домашнего и рабочего телефонов и положила перед медсестрой. – Меня зовут Инара. Я в долгу не останусь.

Девушка пожала плечами, но листок взяла.

Инара вышла из больницы и вдруг подумала: «Что я делаю? Зачем мне этот человек? Он какой-то непонятный, странный… Откуда у него золото? И почему он выглядит намного старше, чем есть? Всего ведь на четыре года старше меня, а как будто отец…»

Дома, снова вынув из тайника слиток, она опять любовалась им, гладила, взвешивала на ладони, прикидывая, сколько в нем граммов и сколько это в денежном выражении.

К Василию она теперь приходила каждый день, доставала лекарства, приносила продукты. Через три недели он пошел на поправку, начал ходить, держась за стену, и тогда они спускались в холл, сидели там. Инара сама не заметила, как прониклась к спасенному каким-то новым, прежде незнакомым чувством.

Василий почти ничего не рассказывал о себе, зато много спрашивал о самой Инаре, и она постепенно рассказала почти все.

– Жалко будет расставаться с тобой, хорошая ты девка, – сказал Василий незадолго до выписки. – Но мне из Москвы уезжать надо.

– А зачем? – спросила Инара, осознав, что скоро ей не нужно будет приезжать в больницу, не нужно будет сидеть вот так в холле, держа его за руку, – его вообще больше не будет. – Зачем тебе уезжать?

– Ну а куда я? Жить мне негде, работать не могу. Да и дело у меня есть, которое я обязательно должен довести до ума. Придумаю что-нибудь.

– Да что ты придумаешь?! – почувствовав, как подступают слезы, вскрикнула Инара. – Ты больной, тебе нужен уход, питание. Врач сказал – еще один такой приступ, и тебя уже не спасут!

– Тебе-то что за дело до этого? – чуть улыбнулся Василий, сжимая ее пальцы в своих.

– Я… я…

Она не могла объяснить, что с ней происходит, почему ей так важно, чтобы этот странный человек не исчезал из ее жизни. Она почувствовала, что с ним рядом все изменится, появится какой-то новый смысл, что-то, чего у нее никогда не было.

– Оставайся у меня. – Инара подняла голову и посмотрела Василию в глаза. – Оставайся. Я живу одна, у меня никого вообще нет.

– И потому ты вот так запросто зовешь к себе незнакомого человека? Даже не зная толком, что я за фрукт? Может, я убийца? – В его глазах что-то блеснуло на один миг и тут же пропало, взгляд сделался прежним – чуть насмешливым и внимательным.

– А мне все равно, – неожиданно для себя сказала Инара. – Я тебя не боюсь.

Василий притянул ее к себе, чего прежде не позволял, крепко обнял и шепнул на ухо:

– Это правильно. Никогда меня не бойся, я век буду помнить, как ты меня спасла.

Он действительно остался у нее. Инара по-прежнему ходила на работу, Василий хозяйничал, редко выходил из дома и старался не попадаться на глаза соседям, чтобы не задавали лишних вопросов. Инара уже знала, что Василий отбыл срок, жить в Москве ему было нельзя, потому не могло быть и речи о том, чтобы к нему проявил интерес участковый. Но это все Инару совершенно не беспокоило. С ней Василий был внимателен, ласков и заботлив, остальное ей казалось совершенно не важным.

Вопрос с деньгами тоже решился быстро. Однажды Василий попросил ее съездить в ближайшее Подмосковье и там забрать небольшой сверток с его вещами, хранившимися, как он сказал, у старого друга.

– Подойдешь к калитке, – инструктировал ее Василий. – Постучишь и спросишь, как здоровье Кузьмы Ивановича. Тебе скажут: «Жив-здоров, но кашляет». Заберешь сверток и сразу в Москву, поняла?

Инара пожала плечами:

– А зачем такие сложности? Как в шпионском романе… – но ладонь Василия зажала ей рот, а сам он негромко, но жестко произнес, глядя ей прямо в глаза:

– Ты никогда не будешь спорить со мной. Если я сказал сделать так, то именно так и надо сделать, поняла? Забираешь сверток и бегом на электричку, нигде не задерживаясь. Не проходишь в дом, не пьешь чай, не рассказываешь, как я и где я, поняла? Только забираешь сверток.

