Анна и Сергей Литвиновы

Ветер из рая

Вдохновлено реальной историей.

В то же время все герои и события

вымышлены

и ничто не показано в точности как было.

В романе много курят и пьют алкоголь.

Это вредно! Мы сами не курим и вам

не советуем, а алкоголь употребляем помалу

и ответственно – чего и вам желаем.

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо, 2024

Павел Синичкин

Наши дни

Мой отец исчез.

Второй раз в моей жизни.

Я никогда раньше в своих записках не рассказывал ни о своей семье, ни о другом личном. За исключением Римки и чувств к ней и о наших отношениях. Но это потому, что она стала полноправным участником моих расследований и (с недавних пор) младшим акционером детективного агентства «Павел».

Однако прочее мое жизнеописание не имело никакого отношения к сыщицкому делу – поэтому какого ляда буду я грузить вас, мои любимые читатели, посторонними историями? Зачем стану живописать личные и интимные взаимоотношения? Совершенно вас это не интересует. Совсем не за этим вы открываете мои заметки. Вы ищете детектив – и я преподношу его вам.

Но в данном случае мой родной отец тоже оказался персонажем детектива. Да какого!

В детстве я его почти не помнил. Он в первый раз исчез, когда я еще в школу не пошел. Да и до того являлся в моей жизни крайне эпизодически.

Помню, как он однажды принес домой настоящий пистолет. Боевой, красивый, весомый. Выщелкнул обойму, проверил, есть ли патрон в стволе, и дал мне подержать. Помню, как меня поразила тяжесть оружия, насколько удобно оно лежит в руке – ни разу не сравнить с игрушечным пластмассовым. Я тогда поднял макаров, прицелился. Отец нахмурился: «Никогда не наводи оружие на людей!» – «Оно ведь не заряжено!» – «Все равно, раз навел – значит, готов человека убить. А это неправильно, ты ведь не хочешь убивать меня или маму?» Я навел оружие на старый черно-белый телевизор «Таурас», нажал на спусковой крючок. Боек вхолостую щелкнул, и отец отобрал у меня макаров.

Помню лето и как мы с отцом купаемся, плаваем по подмосковному водохранилищу на надувном матрасе. Этот матрас возвышает нас (в моих глазах) среди остальных отдыхающих: не так много есть у кого в собственности подобные личные плавательные средства! Где-то на берегу на песочке нас ждет мама. А мы с папаней загребаем на матрасе вдвоем и оказываемся довольно далеко от берега. При этом плавать я не умею, но с отцом мне совершенно не страшно, я даже не задумываюсь, что могу вдруг утонуть. Но неожиданно кто-то из нас совершает неловкое движение, матрас переворачивается, а мы с ним оказываемся в воде! Но я все равно нисколько не боюсь – и не тону! Наоборот, мне страшно, что пойдет ко дну отец, и я кидаюсь его спасать: хватаюсь под водой за его ногу и начинаю тянуть вверх. Матрас не успевает далеко уплыть, папа уцепляется за него, потом выбрасывает меня из воды на его влажную поверхность, а следом вылезает сам и смеется.

И следующий эпизод – наверное, последний, больше с ходу не припомню. Тоже лето. Мы живем где-то на даче – кажется, снимаем, потому что собственной дачи или там участка у нас не было – и вдвоем с отцом идем в лес. А на обратном пути – мы почти вернулись и уже неподалеку от дома, в самой деревне, – нас вдруг застигает дождь, и мы не прячемся, не скрываемся от него, хотя могли бы. Есть и раскидистые деревья вокруг, на деревенской уличке, да и к кому угодно в избу можно постучаться. Но отец предлагает наоборот: «Побежали?» Я с восторгом отвечаю: «Побежали!» – и мы несемся по мгновенно раскисшей от дождя земле. А сверху нас поливает сплошной поток, мы оба немедленно становимся мокрыми, и я вижу, как рубашка прилипает к отцовскому телу. Но мы скоро добегаем до дома, и мама принимается бухтеть: «Не могли переждать… ребенка мне простудишь…» Мать в воспоминаниях об отце присутствует на заднем плане, она обычно выступает этаким ворчащим цербером: и того нельзя, и этого, и здесь папаня неправильно поступил.

Но больше, сколько ни рылся в памяти, ничего связного про отца припомнить я не мог.

Может, вы скажете, детское сознание прихотливо сохранило о нем лишь отдельные, самые яркие моменты. Нет. Когда я в более взрослом возрасте стал расспрашивать об отце мамашу, она, поджав губы, крайне скупо рассказывала, что сама видела папаню от силы два-три месяца в году. «Формально мы с ним шесть лет прожили, а фактически, если все дни суммировать, меньше года, – кривилась она. – Удивляюсь, как он тебя-то успел мне заделать!»

Она вообще никогда не отзывалась об отце комплиментарно, вечно задним числом ругала. Но в ее брани в то же время проскальзывала, чувствовалась затаенная гордость: мой-то был ого-го, орел!

«Ма, раз он такой плохой, что ж ты за него замуж-то вышла?» – дивился я вслух, когда удавалось вызвать ее на откровенность.

«Дура была, – отвечала она просто. – Молодая, глупая. А он, собака, красавчик. Но всем ведь известно: красивый муж – чужой муж».

Насчет исключительной папаниной внешности – чистая правда. Когда он снова возник в моей жизни, через сорок с лишним лет после своего первого исчезновения, то и тогда, в возрасте семидесяти семи немалых годков, смотрелся по меньшей мере импозантно. Совершенно не расплывшийся, высокий, стройный, даже подкачанный. Буйная черная шевелюра, никакой лысинки, только редкие седые искорки в антрацитовой гриве. Глаза ясно-синие, не утратившие яркость и блеск. Дамочки в возрасте не то что пятидесяти-шестидесяти, а даже тридцати-сорока, я сам видел, западали и порой при виде его немели.

Да моя Римка тридцатисемилетняя! Глядела на него во все глаза, когда он к нам в офис явился! А потом, когда ушел, сказала, как припечатала: «А батя твой, хоть и старый, посимпатичней тебя будет. И мужского начала в нем больше».

Ладно! Понятен мне был Римкин яд. С ней у нас очередной период сложных отношений наметился – после того, как я опубликовал историю о встрече в Болгарии с Елизаветой Федоровной и расследовании нападения на ее «Ситроен», – посему она не упускала возможности укусить меня. Но вокруг моего отца семидесяти-с-лишним-летнего реально вилась. И мурлыкала, когда кофе ему подавала, грудкой на его плечо опиралась. О женщины, ничтожество вам имя, как говаривал Островский.

С другой стороны, наглядно стало понятно (через сорок лет!), какой эффект мой папаня производил на дамский пол, когда был в самой свежести и силе.

Как он исчез тогда, в начале восьмидесятых? В советские еще времена? Зачем вернулся сегодня?

И почему, куда опять испарился?

Вот это, как говорится, хороший вопрос. Точнее, целых три вопроса.

1981 год

Из конспиративной квартиры он вышел другим человеком. Прежде всего формально. Теперь значился Петром Борисовичем Зверевым, русским, уроженцем Владивостока, прописанным в этом городе на улице Электрозаводской[1], в доме пять дробь семь, в квартире номер ***.

В новом имени заключалась, конечно, ирония. Остряки они – те, кто разрабатывал для него легенду. Был Синичкиным – стал Зверевым. Был милой пичужкой – стал зверем, неизвестно каким животным, но явно хищным.

Толстяк-подполковник Коржев из Приморского краевого управления БХСС протянул Синичкину/Звереву ключи от новой временной квартиры на улице Электрозаводской: верхний замок французский, нижний английский – и крошечный ключик от почтового ящика. Ни домофона, ни консьержки в те позднесоветские времена в жилых домах обычно не водилось – только в редчайших, предназначенных для партийной или артистической элиты.

– Дом старый, квартира убитая, – предупредил толстяк-подполковник. – Но вы ж там ненадолго останетесь? Как говорится, только погостить, нашим океанским духом пропитаться?

Ему никто не ответил. Гость из Приморья не знал деталей операции, поэтому подозревал и опасался, что она способна повредить ему лично – оттого чувствовал себя неуютно и держался соответственно: суетился, подхихикивал и двух прочих участников мини-совещания, включая Синичкина-отца, младше его лет на пятнадцать именовал по имени-отчеству.

Он же выдал майору-оперу Синичкину-старшему военный билет на новое имя и пропуск во Владивостокский морской рыбный порт: Борис Зверев, кладовщик склада номер один.

Кладовщик – нижайшая, тишайшая должность. Но не при социализме, когда дефицитным товаром было примерно все. А если в его ведении, как на складе номер один рыбного порта, хранились рыба и икра, кладовщик автоматически становился хозяином жизни, наряду с официантом модного ресторана, слесарем автосервиса или парикмахером из салона красоты. Такие товарищи сидели на лучших местах в самых престижных ресторанах, в модных театрах и на закрытых кинопросмотрах.

– Когда будете у нас в крае, – продолжил угодливо Коржев, – в любое время дня и ночи милости просим, звоните. Вот связной телефон, кодовое слово «Боливар».

– Почему вдруг «Боливар»? – строго спросил Синичкин. Ему не нравился пугливый Коржев, потому хотелось его поддразнить. – Лошадь? От слов: «Боливар не вынесет двоих?» – процитировал он О’Генри – или, скорее, ранний черно-белый фильм Гайдая, поставленный по мотивам его рассказов.

– Какой конь, что вы говорите! – бурно запротестовал Коржев. – Боливар – лидер латиноамериканской революции.

– Ладно, выкрутились, – усмехнулся опер. Синичкин-старший чувствовал себя хозяином положения. В конце концов, именно ради него прибыл с Дальнего Востока этот подполковник, для него созвано последнее перед заданием оперативное совещание.

Прежние документы – паспорт на имя Семена Ивановича Синичкина и служебное удостоверение – он отдал своему куратору, третьему человеку, присутствующему на конспиративке, полковнику Гремячему. Партбилета у Синичкина-старшего отродясь не имелось, партийным он не был – хотя предлагали не раз и даже настаивали. А он отшучивался, что дисциплину придется нарушать: на собрания-то ходить не сможет, потому как слишком часто работает под прикрытием, вдали от родной парторганизации. И ему эти, да и другие опасные шуточки сходили с рук. А как призовешь к порядку опера, который сегодня на зоне в доверие к вору в законе втирается, а послезавтра внедряется в банду наркодилеров в Чуйской долине?

Из комсомола Синичкин-старший к 1981 году шесть лет как по возрасту выбыл – оперу недавно исполнилось тридцать четыре. Посему в анкетах с чистой совестью писал: «Беспартийный».

Полковник Гремячий сложил все его документы в пакет, скрепил личной печаткой. Выдал билеты на самолет – на имя все того же Зверева. И несколько пачек наличными: сиреневые двадцатипятирублевки, радужные червонцы, синие пятерки. Отдельно – стопку величественных зеленых пятидесятирублевых купюр и еще более важных желтоватых сотенных.

Синичкин обратил внимание, каким жадным и завистливым взором провожает владивостокский подполковник передачу денег.

– На общую сумму пять тысяч. Пиши расписку, – сказал Гремячий. И не удержался, конечно, от того, чтобы не пробурчать: – Я понимаю, ноблесс оближ, чтобы войти в доверие, придется тратить, но постарайся все-таки поаккуратней с народным достоянием, не шикуй напропалую и сверх меры.

Купюры новоявленный Зверев завернул в самую зряшную из всех имевшихся при нем газет – «Советский патриот» и вместе с документами сунул в пластиковый кейс-дипломат. Потом он вышел в соседнюю комнату и там переоделся с головы до ног.

В обычной жизни майор Синичкин старался выглядеть как можно менее заметным: на ногах удобные, но внешне ничем не примечательные ботинки чехословацкой фирмы «Цебо», костюм от «Большевички», польская рубашка с планочкой. Но теперь на конспиративной квартире он превратился в настоящего модника. Каждая деталь туалета кричала о том, что он подлинный хозяин жизни: начиная от «родных», то есть не поддельных, а сшитых в самой Америке джинсов «Ливайс» и джинсовой курточки той же фирмы до итальянской рубашки «Бенеттон». Плюс на ногах кроссовки «Адидас» – тогда взрослым людям и отнюдь не на тренировке было незазорно носить спортивную обувь. (Сейчас эта мода, кажется, вернулась.) Наряд дополняли каплевидные солнцезащитные «полицейские» очки, а также аксессуары: блок сигарет «Мальборо» (не тех, что стала выпускать к Олимпиаде молдавская табачная фабрика, а опять-таки родных, из Штатов) и бензиновая зажигалка «Зиппо».

– Давай, Семен, или как там тебя, Петро, – напутствовал его Гремячий. – Ни пуха тебе, ни пера. Обстановку будешь докладывать по оговоренным каналам связи.

По каким каналам, какую обстановку и как часто докладывать – владивостокскому Коржеву знать было не надобно.

Гремячий на прощание стиснул Синичкину-старшему руку и даже приобнял. Нормальный он был мужик, только, как все шестидесятники, начинавшие карьеру в оттепель, слишком верил в победу добра и справедливости над тьмой и подлостью.

У Синичкина, представителя следующего поколения, такой уверенности давно не было. Он кивнул на прощание владивостокскому подполковнику и пешком сбежал с третьего этажа в столичном сталинском доме на набережной Максима Горького[2].

Именно в этом доме некогда, сказывали, проживал шпион Пеньковский – когда органы его разоблачили, то, как гласила устойчивая легенда, в назидание прочим неустойчивым элементам сожгли заживо в печи крематория.

Двойные агенты кончают плохо – это майор Синичкин затвердил для себя накрепко.

Он вышел со двора на обочину проезжей части и поднял руку. Выглядел так, что извозчик не заставил себя ждать: даже при беглом взгляде издали он, весь в фирме, производил впечатление платежеспособного товарища.

Остановилось не государственное такси, а частник. Один из счастливых обладателей «Жигулей» решил подкалымить, подзаработать на бензин, тем более упорно ходили слухи, что топливо вот-вот подорожает: с нынешних двадцати копеек за литр аж до сорока[3].

Подорожание, как и любое событие в СССР, затрагивающее интересы всего народа, вызвало волну анекдотов и шуток. Одну из них даже опубликовали в вольнолюбивой «Литературной газете», на обожаемой интеллигенцией 16-й странице, в юмористическом «Клубе 12 стульев»: «В связи с тем, что бензин стал дороже молока, теперь выгоднее стало ездить на корове».

В самом деле! Молоко, как и другие товары первой необходимости, не дорожало в Стране Советов два десятилетия, и с сентября восемьдесят первого стало стоить дешевле бензина: 28 копеек за литр, если покупать в бидончик на разлив, и 32 копейки, если брать пакеты-пирамидки.

Дядька, сидевший за рулем «жигуля», выглядел интеллигентно: какой-нибудь кандидат наук, а то и доктор.

– За три рубля на Коломенскую подбросите?

– Садись, – кивнул мужик на соседнее кресло.

По пути Синичкину пришла в голову новая мысль: в квартире все равно никого – Люся с семилетним Пашкой на даче, – а самолет через четыре с небольшим часа. Поэтому он лучше посидит в кабаке в Домодедове, пообедает, тем более дома, по случаю временно холостяцкой жизни, шаром покати. Да и не нравился ему больше родной дом. Ровно после того случая, когда в марте нынешнего года, внезапно вернувшись с очередного задания, он отпер дверь своим ключом и увидел… Впрочем, стоп. Он больше не будет это вспоминать и мусолить горькую тему.

– А можешь меня сразу в Домодедово, в аэропорт завезти? – спросил водителя Синичкин-старший. – Только на Коломенскую за чемоданом заскочим. И еще в одно местечко по пути заглянем. Пятнадцать рублей за все про все дам.

– Поехали, – пожал плечами частник, – время у меня есть.

Пятнадцать рублей до аэропорта составляло практически (как тогда говорилось) «два счетчика», то есть двойной тариф на такси. Зато не надо было вызывать по телефону машину, утомительно ждать ее у подъезда и, возможно, собачиться с ухарем-водителем. К тому же, хоть и просил Гремячий расходовать средства на оперативные нужды экономней, стопки денег, выданных полковником, жгли карман. «И надо ж мне, – оправдал он сам для себя мотовство, – поскорее входить в роль хозяина жизни».

По пути они с водилой разговорились – точнее, Синичкин-отец обкатывал на случайном встречном свою новую легенду:

– Я из Владика, вот в Москву к любимой мотался. Она у меня столичная штучка, прошлым летом отдыхали вместе у нас, в санатории в Приморье. Ну, и любовь, все такое, присушила меня, видать, – прилетел повидаться на недельку. Сейчас назад. Она билетершей в «Иллюзионе» работает. – Непонятно, откуда эта билетерша вылезла, сроду ни Люся, ни другие его девы ни малейшего отношения к кино не имели. Может, оттого, что, когда он голосовал, заметил краем глаза небоскреб на Котельнической, в цокольном этаже которого расположен, как известно, этот непростой кинотеатр. – И пацан у нее от первого брака, хороший мальчишка, Пашка, успел полюбить меня, как родного, – продолжал врать напропалую Синичкин-старший, выруливая близко к действительности. – И Люсьена в меня влюбилась, как кошка.

А вот с этим, если в реальности, бабушка надвое сказала. Хоть и женились они по любви, за последнее время количество Люсиных претензий к нему множилось и множилось, катилось, как снежный ком, вплоть до реально выглядевшей угрозы: «Мне твои бесконечные отлучки надоели! Как соберешься на новое многомесячное задание – можешь после него домой не возвращаться». Да и последний эпизод с его неожиданным возвращением явно поставил под сомнение всю ее любовь.

Поэтому в пустой квартире неподалеку от метро «Коломенская» он обошел все (две) комнаты – кто знает, может, и впрямь придется с ними, как и с Люськой, попрощаться?

Прихватил с собой в дорогу две книжки, не противоречащие образу кладовщика – хозяина жизни: во-первых, впервые изданный посмертный сборник стихов Высоцкого «Нерв»[4]. Бедолага Высоцкий умер в прошлом году, в разгар московской Олимпиады, увидев при жизни напечатанным лишь одно свое стихотворение. И вот теперь, как бы извиняясь и исправляясь перед мертвым, советские издатели немедленно принялись тискать его стихи.

Второй бестселлер – новый роман «Альтист Данилов». «Альтист» был аккуратно вырезан из «Нового мира», в котором печатался в прошлом году в преддверии все той же Олимпиады, и оформлен неизвестным умельцем в коленкоровый переплет.

Посидел пятнадцать секунд на чемодане, прикидывая, не забыл ли чего. Потом оставил ключи от родного дома на тумбочке в прихожей, захлопнул английский замок и сбежал вниз по лестнице. Затем попросил водилу зарулить в одно место – очереди там не было, и управился столь же быстро. Синичкин-старший умел располагать к себе людей, иначе грош цена ему была бы как оперу под прикрытием.

Вот и водила за то время, пока ехали до аэропорта, перед ним раскрылся. Выяснилось, что майор по первому взгляду почти угадал: шофер, хоть и не доктором наук оказался и даже не кандидатом, зато старшим научным сотрудником и замначальника отдела в исследовательском институте; естественно, в «ящике» – какая наука в Советском Союзе не была секретной!

– Жена у меня прекрасная, – делился он, – детишек двое, мальчик и девочка, квартира кооперативная на «Ждановской», зато теща – ух! С нами вместе живет, выписали ее по старости из Калязина. Я потому и домой не люблю возвращаться, пока она не заснет. Единственная отрада: слава богу, теща, как солдат-срочник, отбивается по команде, сразу после просмотра программы «Время».

– Заодно со мной и время проведешь, и заработаешь, – улыбнулся опер.

– Денежки твои – мне перед женой алиби.

* * *

Пробок в ту пору в Москве не бывало, и минут через сорок они подрулили к «стекляшке» аэропорта в Домодедове.

На лужайке перед аэровокзалом, под сенью памятника-самолета Ту-134, расположились табором пассажиры. Сидели-лежали прямо на траве, кто на газетке, кто на постланной куртке, а иные и на одеялах. Коротали время, закусывали и выпивали – ресторан аэропортовский далеко не каждому был по карману.

На прощание Синичкин дал водиле не только обещанные пятнадцать рублей, но и пачку «родного» «Мальборо».

– Ух ты! – восхитился тот. – Я не курю, но попижонить иногда люблю, тем более такими сигаретами. Мерси вам мое с кисточкой.

Чтобы попасть в ресторан, разумеется, снова пришлось платить – как сказали бы сейчас, бытовая коррупция пронизала Союз сверху донизу, все хорошее можно было получить либо по блату, либо за деньги. Трешку опер дал швейцару, хотя можно было ограничиться рублем. Но тогда б его не посадили одного, да за хороший столик, у панорамного окна, не подогнали сразу официантку.

Подавальщице он немедленно подмигнул и сказал кодовую фразу: «Обслужи как своего». Это означало щедрые чаевые, а взамен он хотел всего-то, чтобы коньяк принесли неразбавленный; нормально, не до степени подошвы, пожарили антрекот, а салат из овощей заправили свежей сметаной и нашли бутылочку дефицитного боржоми.

Ресторан в Домодедове был одним из (всего) двух московских, что работали круглосуточно. Второй – во Внукове. Но догоняться столичные гуляки ездили почему-то именно сюда. Поэтому официанты и бармены тут катались как сыр в масле.

Советский официант – он ведь прекрасным психологом был и физиономистом. Старался не обсчитывать одиноких трезвых мужчин или семейные пары. (Хотя при возможности все равно обсчитывал.) Мало ли на что способен мужик, чтобы показать себя хозяйственным перед собственной супругой! Бывает, скандалу не оберешься из-за каких-нибудь лишних пятидесяти копеек.

А вот разгульные хмельные компании обманывались напропалую. И любовные парочки тоже: никому из кобелирующих посетителей не хотелось показаться в глазах прекрасной дамы скаредным. Никаких компьютерных чеков не существовало, выписывали счета от руки, часто по принципу известной всем присказки, восходившей к стихотворению Маяковского из двадцатых годов: «Сорок да сорок – рупь сорок. Пиво брали? Два семьдесят. Итого с вас три шестьдесят».

Официанты своими доходами, как правило, с поварами не делились. В редких случаях присылали от щедрот червончик. Однако старались поддерживать с кухней хорошие деловые отношения, поэтому порой просили выпустить блюдо как своему: без уменьшения количества и хорошего качества. Иной раз ведь и в самом деле в заведение к подавальщику заворачивал брат, сват или школьный приятель. А чаще зубной врач, профессор-репетитор для сына/дочки, слесарь из автосервиса. Или возникало у советского полового подозрение, что визитер из начальства: всемогущего ОБХСС, партийных или советских органов, народного, чтоб его, контроля. Или газетчик какой-нибудь, щелкопёр. Таких тоже старались принять по высшему разряду, а то подобного типа обхамишь-обсчитаешь – таких звездюлей может получить и официант, и повар, и заведующий, и весь трудовой коллектив!

Повара организовывали свою кормушку. Жили, как правило, на трофеи. Так называли продукты, которые можно было из ресторана/кафе/столовой уволочь домой. Как правило, каждый повар уходил после смены с полными сумками – а чаще, чтоб руки не оттягивать, разъезжались на такси или собственных авто. А если учесть, что продукты подавались в ресторанах качественные да дефицитные: парное мясо, свежие овощи и фрукты, оливки-маслины, красная и белая рыбица, пресловутая икра и крабы – весили эти сумки (в переносном смысле) многие тысячи.

У поваров основная пожива случалась на банкетах. Если защита диссертации или, к примеру, свадьба – кто там будет считать, сколько граммов подали оливье в салатницах, сколько кусочков балыка, языка или колбасы сырокопченой! Но не брезговали и единичного клиента обжулить, недовложить в тарелку мяса, в котлету напихать побольше хлеба, а сметану развести кефиром.

Советские люди потому – Синичкин-старший не исключение – никогда не брали в общепите первые блюда (наверняка бульон некипяченой водой разбавят!) или рубленое мясо (будешь под видом котлеты хлеб жевать). Только после нескольких лет на Западе он наконец амнистировал для себя супы и заказывал иной раз гаспаччо или буйабес.

Рядовые повара и официанты, метрдотели и швейцары постоянно присылали из своих доходов мзду заведующим. Те не только наживались, но и передавали долю наверх, в управления и тресты, ведающие общепитом: чтоб предупреждали о проверках, выделяли фонды на продукты и снабжали подведомственную точку общепита не тухлятиной, а отборными продуктами.

И несмотря на то, что в газетах-журналах порой печатали благостные реляции о передовых молодежных кафе, Анатолий Аграновский об официантах очерки писал, порочные и преступные схемы действовали в общепите везде. Любого, как небезосновательно считал Синичкин, можно при желании брать и сажать.

И вот зачем начальству сейчас понадобилась такая сложная схема – со внедрением опера под прикрытием – он ума приложить не мог. Впрочем, ему виднее. А торгово-ресторанная мафия, как думал майор (впоследствии выяснилось: опрометчиво), – это менее опасно и более куртуазно, чем наркотическая или банда налетчиков.

Синичкин рассчитался и отправился на посадку. Аэропортов в СССР имелось множество. Самолеты летали разные, всюду. Все отечественные, разумеется. Тогда, в восемьдесят первом, сверхзвуковой Ту-144, не пролетав и года, правда, сошел с дистанции. Зато эксплуатировали до сих пор и старичков Ил-18, и Ан-24. Наряду с заслуженными Ту-134 бороздили небо новенькие Ту-154. В дальние города улетали Ил-62, в ближние – Як-40.

Номера рейсов были и двузначные, и трехзначные, и четырех-. А вот рейс во Владивосток (как и поезд Владивосток – Москва) был однозначным: он носил гордое имя «номер один». Был еще один дальневосточный, «номер три», он вылетал утром.

Никакого бизнес-класса в большинстве тогдашних самолетов не имелось, а не то бы Синичкин попросил, конечно, пересадить его. Однако только на трех рейсах в стране: из Москвы в Сочи, Минводы и Симферополь – на лайнерах Ту-154 оборудовали так называемый первый класс, куда билет стоил дороже на семь рублей, то есть процентов на двадцать от стоимости обычного. Но в первом классе подавали вино и водку, там летали в основном космонавты, министры и дети членов Политбюро (сами они путешествовали, как сейчас сказали бы, на бизнес-джетах).

Чтобы его хорошо зарегистрировали, Синичкин незаметно вложил в паспорт треху. Регистраторша возмущаться не стала, купюру аккуратно прибрала, но прописку в паспорте все равно, конечно, проверила. Владивосток, как и десятки, а то и сотни мест в Советском Союзе, числился городом закрытым: въезд туда разрешался местным жителям, если имелся соответствующий штамп, а иногородним – по командировочным удостоверениям или вызовам родственников, которые следовало заверять в МВД. У Синичкина в образе кладовщика Зверева владивостокская регистрация имелась, поэтому подбодренная купюрой служительница посадила его на самый первый ряд.

Да! На левые доходы кладовщика или завскладом – или неподконтрольные деньги на оперативные нужды – в государстве рабочих и крестьян жилось неплохо. Хотя бы авиабилет можно было оплатить: сто тридцать три рубля из Москвы во Владик в один конец – месячная зарплата начинающего инженера или неквалифицированного работяги. Или легальный заработок кладовщика, подобного «Звереву».

Однако взяв первый ряд, Синичкин допустил оплошность – он понял это немедленно, как только пассажиры расселись в салоне красавца Ил-62. Первые кресла в самолетах, причем совершенно безо всяких взяток, раздавались пассажирам с детьми. Вот и его соседями стали девушка лет тридцати с деятельным спиногрызом годков трех от роду. Детеныш оказался бойким – то орал, то задавал вопросы, то всюду лазил. А на соседних креслах, через проход, наперебой голосили двое младенцев.

Синичкин-старший отгородился от всех газетой «Советский спорт». Наконец взлетели. Разрешили отстегнуть ремни и курить. Малолетки немного умерили свой пыл.

Лайнер бодро летел на восток. Вскоре принесли обед – извечную аэрофлотовскую вареную курицу с рисом в пластмассовой тарелке. Малолетка наконец уснул. Замотанная мамаша пояснила Синичкину, хоть он ни о чем ее не спрашивал: «Первый раз летит. Мы к папе едем. Он у нас летчик. Военный».

Стемнело в восемь вечера, где-то над Уралом. Синичкин-старший приказал себе уснуть и немедленно выполнил собственное распоряжение, привалившись к закрытой шторке иллюминатора. Вскоре стало светать, и примерно в одиннадцать ночи по московскому времени снова взошло солнце. Он чувствовал это сквозь сон по свету, который лился из других иллюминаторов.

В полночь по Москве его разбудила стюардесса: самолет готовился к промежуточной посадке в Хабаровске. Заорал, закапризничал малолетка – они здесь с юной мамашей выходили.

Самолет снова взлетел, а вскоре опять велели застегнуть ремни и запретили дымить: летчики готовились к посадке в аэропорту Кневичи.

Над Приморьем вовсю шпарило солнце. По местному времени было десять утра.

Ночи как не бывало – растворилась где-то на полпути.

Когда опер с чемоданом вышел из Владивостокского аэровокзала, его охватило влажное, душное местное утро. Солнце проглядывало сквозь легкую дымку, и в воздухе, казалось, парит мельчайшая водяная взвесь. Бригадиры таксистов, поверчивая автомобильными ключами, вылавливали себе седоков. Игнорируя их, опер вышел на парковку и сам выбрал частника на «пятерке»-жигулях – тот спал на водительском кресле, откинувшись и приоткрыв рот.

– Поедем в город? – спросил по-хозяйски. – Мне на Электрозаводскую улицу.

– А сколько денег? – хриплым со сна голосом проговорил водила.

– Не обижу.

В тоне и виде Синичкина/Зверева сквозила такая уверенность, что шофер без разговоров отпер багажник и погрузил в него чемодан. Из багажника пахнуло бензинчиком, там стояла парочка десятилитровых дюралюминиевых канистр – рачительные водители всегда возили с собой, ведь неизвестно, когда в следующий раз удастся заправиться. Перебои с топливом для частного извоза случались в стране всегда и повсеместно, а в преддверии грядущего подорожания они усилились особенно.

Опер уселся на переднее сиденье. Чтобы расположить к себе водителя, рассказал ему байку про то, что приехал в гости к любимой девушке: мужчины, как и женщины, давно заметил он, легко ведутся на романтические темы. Потом словно бы мимолетно заметил:

– Да и подзаработать заодно хочу.

Шофер не отвечал, и Синичкин-старший стал дальше прокачивать тему.

– Скажи, а где я здесь в городе икры смогу купить?

– А тебе сколько надо? Полкило, килограмм?

– Да я бы тонну взял.

– Тонну? Шутишь?! Да ты ее отсюда не вывезешь никогда.

– В том-то и вопрос: чтобы и тонну, и канал для вывоза имелся. А реализую на материке я сам.

– Ну, с килограммом я б тебе помог. А если больше – это тебе к мафии местной надо обращаться.

– А она здесь есть?

– Спрашиваешь!

– И где ж мне ее искать?

Водитель помолчал, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, а потом проговорил:

– Сам я, конечно, ничего такого не видел, но говорят, наши деловые в кафе «Электрон» собираются. Это на Ленинской улице[5], дом сто пятнадцать. Там наши бандюки обычно перетирают. «Третья смена» сами себя называют.

– «Третья смена»?

– Да, знаешь, в ресторанах обычно считается: с открытия и до семнадцати – первая смена, с восемнадцати до двадцати трех – вторая. А когда деловые приходят, они для всех, кроме шалав, заведение закрывают и гуляют там до утра. Поэтому и «третья смена».

– Интересное наименование!

– А может, так их именуют, потому что работают они в третью смену, по ночам, когда все честные граждане спят: бомбят валютчиков, да фарцу, да цеховиков.

– А рыбой-икрой занимаются?

– Эти, с «третьей смены», не знаю. Они ведь тех, кто по рыбе, в основном трусят. А сами деловые по другим местам сидят.

– Где же?

– В ресторан «Челюскин» зайди, это в самом начале Ленинской. Бывший «Версаль».

В Москве, в главке, Синичкин-старший проработал справку об оперативной обстановке в Приморье, которую заказал для него полковник Гремячий. Он понимал, что вот так, с кондачка, добыть товарные партии икры, да еще и вывезти ее у него с ходу вряд ли получится. Но для начала главное – обозначить свои намерения. Сделать вид.

Электрозаводская улица круто спускалась к морю. Дом, где кладовщик Зверев оказался прописан, был послевоенным, четырехэтажным – причем из-за уклона улицы самый первый этаж имелся только на одной половине дома, потом рельеф его как бы сжирал, и первым становился второй.

Шелестели акации, рядом располагался запущенный парк. Пахло морем, было душно, влажно, но утренняя дымка куда-то рассеялась, и солнце шпарило совсем по-южному.

Опер щедро расплатился с частником и потащился со своим чемоданом в конспиративную квартиру Приморского управления, которую теперь отдали в пользование «кладовщику Звереву».

Ключи легко подошли. Обиталище оказалось таким, будто нынешний хозяин, не в пример блатной должности, ведет праведный и скромный образ жизни: ванная с обшарпанной плиткой, кухня с одной кастрюлей, одной сковородкой и двумя тарелками. В гостиной скрипучий шкаф без плечиков, секретер без единой книги, продавленный диван. В спальне – сиротская односпальная кровать под верблюжьим одеялом, сверху брошена стопка чистого, но застиранного постельного белья. Ни тумбочки, ни покрывала.

В квартире царил нежилой дух: смесь застарелого мужского пота и курева. «Зверев» распахнул все окна – они выходили на зеленый тенистый двор. Потом постелил себе, задернул гардины и улегся, намечая проснуться в пять вечера по-местному: как раз когда начинается «вторая смена».

* * *

Пробудился ровно в семнадцать ноль-ноль – в столице, которую он покинул, начинался новый день.

Помылся-поплескался в ванной, побрился и почистил зубы. Разложил в шкафу вещички и даже две привезенные с собой книжки поставил в секретер. Комната сразу приобрела жилой вид.

В пузатом холодильнике ЗиЛ, гремящем, как Ил на взлете, нашелся десяток яиц и полпачки сливочного масла. Вот спасибо подполковнику Коржеву и его людям за отеческую заботу!

В кособокой сковородке опер соорудил яичницу аж из четырех яиц и схарчил ее без хлеба.

Теперь можно было отправляться на знакомство с городом.

Синичкин надел джинсовую куртку и захватил с собой все документы на новое имя: паспорт, военный билет, пропуск. В портмоне лежали деньги и аккредитив.

Сначала решил пройти, как говорили здесь, учкурами, то есть дворами, срезая углы, – когда готовился к командировке, штудировал местное арго, а также топографию.

Но слежку он заметил сразу, не успев выйти на близлежащую улицу Ленинскую. Следили топорно – явные непрофессионалы: тупо шли на расстоянии метров пятнадцати. Двое пацанов: лет двадцати, а может, и вовсе допризывники.

«Звереву» стало интересно: что бы это значило? Он дошел до Ленинской – судя по названию, главной улицы города. Стало прохладнее, чем утром, но по-прежнему влажно и душно. Небо снова заволокло белесой дымкой. Пахло морем, и по круто сбегавшим вниз перпендикулярным улицам чувствовалось близкое присутствие большой воды, но ниоткуда ее не было видно.

Номер ближайшего к нему дома по Ленинской был сто семьдесят третий – далеко же его поселили от центра. Он решил пройтись – да и интересно было, к чему вдруг появилось сопровождение из двух допризывников. Явно они не выглядели ребятами из органов – скорее, начинающей шпаной: батники, джинсики, широкие ремни, кроссовочки. У одного за ремень заткнута пачка «Мальборо».

Ленинская улица, широкая и пыльная, отклонялась то вправо, то влево, то вверх, то вниз. Справа на горках – или, как тут говорили, на сопочках – среди зелени возвышались дома, многоэтажки или частные. Опер миновал пресловутое кафе «Электрон» в доме номер сто пятнадцать, прошел мимо цирка (справа) и стадиона (слева). Море так и не показалось, но временами слышались гудки кораблей или буксиров. Несмотря на вечер и склонившееся солнце, идти было тяжело: то в гору, то под горку, а главное, душно и влажно.

Парни так и тащились следом, и Синичкину наконец это надоело. Он резко повернул с тротуара к обочине и вытянул руку. Выглядел убедительно, поэтому первый же частник тормознул рядом. Парни сзади заметались. Что за олухи, даже не используют машину для подстраховки!

Он бросил водителю: «Ресторан “Челюскин”». Тот кивнул, опер сел на пассажирское сиденье. Машина рванула. «Зверев» наклонился и углядел в правое зеркальце заднего вида, как парни беспомощно мечутся подле проезжей части, заманивая хоть какое-нибудь такси.

Слева он вдруг увидел на минуту море – точнее, океан, а еще точнее – бухту Золотой Рог. За ней виднелись горы противоположного берега. Мелькнула в солнечном золоте поверхность воды, стоящие у причала сухогрузы, пыхтящие по своим делам катера и буксиры.

По направлению движения слева появился модерновый недостроенный небоскреб.

– Это наш «зуб мудрости», – хохотнул шофер, безошибочно определив в Синичкине иногороднего, – или, иначе, «член партии». Строили-строили и наконец построили. Скоро туда все начальство переедет.

Ресторан «Челюскин» оказался в самом начале все той же Ленинской.

Мимо монументальной надписи на двери «Мест нет» и робкой очереденки опер проник испытанным манером – с помощью купюры швейцару. Когда входил, спросил его мимоходом: «Можешь показать мне тех деловых, что икрой занимаются?» – тот не ответил и даже не повернул головы кочан. То ли купюра оказалась слишком малого достоинства, то ли нечего было ответить по существу.

Но подошедший мэтр за отдельный столик Синичкина усадил, да у окна – ловко убрав внушительную табличку с категоричным: «Стол заказан». Ресторан оказался с историей, с высокими дореволюционными окнами и лепниной. Вспомнилась гремячевская справка: когда-то здесь находилась гостиница «Версаль» и одноименный ресторан; выдуманный герой Штирлиц тут со своей будущей женой Сашенькой познакомился.

Переименовали заведение в «Челюскин» в честь героических полярников, которые в гостинице после своего спасения в 1937 году обретались.

Сейчас здесь обычно собирались, как утверждала справка, моряки, военные и торговые, однако приходили и деловые – не бандиты, как в «Электроне», а фарца, цеховики, торгаши.

Зал ресторана с белыми скатертями и важными официантами выглядел так же, как десятки ему подобных на заповедной территории СССР, однако отпечатанное на машинке меню все-таки отличалось от тех, что в центральной России. Наряду с неизбежными бефстрогановом и борщом в нем фигурировали салат из кальмаров под майонезом, скоблянка из трепанга, красная икра, палтус под сыром и другие дары океана.

Потухшая официантка равнодушно приняла заказ. Повторила:

– Бутылка коньяка пять звезд, пепси, икра, кальмары, палтус. – Поинтересовалась: – Один кушать будете или ждете кого?

– А можете, – придержал ее за руку опер, – показать мне чувака, который рыбой, икрой занимается? Я хорошую партию товара хочу купить, на материк вывезти.

– Не знаю я никого.

– Моя благодарность не будет иметь границ, в пределах разумного.

Дамочка скептично глянула на него и молча отошла.

Постепенно зал заполнялся. Бравые мореманы в черной форме или же в штатском, пришедшие сниматься профессионалки и честные охотницы за счастьем. Столик в самом углу занимали пресыщенные деловые с лишним весом. Клубы синего дыма – курили тогда все и везде – стали подниматься к потолку. По запаху табачок оказался сладковатый, виргинский – те, кому хватало денег на «Версаль – Челюскин», и на пачку американских сигарет лишний рубль находили. На эстраде грянул вокально-инструментальный ансамбль: «Все пройдет: и печаль, и радость!»[6]

На красавца Синичкина отдыхающие дамочки поглядывали с интересом: что еще за новый объект появился? Сосканировали его не только фемины, но и (ревниво) моряки, и (делано равнодушно) бизнесмены.

Официантка довольно шустро принесла заказ. Опер налил в рюмку коньяку, в бокал – пепси. Пригубил, запил, заел икрой.

Выпивать он не хотел, голова должна быть ясной, поэтому выплевывал коньяк в пепси – кто увидит. Но через язык и полость рта алкоголь все же в небольших дозах просачивался в кровь. На минуту появилась эйфория и мысль – нет, скорее, мечта, – что с заданием он справится одной левой и вскорости вернется в Москву к сыночку Пашеньке.

На контакт с ним вышли, когда палтуса своего доел и кофе дозаказал. Подсел верткий чувачок, по виду явная шестерка. Но глаз цепкий, приметливый, себе на уме.

Без спроса придвинул чистую рюмку. Плеснул синичкинского коньяка, махнул без закуси. Вопросил:

– Ты, что ль, икрой интересуешься?

– Ну я.

– Чего хочешь? Продать, купить?

– Купить.

– Какие конкретно рыбьи яйца желаешь поиметь? От кеты, горбуши? Нерки? Кижуча?

Синичкин знал, что горбуша – рыба самая распространенная и потому дешевая. Так и сказал вертлявому.

– Возьму икру горбуши.

– Сколько надо?

– Для начала тонну. С вывозом на материк.

– Куда конкретно?

– Извини, но меньше знаешь – крепче спишь. Я твоему боссу скажу, со временем.

– Ладно, парень, отдыхай.