Инара согласно кивала, а внутри поднимался страх – что же такое будет в том свертке, какие вещи? Но отказать Василию она уже не могла.

В названном Василием поселке она довольно быстро нашла нужный дом, постучала в ворота и, когда мужской голос недовольно спросил, кто там, ответила:

– Скажите, а как здоровье Кузьмы Ивановича?

Калитка в воротах распахнулась, и на пороге появился старик в фуфайке, ватных брюках и обрезанных валенках:

– А ты кто будешь?

Инара слегка растерялась – на случай дополнительных вопросов от хозяина Василий никаких указаний не дал, а говорить что-то от себя она побоялась, потому повторила:

– Так как здоровье Кузьмы Ивановича?

– Жив-здоров, но кашляет, – хмыкнул старик, внимательно разглядывая Инару с головы до ног. – Ну проходи, покалякаем.

Она не поняла значение этого слова, но во двор зайти отказалась:

– Мне ехать нужно.

– Ну жди тогда. – Старик захлопнул калитку, и Инара испугалась, что он вот так уйдет и ничего ей не отдаст, что тогда говорить Василию?

Время шло, Инара уже подпрыгивала на месте, пытаясь разогнать кровь и согреть замерзшие ноги, но тут калитка снова открылась, и старик протянул ей что-то, завернутое в газету.

– Ну держи. Как Король поживает?

– Кто? – спросила Инара, пряча довольно тяжелый сверток в сумку.

– Тот, кто тебя сюда послал.

– А меня никто не посылал, я сама кого хочешь пошлю. – Инара развернулась и бросила: – До свидания, дедушка.

Калитка за спиной оглушительно грохнула, но Инара уже бежала в сторону станции, прикидывая, успеет ли на ближайшую электричку, чтобы не сидеть на вокзале.

Вручая Василию сверток, она ждала, что он похвалит ее, скажет какие-то добрые слова, но он молча взял его и ушел в кухню, велев ей туда не заходить. Когда дверь за ним закрылась, Инара испытала обиду – замерзла. Тряслась в холодной электричке, ехала на такси с вокзала, чтобы быстрее оказаться дома, а ее, как собаку, посадили на место и велели ждать.

Вышел из кухни Василий через полчаса, держа в руках металлический бокс, в которых обычно хранили медицинские инструменты.

– Это я уберу вот сюда. – К полнейшему изумлению Инары, он отодвинул картину, за которой был тайник, открыл его и поставил бокс внутрь. – Залезать туда не смей, поняла? Свое бери, мое не тронь.

Это было сказано таким тоном и сопровождалось таким взглядом, что у Инары еще долго бегали по всему телу мурашки при одном только воспоминании об этой сцене.

Назавтра Василий положил в ее сумку маленький, почти незаметный газетный сверточек и сказал:

– После работы поедешь вот по этому адресу, – он показал ей листок. – Там будет человек, ты его узнаешь сразу – невысокий, в пенсне, лысый. Зовут Моисей Моисеевич. Отдашь ему это, он тебе отдаст деньги. Молча заберешь и уйдешь. Все поняла?

Инара кивнула.

Так и началось. Несколько раз она ездила к Моисею Моисеевичу, оказавшемуся зубным техником, возила ему крошечные свертки, а взамен получала довольно крупные суммы денег, на них и жили. К ее зарплате Василий не прикасался, так и сказал – это твое, трать на себя. Но и сам не забывал тратить на нее деньги, делая подарки, которые Инара покупала себе сама – он по-прежнему старался не выходить из дома. Но у нее благодаря Диночке тоже были возможности купить то дефицитную вещь, то красивое ювелирное украшение, и Василий, не считая, выдавал ей суммы на эти приобретения.

Иногда на Василия что-то накатывало, и он, прижав Инару к себе, шептал ей на ухо:

– Зря я тебя запутал… опасно со мной, ищут меня наверняка. Но ты не бойся, я все сделаю, чтобы из-под удара тебя вывести.