Незваный гость встал из-за столика, благосклонно похлопал опера по плечу и исчез где-то в недрах ресторации, в сиреневом дыму и в мелодии шлягера, который наяривал ресторанный ВИА: «Море, море, мир бездонный, пенный шелест волн прибрежных!»[7]

А когда пришла пора расплачиваться, официантка тихо проговорила:

– Вас будут ждать завтра в кафе «Арагви» в девять.

– В девять утра? –  пошутил опер.

– Утром тебя будут ждать в очереди за кефиром, –  усмехнулась в ответ женщина, полыхнув золотым зубом.

Синичкин оставил ей щедрые чаевые и вышел.

Уже стемнело, но море чувствовалось совсем рядом. За деревьями дрожали отражавшиеся в воде огоньки. По улице, которая, как и большинство здешних магистралей, спускалась под углом чуть не сорок пять градусов, опер наконец подошел к океану. Рядом располагался стадион.

«Стадион как бы нашенский, эмвэдэшный: “Динамо”,– вспомнил Синичкин справку, – поэтому место это “Динамкой” кличут. А официальное название – Спортивная гавань». И впрямь определенное отношение к спорту заливчик имел – у пирса белело несколько парусных яхточек, на берегу были припаркованы водные велосипеды, связанные по случаю ночного времени железным ржавым тросом.

Опер подошел к самой воде. Погладил ладонью теплую и мутную поверхность прирученного человеком океана. Набрал в пригоршню и умыл лицо. Несколько капель попало на губы. Вода оказалась гораздо солонее, чем в море Черном или тем более в Финском заливе. «Я затем сюда и приехал, – напомнил он себе. – Почувствовать на вкус эту воду, этот город, эту бухту. Чтобы потом не провалиться в роли владивостокского кладовщика Зверева».

Несмотря на вечер, довольно много народу болталось на булыжном берегу. Кто-то купался, сквозь сумерки молочно белели тела. Иные распивали, передавая по кругу единственный граненый стакан. Парочка самозабвенно обжималась на брошенном у воды покрывале.

Синичкин не спеша пошел вдоль кромки бухты. Вдали помигивали ходовыми огнями корабли, отражали их в темной глади.

Вдруг он расслышал жаркое пыхтение. На самом берегу ожесточенно боролись, сплетаясь, несколько фигур. Мелькали крепкие мужские руки – и худенькая женская ручка, которая пыталась отлепить от себя многочисленные могучие объятия. Донесся полузадушенный девичий крик: «Помогите!»

Крик тут же замолк, оборвался – но опер, не рассуждая, кинулся к нему. Вблизи диспозиция оказалась яснее: трое здоровенных подонков тискали, раздевали девчонку. Один держал ее за голову, крепко сжимая рот и нос. Девочка бешено сопротивлялась, лягая противников ножонками и пытаясь ударить руками. Однако силы были неравны. Одна босоножка слетела. Сарафан оказался разорван.

– А ну отставить! – гаркнул опер. – Смирно стоять!

На минуту оторвавшись от девочки и разглядев, что им противостоит единственный штатский, один из подонков угрожающе проговорил: «Ты что, чувачок? На Горностай захотел? Ща живо тебя оформим!»

Горностаем, вспомнилось Синичкину, здесь звался мусорный полигон. А «отправить на Горностай» звучало недвусмысленной угрозой: закопаем, мол.

Но сейчас оперу было не до филологических и этнографических изысканий.

Он ударил парня, который отправился с ним разобраться. В самозащите без оружия майора наставлял сам родоначальник самбо Анатолий Аркадьич Харлампиев. Лысенький, седенький, толстенький – он, несмотря на возраст, обладал страшным оружием и мог обучить, как одним ударом, на выбор, или отправлять в глубочайший нокаут, или убивать.

Исключительной меры наказания владивостокский гопник все-таки не заслужил, поэтому Синичкин соразмерил силу, направление и попросту надежно вырубил чувака. Тот гулко плюхнулся о землю.

Поняв, что творится неладное, двое других на миг оставили свои разборки с девчонкой и глянули на Синичкина. Потом один остался ее держать, а второй выступил к оперу. А когда оказался на подходящем расстоянии, словил удар в кадык и тоже без чувств опрокинулся навзничь.

Последний противник осознал, что происходит, выпустил девочку, развернулся и кинулся в сторону тускло освещенной набережной.

Девушка без сил опустилась на землю и, всхлипывая, стала ползать, отыскивая отлетевшую в сторону босоножку. Она явно была не в себе.

Опер присел рядом с ней на корточки. Спросил:

– Тебя как зовут?

– Дина, – сквозь слезы проговорила девочка.

– А я Петя. Все кончилось, Диана Батьковна. Все прошло. Тебе ничто не угрожает.

Девушка нашла босоножку, жалобно сказала: «Порвалась», – и разрыдалась.

– Пойдем, я отведу тебя домой. – «Петр Зверев» взял ее за локоть, но она отпрянула. – Не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Пошли отсюда, а то эти архаровцы скоро очнутся. – Он кивнул на два распростертых тела. – Ты далеко живешь?

– На Чуркине, – всхлипнула девчонка.

Мыс Чуркина, вспомнил Синичкин справку, это совсем другой район города. Там как раз рыбный порт, кладовщику Звереву в тех краях не худо б побывать. Но ехать туда далеко, кружным путем, огибая залив. Тот район еще со времен Хрущева собирались соединить с центром Владивостока мостом, но пока хватало других забот[8].

– Ничего, возьмем такси. Да не бойся, сдам тебя родителям с рук на руки целой и невредимой.

– Я с подругой живу, в гостинке.

– Да? А я думал, ты школьница. – Девушка и впрямь выглядела совсем юной и худенькой.

– Первый курс университета, – с гордостью прошептала Диана. – Филологический факультет.

– Держись, филолог, крепись, филолог, ты ветра и солнца брат[9], – переделал опер старую песню. – На вот тебе платок, глазки вытри и больше не плачь.

Они прошли по каменистому пляжу до лестницы. Девушка сняла босоножки и шагала босиком, укалываясь о темные и острые камни. Сарафан на груди у нее был порван, и она придерживала его рукой. По широкой лестнице поднялись на набережную и оказались в самом начале Ленинской улицы, неподалеку от кинотеатра «Океан».

В «Океане» шел голливудский блокбастер «Козерог-один» о том, как американские астронавты симулировали в студии космический полет на Марс. Синичкин посмотрел эту ленту в Москве, в кинотеатре «Октябрь», с Люсей (маленького Пашу оставили с соседкой). Они попытались тогда склеить полуразбитые свои отношения, но, видать, и кино на двоих, и последующий ужин в ресторане «Метелица» оказались слишком слабым средством.

Синичкин поймал такси и галантно усадил девушку на заднее сиденье. Сам поместился рядом.

Поняв, что опасность миновала и новый знакомый ей вряд ли угрожает, худенькая Дина литературно грамотно, но сбивчиво стала повествовать Синичкину о событиях сегодняшнего вечера и, шире, о своей жизни.

Они с подружкой из Арсеньева, закрытого города в двухстах километрах отсюда; в прошлом году поступили во Владике на филфак; общагу им не дали, снимают комнату в гостинке; сегодня экзамен сдали и пошли вдвоем на «набку» и на «Динамку» погулять. К ним прикололись на пляже трое; Нинка быстро сообразила, куда дело клонится, вырвалась и убежала; парни стали до нее докапываться, поэтому: «Спасибо, я вам очень признательна». А дальше вы знаете…

Ехали долго, остановились где-то на сопке у хмурой многоэтажки.

– Может, зайдете? – спросила, решившись, девчонка. Мужчина ей, очевидно, понравился.

Синичкин-старший внимательно посмотрел на нее. Подумалось, вот прекрасный случай отплатить Люське за неверность – но, с другой стороны, что за пошлость: отвечать изменой на измену! А главное, к владивостокской девочке его нисколько не тянуло: слишком юна она была, неопытна и незрела.

– Нет, дорогая, тебе сейчас лучше отдохнуть и привести себя в порядок.

– У нас в гостинке телефона нет. Можно я вам сама позвоню?

– Я здесь проездом, скоро уезжаю.

– А если мы встретимся завтра? Я покажу вам город.

– А как же твои экзамены?

– У меня античка только через четыре дня. Все равно не выучишь, что за три дня, что за четыре.

– Хорошо. – Новая мысль пришла Синичкину в голову. – Тогда к завтрему приоденься, пойдем с тобой в ресторан. Встретимся вечером, в восемь. Где тут у вас обычно свидания назначают?

– У памятника приморским партизанам. Это, считайте, главная площадь. Вам его любой покажет.

– Хорошо, там и свидимся.

Девушка потянулась и чмокнула опера в щеку. В разрезе порванного сарафана мелькнула маленькая грудь – бюстгальтер она по последней моде не носила. Выскользнула из «Волги» и с босоножками в руках побежала к подъезду.

– Поедем на Электрозаводскую улицу, – сказал Синичкин водителю.

Однако в квартире опера ждал сюрприз. Неприятный.

Наши дни

– Он приехал. Пересек вчера границу России. В аэропорту Внуково, рейсом из Стамбула.

И хоть босс прекрасно понял, о ком речь, порядок и точность должны царить всегда, даже в столь спешных докладах, поэтому он переспросил:

– «Он» это кто?

– Тот чувак из восемьдесят первого года.

– А она?

– Она ведь умерла три месяца назад, – напомнил докладчик.

– Ах, да. – Руководитель сделал вид, что запамятовал, хотя ничего он не забыл. – Ну что ж. Поставь его в стоп-лист, а когда и если появится в наших краях, плотно садись ему на хвост.

* * *

1981 год

Синичкин-старший

В его отсутствие в квартире на Электрозаводской кто-то побывал. Следы оказались очевидны и нарочиты.

Из тумбочки исчез початый блок «Мальборо» – одну пачку опер отдал частнику-водиле еще в Москве, вторую носил с собой. Остальные восемь уперли.

Но не только. Утащили вторую пару джинсов, адидасовские кроссовки, пару батников и прекрасный гэдээровский пуловер с искрой.

А главное – явно рылись в поисках более существенного. Пыльная решетка с вентиляционного отверстия оказалась свинчена и назад, разумеется, не повешена. Из газовой плиты вышвырнули противни. Жестяные коробки из-под круп, сахара и макарон (пустые) в беспорядке валялись на кухонном столе.

Почему-то сразу вспомнилась московская конспиративная квартира на набережной Максима Горького, владивостокский подполковник Коржев и тот алчный взгляд, которым он одарил пачки денег, что выдавал оперу полковник Гремячий.

Слава богу, вчера в Москве, по пути в Домодедово, Синичкин велел водителю остановиться у сберкассы. Там он предусмотрительно положил четыре с половиной тысячи рублей на четыре аккредитива: один на три тысячи и три по пятьсот, оставив себе наличными пять дубов некрупными купюрами. Налик он таскал в портмоне – с постоянными ресторанами и такси бабки быстро таяли.

С собой носил и отрывные талоны от аккредитивов – без них и (без паспорта на его имя) денег в сберкассе не получишь. Зато желавшие поживиться в его временном жилье явно просчитались.

Синичкин осмотрел входные замки: и английский, и французский. Уходя, проверял: закрыто. На обоих не оказалось никаких следов, что их пытались вскрыть.

Он и окна закрыл перед уходом. Оставил только, по случаю жары, форточки. Сработали форточники? В Москве он давно не слышал о ворах с подобной специализацией. Неужели в Приморье они остались?

Или, скорее, у кого-то нашелся запасной ключ от квартиры?

Ладно, утро вечера мудренее. Ясно было одно: спускать происшедшее ни в коем случае нельзя.

* * *

Вечером следующего дня Синичкин сидел на лавочке в скверике напротив здания краевого управления МВД на улице 25 Октября[10].

«Коржев – подполковник, – думал он, – поэтому вряд ли ему положена персоналка. Значит, ездит на общественном транспорте – но, скорее всего, имеет личные “Жигули” или даже “Волгу”».

После шести из здания с колоннами потянулись люди – кто-то в мундирах, иные в гражданке.

Без четверти семь вышел (в цивильной одежке) подполковник Коржев.

Догадка опера оказалась верна: мент подошел к красной «шестерке», стоявшей напротив управления, и стал отпирать водительскую дверцу. Синичкин рванул и через минуту оказался рядом с подполковником – подошел вплотную, глаза в глаза. Коржев не удивился.

– Нарушаете конспирацию, майор? – высокомерно вопросил он вместо приветствия. Здесь, в Приморье, на своей территории, он чувствовал себя хозяином положения.

– Закончил труды праведные? Домой собираешься, подполковник? – вопросом на вопрос ответил опер. – В квартиру в «серой лошади»?[11] Или на свою дачу, на Светланку? Жена Валентина Николаевна, дочки Женя и Маша заждались, да?

Синичкин не зря просил своего куратора Гремячего составить справку о ситуации в Приморье. О руководителях края и коллегах там тоже содержалась информация – вплоть до состава семьи и места жительства.

Коржев сразу сдулся, а опер продолжал:

– Не боишься за близких своих? Или что дом твой обнесут – как мою здешнюю квартиру?

– Не понимаю, что за наезды, – помотал головой Коржев.

– А то, что квартиру на Электрозаводской вчера днем, пока меня не было, посещали. Унесли кое-что из барахла, но, главное, искали бабки. Ты в курсе, кто это был?

– Я-то откуда?

– А кто знал, что в квартире с моим приездом деньжата завелись? Только ты, подполковник, и ведал. Мог навести. Слушай, я не буду грозить рапортом, который подам о тебе по команде; они в нашей системе долго ходят. Поэтому поработай со своей агентурой, и пусть мне вернут награбленное. А то неуважение проявили к московскому гостю. Разболтал ты своих подопечных. Того гляди, и самого обкрадут. Как тебе или супруге твоей теперь на даче на Светланке спокойно спать? Хорошо понял меня?

Синичкин сделал блатной нырок в сторону Коржева, словно хотел боднуть его головой в грудь, но до конца не довел – тот, впрочем, испуганно отшатнулся. Не дожидаясь оправданий-возражений, опер развернулся и, насвистывая, отправился по улице 25 Октября вниз, к океану.

* * *

Девушка Дина ждала его у памятника. Она сменила простецкий сарафан на длинное зеленое кримпленовое платье, в котором, возможно, праздновала свой последний звонок, а разорванные босоножки – на туфельки с белыми носочками. Носочки выглядели провинциально – особенно для стильного портового Владивостока. Девчонка сделала укладку, подкрасила глаза и губки. Оперу стало ее жалко: одна, в чужом городе, и на него, кажется, запала (как многие) – а он ей взаимностью ответить не может не только потому, что формально женат, но, главное, ничегошеньки к ней не испытывает. Ну хоть покормит ее вкусно – а взамен выслушает городские байки, которые студенточка наверняка знает. В дальнейшем, когда начнется внедрение в преступный синдикат на черноморском юге, очень могут пригодиться.

Они с Диной вернулись на все ту же улицу 25 Октября и мимо кафе «Льдинка» (не забыть в дальнейшем, еще одна достопримечательность Владивостока) подошли к «Арагви».

Разумеется, и здесь пропускным билетом в красивую жизнь послужила пятирублевая купюра. Народу в ресторан набилось много, дело шло к девяти. Синичкин оценил диспозицию: как и вчера в «Челюскине» – «Версале», в заведении гуляли моряки, бандиты, ночные бабочки, деловые. Кто-то из них вскорости должен выйти с ним на контакт – а может, это был просто блеф.

– Ты что предпочитаешь пить? – спросил он Дину. – Водку, коньяк, «Буратино»[12]?

– А что мы будем есть? – не растерялась девушка.

– Сациви. Шашлык из телятины. Одобряешь?

– Тогда закажите, пожалуйста, красного сухого вина. «Саперави» или «хванчкару».

«Ух ты, – подумал он, – девушка не промах, знает, что мясо надо закусывать красным, и в сортах разбирается. Не так она проста, эта девочка из Арсеньева».

Подскочил официант. Синичкин попросил бутылку «хванчкары», коньяка пять звезд, закуски и шашлык.

– Шашлык два раза, сациви два раза, – повторил половой, – бадриджани два раза, бутылка «хванчкары». Коньяк в бутылке подать не можем, только в графине. – Обычная уловка советского общепита: коньяк, налитый в графин (как и водка), прекрасным образом разбавлялся. В бутылке, впрочем, тоже, но это было сложнее.

– Тащи графин.

Девушка ела, можно сказать, с большим аппетитом. Или с тщательно скрываемой жадностью. Похоже, для нее это был первый прием пищи за день. По крайней мере, не обедала она точно.

Синичкин чокнулся с ней коньячной рюмкой.

– Давай, за знакомство. Брудершафт пить не будем, но прошу тебя: называй меня на «ты», а то я себя стариком чувствую.

– Хорошо, П-петя.

Девушка быстро захмелела – скорее, не от вина, которое она пригубляла по глоточку, а от сытной и вкусной еды.

– Я з-закурю? – Она взяла из его пачки «мальборину», он подал ей огня зажигалкой «Зиппо». Девушка неумело затянулась и закашлялась.

Завсегдатаи с соседних столиков мельком взглядывали на них с интересом: что еще за новые кадры, никогда таких не видывали. Однако на контакт с Синичкиным никто выходить не торопился.

На эстраду вышли ресторанные лабухи, заиграли. Чтобы сразу завести публику, начали с хита прошлого и нынешнего сезонов – песни, под которую танцевали все рестораны и дискотеки Союза:

«Синий-синий иней лег на провода!»[13]

Публика в ресторане, изрядно разогретая, пустилась в пляс.

Отыграв быстрый «Иней», группа, по законам жанра, начала явный медляк. Зазвучали первые, неизвестные Синичкину аккорды, а Дина в лоб спросила:

– Потанцуем?

Неудобно было отказывать девчонке, и они вдвоем протолкнулись ближе к эстраде – танцевали теперь едва ли не все присутствующие, за исключением пары столов, занятых совсем уж деловыми пузатыми мужчинами средних лет.

Moonlight and vodka, takes me away, midnight in Moscow is lunchtime in LA[14], – заголосил ресторанный певец. А потом зачин:

Espionage is a serious business,

Well I’ve had enough of this serious business,

That dancing girl is making eyes at me,

I’m sure she’s working for the K. G. B.

In this paradise, as cold as ice[15].

Диана танцевала хорошо и слушалась его. Тело ее было сухое и крепкое, но оно по-прежнему не вызывало у Синичкина-«Зверева» никакого отклика. Девушка прижалась к нему плотнее и стала подпевать, переиначивая слова – губы касались его уха, щечка терлась о щеку:

Moonlight and vodka, takes me away, midnight in Vladik is sunrise in LA[16].

Потом она проговорила, так же интимно, прямо в ухо:

– Боже мой, как же я хочу отсюда уехать! Свалить на фиг!

– Из Владивостока?

– Да при чем тут Владивосток! Из Союза вообще! Из совка этого! Жаль, что ты не моряк.

– А что было б, если б моряк?

– Ты б меня устроил куда-нибудь на корабль, хоть буфетчицей. А я б в первом западном порту выпрыгнула из иллюминатора, как Гасинская, и поминай как звали[17].

– Хм, коли так, и у меня были б неприятности: я ведь тебя устраивал.

– А ты б тоже свалил.

– Да меня как-то и здесь неплохо кормят.

– Да? А на кого ты работаешь?

Он не успел ответить, как хотел: «На себя», – когда Синичкина сильно и больно пихнули локтем в спину. Он чуть не повалился на Дину, удержался, однако пришлось оставить партнершу и резко обернуться.

Прямо перед ним стоял парень лет двадцати пяти.

– Ты че пихаешься? – вопросил чувачок. – Оборзел?

Новая потасовка в чужом городе совершенно не входила в планы «кладовщика Зверева», поэтому он кротко сказал – наплевать, пусть Дина и прочие посетители «Арагви» упрекнут его в трусости:

– Извини, я нечаянно.

– Да ты мне лапшу тут на уши не вешай, чаянно-нечаянно, борзеешь, падла? А ну, пойдем выйдем, поговорим!

Ничего не оставалось, кроме как шепнуть девчонке:

– Подожди меня за столиком, я скоро, – и отправиться вместе с провокатором к выходу из кабака. Краем глаза опер заметил, что параллельным курсом следуют двое других парней. «Опять один против троих, – мелькнуло у него, – ну ничего, справлюсь, лишь бы у мужиков финок или кастетов в арсенале не было».

Мимо швейцара они вышли на улицу. Обидчик шествовал впереди, но и сзади Синичкин чувствовал опасное приближение. Выйдя на улицу, он отскочил в сторону и резко развернулся. Один из тех, кто шел следом, приблизил к нему свою башку:

– Ты хотел с главным по рыбе побазарить?

Голос его и лицо в неверном уличном свете показались оперу знакомыми. Ба! Да это ж тот самый молодчик, что вчера подсаживался и пил его коньяк в «Челюскине». Значит, провокация во время танца была подстроена. Ловко.

– Да, хотел, – кивнул Синичкин.

– Карманы свои покажи.