Эти слова Инару пугали, но расспрашивать она не осмеливалась. Она уже давно начала догадываться, что Василий не совсем тот, кем пытается казаться. И властные нотки в голосе, и вот эти постоянные темные личности, к которым она ездила… И то, что в крошечных свертках наверняка золото, добытое незаконным путем, она поняла давно. Каждый раз Инара отчаянно боялась, что ее остановит милиционер, попросит показать сумку и найдет там этот сверточек, и тогда…

Василий, когда она ему об этом рассказала, только посмеялся:

– А чего ему тебя останавливать? Да и сумку шерстить просто так права не имеет. Не боись, Инка, все по уму.

Однажды ночью, мучимая жаждой – стояла страшная жара, даже по ночам температура воздуха опускалась не очень сильно, – Инара проснулась и не обнаружила Василия в кровати. Она встала и направилась в кухню, толкнула дверь и замерла на пороге. Василий сидел за столом, перед ним была разложена какая-то карта, и на нее он при помощи карандаша наносил пометки.

Услышав звук открывшейся двери, Василий медленно поднял голову и окинул Инару тяжелым, страшным взглядом. Ее словно к полу пригвоздило, стояла и не имела сил ни пошевелиться, ни уйти, ни даже вздохнуть.

– Чего тебе? – медленно произнес Василий, вставая, и тут Инаре сделалось совсем страшно – карандаш он сжимал в руке так, как обычно в кино держат нож убийцы перед тем, как нанести жертве удар.

– Вася… Васенька… не надо, пожалуйста… я никому… – Ноги у Инары подкосились, она рухнула на колени, ткнулась лбом в пол.

Василий опустился рядом, погладил по волосам и совершенно другим тоном прошептал:

– Да ты что, дурочка… я ж никогда… кого угодно, только не тебя… не плачь…

Она горько рыдала, уткнувшись в паркет, до тех пор, пока Василий силой не поднял ее, не усадил на колени и не произнес:

– Все, поплакала и хватит. Смотри сюда, – он ткнул пальцем в карту. – Вот тут есть река, видишь? На берегу, вот здесь, старый монастырь – он заброшен, монахов оттуда выкурили после революции, но монастырь сам остался, разрушается потихоньку. Место там глухое, запросто не доберешься. Но в деревеньке, вот тут, живет старик Григорий Кривошеин, он все тамошние места знает как свои пять пальцев. Два сына у него – Гришка да Семка. Сами они из староверов, живут замкнуто. И знает старик место хлебное… – он внимательно посмотрел на переставшую плакать Инару. – Там золота на три жизни хватит, если по уму его добывать.

– Но… это же…

– Да, это против закона. И против другого закона, пострашнее ментовского, потому что бумажку с координатами жилы этой я у одного вора в законе украл. Но если не зарываться и не жадничать, то никто ничего и не заметит. Это я к чему, Инка. Болею я, сама знаешь. Все нутро у меня в лагере отбито, сердце больное. Если я умру, хочу, чтобы тебе это досталось.

– Тебе еще сорока нет – что значит «если умру?» – похолодела Инара, уже не представлявшая, как сможет жить без него.

– Не перебивай. Так вот. Если меня не станет, постарайся придумать, как эту жилу не потерять. Найдешь в городе N у старой церкви возчика, он тебя до деревни доставит. К старику Григорию поедешь, скажешь – Король послал, отдашь вещицу одну, – он показал висевший на шее старенький крестик с одной поперечиной. – Крест не православный, Григорий его вмиг узнает, это он мне его в лагере на шею повесил, вместе мы дельце это обдумывали. В общем, если что – он тебе поможет. Только помни одно, Инка. Золото с ума сводит в два счета, становится тебе и папой, и мамой, и детьми. Надо аккуратно.

Больше к этому разговору не возвращались, карта исчезла, а деньги по-прежнему водились. Вскоре Василий заболел, слег, а Инара поняла, что беременна.

Дочь родилась через полгода после смерти Василия, зарегистрироваться они не успели, да он не особенно и стремился, хоть на словах пообещал. Инара не очень переживала по поводу рождения ребенка без отца, родных у нее не было, стыдить особо некому, а рты соседкам она заткнула бы и сама. Записав дочь в свидетельстве Васильевной, она потом объясняла, что это в память о собственном отце, но дать фамилию «Королева» не осмелилась – помнила, что Василий предупреждал о разных людях, которые хотят свести с ним счеты, а через семью это сделать намного проще.

Лариса росла, карта с обозначенным на ней местом найденной золотой жилы лежала в тайнике за картиной, а Инара все никак не могла придумать, как ею воспользоваться. Там же, в тайнике, по-прежнему стоял металлический бокс, содержимое которого после смерти Василия Инара проверила – там осталось еще несколько самородков и небольших, отлитых кустарно слитков золота. Все это очень помогло ей выжить в девяностых.

Дмитрий Панюшкин встретился ей в ресторане – сорил деньгами, «новый русский» в малиновом пиджаке. Инаре в то время уже шел сорок второй год, подрастала Лариса, Дмитрий был моложе на шесть лет, но это не стало препятствием. Он был «приходящим», кроме Инары, имел еще несколько любовниц, но она не обращала внимания. Держала его «для здоровья» и ничего серьезного не хотела – глуповатый, внушаемый, самовлюбленный, лишенный той харизмы, что была у Василия. Любил деньги, но счета им не знал, потому доверить ему тайну, мучившую ее со дня смерти Василия, Инара не могла. Но зато она придумала, как сможет использовать его слабости и к девкам, и к деньгам в свою пользу.

А потом его посадили. Это было как гром среди ясного неба – именно так Инара ощутила новость о задержании любовника и предъявленных ему обвинениях. Лариса к этому времени уже была замужем за простоватым, хоть и работящим Сергеем Ифантьевым, зять Инаре не нравился, но она молчала, радуясь, что дочь не мешает осуществлению ее плана. А план уже был, Инара придумала, как использовать заброшенный монастырь, как находить рабочих, которым можно платить совсем минимально. Она пару раз съездила к старику Григорию, который был уже совсем дряхлым, но его заменяли сыновья. И тут – такой удар…

Дмитрию дали двенадцать лет, и Инара поняла, что на этом можно поставить крест. Однако, поразмыслив, она поняла, что и так Панюшкин может быть ей полезен. Она ездила к нему на долгосрочные свидания и там потихоньку прощупывала почву. Уже в то время у нее была готова почти вся концепция прикрытия – монастырь, новая вера, в которую можно обращать глупых, запутавшихся, просто несчастных людей, которые будут нести свои деньги, которые Инара будет вкладывать в разработку золотоносной жилы – аккуратно, так, как учил ее Василий. Главное – не светить свое благосостояние даже во времена, когда это перестало быть противозаконным. Дмитрия она планировала использовать как лицо, как вывеску – он был недурен собой, имел хороший голос, нравился женщинам, а Инара отлично понимала, что именно женщины легче всего попадаются в ловушки разных сект, у них больше предпосылок для этого – то пьющие мужья, то деспотичные матери, то дети, попавшие в лапы наркодилеров. В общем, ставку в своих планах Инара делала именно на это. И все чуть не свел на нет злосчастный Панюшкин, угодив в места заключения.

А еще хуже стало, когда однажды ночью он возник на пороге ее квартиры – грязный, оборванный, обросший щетиной, простуженный так, что едва мог говорить. Да еще и не один – с ним вместе пришел такой же оборванец, только под два метра ростом. Инара в буквальном смысле осела на пол – поняла, что они совершили побег, усугубив тем самым свое и так не блестящее положение. Сидеть Дмитрию оставалось еще семь лет.

– Это Антоха, – вталкивая приятеля в квартиру, пробурчал он. – Мы у тебя пока осядем, а завтра он уйдет.

Инара от шока даже не смогла возразить, и Антоха Мадьярский остался на диване в большой комнате.

– Идиот… – стонала она, держась за голову, пока Дмитрий, налив полную ванну воды, отмокал и отогревался. – Ты не понимаешь, что тебя будут искать? Тебя в розыск объявят, придурок, и ко мне придут в первую очередь!

– Ты хитрая, ты откупишься, – бормотал Панюшкин, ныряя в горячую воду с головой.

– Ловок ты мои деньги считать! Хоть рубль-то вложил?