Опер безоговорочно достал из куртяшки-«ливайса» паспорт, пропуск, военный билет и портмоне. Сигареты и зажигалка остались на столике. Парень, не говоря ни слова и никак не объясняясь, сунул все его документы и деньги себе в карман.

– Садись, короче, в машину.

В те времена во Владивостоке японские праворульные машины были такой же редкостью, как и по стране. Они заполонят город и весь Дальний Восток в девяностые, когда социализм кончится. А в восемьдесят первом за два дня в Приморье Синичкин-старший не увидел ни одной иномарки – эта оказалась первая. Она подрулила с противоположной стороны улицы и стала лицом к потоку автомобилей, так что переднее пассажирское сиденье оказалось у тротуара, рядом с опером. Шестерка, который вчера подсаживался к нему за столик, предупредительно открыл дверцу. Два других чувака, вышедших из ресторана вместе с ними, куда-то слиняли.

Синичкин залез на сиденье. Шестерка поместился сзади.

– Извини, чувак, – пробормотал он, – из соображений безопасности. Меньше знаешь, крепче спишь, – и сзади накинул на голову опера черный непрозрачный пакет.

Машина резко снялась с места, развернулась – видимо, презирая правила, потому что вызвала истерические гудки встречных и попутных – и рванула вниз по улице 25 Октября. Быстро повернула налево – насколько успел Синичкин разобраться в местной топографии, то была опять улица Ленинская. Однако вскоре авто заложило вираж направо, потом налево, а потом как вкопанное остановилось. Вся поездка заняла не более десяти минут.

Раздался лязг отодвигаемых засовов, потом скрип открываемых ворот. Машина въехала (наверное) во двор и замерла.

Кем бы ни был человек, к кому привезли «кладовщика Зверева», дом его находился в понтовом месте – в самом центре города.

– Давай, дружище, выбирайся, – скомандовал сидевший сзади приспешник. Опер открыл дверцу и осторожно нащупал ногой землю.

– Дай свою граблю, проведу тебя. – Шестерка крепко взял Синичкина за локоть и поволок его по ступенькам дома. Затем снова под ногами оказалась лестница, скорее дубовая, ступени чуть поскрипывали – и наконец, новая дверь.

– Стой! – Осторожный стук, ответная команда: «Войди!» – и наконец, опер оказался в помещении, где крепко и вкусно пахло кубинскими сигарами.

Шестерка сдернул с его головы пакет.

Кабинет оказался большим, метров сорока площадью, гардины на окнах плотно зашторены, так что по виду из окна не сориентируешься, не определишь местоположение. За большим дубовым столом сидел человек: немолодой, с серьезными залысинами. Впрочем, разглядеть в полутьме его лицо и вспомнить по справке, кто это, возможности не было. Тем более он склонился над документами Синичкина и, внимательно вглядываясь, перелистывал их. Сделал скупой знак одним пальцем шестерке: выйди, мол.

Перед заданием Синичкин рассматривал фото теневых воротил Владивостока, однако этого никак не узнавал. Может быть, оттого, что свет в кабинете намеренно был организован так, что лицо хозяина скрывалось в тени – а свет ламп падал прямо в лицо посетителю и слепил его.

Мужчина со вкусом курил «Гавану» и был окутан клубами вонючего дыма.

Жизнь в Советском Союзе дарила странные подарки! Какие-то вещи, во всем мире дорогие и редкие, здесь можно было свободно купить чуть ли не в любом сельпо – оттого, что выпускались они в дружественном соцлагере и доставались нашим внешнеторговым организациям, считай, за бесценок. К ним относился, к примеру, чехословацкий ликер «Бехеровка», кубинский ром «Гавана-клаб» и кубинские же сигары.

Курили их только совершеннейшие пижоны и знатоки – а остальные хоть и могли, да не понимали своего счастья.

Сигара, как дом в частном секторе в центре города и антикварная обстановка, свидетельствовала, что здесь, в кабинете из дуба, помещался пресыщенный жизнью, влиятельный господин теневого сектора.

– Поясни за себя, – вдруг оторвался от документов и бросил острый взгляд на опера хозяин.

– В смысле?

– Тебя никто в городе не знает. А ты тут ходишь, вопросы задаешь.

Для тех, кто во Владивостоке будет интересоваться его личностью, разработали легенду: до этого он жил и работал в Иркутске, что было близко к истине – последнее свое задание Синичкин-старший выполнял именно на берегах Ангары, прекрасно успел узнать город и многих тамошних жителей, в том числе деловых. Теперь «Зверев» решил, дескать, перебраться на Дальний Восток, потому что климат тут вроде помягче и менты, говорят, более понимающие. А главное, от бабы своей бывшей подальше, которая достала претензиями и недовольством даже после развода. И вот он получил разрешение на прописку в режимном городе, обменял жилье и с помощью своего давнего кореша Аркадия Бескоровайного устроился на работу на хлебное место в рыбный порт.

Аркадий Бескоровайный из рыбного порта существовал и даже давно работал на местный ОБХСС – он и выписал, не задавая лишних вопросов, ксиву кладовщика «Звереву»-Синичкину.

– Я тока приехал, осваиваюсь.

– А зачем тебе икра?

– Есть завязки в одном местечке; широкое поле для сбыта; можно бабла поднять немерено.

– В каком местечке?

– Я скажу – вам самому сбывать захочется, напрямую. Меня прокинете. Если в общих чертах: в теплых местах, на морских берегах.

– Хорошо. Сколько икры хочешь взять?

– Тонну.

– Пфф, тонну! Писи крошки Хаси. Об тонну только руки испачкаешь. Как ты ее собираешься вывозить?

– Самолетами. Через летчиков, стюардесс.

– Канал отлажен?

– Пока нет, – откровенно сказал опер.

– Да ты загребешься пыль глотать – по воздуху сбыт налаживать.

Синичкин-старший видел: с ним говорит действительно владетельный и по-настоящему деловой человек. Поэтому он оставил разговор про тонну, который был ничем иным, как дымовой завесой для шестерок, и прямо сказал:

– Вагон целиком возьму. Рефрижератор то есть. Сможете обеспечить? С чистыми документами?

– Сорок тонн? Смело. А что с оплатой?

– Половина в момент отгрузки, половина после реализации.

– Денег сколько пришлешь за вагон?

– Скажите вашу цену, – твердо взглянул Синичкин-старший в переносицу поставщику.

В магазинах красная икра в Советском Союзе практически не продавалась, была, как говаривал Райкин, фифицитом. Торговали ею через предприятия, столы заказов – то есть, по тогдашней терминологии, давали. Потом в семьях вожделенную баночку долго хранили и наконец выставляли на пиршественный стол на какой-нибудь большой праздник: Новый год или день рождения.

Стограммовая жестяная баночка икры стоила в те времена четыре рубля двадцать копеек. Значит, килограмм в розницу тянул на сорок два «рэ», а если считать на тонны, конечная цена товара составит немыслимые, не представимые для советского человека деньги: один миллион шестьсот восемьдесят тысяч рублей. За такую сумму можно было купить сто кооперативных квартир. Или двести автомобилей «Жигули». Однако если вдруг продавать деликатес через кафе-рестораны, накрутка к розничной цене составит сто процентов. Значит, пресловутый вагон можно будет реализовать в общей сложности как минимум за пять миллионов.

Но огромные риски тоже следовало учитывать. Как везти этот вагон через всю страну? Где хранить? Как наладить реализацию? Ведь постоянно придется подмазывать проверяющих. И в момент отгрузки, и по пути на железной дороге, и при продаже.

– Продам тебе вагон за миллион, – сказал хозяин, – пятьсот штук пришлешь мне в момент отгрузки и столько же – через месяц.

Эта сумма представилась Синичкину справедливой, но его не покидало ощущение общей нереальности происходящего: вот он на краю света уславливается о покупке вагона икры за один миллион рублей – да где он такую сумму найдет?

– Пятьсот тысяч за рефрижератор, – сказал опер, скорее, чтобы поторговаться, – и окончательный расчет не через месяц, а через два.

– Девятьсот пятьдесят «штук» и полтора месяца тебе на реализацию.

Они еще поторговались и сошлись в итоге на семистах пятидесяти тысячах.

– Связь через Бобика. Он даст тебе телефон.

Рядом со столом у хозяина кабинета висела на стене натуральная рында – судовой колокол. Он протянул руку и позвонил в него. Звук разлетелся по всему дому.

В дверях появился давешний шестерка с черным пакетом в руках. Хозяин протянул ему документы и портмоне «Зверева» и кивнул с непонятным выражением. «Прошу», – шутовски молвил помощник, делая Синичкину знак в сторону кулька. На секунду возникло неприятное чувство: «Сейчас они отвезут меня, как они тут говорят, “на Горностай” и закопают».

Но если б он каждый раз пугался в пиковые моменты своей службы – давно б с ума сошел. Синичкин покорно склонил голову. Вертлявый парнишка нацепил на него пакет.

Через пятнадцать минут они вернулись к «Арагви».

Пакет с головы опера сняли, когда он еще сидел в салоне; машина оказалась с тонированными стеклами, то была «Тойота», госномер Синичкин тоже разглядел и запомнил. Он, как и само авто, был понтовым – на лимузин оборачивались: «А 7777 ПК».

Бобик, или как там его звали по-настоящему, вернул оперу портмоне и документы. Дал листок, на котором размашисто был написан владивостокский телефон.

Дина сидела в одиночестве за столиком, прихлебывала винцо и курила оставленные опером сигареты. При виде его она просияла:

– Ты наконец пришел! – и хихикнула: – А меня тут раз десять пытались снять.

– Но ты не поддалась, – подыграл Синичкин.

– Да, я оказалась верной подругой. – По ее голосу и сильно опустевшей бутылке «хванчкары» можно было сделать вывод, что она времени зря не теряла. – А ты где был?

– Икру покупал, – сказал он почти правду.

– И где же она?

– А я ее сразу продал.

– Жаль. Я бы съела.

– Заказать?

– Поздно уже.

И в самом деле: ансамбль больше не играл, лабухи собирали инструменты.

После пережитого стресса хотелось выпить. Синичкин налил в рюмку коньяку и махнул в одиночестве, не чокаясь с подругой.

– Пойдем, я отвезу тебя домой, – сказал он.

Возможно, девушка рассчитывала на продолжение, но он по-прежнему не испытывал к ней никакой тяги: не хотелось быть с девочкой ни в отместку жене, ни просто так. Он хоть и хорош собой, и временно богат, а все равно: она молода, значит, чтобы убедить ее возлечь, придется совершать какие-то телодвижения, что-то говорить. Нет, совсем ему это не нужно. А может, девушка только обрадуется, что за прекрасный ужин ей не придется расплачиваться ни в какой форме.

Синичкин-старший закусил холодным шашлыком и расплатился по счету.

Такси подкарауливали расходившихся из ресторана, поэтому искать машину не пришлось.

– На Чуркина, а потом обратно, на Электрозаводскую, – бросил он шоферу как заправский местный.

– Я завтра уезжаю, – сказал он девчонке.

– Будешь мне писать? – хихикнула она.

– Если адрес дашь.

Она придвинулась к нему на заднем сиденье. Потом ее ручка скользнула ниже пояса. Вжикнула молния. Она заиграла ловкими пальчиками. Потом наклонилась, завесившись волосами. Прошептала:

– Чтобы ты лучше меня запомнил, красавчик. И никогда больше не забывал.

Павел Синичкин

Наши дни

Тем летом отец к нам не вернулся.

Я и у мамы перестал спрашивать, где он да когда приедет. Знал, что она все равно ничего не скажет, только разозлится.

В том сентябре восемьдесят первого я пошел в школу.

Мамочка работала, из школы меня забирала бабушка. Мамуля иной раз возвращалась поздно, когда я спал. Она заходила поцеловать меня, будила, и я чувствовал, что от нее попахивает вином и сигаретами. А потом слышал, как они на кухне с бабушкой ругаются – или, во всяком случае, разговаривают на повышенных тонах, – и под это их бубуканье засыпал.

Бабушка у нас никогда не ночевала, но она жила неподалеку, на «Автозаводской», и каждый раз уезжала к себе на улицу Трофимова на метро. Или дед ее забирал. У него тогда была старая машина «Победа».

Но однажды – по-моему, это была глубокая осень, деревья стояли голые, но снег еще не лежал, самое скучное время! Да, тогда случилось нечто совсем неожиданное и моему тогдашнему разумению неподвластное.

В тот день мама пришла с работы без задержки и бабушка благостно отбыла домой часов в шесть. А потом вдруг позвонили в дверь – долго, требовательно. Мама открыла, и к нам в квартиру ввалилось несколько мужчин. Они стали показывать какие-то удостоверения и бумаги, потом она закричала: «Да вы знаете, на какой он работе?!» Они что-то говорили ей строго, но тихо и умиротворяюще, а мама снова закричала: «Делайте что хотите!» – и зарыдала.

Потом люди рассредоточились по квартире, и их на нашу двухкомнатную оказалось очень много, как будто пришли гости – и много. Но обычно приходят парами, дяди с тетями, а тут были исключительно мужчины, и вели они себя не как обычные гости: открывали все подряд шкафы, вытягивали ящики, рылись в белье, просматривали книжки – и взрослые, и даже мои, и букварь тоже. Я подбежал к маме и спросил, что они делают, а она сказала мне, что это обыск.

Я был паренек начитанный и насмотренный, во всяком случае, видел к тому моменту «Место встречи изменить нельзя» и «Семнадцать мгновений весны»», хотя мало что в тех кино понимал – но о разных следственных действиях представление имел. Поэтому я спросил маму в полном недоумении:

– А за что у нас обыск? – Именно так я тогда сформулировал, юридически неграмотно, но по сути верно. И она мне ответила, я тоже это запомнил дословно:

– Они говорят, наш папа что-то набедокурил.

Незваные гости ковырялись долго, процесс как бы стал привычным – параллельно с ним мама покормила меня ужином, а потом уложила спать. На ночь я немного поплакал и наутро думал, что все это мне приснилось. Но когда мамуля разбудила меня в школу, я увидел следы разгрома, которые она не успела убрать: вывороченные ящики из комода и перевернутые подушки на диване в зале. Лицо у мамы стало твердое и сухое, а когда я ее спросил: «Что с нашим папой?» – она ответила мне твердо и зло: «Не надо мне никогда! Задавать больше! Этих вопросов! Когда я все выясню, сама тебе расскажу, что с твоим папой! Ясно тебе?! А пока сиди и молчи! От греха!»

И я молчал, сидел и молчал. Ничего не спрашивал, и никаких известий о папане тоже не было.

А потом – наверное, через год, когда я стал учиться во втором классе, – у меня появился новый папа, но его мама, впрочем, никогда не требовала называть отцом. Однако этот чужой, посторонний мужик если и не поселился у нас, то стал оставаться надолго, и ночевал вместе с мамой на диване в большой комнате, где они до этого спали с отцом.

А потом прошло какое-то время, и отчим с мамой, как тогда говорилось, съехались, и мы в результате обмена заимели трехкомнатную квартиру на Рязанском проспекте. Мне пришлось уходить из своей любимой школы и от любимой учительницы Татьяны Петровны и идти в новую, под номером, как сейчас помню, триста семьдесят один.

Маминого нового хахаля, моего отчима, звали Евгений Михайлович. Фамилия у него была Квасов, и он тоже, как отец, служил в милиции, но был гораздо старше по возрасту. И по званию тоже – полковник, но, как и отец, формы никогда не носил, во всяком случае, я в ней его ни разу не видел.

Как я узнал сильно позже, Квасов ради моей мамы оставил семью и двоих детей. Да, так у меня появились сводные братик и сестричка, погодки, лет на десять старше. Но я с ними не встречался ни разу, ни тогда, ни впоследствии – бывшая жена Квасова его прокляла и пообещала, что он никогда своих детей больше не увидит. А еще она (как я понял, когда достаточно вырос) ходила и писала на отчима телеги в партком (он, в отличие от отца, числился партийным). А тот спустя десятилетие в своих неприятностях и в том, что так и не дорос до генерала, винил не только «проклятого Горбачева с его перестройкой», но и свою бывшую и ее козни.

Не скажу, чтобы я любил отчима, но слушался его. А попробуй не послушаться, когда он требовал, чтобы книги на полках, тетради на столе и ручки с карандашами лежали в строгом порядке, по росту. Чтобы я каждый вечер сам до блеска чистил свои ботинки: сначала мокрой тряпкой, потом двумя щетками, с гуталином и без, а потом полировал бархоткой. И чтобы мама тарелку с борщом ставила ровно посредине той стороны стола, где он восседал, а ложку клала точно в двух сантиметрах справа от кромки.

Нет, он не поднимал руку ни на мать, ни на меня, но отдавал приказания настолько безапелляционным тоном и смотрел таким тяжелым взглядом, что ни она, ни я ни разу не попытались его ослушаться.

От воспитания Евгения Михайловича, как я сейчас понимаю, оказалось для меня в итоге больше пользы, чем вреда. Это он сам, лично, за руку отвел меня в секцию самбо, в ту самую, где (я узнал об этом позже) тренировался мой отец; которую основал создатель этого вида борьбы Харлампиев. Это он настоял и, можно сказать, заставил меня поступить в девяносто первом в школу милиции – и правильно (полагаю) сделал. Чего бы я только мог натворить со своим бедовым и авантюрным характером в девяностые! Однако тогда, на счастье, за мое дальнейшее воспитание взялось родное МВД, и я оказался не по ту сторону закона, а все-таки по эту.

Я отчима даже почти любил – а уж жалел точно. Потому что сам Евгений Михайлович себя не уберег. В те времена, когда его (в том же девяносто первом, когда я поступил в школу милиции) выперли в отставку, а вокруг начались дикие реформы. Он и пока служил, выпить был не дурак, а как снял погоны, совсем с катушек сорвался. Стал натуральнейшим образом уходить в запои – хорошо, что я тогда с ними не жил, но маму было жалко. Она ему вызывала опохметологов, ставила капельницы, столько денег на врачевателей угрохала – да и я не раз вывозил его из всевозможных притонов или просто доставлял с близлежащих лавочек, где он ухитрялся засыпать.

И в конечном итоге зимой 1993/94 он замерз насмерть на улице – мамочка в тот день работала и не смогла отчима проконтролировать. Так она во второй раз стала вдовой.

Но что же с моим родным отцом?

Когда был маленьким, несмотря на материнский запрет, я пытался все-таки у нее выспрашивать (когда она была одна, без бабушки, отчима или подруг). Но она немедленно начинала беситься: «Не говори мне больше! Об этом человеке! Чтоб я никогда не слышала!» Тогда я решил вынюхивать и выслеживать эту тему сам – зря, что ли, впоследствии стал частным сыщиком! Специально подслушивал разговоры взрослых, особенно когда они выпьют – я с детских лет заметил, что в подобных оказиях люди становятся невоздержанными на язык. Даже стакан приспособил: слушать через стенку или через розетку – комната моя была смежной с кухней – и на ус наматывал, что они там болтают, когда выпьют.

И однажды услышал диалог, который никаких не допускал иных трактовок.

– Синичкину моему, – прошептала мать, – впаяли восемь лет.

– Да как это может быть? – изумилась бабуля. – Его ведь не нашли!

– Да вот так и дали! Заочно! Есть такая мера в нашем УК!

А когда я учился в девятом классе – в стране вовсю бушевала перестройка, очень многое рушилось и все осмелели, – мать с отчимом однажды вызвали меня из моей комнаты в ту, что у нас считалась гостиной, или залой, и сказали даже с долей торжественности:

– Вот, Пашенька, – начала мать, – тебе скоро получать паспорт. И Евгений Михайлович согласился усыновить тебя. Ты сможешь взять его фамилию, Квасов, и в графе «отец» у тебя будет значиться он, Евгений Михайлович.

– Но я не хочу! – взбрыкнул я. – Я Синичкин! И у меня уже есть отец!

Отчим сидел тут же рядом с важным видом, но не говорил ни слова, только надувал щеки. Я не сомневался, что перед разговором он махнул рюмку-другую-третью – да от него и попахивало.

– Ты не понимаешь, Пашенька! Это так трудно было сделать! Но Евгений Михайлович сумел, договорился! И это он сам проявил инициативу! Евгений Михайлович оказывает нам всем огромную услугу тем, что дает тебе свое имя!

– Мне и мое очень даже нравится, – буркнул я.

– Да как же! Разве не понимаешь, что с фамилией Синичкин тебе везде будет закрыта дорога! Особенно в органах!

– Это еще почему? – набычился я, хотя о многом уже догадывался.

– Да потому, что отец твой чудный осужден! За преступления перед страной, перед Родиной! И об этом, и о том, что ты его сын, где нужно, прекрасно знают!

– Но если я фамилию сменю, я ведь не перестану быть его сыном? А он мне отцом?

– Да! Конечно! Но с другой фамилией это все как бы забудется! Станет неважным! Тебе не надо ни от кого отрекаться, просто пойдешь в милицию и получишь паспорт на новое имя, вот и все! Что ты упрямишься? Не понимаешь, какую услугу оказывает – прежде всего тебе! – Евгений Михайлович?

– А мне не надо от него никаких услуг. И одолжений.

– Все, Люся! – твердым жестом остановил маму отчим. – Хватит. Не уговаривай его. Насильно мил не будешь. Хочет он оставаться Синичкиным, пусть сидит с этой птичьей кличкой!

– Но, Женя!.. – взмолилась мама. – Он еще ребенок! Далеко не все понимает!

– Я сказал: хватит! Я никому, тем более этому щенку, навязывать самое дорогое, что у меня есть – свою фамилию! – не собираюсь. Оставь его! Пусть живет Синичкиным!

Мать, как и я, хорошо знала: спорить с отчимом бесполезно. Если Квасов сказал: разговор окончен, – значит, никогда эту тему нельзя больше при нем затрагивать.

Вот так я остался Синичкиным. Не потому, что мне слишком нравилась эта фамилия или я сильно привязан был к своему полумифическому отцу. Фамилия, если честно, самая дурацкая, и дразнили меня с ней безбожно: синицей самое малое. Просто мне и тогда казалось, что брать чужое имя, да еще ради абстрактных преференций типа грядущего продвижения по (неизвестно какой) службе, совершенно неправильно. И о том, что в итоге не стал Квасовым, я ни разу не пожалел. И никаких козней или рогаток из-за своей родословной я, честно говоря, не чувствовал, ни поступая в школу милиции, ни впоследствии на службе. А может, времена настали такие: разболтанность и вольница до органов докатились, и особые отделы перестали вынюхивать в анкетах сотрудников малейшие погрешности в биографиях. В конце концов, даже жестоковыйный Сталин изрекал, что сын за отца не отвечает (хотя распоряжался совсем по-другому).

Вот и я писал в анкетах честно фамилию родного отца, а дальше: «С семьей не живет с 1981 года, никаких сведений о нем не имею».

Но вскоре сведения появились. Когда я учился на втором курсе, то есть в девяносто втором году, на старый адрес в Коломенском (добрые новые жильцы передали) вдруг пришла открытка от моего родного отца. Новогодняя, довольно пошлая, как мне тогда подумалось, нездешняя картинка: старинный открытый автомобиль, навроде «Форда Т», а в нем пацан в тулупчике и седовласый дедок с бородой, типа Санта-Клауса, в красном кафтане. Автомобиль весь засыпан разнообразными подарками – по их поводу мамаша моя скептически сказала: «Лучше б что-нибудь вещественное прислал, охламон!» Внизу – надпись: With best wishes for a very Merry Christmas![18]. На обороте – американская марка, заокеанский почтовый штемпель, но никакого обратного адреса. И пара слов по-русски, знакомым почерком: «Дорогие Люся и Пашенька, поздравляю вас с наступающим Рождеством и Новым годом, желаю вам здоровья и счастья в наступающем году!»

Открытка долго валялась у новых жильцов, привезла ее мама ближе к Восьмому марта – я подумал было проявить свои сыщицкие способности и определить по почтовому штемпелю, из какого такого штатовского города прислано отправление, но маманя фыркнула: «Зачем это?!» Потом порвала открытку в мелкие лоскуты и самолично вынесла в мусоропровод – чтоб, как я понял, не обнаружил отчим.

У них тогда – если кто помнит девяносто второй год – все начало разваливаться: денег не было, пенсия у отчима вдруг стала грошовой, гайдаровские реформы и инфляция стремительно сжирали накопления, вдобавок Евгений Михайлович стал чрезвычайно вдумчиво пить.

Отец будто бы услышал через океан материно недовольство и месяца через два прислал письмо: типа, что нам передать, есть оказия, в чем мы нуждаемся? Что-нибудь из вещей, может, джинсы или куртку-аляску для Пашеньки?

И обратный адрес – абонентский ящик где-то в Калифорнии. Но мамаша строго наказала мне ни в коем случае отцу не отвечать и сама тоже делать этого не собиралась. Как я понимал, она не хотела, чтобы об этой переписке узнали – и Евгений Михайлович, и у нее на работе.

Потом отчим помер, замерз насмерть – но и послания от родного отца сами собой прекратились. Пока – уже в наши дни – он не явился в Москву собственной персоной.

Синичкин-старший

Наши дни

Он решил проехать по местам «боевой славы» в порядке удаления: сначала – город Горький, нынче Нижний Новгород, затем Иркутск с близлежащим Байкалом. И наконец, Владивосток. А дальше видно будет.

Курс доллара к рублю стал таким (для него) выгодным, что денег запросто хватало на перелеты бизнес-классом, но из Иркутска во Владик он решил проехаться поездом, посмотреть на нынешнюю Россию хотя бы из окна вагона «СВ».

Города российские, – что Москва, что Нижний, что Иркутск – поразили его чистотой, удобством, тем, что совсем не проблемой стало остановиться в прекрасной гостинице и вкусно поесть в ресторане. Наоборот! Лучшие отели, заведения и магазины словно соревновались друг с другом в комфорте и гостеприимстве.

И, глядя три дня на свою страну из окна поезда, он поражался: какая она красивая! Разнообразная! Милая! И насколько мало освоенная. Как не похожа на другую великую державу, заокеанскую, где, куда бы ни поехал, куда ни брось взгляд, – следы человеческой деятельности: автодорога, или бензоколонка, или опора ЛЭП, или мост, или возделанное поле. И тут и там – противный в своей гордости звездно-полосатый флаг.

А у нас: тянется поезд, к примеру, от Улан-Удэ до Читы, из окна виден длинный-предлинный, загибающийся состав, и за окном открываются взору пейзажи, один роскошнее другого: сопки, тайга, быстрые чистые реки. Но вокруг безлюдье – ни городка, ни души. И ни следа человеческой деятельности, только тайга и сопки. Лишь возникает вдруг будка путевого обходчика. Или подбегает к железнодорожным путям грунтовая дорога, тянется вдоль полотна, а потом обрывается – зачастую свалкой.

К Владивостоку подъезжали утром, поезд шел вдоль океана. За окном простирался вдохновляющий пейзаж: золотистое сверкающее море до горизонта, множество теплоходов, на рейде или спешащих своим курсом, яхты и катера, пустынные по весне пляжи, на которых, однако, мелькают загорающие тела. Десятки и даже сотни добротных вилл, на дорогах – сплошные иномарки, в основном японские, праворульные.

Он в здешних краях не был больше сорока лет; тогда, в восемьдесят первом, ему стукнуло тридцать четыре – по нынешнему восприятию совсем молодой человек. Сейчас сильно за семьдесят. Жизнь, считай, прожита.

Хорошо ли, плохо ли? Могла ли она повернуться иным боком?

Могла – если б он тогда, в марте того же восемьдесят первого, не вернулся со своего прошлого задания, из Иркутска, неожиданно, без звонка. Да он всегда так делал! Ему и в голову не могло прийти Люсьену предупреждать!

А тут – явился. Среди бела дня, время идет к «рабочему полдню», – была такая передача, концерт по заявкам, по первой программе Всесоюзного радио. Вот и трехпрограммный громкоговоритель у него в квартире на кухне вещает: «По просьбе литейщика Ивана Петровича Козырева из Новолипецка и сеточника шестого разряда с Малинской бумажной фабрики поет Ольга Воронец!» И – разливистый, псевдорусский голосок: «А где б мне взять такую песню, и о любви, и о судьбе…»[19]

И тут же, на кухне, – дверь опер открыл своим ключом, – пожалуйте, картина: Люся, в халатике выше колена, простоволосая, встрепанная, босоногая. На столе – закусь: баночка рижских шпрот, колбаса полтавская, хлебушек белый. И бутылочка бренди, да не простого армянского, а «КВ», то есть коньяка выдержанного, наполовину распита. И рюмочки на столе стоят – две, прошу заметить. А рядом с Люсей там же на кухне – мужик. Сосед. В майке и трениках. Огромный, волосатый.

Он его знал. Тот проживал на девятом этаже их ведомственного милицейского дома. По званию полковник, кажется. Сильно старше их обоих, под пятьдесят. Звать Евгений Михалыч.

Потом Люська с ним сошлась, как ему стало известно через много, много лет. А тогда, в марте восемьдесят первого, у них, значит, все начиналось, у полюбовничков. О чем свидетельствовала разбутыренная постель на том же самом диване в большой комнате, где они обычно ночевали с Люсьеной.

Синичкин-старший тогда сказал хахалю злым, но очень спокойным голосом: «А ну-ка пошел прочь с моей кухни!»

Руки не поднял ни на него, ни на нее. И она, Люся, тоже полюбовничку своему кивнула в сторону двери: «Уходи!»

Тот явно испугался. Побелел. В коридор шмыгнул и испарился. Хлопнула дверь.

А в следующий момент Люся на внезапно явившегося и, значит, нарушившего всю идиллию мужа стала наезжать. В духе «лучшая защита – это нападение»: «А что прикажешь мне делать, когда ты исчезаешь на месяц, на два, на полгода? И ни письма от тебя, ни звонка, ни открыточки? Я ведь тоже женщина! Ты меня такой сделал! И у меня тоже потребности имеются! И в тепле, и в ласке, и в понимании! Ты там, в командировках, на своих оперативных заданиях, сам со всяческими шмарами якшаешься, я зна-аю!»

Он не стал слушать ее жалкий лепет оправданья – который по тональности совсем не жалким выглядел, а скорее наступательным. Развернулся и ушел. Уехал к другу, тот как раз временно был холостой, и они загудели вдвоем дня на три.

Потом, конечно, все равно пришлось возвращаться, но в семье началось что-то вроде холодной войны или дипломатического перемирия. Гордое молчание или общение через Павлика. Вроде и есть обоюдное желание снова навести мосты, но делать первый шаг неохота и не знаешь как.

Именно поэтому он тогда отпуск, ему положенный, брать не стал, а пошел и напросился на то самое задание, которое началось в итоге в июне восемьдесят первого во Владивостоке.

Сейчас, сорок с лишним лет спустя, он отчасти узнавал город, но только потому, что вокруг было то же, что десятилетиями ранее, – море, бухты, острова.

Синичкин-старший взял номер в гостинице «Пасифик», с видом на океан.

Ресторан «Челюскин» снова переименовали в «Версаль» и повесили на нем мемориальную табличку, что здесь в первый раз явился миру литературный герой Исаев-Штирлиц.

Улицу Ленинскую тоже переименовали – назад в Светланскую, а 25 Октября – снова в Алеутскую.

От ресторана «Арагви» и следа не осталось, как и от кафе «Электрон», где собирались бандюки, называемые в былом Владике «третьей сменой».

Зато появилось множество других заведений, где подавали и пресловутую красную икру, и только что выловленных крабов, и гребешков, и мидий, и устриц.

И на остров Русский, закрытый в советские времена и секретный, протянулся величественный белоснежный вантовый мост.

Примерно в тех краях в самом центре города, куда его возили в восемьдесят первом из ресторана «Арагви» с черным пакетом на голове на аудиенцию с барыгой, промышлявшим икрой и рыбой, раскинулись опоры другого вантового моста, наконец-то построенного между центром и полуостровом Чуркина.

Тогда, в восемьдесят первом, он, вернувшись в Москву, в подробнейшей форме доложил своему куратору полковнику Гремячему о своем визите к важному чуваку с залысинами, окутанному дымом гаванских сигар: сколько ехали от ресторана, что представляет собой его дом (как он сумел впотьмах понять), что за комната, как выглядел расхититель. Больше у Синичкина никаких полномочий не было, чувак тот не относился к объектам его разработки.

Он с ним имел дела и дальше в восемьдесят первом. Привозил наличные в плотно набитом портфеле. Даже с ним выпивали, и тот угощал его «коибой» и «ромео и джульеттой». Он до сих пор помнил, как его звали.

Но что случилось с этим советским мафиози потом? И кем тот кент числился в официальной табели о рангах? Арестовали его в ту пору? Или он благополучно дожил до перестройки, продолжил свои незаконные и полузаконные кунштюки и благополучно выбился в новые русские капиталисты? А может (что скорее), был убит в бандитских разборках в девяностые?

Этого Синичкин-старший не ведал. Да и спросить было некого. Давно убыл в места, недоступные земной юрисдикции, полковник Гремячий.

Туда же, как он слышал, отправился и подполковник Коржев из Приморского УВД.

После того как Синичкин у фасада краевой милиции наехал на Коржева возле его «жигуленка» красного цвета, опер его больше ни разу не видывал.

Однако в тот второй вечер, когда он проводил на такси в «гостинку» на Чуркина худенькую студенточку по имени Дина и вернулся в «свою» квартиру на улице Электрозаводской, Синичкин увидел похищенные вещи. Они оказались аккуратно сложены на кровати: и гэдээровский пуловер с искрой, и запасные джинсы, и обе рубашки. Даже пачки «родного» «Мальборо». Семь, а не восемь – видно, одну все-таки гангстеры искурили. Ну, невелика потеря.

Об этой коллизии и о том, как припугнул Коржева, он тоже тогда доложил Гремячему – в той самой конспиративной квартире на улице Максима Горького в Москве, куда зарулил на один день сразу после Владика перед отъездом в Суджук.

В тот раз он дома даже не появился и жену с сыном (Пашенькой) не повидал.

Да и пребывали они в ту пору наверняка не в квартире на Коломенской, а на съемной даче: лето.

А о случайной встрече во Владивостоке с девушкой по имени Диана он, конечно, никому докладывать не стал – кому какое дело!

Но, как ни странно, потом часто вспоминал ее. Хотя казалось бы! Случайная встреча, два вечера, одно свидание. А вот поди ж ты! Худенькая фигурка засела в сердце.

Иногда приходило в голову: а какая она сейчас? Как прошла ее жизнь? Выучилась ли на филолога? Чем занималась все эти годы? Пошла учительницей в школу? Вернулась в свой оборонный город Арсеньев и преподавала там русский-литературу оболтусам и разгильдяям? Фу, как скучно!

Или, может, наоборот: вышла замуж за моряка? А потом, когда стало можно и не стремно, сбылась ее мечта и она удрала на Запад? Так, может, где-то рядом с ним живет? Где-нибудь на знойной Калифорнийщине? В предместьях Сан-Франциско?

Тогда девчоночке было лет восемнадцать-девятнадцать, она сама говорила: первый курс. Значит, сейчас только шестьдесят исполнилось – юница совсем в сравнении с ним! И если не случилось с ней чего-нибудь совсем стремного, очень даже может быть жива-здорова.

Сейчас, после того как и Люся ушла в неведомые выси, и Белка, очень мало осталось тех, кто хотя бы помнил его, Синичкина, молодого.

И было бы любопытно ту Динку, найти: интересно, узнает ли он ее? Или она за свою жизнь фатально переменилась?

А она? Помнит ли свое мимолетное владивостокское приключение сорокалетней давности? Драку на «Динамке», свидание у памятника приморским партизанам на набережной, ресторан «Арагви», долгую поездку на такси на Чуркина? И его самого – молодого бравого делягу Петра Зверева?

Хотя… Почему бы и не найти? Особенно если он сейчас здесь, во Владике?

Нынче ведь все на виду. И пусть Синичкин-старший никакие соцсети не вел, зарегистрирован там был. И в тех, что в России теперь запрещены, и в оставшихся в стране. Ничего никогда не писал, не постил, но иногда заходил, смотрел, с чем другие выступают, почитывал.

А ведь таких молчунов, как он, немного. Иные, особенно дамочки, насчет соцсетей всегда пожалуйста. Запросто туда вываливают все напропалую: и записи, и фото. Может, Дина его тоже?

В первый же день во Владивостоке, вернувшись в гостиницу, он зашел в незабаненные в России соцсети.

Итак, девушка тогда училась в педе, на филфаке. На первом курсе – стало быть, поступила в восьмидесятом, а год рождения ее – шестьдесят второй – шестьдесят третий.

В соцсетях обычно даже женщины лета себе не убавляют: как иначе найдешь одноклассника-однокурсника, по которому некогда сох(ла)?

И город, откуда она родом, он помнил: Арсеньев. Вот четыре отправные точки – имя, педагогический вуз, возраст, место рождения. Вполне можно искать.

Конечно, прошло сорок с лишним лет. Она могла безнадежно постареть и расплыться. В таком случае, он решил про себя, нет так нет – да он и не узнает ее.

Но, как ни странно, во второй из соцсетей он обнаружил по фотографиям дамочку, чрезвычайно на нее похожую.

Да, годы сыграли свою роль. Но она была узнаваема. И все совпадало: год рождения – 1963-й; место рождения – Приморье, Арсеньев. Имя: Диана. Фамилия: Скобцова. А в скобках еще две: Мариненко и Пескаревская – значит, побывала замужем дважды, богатое прошлое.

Фотографии последних времен говорили, что она, по всей видимости, никуда не уехала, ни в какой Сан-Франциско. Здесь живет, во Владике. Городские пейзажи за спиной соответствовали. И природа похожа на дальневосточную. Даже фото в купальнике не побоялась выставить: по-прежнему худенькая, наверное, тренируется, а грудь, кажется, выросла, стала заметна. И мужика рядом, что характерно, ни на одной фотке нет.

Недолго думая, не предаваясь рефлексиям, он взял и написал ей личное сообщение. Помнишь, мол, некоего Петра Зверева из восемьдесят первого года? Драку на «Динамке»? Свидание у памятника приморским партизанам? «Арагви»?

Она ответила мгновенно, через две-три минуты:

Боже мой! Конечно, помню! И тебя, и памятник, и «Динамку», и «Арагви»! Где ж ты был все эти годы? ✓✓

О, где я был, это долгая, долгая история! Главное, где я сейчас: здесь, во Владивостоке! ✓✓

Ты надолго? ✓✓

Не очень. Но дватри дня пробуду. Увидимся? ✓✓

Даже пары минут не понадобилось – через секунду она ответила: «Да!» Вот оно, преимущество возраста: девушки перестают миндальничать и кокетничать, впрямую говорят, чего они хотят.

Завтра? ✓✓

Тут потребовалось всетаки небольшое раздумье, но Дина наконец написала:

Завтра мне неудобно, давай послезавтра, если ты сможешь. ✓✓

Он расшифровал для себя эту отсрочку – наверняка хочет привести себя в порядок: сделать причесончик, маникюрчик и что они еще там делают, возрастные дамы, перед свиданием? Разглаживание лица?

Да, хорошо, – написал он. – Пусть послезавтра. Опять у памятника приморским партизанам? – и ☺.

Смайлик в ответ, ☺ и:

Знаешь, я теперь работаю на острове Русский. После обеда послезавтра смогу уйти с концами. Так что подъезжай туда, я тебе покажу местные красоты. Как тебе план? ✓✓

Замечательный на 100 процентов. ✓✓

Высылаю геолокацию. Послезавтра, в четырнадцать часов. ✓✓

В указанный день такси перевезло его через новый вантовый белоснежный мост на некогда строго закрытый остров Русский. После того как умерла его вторая жена, он думал, что больше не будет в его жизни никаких свиданий. А вот поди ж ты!

Они встретились у новых корпусов университета.

Конечно, прошедшие четыре десятка лет оставили на ней свой отпечаток. Но улыбка сияла, глаза горели.

– Что ты хочешь посмотреть? – спросила она. – Прогуляемся по набережной? Или сходим в океанариум?

– Прежде всего я очень хочу есть. Где здесь, на Русском, лучший ресторан?

– О, прямотаки самыйсамый? Пешком не дойдешь. Надо ехать.

Такси, на котором он прибыл, еще не отчалило, он подбежал и забарабанил по крыше.

– Добрось нас здесь, по острову.

– Куда?

– Девушка скажет.

– В бухту Новик, пожалуйста.

В ресторане, на высокой сопочке, с отменным видом на бухту, глубоко вдающуюся в остров, их разговор перепрыгивал с темы на тему, с одного на другое. И она, как казалось, была с ним откровенна. Это подкупало.

– Да, я дважды была замужем. Но теперь совершенно свободна. Как ветер. Слишком долго для когото жила. Сам посуди: четверо детей. Теперь все взрослые. И внуков четверо. Но я не такая сумасшедшая бабушка, которая за ними со слюнявчиками бегает. У них своя жизнь, у меня своя. Видаемся, конечно, –  в красные дни календаря. Шутим, веселимся, играем. Я девочек иногда в Мариинку вожу – у нас тут филиал, ты знал?

Он охотно мог поверить в ее независимость: в соцсетях Дины ни малейших сюсюсю с внучатками не было.

– А я, ты знаешь, твою тогдашнюю мечту исполнил.

– Какую же? У меня на первом курсе очень много всяких разных мечт было.

– Живу в СанФранциско.

– Жена, дети?

– Вторая жена умерла. Первая, впрочем, тоже. Сын единственный, Павлик. Здесь, в России, в Москве. Но он у меня так и не женат. И внуков, как ты понимаешь, тоже нет.