– Ой, брось, Инарка… отлежусь, буду думать, где документы нам с Антохой достать. Ты же поможешь?

Инара со злостью захлопнула дверь ванной, упала на кровать в спальне. Мало того что приперся сам, так еще притащил какого-то жлоба, и ей теперь нужно будет думать, как помочь им обоим. Хотя…

Вспомнив внушительные габариты Антохи, Инара мгновенно прикинула, что может использовать и его, в благодарность, так сказать, за помощь.

Документы сделать она им помогла, обрезав фамилию Мадьярова до короткого, похожего больше на прозвище «Мадьяр». Он до отсидки был женат, жена работала учителем в одной из школ подмосковного городка, и Инара, используя связи все той же Диночки, перетащила ее в Москву. Антон стал кем-то вроде телохранителя, помогал убеждать сопротивляющихся, а со временем, когда Инара на подставное лицо купила заброшенное здание ночного клуба и переоборудовала его в «досуговый центр», чтобы иметь место для легальных сходок и вербовок новых последователей, Антон стал там директором. Прихожане же звали его «апостолом» и боялись не хуже, чем духовника, которого никогда не видели.

С Дмитрием пришлось повозиться – он категорически не собирался следовать приказам сожительницы и уезжать из Москвы, а ей позарез нужно было убрать его с глаз подальше – могли увидеть дочь и зять, например, а им она сказала, что он ее бросил и уехал в неизвестном направлении, да мало ли кто мог его узнать и донести в полицию. А то, что Дмитрий объявлен в федеральный розыск, Инара отлично знала через любовника Диночки, сотрудника аппарата МВД. Небольшой слиток золота убедил его не поднимать шума, и эта непредвиденная трата тоже злила Инару.

Помог случай. Дмитрий, как обычно, торчал в ресторане, и там его узнал бывший одноклассник. Такое иногда случается – в огромном городе, где ты не родился и не рос, к тебе вдруг подходит человек, знающий тебя с самого детства. Вот и с Дмитрием произошло такое. Мало этого, оказалось, что одноклассник прекрасно осведомлен о произошедшем с ним и умеет хорошо считать, а потому поинтересовался, как Дмитрию удалось с такой статьей выйти условно-досрочно.

Панюшкин приехал к Инаре весь белый, с трясущимися губами, готовый ползать в ногах – настолько не хотел снова за решетку. И вот тогда она выдвинула ему условие – уезжаешь в монастырь, становишься духовником Василием, о котором мои вербовщики талдычат всем приходящим на собрания. Или так – или убирайся на все четыре стороны, садись снова в тюрьму, делай что хочешь, но на помощь больше не рассчитывай.

И у Панюшкина не осталось выбора. Он принял имя единственного мужчины, которого Инара любила по-настоящему, а также специально отлитый из золота крест – такой, как носил Василий и который Инара отдала старику Кривошеину в первый приезд к нему.

За восемнадцать лет при помощи денег Инары и пожертвований прихожан «церкви» монастырь привели в отличное состояние, Дмитрий вошел во вкус и начал принимать там богатых гостей, заучивая присылаемые ему Инарой «проповеди» и проводя сеансы «покаяний». Идею с девственницами тоже подал он, и Инара, знавшая о его патологической любви к женщинам, махнула рукой – никаких чувств к нему она не испытывала, это был уже просто бизнес, и если к нему можно добавить еще одно направление, так чего бы и нет? Так появилась девушка Анна и ее дневник, который Инара собственноручно переписала несколько раз от руки, чтобы придать ему вид настоящего и заставить тех, кому он попадал в руки, чувствовать что-то общее с этой несуществующей девушкой.

Когда нелюбимый зять попал в аварию и сел, Лариса начала приходить к матери и просить о помощи. Гордый Сергей никогда не пользовался ни связями, ни деньгами тещи, не знал о наличии у нее второй, роскошной квартиры, а дочь, не унаследовавшая, к большому сожалению матери, ни родительского ума, ни хватки, теперь пыталась посягнуть на настоящего бога Инары – на ее деньги и золото. И этого терпеть она уже не могла.