Он заказал бутылку «пино гриджио», гребешков, устриц – они были мощные, размера «нольноль», наверное. Им принесли огромного живого краба. Тот зло смотрел глазамибусинками, хаотично шевелил ногами и щупальцами.

В следующий раз его подали разделанным, и мяса оказалось так много, что пришлось взять с собой.

Тем временем стало темнеть. Они вызвали такси, и по улице, куда она сказала ехать (Тигровая), он понял, что она живет совсем рядом с его гостиницей.

На заднем сиденье они, совсем как сто лет назад, когда он вез ее, пьяненькую, из советского ресторана «Арагви» на Чуркина, поцеловались. Только в этот раз инициативу проявил он.

Она жила в пентхаусе высоченного небоскреба, возникшего среди старых пятиэтажек и частных домов. Вид был на три стороны: город, океан, огоньки судов и мостов.

– Хорошая квартира, – сдержанно похвалил он.

– Мы со вторым мужем заработали. Потом он ушел, дурачок.

– Слушай, а скажи – наверно, ты знаешь: что стало с тем чуваком, который в начале восьмидесятых тут рыбой занимался? – Он обрисовал своего контрагента из частного дома в центре города, к которому его тогда возили из «Арагви». И с которым он потом тут большие дела имел.

– А, поняла, о ком ты. Его убили в середине девяностых. Тогда город под себя стали подминать те, кто на экспорте иномарок поднялся. А тот чел, говорят, новым бандитам дорогу перешел, его и грохнули. Да, представляешь, как экзотически: он чувствовал, куда ветер дует, всюду с охраной ходил и дом превратил в настоящую крепость. Так ему отравленную сигару прислали, он до них очень был охоч. Пропитали какимто нервнопаралитическим ядом.

– Да, про сигары помню, тогда это точно он.

Она сказала ему выбрать вино – в специальном холодильнике оказалось множество бутылок – и пошла переодеться в домашнее.

Вернулась в халатике на голое тело.

– Надеюсь, теперь мы не будем терять времени. Ты как любишь, со светом или в темноте?

Утром он сказал, что у него есть дела на другом конце России.

– Понимаю. Мне завтра тоже на работу.

– Но давай я все закончу, и встретимся, где ты скажешь? Хочешь, я снова приеду сюда? Мне не впервой мотаться. Или в Москве? Или на юге? Я оплачу тебе билет.

– Ой, вот платить за меня не надо. Я обеспеченная женщина. А по поводу твоего предложения снова встретиться: я согласна. Давай созвонимся, спишемся.

На следующий день он полетел «на материк» – как многие во Владивостоке говорили. То есть в центральную часть Россииматушки.

В этот раз взял билет до Сочи с пересадкой в Новосибирске.

В восемьдесят первом, помнится, летел через Москву: надо было доложить Гремячему, как началось выполнение задания.

Полковник тогда купил ему билет из Москвы на юга на следующее утро – переночевал Синичкинстарший в той самой конспиративной квартире: в «сталинке» на набережной Максима Горького.

А назавтра рано утром поехал в аэропорт Быково – был тогда такой, самый бедный и захудалый из четырех московских.

Синичкин старший

1981 год

Он летел до Южнороссийска.

Да, в те поры в портовом городе Южнороссийске действовал аэропорт, прямо на самой легендарной Малой земле. Теперь его давно закрыли, а на месте взлетки возвели жилые кварталы.

Зато появилась воздушная гавань в близлежащем курортном Суджуке – только построили ее так, что взлетатьприземляться самолеты могут лишь в одном направлении. Поэтому, когда дуют сильные попутные ветры, авиалайнеры там не садятся, их отправляют в близлежащую Анапу.

Впрочем, сейчас и суджукский, и анапский аэропорты все равно закрыты.

А тогда он летел до Южнороссийска на Яке40, небольшом советском лайнере, куда пассажиры поднимались по откидному трапу с кормы воздушного судна.

Вылетал он из Москвы рано утром, в семь с копейками. Перед конечной остановкой, помнится, были две посадки: в Воронеже и РостовенаДону. Трудяга Як40 не летал на большие расстояния.

И только около часу дня Синичкин вышел на откидной трап в Южнороссийске: дул горячий ветер, было жарко, сухо, как в сауне, но менее влажно, чем во Владивостоке, который по летней погоде больше напоминал русскую парную.

Прямо в южнороссийском аэропорту опер зафрахтовал таксиста до Суджука.

Через весь портовый город, подковой раскинувшийся по берегам Цемесской бухты, через десятки светофоров выехали на Сухумское шоссе.

Спустя сорок лет тут ничего не переменилось. Те же неширокие улицы, куча светофоров, только машин стало раз в десять больше.

Но никто даже не говорит и не надеется, что, как во Владике, две стороны бухты свяжет красавецмост.

Тогда, как только выбрались из города, он попросил тормознуть на смотровой площадке. Белоснежный город, десятки кораблей на рейде.

Сухогрузы ждали, чтобы разгрузить зерно, которое Советский Союз за золото покупал в Канаде да Аргентине. Сейчас торгаши, напротив, стоят в очереди, чтоб загрузиться российской пшеницей.

В восемьдесят первом он попросил отвезти его в Суджуке туда, где дежурят жучки, сдающие квартиры.

Ему не нужна была халабуда с десятком соседейкурортников и общей кухней с удобствами. Петр Зверев, сиречь опер Семен Синичкин, искал отдельную квартиру или частный дом без всяких хозяев под боком. Сразу сказал: готов заплатить по запросу. Таксиста (чемодан в багажнике) попросил не уезжать.

Хмырьпосредник в белой кепочке с бегающими глазками предложил: «У меня есть что тебе надо. Пойдем, покажу. Подойдет – с тебя червонец».

Сумма за посредничество была невообразимая. Подобные информационные услуги в Москве и Ленинграде обходились в рубль. Но что делать – курортная наценка. Синичкин не стал торговаться.

В таких местечках все всё обо всех знают. Вот и пусть пройдет слух: приехал откудато с северов барыга с немереными запасами «капусты».

Обиталище оперу понравилось. Беленькая мазанка с шиферной крышей. Чистенько, две комнатки. В красном углу – икона с лампадой, большая редкость на шестьдесят четвертом году советской власти.

Пузатый телевизор на четырех длинных ножках. Скрипучий шифоньер. Кровать с атласной периной и никелированными шарами. Холодильник ЗиЛ. Плитка с газовым баллоном.

Во второй комнатке – беленая русская печка, широкая тахта.

Туалет на улице, там же и душ – вода нагревается солнцем в баке, густо обмазанном битумом. По летнему времени вполне можно притерпеться. Зато от центра недалеко – ехали они минут семь от силы, пешком, значит, пятнадцатьдвадцать. И от посторонних глаз жилище скрыто. По забору – терновник в два человечьих роста: никто не увидит, кто, когда, с кем пришел. А напротив, через немощеную улицу, жилища никакого нету: пустырь, тоже весь заросший колючей растительностью.

«Договаривайся сам с хозяйкой, она немая, но по губам все понимает. А ответы тебе на листке писать будет. Жить здесь не станет, к родителям уйдет».

Он отблагодарил посредника червонцем и отпустил таксиста, достав чемодан. Понял: сколько б ни стоило, жилище ему подходит и он здесь останется.

Хозяйкой оказалась совсем девчонка, лет двадцати двух. В платочке, завязанном поюжному, вокруг шеи. Он объяснился с ней. Сказал, отчетливо артикулируя, что хочет снять жилье. На длительный срок. На месяц точно, а потом будет каждый раз продлевать. «Но могу и неожиданно уехать, с концами, поэтому платить буду вперед, за две недели».

Цена оказалась щадящая, гораздо меньше, чем ожидал. Он сразу отдал девочке плату за месяц вперед.

Она спросила его – написав на листке ясным почерком отличницы: «Икона не мешает?»

– Нет, – громко сказал он, – даже масла буду доливать в лампадку.

– Ну слава богу, – прошептала молодуха и размашисто перекрестилась. Наблюдать подобную религиозность в восемьдесят первом году в СССР было удивительно. Видимо, после несчастья со здоровьем девушка решила, что никакие санкции по комсомольскопартийной линии ей не страшны.

В хате на удивление оказалось не жарко. Рамы были выставлены, окна затянуты марлей от насекомых и продувались насквозь. Огромный орех, возвышающийся в палисаднике, покрывал весь белый домик своей благодатной тенью. Те, кто некогда построил жилище, явно знали секрет, как не страдать в нем даже в самую жаркую погоду.

В самолетах, летавших на недалекие расстояния, в ту пору не кормили. Время близилось к вечеру, а Синичкин не обедал.

Впрочем, его желание подхарчеваться совпадало с основным вектором оперативного задания. И он отправился искать едальню.

* * *

В Советском Союзе никакие рестораны свои столики на тротуары не выставляли. Напротив, стремились плотно закупориться во вверенных им помещениях, отгораживаясь, как заслоном, бородатым швейцаром и монументальной вывеской, золотом по красному: МЕСТ НЕТ. В жаркое время года в теплом климате это превращало посещение общепита в подлинную пытку. И все равно в курортный сезон очереди стояли и здесь.

Но Синичкинстарший, хоть имелись у него методы и сноровка обойти любую очередь, не чувствовал, что изза голода готов душиться в заведении.

На набережной он облюбовал жаровню, у которой колдовали двое нацменов в несвежих белых фартуках. Приметы того, что здешний питательный пункт (как и все прочие в Стране Советов) был государственным, имелись. Кроме фартуков на служителях, о том свидетельствовал утвержденного образца ценник, на котором коряво было выведено: «шашлык свин. 100 гр. – 50 коп.», а также весы, где один из ухарей якобы взвешивал порции готового продукта. Но швырял он вожделенный шашлык (на бумажных тарелочках) на чашу с размахом, стрелка металась между двумятремя стограммовыми делениями, а торговец, не давая ей успокоиться, снимал порцию с соблазнительным мясом, густо засыпал свежим луком, потом поливал, по желанию покупателя, томатпастой и подкладывал куски хлеба. Налицо имелось множество нарушений правил советской торговли, от банального обвеса до антисанитарии, но очередь, что покорно тянулась к столику, где продавался «шашлык свин.», стояла и не вякала: начнешь права качать, бравые ребята обидятся, вовсе торговлю прикроют, чем тогда обедать будем?

Опер равно ненавидел как наглых торгашей, так и ловчил, норовящих всюду протыриться вне очереди, но тут здраво оценил диспозицию и подошел к кудесникам шампура сбоку.

– Имеется хороший товар, – сказал вполголоса.

Тот, что колдовал у мангала, ворошил угли, перекладывал шампуры, поделовому кивнул:

– Чего?

Здесь явно в цене была лапидарность.

– Икра, – кратко, в тон ему проговорил Синичкин. – Дальневосточная. Красная.

– Много?

– Вагон. Рефрижератор.

Мангальщик заинтересованно глянул на опера.

– С таким объемом вопрос не ко мне.

– Передай тому, кто мог бы заинтересоваться.

– Скажу. Тебя как найти?

– Подойду сюда завтра в это же время. И триста грамм сообрази мне, попостнее.

Незаметно от очереди он передал торговцу сложенную в несколько раз пятерку.

Тот кивнул и одними губами прошелестел:

– Отойди, поднесу тебе.

Никому не нужно было, чтобы голодающая очередь возмутилась, отчего ее пытаются обойти. Синичкин отошел к парапету набережной, а через пять минут давешний шашлычник притаранил ему обольстительно пахнувшее дочерна обжаренное мясо. Сок из кусков вытекал на картонную тарелку.

Тут же, на набережной, в теньке, имелся другой островок торговли – полностью негосударственной. На перевернутых ящиках продавали вишню, черешню и семечки – мера веса была стакан граненый: большой и маленький, а также поллитровая баночка. Отпускали покупки в кулечки из детских тетрадей с арифметикой и прописями. Трое или четверо продавцов предлагали вино на разлив из бидонов и трехлитровых банок, которые скрывались для конспирации в сумках.

Опер спросил у торговцамужика, самого чистого на вид:

– Что за вино?

– Свое. Домашнее. «Изабелла». Сами делали.

– Вторичное?

– Обижаешь, парень! Конечно, первичное. Хочешь, попробуй. Первосортный товар!

Из бидона он плеснул в малый граненый стакан. Вино и в самом деле оказалось первичным, неразбавленным, терпким и крепким.

– Налей стаканчик.

Вот и спроворил опер себе настоящий курортный обед: шашлык, да с винцом, на парапете набережной, в виду у бухты, празднично искрившейся миллионом солнечных искр.

Потом, пока не начал толком выполнять задание, решил посибаритствовать: искупался в кишащей десятками тел воде. Поймал на себе не один и не два заинтересованных взгляда отдыхающих гражданок: молодой, стройный, накачанный, да вдобавок одинокий, без кольца на пальце. Но ему здесь и сейчас романы были не нужны: лишняя морока.

Поэтому несколько раз сплавал быстрым кролем далеко. За буйки заплывать запрещалось, но советские люди в подавляющем большинстве жили по принципу, сформулированному однажды на любимой миллионами 16й полосе «Литературной газеты»: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Обычно ничего никому за мелкие нарушения общепринятого распорядка не было.

На обратном пути на свою уличку Среднюю опер купил на ужин и на завтрак десяток яиц, белого хлеба и бутылку рафинированного подсолнечного масла – сливочного в свободной продаже в Союзе (за исключением Москвы, Ленинграда и других столиц) обычно не было.

* * *

Весь следующий день он ходил по городу, присматривался, принюхивался. Изучал пути возможных отходов, проходные дворы, скопления людей, места общепита. Сезон пока разгорался, но курортников уже понаехало немерено. Солнце шпарило немилосердно.

Над городом возвышались горы, на них – выложенная белым камнем отовсюду видная надпись: ЛЕНИН С НАМИ.

Когда солнечное светило стало склоняться к Тонкому мысу, Синичкинстарший, как и обещал шашлычнику – ровно через сутки! – подошел к месту их священнодейства. Спросил:

– Поговорил за икру? – Здесь, на югах, постоянно применяли предлог «за» вместо «о» или «про», и опер усмешливо про себя решил, что и ему пора переучиваться.

Торговец кивнул.

– Зайдешь в ресторан «Волна» гдето в восемь. Спросишь Семена Аркадьевича.

– Спасибо, брат. Еще мне триста сделай.

Он перекусил, как и в прошлый раз, подикарски, сидя на камушке с подстеленной под попу газетой «Лесная промышленность» – других в киоске «Союзпечати» не нашлось, но назавтра киоскер, вдохновленный рублем, обещал оставить ему «Советский спорт», «Литературку» и «Совраску» (то есть «Советскую Россию»).

«Лесная промышленность» улетела в урну вместе с картонной тарелкой изпод шашлыка. Вина в этот раз опер не пил. Сегодня вечером он планировал начать внедрение.

Если не обманывало досье, пресловутый Семен Аркадьевич, которого упомянул шашлычник, – это С. А. Верзихин, четвертое или пятое лицо в преступной сети суджукского общепита, официально заместитель заведующего местным трестом ресторанов и столовых.

Ресторан «Волна» размещался в помпезном отдельно стоящем здании с коринфскими колоннами. Дада, именно коринфскими. Люся, жена, недаром числила себя интеллигенткой – и его временами образовывала, подтягивала до своего уровня. Вот и в колоннах научила разбираться, где ионические, где дорические, где коринфские.

Как и в тысячах прочих заведений в Союзе, дверь была наглухо закрыта, вход стерег золотогалунный швейцар, а подле жалась несчастная очереденка. Окна тоже были плотно закрыты, не дай бог кто из страждущих в нетерпячке полезет к вожделенной пище через подоконник. И только из настежь распахнутых форточек доносился исполняемый ресторанными лабухами шлягер нынешнего сезона: «Я вам спою еще на бис! И песнь свою, и жизнь свою!»[20]

Швейцар выглядел особо нелюбезным.

– Меня Семен Аркадьич ждет.

Швейцар смерил взглядом, открыл пошире.

– Прошу пожаловать, – сменил он гнев на милость, даже поклонился.

Из ресторана пахнуло застарелой духотой – на улице стало свежеть, но очаги разврата в СССР стойко держали оборону: задохнемся, но не откупоримся.

Семен Аркадьевич сидел со светом в кабинете с плотно задраенными шторами. Синичкин вспомнил фотографию в оперативном деле – да, это он, С. А. Верзихин. Маленький, лысенький, с криво повязанным галстуком – кто их всех, деятелей общепита и расхитителей социалистической собственности, заставляет галстуки носить в такую жару! Впрочем, рубашечка у него была с коротким рукавом, пиджак висел на спинке стула, а лицо гражданина Верзихина овевал вентилятор «Ветерок».

– Что надо? – нелюбезно спросил хозяин кабинета и перевернул песочные часы, недвусмысленно демонстрируя, как он занят. Часы были рассчитаны, прикинул опер, на пять минут. Глаза Семена Аркадьевича тоже были очень деловыми: ледяными, изучающими.

Синичкинстарший спокойно и не заискивая изложил свою легенду: работаю во Владике, есть маза перевезти левый вагонрефрижератор с красной икрой. В холодильнике будет поддерживаться температурный режим, икра расфасована в деревянные бочки. Срок поставки пятнадцатьдвадцать дней с момента предоплаты.

Немного поговорили о цене. Общепитовец черкнул чтото на перекидном календаре. Потом Верзихин спросил:

– Откуда, говоришь, икра?

– Из Владивостока.

– А кто ее с той стороны отправляет?

– Э, –  засмеялся опер, –  я вам скажу, вы меня бортанете. Мне тоже свой интерес соблюсти надобно.

– Почему ко мне пришел?

– Да я могу в Сочи поехать! В Ялту! В Одессу!

– Ладно, иди жди. Если будет надо, мы тебя найдем. Пока можешь покушать за мой счет, тебя проводят за столик.

Предложение выглядело явной дешевой покупкой, и Синичкин усмехнулся.

– Я не голоден. Только долго ждать не буду. Послезавтра в Сочи уеду.

«Обязательно нужно, –  твердо помнил он, –  чтобы у делового предложения оказались строгие временные рамки».

Он вышел, не израсходовав отведенные ему пять минут.

* * *

Слежку он заметил сразу.

Паренек довел его до хатки на Средней улице и растворился в тумане.

На следующий день, стараясь быть беззаботным, «Зверев» устремился на пляж.

Киоскер оставил ему обещанную печатную продукцию, так что полдня он не скучал. Пообедал черешней из кулечка, которую купил у бабки на импровизированном рынке.

Съездил на морскую прогулку на катере «Капитан Капуста»: «Возможна встреча с дельфинами!»

Дельфинов, впрочем, они не увидели.

За ним больше не следили, но когда он вернулся к себе во временное обиталище на Средней улице, сразу понял, что внутри ктото побывал. Английский замок на двери в хатке вскрыли, видимо, отмычкой. Лазили под подушку, в шифоньер. Там он хранил на полочке паспорт на имя Петра Зверева с пропиской во Владивостоке и пропуск во Владивостокский рыбный порт. Аккредитивы не тронули – впрочем, он все равно таскал корешки от них с собой.

Все шло по плану. В этот раз его не грабили. Проверяли.

* * *

Шашлычники так и торговали на прежнем месте, никто ими не интересовался: ни ОБХСС, ни ревизоры из края, ни народный контроль. Лишнее доказательство того, что у торговой суджукской мафии все схвачено.

Когда Синичкинстарший покупал там свой очередной обед, нацменшашлычник проговорил углом рта:

– Сегодня там же. В десять.

Ресторан «Волна» за час до закрытия выглядел почти так же, как двумя днями ранее – только очередь почти рассосалась (ждать стало безнадежно), а из форточек доносилась разухабистая песня, которую исполнил знаменитый эстонец Яак Йоала: «Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую, сидя у окна! Я тоскую, по тебе тоскую!..»[21]

Швейцар узнал его (хорошая память на начальство – обязательное условие преуспеяния на подобной должности). Предупредительно распахнул дверь: «Добро пожаловать!»

Тот же мэтр проводил его в тот же, что и вчера, кабинет. Но сидел там совсем другой человек.

В первый момент опер не мог поверить в свою удачу.

* * *

Синичкинстарший вошел в полутемный кабинет при ресторане и сразу понял, что он пропал.

Не в том смысле, что оказался на пороге разоблачения – в себя и свою легенду он верил, как никогда раньше. Но беда заключалась в том, что дама, которую он увидел в ресторанном бархатном закуте, явно и очевидно привлекла его как мужчину. Он подобных женщин, прямо скажем, раньше не встречал – и не ожидал здесь увидеть.

Конечно, еще в Москве он знакомился с объектами будущей разработки. И оперативное дело, открытое на Беллу Табачник, листал. И фото ее видел. По карточке в деле узнал даму мгновенно: то была сама заведующая Суджукским трестом ресторана и столовых, организатор и вдохновитель преступного южного синдиката, связанного с общественным питанием, гражданка Табачник Б. Ю. Она 1940 года рождения, стало быть, старше его на семь лет: ей сейчас сорок один, ему тридцать четыре.

Трудиться Белла начала в семнадцать лет посудомойкой в кишиневском ресторане. Затем вышла замуж: супруг был непростой, капитан дальнего плавания в отставке, старше нее более чем вдвое, если не втрое. В курортном Суджуке у него оказался свой дом, она переехала вслед за благоверным сюда и стала делать карьеру по ресторанной линии. Муж сильно пил и довольно скоро умер. Злые языки говорили: «Заездила молодуха старика!»

Но как бы то ни было, сама молодуха чувствовала себя прекрасно. Закончила заочно Плехановскую академию, в двадцать пять лет стала директором столовой, постепенно, но быстро доросла до заведующей городским трестом. Сейчас – член бюро горкома партии и член горсовета. А одновременно – создательница, организаторша и руководительница преступной схемы, в которую оказались вовлечены все без исключения работники суджукского общепита. Каждый из них, начиная от повара в курортной столовке, тех же шашлычников на набережной и официанта в ресторане, обсчитывал, недовешивал, недовкладывал – а часть из своих прибылей отдавал наверх: завпроизводством, директору столовой/ресторана. А затем все директора всех местных точек общепита несли дань гражданке Табачник в обмен на покровительство, снабжение и защиту перед законом. Простая, но неприглядная и противная схема.

Однако странно было видеть, что дама, всю эту паутину завязавшая, оказалась столь хороша собой. И чернобелый снимок в деле, рисовавший женщину, безусловно, красивую и властную, не мог передать все ее очарование и магнетизм. Она была ничуть не похожа на торгашку, каковых немало повидал и по служебной надобности, и в частной жизни Синичкинстарший. Никакой вульгарности: ни толстых пальцев, унизанных дутым золотом с каменьями, ни прическихалы, ни обрюзгших щек и век. Напротив, на него смотрели черные глубокие миндалевидные, чуть раскосые глаза – видать, ктото восточных кровей оказался в числе ее предков (об этом в деле не говорилось ни слова). Ни единой буквой в документах не были отмечены, естественно, ни ее тонкие длинные пальцы, которые более подошли бы пианистке или поэтессе, ни свежий эффектный маникюр, ни модная столичная стрижка. Всплыло только воспоминание – наверное, из дела, откуда же еще, – что мастерапарикмахера Тимофея Поддубровцева Белла перетащила в Суджук из самой Москвы, соблазнив частным домом с видом на море и гонорарами, которые втрое превышали его заработки в столице.

Но главное, главное – глаза дамы смотрели на него магнетически; она, несомненно, знала толк в соблазнении и теперь явно рассматривала опера под прикрытием как свою очередную жертву.

Впрочем, разве не было ему это на руку? Не того ли добивался Синичкин – стать своим в преступной организации южного общепита? Самый надежный и успешный способ войти в доверие – любовная, постельная связь? Но как бы тут самому не увлечься, не превратиться в слишком своего, не перейти на сторону противника!

Впрочем, самоуверенно решил опер, в ходе своих прошлых заданий он всегда в нужный момент мог включить ясную голову – получится и в этот раз. Хотя фигурантка, объект разработки (он осознавал это), его влекла, ох как влекла!

– Ну, рассказывай, – промолвила она глубоким бархатным голосом, жестом приглашая Синичкина занять место против нее. Он не спеша присел, достал из кармана пачку «Мальборо», вынул сигарету, размял, прикурил от зажигалки «Зиппо». Она глядела на него усмешливо. Он подвинул к себе пепельницу – Синичкин сознавал свою мужскую силу, красоту и был почти уверен, что Белла тоже запала на него. Выпустил в сторону длинную струю дыма. Сказал:

– Чудный у вас городок. Хотелось бы бывать тут почаще.

Глаза его говорили другое – произнося «бывать тут», он имел в виду в теле и в сердце собеседницы.

– Это как кому повезет, – хрипло усмехнулась хозяйка. Она тоже, кажется, подразумевала не только южный город.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – в тон ей кивнул опер и продолжил: – Впрочем, я не только на Сочи, но и на Суджук согласен. Поэтому имею идейку, как одно дельце обустроить, чтобы и вам профит иметь, и мне местечко у теплого моря найти. А то ведь я живу на широте того самого Сочи, – повторил он известную присказку, – зато на долготе Колымы.

– Это где ж?

– Владивосток. Городтруженик, городгерой. Говорят, когда у нас Хрущев побывал, решил нас в советский СанФранциско превратить. Очень ему город понравился. Поэтому первым делом он с владивостокцев северную надбавку снял.

– Хватит балаболить. Дело излагай.

– О деле я уже докладывал уважаемому Семену Аркадьевичу. Повторю. Могу поставлять вам икру красную и другие океанические рыбопродукты. В любых количествах. О цене, думаю, договоримся.

– Я тебя поняла, – кивнула она. – Ты мальчонка, вижу, шустрый. Окейчик, давай с тобой выпьемзакусим, и ты мне все с чувством, с толком, с расстановкой изложишь.

Слушались Беллу здесь беспрекословно.

Явилась возрастная официантка. Хозяйка попросила принести бутылочку коньяка ОВ, сациви и долму.

– Что тебе? – переспросила она у опера. Обращение на «ты», привычное для советского начальника в сторону подчиненного, сейчас, в ее исполнении, звучало иначе: скорее, интимно, даже многообещающе.

Тому страшно надоел шашлык, и он попросил принести рыбное: «Чтонибудь из даров вашей замечательной бухты. Кефальки или там ставридки». Официантка на мгновение смешалась – видимо, в меню ресторана рыбные блюда не значились. Но Табачник молвила безапелляционно: «Пусть сделают».

Они переместились за журнальный столик – Белла Юрьевна расположилась на диване, Синичкин сел в кресле.

Он представил, какой переполох поднялся на кухне после его желания съесть рыбное. Но его заказ – а точнее, веление Табачник, исполнили! Не скоро, правда, но тем не менее. Уже принесли и коньяк, и сациви, когда наконец явилась жареная рыба.

В разгар трапезы в кабинет без стука заглянул Аркадий Семенович. Ему (опер сразу понял по лицу) крайне не понравилось, что заезжий гость столь быстро стал «васьвась» с самой хозяйкой, но он постарался не подать вида – подошел к Белле, пару слов ей на ушко прошептал.

– Я так и думала, – вслух сказала она. – Действуйте, как договорились. Прием должен пройти по высшему разряду.

Закончили трапезничать за полночь. Ресторан давно закрылся, но официантка беспрекословно выполняла все прихоти хозяйки – а попробовала бы она иначе! Наверняка и на кухне повара несли свою вахту, и бармен тоже.

Искорки между Синичкиным и Беллой проскакивали, но он не торопил развитие событий.

Наконец она сказала:

– Пойдем, отвезу тебя домой. Где ты живешь?

– На Средней улице, номер дома не помню, но могу показать.

Они сели в белую «Волгу» – руководителям такого ранга полагалась черная, но, видимо, курортному краю по случаю жаркого климата сделали послабление. Она устроилась с ним рядом на заднем сиденье, и он вспомнил, как вез на мыс Чуркина владивостокскую Дину.

Но сейчас и он, и она держали дистанцию.

– Сколько я должен за ужин?

– Ах, оставь! Считай, что я тебя угостила. В счет будущих барышей.

Когда подъехали к его домику на Средней улице, он взял ее руку, поцеловал. Кажется, ей это понравилось – как и то, что он не стал проявлять более плотных мужских поползновений.

* * *

С этого дня начался их роман. Во всяком случае, она его всегда отсчитывала именно с той даты.

Синичкинстарший никогда ни о чем ее не выспрашивал. Однако оттого, что они часто бывали вместе, сами собой на его глазах выстраивались связи, проявлялись нити.

Преступные потоки, что шли снизу вверх, от подчиненных к главе треста Табачник, в виде денег и подарков, выглядели тривиально и особого внимания не заслуживали. Где, скажите, в каком краю необъятного СССР торгаши не платят часть своих барышей вышестоящим в обмен на фонды, отсутствие зловредных инспекций и общее покровительство? Вопрос только в размахе и количестве. Но здесь, в Суджуке, мафиозные порядки достигли масштабов гомерических. Брать и сажать можно было всех, снизу доверху. Поэтому опер только фиксировал для себя: на кого, по его впечатлению, в процессе будущего следствия можно будет надавить, чтобы раскололся и сдал всю схему? Сама Бэлла? Нет, она женщинакремень. Будет упираться до последнего, даже перед лицом совершенно неопровержимых улик станет все отрицать, никого не сдаст, ничего не расскажет. Твердым и железным выглядел, невзирая на малый рост и хлипкое сложение, ее зам Аркадий Семенович. Но были и другие замы «стальной Беллы» (как называли ее за глаза соучастники), которые не смотрелись столь твердокаменными. Все как один мужчины – дамочек Табачник близ себя не терпела, – они были важными винтами в преступном механизме.

Куда интереснее и важнее для опера под прикрытием было понять, куда тянутся нити от суджукской мафии вбок и вверх.

Совершенно точно Белла Юрьевна окормляла первого секретаря Суджукского горкома партии товарища Вадима Егоровича Бакланова. Много лет она была его любовницей. Бакланов ее и покрывал, и продвигал. Теперь, когда она достигла максимума возможного в его епархии, связь между ними прекратилась – во всяком случае, так рассказывала «Звереву» сама «стальная Белла».

Товарищ Бакланов, болезненно полный, потный, одышливый, сразу (что естественно) невзлюбил Синичкина, занявшего его место близ тела «стальной Белки». Несмотря на карикатурную внешность, взгляд у него был совершенно драконий – немигающий, оловянный, суровый. Он как бы транслировал единственный месседж: как только смогу и сочту нужным, убью, сожру и косточек не оставлю.

Табачник с Баклановым встречалась как минимум раз в неделю. На его, естественно, территории. Она приезжала в горком – обычно с полными сумками. В них – деликатесы, невиданные на столе обычного советского человека: от черной икры и крабов до сырокопченой колбасы и балыков. Но помимо того (об этом опер узнал несколько позже), возила ему конверты, туго набитые четвертными (пятидесяти и сторублевки Вадим Егорыч не признавал, говорил, что они «для грузин»).

Взыгрывало ли у Бакланова ретивое? Пытался ли он в своем кабинете по старой памяти огладить Беллу Юрьевну?

Однажды опер напрямую спросил ее – он и в самом деле чувствовал ревность, а опыт подсказывал ему, что в любовных делах свои ощущения скрывать не нужно.

– Тебето что? – усмехнулась «стальная Белла».

– Ревную, – напрямик пояснил Синичкин.

– Ты, главное, смотри, чтобы товарищ первый секретарь ко мне тебя не слишком сильно приревновал. Может плохо кончиться – для твоего здоровья.

По части горизонтальных связей на кормлении у Табачник состояли и другие руководители города: председатель горсовета, начальник милиции (а также особо начальник отдела БХСС), главный редактор районной газеты «Прибой», а вдобавок директора местного рыболовецкого совхоза, винзавода, санатория.

Но интересней всего (и важнее для опера) было то, куда конкретно и какие нити тянулись от Табачник выше. Примерно раз в пару недель она отправлялась в Краснодар. Раз в месяц ездила в Москву. Однажды попросила Синичкина ее сопровождать. В сумке у Беллы всякий раз был увесистый груз наличных: в крае и в столице, в отличие от чистюли Бакланова, пятидесяти и сторублевыми купюрами не брезговали. Опер составлял для себя списки: с кем объект встречался в крайкоме партии, в министерстве, в Госснабе и Госплане.

Но самое важное по части установления вертикальных связей случалось, когда в Суджук наведывались товарищи из края или из столицы: с ревизией или просто на отдых. Место курортное, посему облаченные высокими мандатами граждане летели сюда, словно мухи на мед. Для подобных визитеров у городского начальства имелся гостевой дом и (для товарищей попроще) гостиница. Эти помещения товарищ первый секретарь Бакланов полностью отдал на откуп Белле Юрьевне. И если приезжали действительно важные люди, в гостевой дом подряжались самые смазливые и податливые официантки. Ставились под ружье лучшие повара. Товарищам из центра и из края предоставлялся полный спектр развлечений в нарушение всех норм христианской морали (и кодекса строителя коммунизма) – от чревоугодия до блуда.

Чувствовал ли Синичкинстарший угрызения совести оттого, что использовал свою возлюбленную? Собирал против нее материал, готовился сдать ее (вместе со всей накопленной информацией)?

Переживал ли, что она впоследствии обо всем узнает? А ведь она непременно узнает!

Но пока (успокаивал сам себя) он никого не предал.

Просто собирает информацию, да и все.

* * *

То, что выскочка, кладовщик из Владивостока занял лидирующие позиции рядом с телом «стальной Беллы», многим в городе, видимо, не нравилось.

И однажды, когда Синичкин пешком возвращался от нее к себе в домик на Средней улице, к нему подошли двое. Начался июль, ночи стали темнее, немощеная улица освещена была скудно.

– Здорово, дядя! – заблажил первый. – Как тебе тут у нас? Хорошо живется? Не пыльно?

– Не загостился ли? – подхватил второй. – Не пора ли тебе отсюда свалить? Не много ли ты ваще на себя берешь?

– Да что вы, ребя, – сыграл в растерянного лопушка опер. – Я вам чо, мешаю? Идите спокойно своей дорогой.

Попутно он оценивал ситуацию: парни оба в куртяшках – возможно, в карманах финки, а то и стволы. Но они явно считают, что вышли проучить дальневосточного конторщика, а не подготовленного бойца. Вот и встали так, что один второму наверняка помешает при боестолкновении, а если обнажат огнестрельное, то первый окажется у дружбана своего на линии огня. Они ведь совсем не готовы, что им будет противостоять не случайный фраерок, а товарищ, который искусству боевого самбо учился у самого Харлампиева.

– Если я чем обидел вас или случайно дорогу перешел, так давайте перетрем, все выясним, как белые люди, без наездов! – продолжал как бы растерянно убалтывать упырей Синичкин, при этом смещаясь так, чтобы первый, инстинктивно потянувшийся за ним, окончательно закрыл второму обзор и как бы стреножил его, лишив оперативного пространства.

А потом, не дожидаясь, когда его визави начнут действовать, ударил первого снизу вверх, кулаком под подбородок, в самое горло. Тот задохнулся, захрипел, начал заваливаться назад, глаза стали вылезать из орбит. Тогда опер ударил его ногой в пах, и тот окончательно вышел из строя – в приступе дикой боли упал на землю.

Второй успел достать оружие – это оказался всего лишь нож. Не дожидаясь выпада, Синичкин засветил ему ногой в голову: растяжка у него была хорошая, подготовка отменная. Парень без звука опрокинулся навзничь.

Наутро опер первым делом отправился в горком.

Вход в партийные органы в Стране Советов осуществлялся по партбилету – практически демократия, если ты коммунист, можешь пропуск не выписывать. Ни Синичкинстарший, ни его альтер эго Петр Зверев членами КПСС не были. Но Суджук – город маленький, меньше сорока тысяч постоянного населения. Поэтому сержант, стоявший в тот день на вахте, опера знал. Знал и о его привилегированном положении близ хозяйки города «стальной Беллы». Поэтому Синичкинстарший только пожал ему руку, похлопал по плечу.

– Не знаешь, сам у себя?

– Был у себя.

Опер поднялся на второй этаж. Прошел, не сказав ни слова, мимо секретарши.

– Вы куда? Гражданин! – спохватилась она, когда он открывал двойные двери, обитые кожзамом с ватой.

Не обращая на нее внимания, «Зверев» подошел к столу, за которым возвышался человекгора, необъятно толстый первый секретарь горкома товарищ Бакланов. Не говоря ни слова, схватил его за галстук, стал наворачивать на кулак. Узел впился в толстую шею, лицо покраснело, набрякло.

– Если ты еще раз подошлешь ко мне своих тонтонмакутов, я тебя, скотина жирная, просто грохну! И то, что у тебя с моей Беллой были шурымуры, не спасет – напротив, будет отягчающим обстоятельством. Ты хорошо понял меня?

Тот испуганно мелко закивал.

– Тото же.

Синичкин выпустил галстук, не больно, но унизительно пихнул первого секретаря раскрытой ладонью в лоб. Тот бессильно опустился в кресло.

* * *

На следующий день они договорились с Белкой отправиться на пикник. Там она, в перерывах между жаркими ласками, вдруг спросила со смехом:

– Ты что себе позволяешь?

Он понял, откуда ноги растут, усмехнулся:

– Тебе уже донесли? Или сам Бакланов нажаловался? Ну так можешь передать ему: еще одна такая выходка, и его похолоделый труп выловят из Суджукской бухты.

– Врываться в кабинет к первому секретарю горкома – не наш метод. Напали на тебя – пошел бы написал заявление в милицию. А то ведь смотри, присядешь по шестьдесят шестой статье УК за теракт.

– Хорошо, я присяду, а Бакланов твой у меня приляжет.

Пикники с Синичкиным Белла любила, всегда любовно и тщательно готовила к ним провизию. Лучшее мясо – парную телятину, помидоры с рынка, зелень; свежайший хлеб, который специально для нее (и другого городского начальства) на местном хлебозаводе пекли; домашнее красное вино из «изабеллы» в пятилитровой пластиковой канистре.

Немногословный Колян со спасательной станции доставлял их на подведомственном катере вместе c припасами в уединенную бухту между Дивноморском и Джанхотом. Оставлял там на целый день.

Ни души. Лишь иногда – приходилось сечь – проходили по берегу группки туритуратуристов с рюкзаками. Порой прохаживал пограничный патруль, трое в сапогах, в полевой форме – офицер с кобурой и двое солдат с автоматами Калашникова. Проверяли документы. Советская власть держала границы на замке: вдруг у тебя под скалой акваланг, и ты, бульбуль, уплывешь через море к турецким берегам или на вражеский транспортник. Однако удостоверение Б. Ю. Табачник, свидетельствующее, что она член Суджукского горсовета, охлаждало пыл правоохранителей. Офицер козырял.

По горизонту порой проходили траулеры или грузовые суда. Деятельно спешили «Кометы» в сторону Сочи и назад, к Южнороссийску. Иногда неспешно трюхали прогулочные и пассажирские катера – в ту пору из Суджука можно было доплыть на катере или на «Комете» до Южнороссийска или Абрикосовки.

Опер собирал плавник, разжигал костер. Выброшенная на берег древесина, прокаленная солнцем, разгоралась хорошо, отдавала свое тепло долго. На импровизированном мангале на самодельных шампурах жарил мясо. Подавал с помидорами на тех же картонных тарелочках, что пользовали ухари на набережной.

Белла восхищалась его мясом. Смеялась: «Хочешь, я тебя в шашлычники возьму?»

Плавала она (как и он) прекрасно. Не так, как плещется большинство, саженками, а настоящим спортивным кролем. Сказала: как переехала в Суджук, специально уроки брала на водной станции – и плавания, и прыжков в воду.

Они устраивали километровые заплывы, уходили в море далекодалеко. Однажды она сказала мечтательно: «Вот так бы и в Турцию усвистать». – «Выловят твои друзьяпограничники. Да и далеко отсюда до Турции, не доплывешь. Надо откуданибудь из Батуми стартовать или из Сухуми на худой конец».

Иногда Белла устраивала аттракцион: прыгала в море с высокой четырехпятиметровой скалы. Он с удовольствием смотрел, как она отталкивается, в воздухе вся раскрывается, а потом складывается, переворачивается и входит в воду почти без брызг. Тело у нее было слегка оплывшее – сказывалась сидячая работа и качественное питание – но еще довольно крепкое и тренированное.

Синичкин повторял ее прыжки с высоты, но не рисковал лететь «головкой», шагал со скалы «ножками».

После дальних заплывов они день напролет жарились на солнце. Она временами засыпала и просыпалась, чтобы снова выпить или притянуть его к себе. Наслаждалась одиночеством; тем, что не заходят в кабинет беспрестанно сотрудники или посетители, не звонит телефон (мобильники тогда еще не изобрели!), не надо снова и снова заниматься своим разветвленным торговым механизмом.

И вот однажды, после прекрасного выходного, который провели в бухточке у скал, они вернулись в Суджук. Колян привез их к молу, набросил причальный конец на кнехт, притянул катер. Почтительно подал руку, помог ей выпрыгнуть на пирс. Следом скакнул опер.

– Остатки всего можешь взять себе, – царственно указала Белла Юрьевна Коляну. – Одеяло к следующему разу почисти, проветри.

Катер отвалил в сторону своей спасалки, а они пошли по молу: пьяные, влюбленные, счастливые. Она висла на его руке и прижималась к нему грудью. Сытое умиротворенное выражение ее лица не оставляло ни малейших сомнений в том, чем они весь день занимались.

Опер заметил эту дамочку сразу. Определил, отвел взгляд, отвернулся.