Она не испытывала жалости или стыда, когда сама вела Ларису на первое собрание секты, когда видела, во что превращается ее и так не слишком волевая и умная дочь. Чтобы не выдать собственного положения в иерархии, Инара прикидывалась простой последовательницей, а к Ларисе приводила Мадьяра, который был апостолом – присматривал за паствой, так сказать. От одного вида огромного Антона Лариса теряла последние остатки разума, потому, когда Инара решила отвезти в монастырь внучку Мирославу, она не колебалась ни секунды, а сделала все так, как сказала мать.

Инара не подумала, что Дмитрий осмелится посягнуть на ее внучку и попытается сделать ее девственницей «на продажу». Она хотела просто увезти Мирославу из Москвы, чтобы не мешала и не претендовала на наследство. Она бы так и жила в монастыре, но в роли послушницы. Не рассчитала Инара и того, что девочка окажется с характером и сбежит, не побоявшись зимы, волков, тайги и совершенно незнакомой местности.

О ее побеге она узнала от Дмитрия, когда позвонила ему и сказала, что вышел из тюрьмы зять и теперь ищет дочь. Оказалось, что Мирослава пропала еще в январе, сразу после Нового года, и никто ее больше не видел.

– Как пропала? – удивилась Инара, глядя на экран ноутбука, где отображалось лицо Панюшкина.

– Убежала с дальних скитов.

– А что она делала в дальних скитах? – грозно спросила Инара.

– Готовилась к обряду, – сказал Дмитрий и испугался, поняв, что выболтал то, чего не стоило.

– Ах ты, тварь! – взвизгнула Инара и ударила кулаком по столу. – Ты как посмел?!

– Да какая тебе-то разница? – уже сумел взять себя в руки Дмитрий. – Все одно – из монастыря ты бы ее не выпустила, так девка хоть удовольствие бы получила. А теперь… волки, поди, задрали, их в этом году, говорят, тьма.

Инара схватила ноутбук и разбила о стену, чтобы не видеть эту морду. Ее расстроило не то, что внучка погибла такой страшной смертью, а то, что Панюшкин посмел ослушаться и сделать что-то самостоятельно.

О разгроме монастыря и прииска она узнала от Диночки, которая, конечно, не была в курсе, кому принадлежит все это на самом деле. Подруга пришла в гости в роскошную квартиру Инары и за традиционным кофе с коньяком рассказала все, что узнала от любовника.

– Представляешь, какая жуткая история? – говорила Диночка, сжимая пальцами тонкую ручку фарфоровой чашечки. – Продавали молодых девушек, вывозили бомжей на работы, а потом просто выбрасывали в тайгу. Мыли золото кустарным способом, там в тайнике нашли несколько больших слитков.

В этом месте Инара насторожилась. Она велела отливать только маленькие, такие, как отдал ей за свое спасение Василий, – это была очередная дань его памяти, помимо имени фальшивого духовника. А нашли, значит, большие… И тут попытался скрысятничать неблагодарный Дмитрий.

Когда Диночка ушла, Инара открыла сейф, вынула все имевшиеся там слитки, разложила их на столе пирамидками, легла головой на столешницу совсем так, как сделала это, впервые взяв слиток золота в руки, и долго смотрела на свое богатство, которое теперь никак не сможет ей помочь.

Она не питала никаких иллюзий по поводу Панюшкина и не сомневалась, что он сдаст ее на первом же допросе, постарается свалить все на нее. Нет, он ни за что не посмеет рассказать о тех, кто приезжал в монастырь за развлечениями и золотом, потому что это были слишком большие люди и их месть могла распространиться куда угодно. А вот ее, Инару, он сделает виноватой по полной программе.

Она не боялась ареста, суда, тюрьмы – все это казалось ей таким несерьезным и далеким. Она не боялась даже какого-то высшего суда за то, что сделала с дочерью и внучкой, она никогда не верила в то, чего не могла потрогать или взять в руки.

Единственное, чего боялась и о чем жалела по-настоящему Инара Васильевна Сомова перед тем, как открыть окно комнаты и броситься вниз головой с шестого этажа, была разлука с ее настоящим богом.

С ее золотом.

Content

Марина Крамер
Лотос, рожденный в грязи

Часть первая

Часть вторая