Она стояла на молу в ожидании катера: «Посмотрим на закат солнца в ясной воде Суджукской бухты!» Женщина, черти б ее взяли, сразу его узнала – выпялилась на него так, словно готова была проглотить.

Они с Белкой прошли мимо; та прислонялась к плечу, ласкалась, чтото шептала в ухо.

А глазела на парочку некая Валентина, большая подружка Люси и их соседка по подъезду в Коломенском. Он прошел мимо – естественно, не реагируя.

Однако Валентина, дурында, совсем у нее мозги от южного солнца набекрень, последовала за ними, а потом оббежала парочку по краю пирса, развернулась и пошла навстречу. Закричала:

– Семен! Семочка!

Что ему оставалось делать? Посмотрел непонимающе, отстранил:

– Вы что, гражданка?! Вы меня с кемто перепутали.

Обогнул, проговорил Белле с возмущением:

– Ненормальная какаято!

Однако эта неожиданная встреча имела продолжение.

Павел Синичкин

Наши дни

Самое интересное, что я, несмотря на мои (тогдашние) семь лет, эту историю запомнил.

Сначала мама с тетей Валей громко разговаривали на кухне. Они выпивали коньячок, закусывали сыром. Соседка хвасталась черноморским загаром – но при этом вид имела чрезвычайно загадочный, как будто она разведчик в тылу врага, типа Штирлица в ставке фюрера или Шарапова в недрах банды Горбатого.

Потом они прогнали меня из кухни, закрыли дверь, но тутто я, естественно, – вот откуда произрастают мои способности частного детектива! – особенно обостренно стал прислушиваться. Не все дослышивал и многое, в силу возраста, недопонимал, но до меня долетал возбужденный рассказ соседки:

– …и ты представляешь? Он! Твой! Идет в обнимку с какойто лахудрой! На пирсе! В Суджуке! Я ему: «Семен!» – а он: «Я вас, гражданка, не знаю!» Мол, отвалите! Так и прошел мимо!

Мама чтото возражала, а тетя Валя уверяла:

– Да он это, он! Богом клянусь! Зуб тебе даю! Сто процентов!

Я сразу понял, что речь идет о папе. Только не знал диковинного слова «лахудра», и мне, по малолетству, причудилось, что это какоето водное млекопитающее, типа морской коровы.

Я потом спросил у мамы, что слово значит. Она нахмурилась, переспросила:

– Где ты это слышал?

– Тетя Валя говорила.

– Ах, Валя! Да, лахудра – значит очень плохая женщина. Только ты этого слова больше не повторяй и никого им не обзывай.

Потом, дня через два или три, мама вдруг собралась и кудато уехала. Отсутствовала, наверное, неделю или больше, и я жил на съемной даче с бабушкой.

А позже, когда она вернулась и забрала меня с дачи, снова приходила соседка тетя Валя. Опять они с мамой на кухне распивали коньячок с лимончиком, но теперь в основном рассказывала мама и при этом плакала.

Примерно та же история, но с несколько другими вариациями была поведана другой маминой подружке, тете Зине. Помню еще, что и тетя Валя, и тетя Зина временами мамин рассказ прерывали. Утешали ее, когда она принималась плакать, или отпускали комментарии навроде: «Какой подлец!.. Негодяй!.. Я бы на твоем месте так ему и вмазала!..»

Приведу это мамино повествование так, как я тогда подслушал.

«Приехала я, значит, в Суджук. Пошла на квартирную биржу: там, где жилье арендуют. Нелегально сдают, конечно. Сначала, разумеется, сама заселилась – приличная такая комната, двести метров от моря, и хозяйка очень радушная, разрешила мне на кухне своей летней готовить вместе с другими постоялицами и тазик дала для постирушек. А потом я снова на ту биржу вернулась и стала всем маклерам, которые жилье сдают, фотографию Семена показывать. И один из них говорит: “Да, я этого мужчину знаю. Он жилье тут искал и теперь в одном частном доме на улице Средней проживает”. “Покажи!” – говорю. Он мне сразу: “Это денег будет стоить”. Там, на юге, вообще все ужасно дорого, дерут за каждый шаг. Деревянный топчан на пляже рубль в сутки стоит, представляете? А поллитровая баночка с абрикосами – полтинник! Короче говоря, пообещала я его отблагодарить, он меня повел и дом, где якобы живет мой благоверный, показал. Здесь, говорит. Ну я смотрю: калитка закрыта, хатка тоже, никого. Но во дворе на веревочке плавки Семины сушатся! Представляете? Я их сразу узнала! Он еще хвастался, что гэдээровские, экспортные! – Мамочка у меня всю жизнь путала экспорт и импорт. – Тогда я стала ждать. Там напротив, через улицу, заброшенный участок оказался, я туда перелезла, постелила носовой платок на камень и сижу. А уже вечереет. Но что делать, надо сидеть, ждать, раз приехала. И вот время шло к полуночи – он появляется. Да в каком виде! Подъезжает, значит, к калитке “Волга” белая, но не такси, а персональная. На переднем шофер. А на заднем сиденье – мой, в натуральном виде. И рядом с ним прошмандовка какаято! Останавливается персоналка перед его хаткой, и они там, внутри машины той, представляешь, взасос целуются! И долго сидят, лижутся! Потом мой выходит, а она, фьють, на персональной своей машине уезжает! Я, конечно, к нему кинулась. Ругала его повсяческому. Это что, говорю, твоя командировка называется? Это ты так теперь деньги зарабатываешь?! С девками на лимузинах?! А он начинает, – тут мама оба раза понижала голос, почти до неразличимого шепота – “Да, Люся, ты не понимаешь, это оперативное задание, я здесь, типа, под прикрытием работаю, и все, что я делаю, так надо в интересах службы!” А потом говорит: “Ты меня демаскируешь, уезжай, типа, немедленно, если я изза тебя провалюсь и особое задание провалю, то меня не то что разжалуют – под трибунал отдадут”. И сам не то что приласкать или поцеловать – наоборот, ушел в дом, калиткой хлопнул, только я его и видела. В общем, после такого я твердо решила: подам на развод. Хватит! Попил он у меня кровушки. Я и в Суджуке том больше ни на день не осталась. Пришла утром к квартирной хозяйке, говорю: обстоятельства неодолимой силы, разрываю контракт. И уехала в Южнороссийск. Там хоть и город портовый, зато жилье не в пример дешевле, и фрукты на базаре меньше стоят, и овощи. А купаться на тамошнюю косу ездила, на катере – считай, не порт, а практически чистое море. И еще я там такого кадра встретила…» – тут мама совсем понижала голос.

Вот так: мама всетаки видела отца на один раз больше, чем я.

Только никакой радости ей это свидание не принесло.

Синичкин старший

1981 год

Белка готова была его взять на работу шашлычником – но у «Петра Зверева» была своя стезя: не все же смазливую бабенкуруководительницу обслуживать.

Они договорились: вагонрефрижератор одной лишь красной икры для нее слишком много. Бочки с икрой решили дополнить красной рыбой, крабами, диковинным (для европейской части Союза) гребешком.

Он еще раз полетел во Владивосток – переговоры, которые ему предстояли, по телефону, тем более междугороднему, вести было никак нельзя.

В этот раз, его надоумили местные, путешествовал через Краснодар. Прямого сообщения с Владивостоком с югов России не было, приходилось лететь транзитом. Однако из кубанской столицы в «столицу мира и социализма» уходили восемь рейсов Ту134, а там на такси перескакиваешь из Внукова в Домодедово по почти пустому МКАДу и летишь на Дальний Восток. Когда транзитный билет, легко оперировать рейсами: не успел на один, посадят на другой.

Во Внукове его как бы в такси встречал куратор, полковник Гремячий. Пока ехали из одного аэропорта в другой, Синичкин плотным текстом докладывал, что узнал, увидел, понял в Суджуке. И Беллу Юрьевну Табачник в своем рассказе не жалел, не уводил изпод удара, докладывал ситуацию как есть: начальница тамошнего треста ресторанов и столовых – руководительница курортной торговой мафии.

Дорога из Суджука до столицы Приморского края даже для такого молодого тренированного организма, как Синичкинстарший, далась нелегко. Рано утром выехал в краснодарский аэропорт, два часа дороги – вез персональный водитель Белки – потом предполетные формальности, еще два часа летишь до Белокаменной. Потом доклад полковнику по пути из Внукова в Домодедово, там новые досмотры, а затем рейс номер один во Владик – и ранним утром по Москве спустя сутки он там.

Конспиративная квартира осталась за ним – отоспался.

Вечером снова встретился с Гарри Петровичем. (Так его звали.) В кабинете в частном доме в центре Владика, окутанный сигарным дымом, жестко торговался с главой местной рыбной мафии. Ударили по рукам.

Ночью с местного главпочтамта дал Белле в Суджук шифрованную телеграмму: «Мама здорова тчк приготовь посылку нужно семьдесят рублей». «Семьдесят рублей» означало семьдесят тысяч наличными. На следующее утро пустился из Владика в обратный путь.

Вернулся в Суджук. Взял у Табачник большой кожаный портфель с деньгами – вот тутто как раз пошли в дело сторублевки.

Аккредитивами не отделаешься. Будешь в сберкассе обналичивать – сразу вопрос: откуда у простого советского кладовщика семьдесят косарей.

Пришлось договариваться об «окнах»: чтоб не рылись, досматривая его ручную кладь. В аэропорту Краснодара все организовала Белка, у которой всюду в крае имелись свои люди. В Домодедове постарался полковник Гремячий.

И снова назад, на Дальний Восток. Да, тяжела была и неказиста жизнь бизнесмена в Советском Союзе: ни тебе переговоров по «зуму», ни переводов по «свифту», ни электронных подписей. Все приходилось делать вручную, самому.

Зато «Зверев» лично осмотрел, посчитал, опломбировал и отправил вагон из Владивостока назначением в Суджук. Нигде в тщательном советском плановом хозяйстве не учтенный, должен он был прийти в пункт назначения, по тогдашним понятиям, сверхмолнией: через две недели.

А там, на Черном море, рыба, икра и крабы украсят меню местных ресторанов, холодильники вельможных гостиниц и домов приемов.

* * *

Связь опер поддерживал непосредственно с Гремячим. Когда у него возникала необходимость доложитьпосоветоваться, отбивал телеграмму в Москву, на ту же конспиративную квартиру на набережной Максима Горького: «Поздравляю с юбилеем», или с защитой диссертации, или с серебряной свадьбой. Когда Гремячему требовалось дать законспирированному агенту ЦУ (то есть ценные указания), тот присылал в Суджук на почту телеграфную депешу до востребования: «Буду проездом, хочу увидеться, Люся».

Сам Суджук, невзирая на толпы курортников, город маленький. Каждый человек на виду. От посторонних любопытных глаз уберечься трудно. Иное дело – Южнороссийск! Город портовый, шумный, с конечной, тупиковой станцией железной дороги. И население – почти двести тысяч, не чета суджукским тридцати с хвостиком.

Синичкин мотался в Южнороссийск на «Комете», а обратно такси брал.

С Гремячим они обычно встречались под вечер, прогуливались по набережной. С морвокзала чуть не каждый день отправлялись круизные и прочие пассажирские суда, гремела музыка, сотни южнороссийцев принаряжались и фланировали, желая и народ посмотреть, и себя показать.

Парочка мужчин, вдвоем прохаживающихся по набережной, – один молодой, второй средних лет – никаких вредных контаминаций тогда не вызывала. Они с Гремячим шли обычно от здания южнороссийского морского пароходства на улице Свободы мимо «каботажки», откуда отправлялись катера и «Кометы», мимо мола с пришвартованными круизерами типа «Ивана Франко» или «Адмирала Нахимова» и до горпляжа, где в вечерней воде, в сумерках любили плескаться местные. Иногда позволяли себе по кружечке пивка на разлив. Пивбар возвышался прямо на пляже в виде огромного деревянного бочонка.

Дело было в сентябре, когда Гремячий, получив очередную порцию информации от Синичкинастаршего, решительно сказал: «Можешь готовиться к эвакуации».

У него – как сейчас помнил – сердце упало. Переспросил:

– Будете их брать? Всех?

– А что? – хохотнул полковник. – Приспособился к дамочке? Жалко ее? Стокгольмский синдром взыграл?

Опер не стал лукавить: «Да, приспособился. Да, жалко».

– Ну ничего, мы тебя аккуратненько из игры выведем. Она и не узнает ничего. И тебе пора в семью возвращаться. Отношения с Люсей заново налаживать. – Гремячий, единственный в управлении, сторонкой, несколькими намеками от Синичкина знал о тяжелой ситуации на его семейном фронте. – Дадим тебе длительный отпуск, путевку на двоих в санаторий в Сочи. Поедете с Люсей, откроется второе дыхание, и все, глядишь, заново срастется.

Они допили пиво, пожали друг другу руки на прощание.

Опер пошел на стоянку такси на улицу Советов, Гремячий – на троллейбус до железнодорожного вокзала. Ему, в отличие от Синичкина, неподотчетных средств на оперативные нужды не выделяли, только командировочные.

* * *

Синичкинстарший не знал, когда ему в голову пришло то окончательное решение. Возможно, когда он возвращался на такси в Суджук из Южнороссийска и портовый город вместе с бухтой светил ему с правой стороны мириадами огней.

Еще на полпути он переменил адрес и сказал, чтобы водила привез его прямо к дому Беллы Юрьевны.

Вышел. Было темно. Забарабанил в калитку. Только ему дозволялись подобного рода вольности. Любого другого своего подчиненного или контрагента «стальная Белла» в клочья бы разорвала.

Она открыла, испуганная, в халатике и бигуди. Лицо расплылось в улыбке: «О, Петя! Ты что так поздно? Чтонибудь случилось?»

– Случилось. Надо поговорить. Срочно.

– Заходи.

– Нет, только не дома. Одевайся и пойдем погуляем. Разговор серьезный.

Белка схватывала все на лету, дважды объяснять не требовалось. Особенно когда речь заходила о разных стремных вещах, иначе б не стала преступной руководительницей столь высокого полета.

Спустя пятнадцать минут они прогуливались по суджукской набережной.

– Белла Юрьевна, под тебя копают, – выговорил «Зверев». – И скоро всех нас здесь будут брать.

– С чего ты решил? Откуда знаешь? – нахмурилась Табачник.

– Поверь мне: информация точная, сто процентов.

– Не может быть! У меня на уровне края в ОБХСС, да и в МВД все схвачено.

– Это из Москвы идет.

– Я позвоню Мендрицкому. – Эту фамилию Синичкин хорошо знал: один из замов министра внутренних дел.

– Я не думаю, что он сможет чтото сделать. Копают, как я слышал, из другого ведомства.

– Тыто откуда знаешь? Кладовщик из Владивостока!

– Поверь мне, знаю. Иначе б промолчал. И просто уехал.

Она остановилась, развернулась к нему лицом, проговорила раздумчиво, как бы про себя:

– А ведь меня предупреждали, что ты у нас тут появился не просто так…

Он не стал опровергать – наоборот:

– Считай как хочешь. Но разговаривая об этом с тобой, я нарушаю все законы. И присягу.

– Почему ж ты это делаешь?

– Да потому, что влюблен. И мне тебя жалко.

– Да? И что же ты предлагаешь?

– Бежать.

– Бежать? Куда?

– Страна большая. Уедем в Сибирь, поселимся гденибудь на заимке. Я думаю, денег у тебя хватит – на первое время. На второе тоже.

– Нет, я не хочу! Коротать жизнь гдето в избе, с удобствами на улице? Нет, это не по мне.

– Лучше тюрьма?

– Давай рванем за бугор.

– У нас граница на замке: как ты понимаешь, от тех, кто хочет из Союза выбраться, а не наоборот. Убежать отсюда – один шанс из тысячи, как в старом фильме говорилось.

– Но я готова рискнуть. Как Горький писал? Лучше один раз напиться свежей крови, чем всю жизнь питаться падалью.

* * *

Спустя неделю импозантная пара поднималась с пирса в Южнороссийске по трапу теплохода «Таврида»: оба во всем импортном, в темных очках, лет на вид под сорок или чуть за сорок, с парой чемоданов.

Неделя у них ушла, чтобы закруглить все дела. Перевести рублевые накопления в золото, камни и валюту: доллары и западногерманские марки. Не брезговали даже марками финскими и французскими франками, и так как покупали срочно, то по курсу вместо обычного один к трем – один к четырем или даже к пяти[22].

Искали подходящий круиз. Черноморские в ту пору отправлялись из Южнороссийска или Сочи едва ли не каждый день, но путевки, разумеется, были распроданы. Вдобавок Белла хотела непременно первым классом: ей казалось, что при подобной стартовой позиции удастся легче осуществить задуманное.

Их интересовал короткий участок пути в районе Сухуми – Батуми, когда судно оказывалось поблизости от турецких берегов. Однако, чтобы не вызывать подозрений, путевку добывали на весь рейс.

Теплоход шел из Южнороссийска напрямую в Сухуми, без остановки в Сочи. Затем был Батуми, а потом, на обратном пути, Сочи, Евпатория, Ялта и Одесса. И обратно в Южнороссийск. Пришлось еще дать на лапу, чтобы позволили одну каюту занять парочке, не расписанной в загсе: советская власть строго блюла семейную мораль.

Синичкин в силу профессии знал о случаях, когда беглецы из советского рая учесывали морским путем. Их было немного. Впрочем, это если считать случаи удавшиеся. Никто, ни одно ведомство, ни КГБ, ни МВД, не ведало в точности, сколько было неудачников: выходил гражданин в море на утлой лодочке или вплавь, прыгал с борта теплохода, какимто чудом обманывал погранохрану – но потом не добирался до благословенной западной земли, тонул или помирал от обезвоживания или истощения. Или его пристреливали погранцы, но никаких докладов наверх во избежание последующей бучи и проверок не делали.

Те, кому удавалось, – становились (на короткое время) звездами «вражеских голосов», давали интервью или книги писали.

Был Петр с удивительной фамилией Патрушев, в 1962 году вплавь ушедший из Батуми в Турцию. Прекрасный пловец, он за две ночи преодолел по морю около тридцати километров, на удивление избежал прожекторов и катеров советских пограничников, вышел на том берегу, просидел в лагере для беженцев и теперь работал журналистом гдето в русской службе Бибиси.

Был Слава Курилов, спортсмен и йог, который в 1974 м прыгнул с кормы круизного теплохода «Советский Союз» вблизи Индонезии.

Были тогда такие круизы: из зимы в лето, из Владивостока к экватору, без заходов, дабы не соблазнять пассажиров, в иностранные порты. Невыездной Курилов сиганул с высокого борта в океан, а потом три дня и три ночи плыл к берегам Индонезии.

Был Юрий Ветохин, который бежать пытался трижды, его ловили, лечили в психбольницах – а совсем недавно, в 1979 году, он всетаки повторил подвиг Курилова: спрыгнул вблизи Индонезии с корабля «Ильич» и добрался до капстраны.

Была Лилиана Гасинская, которая служила официанткой на советском круизере «Леонид Собинов» и вылезла через иллюминатор в своей каюте, когда лайнер стоял на рейде в бухте Сиднея. Потом она снялась голая для «Пентхауса».

Были Соханевич и Гаврилов, которые в шестьдесят седьмом выпрыгнули в Черном море с теплохода «Россия», надули в воде лодку и триста километров проплыли до Турции.

Всех их заочно в Союзе судили и приговорили к большим срокам, даже к исключительной мере, как Патрушева. Но все они, как знал Синичкин, прекрасно жили в то же время на западных берегах.

После побегов с советских кораблей вещи пассажиров в черноморских круизниках стали досматривать: не везут ли граждане ластымаски и надувные лодки, совершенно не нужные на теплоходах?

Однако деньги и связи, которых у Беллы Юрьевны Табачник имелось великое множество, позволили им и досмотра избежать, и вдвоем в прекрасной двухкомнатной каюте на верхней палубе поселиться.

Идея незаметно ночью выбраться через иллюминатор была обречена. Они в каютах открывались (если открывались) ровно настолько, чтобы ни один самый худой человек не мог из него вылезти. Каюты первого класса окнами выходили на палубу.

Оставался единственный способ: прыгать с высокого борта.

Белла применила недюжинное женское обаяние, чтобы войти в доверие к капитану. Тот пригласил ее на мостик, продемонстрировать, как слушается его команда и как он управляется с огромным судном. Она взяла с собой Синичкина, представила: «Мой муж» – однако кокетничать с мастером[23] продолжила напропалую. Завидев на рабочем столе открытую лоцию, защебетала: «Ой, это карта? Здесь видно, где мы плывем? А можно посмотреть? Ой, смотри, Петечка, – адресовалась она к “Звереву”, – тут видно, где мы находимся и куда дальше поплывем!»

– Как моряки говорят, плавает только гамно, – снисходительно журчал кэп, наклоняясь к шейке обольстительной гостьи. – Суда – ходят.

Страницу лоции внимательно рассмотрел и опер. Его натренированная фотографическая память намертво запечатлела документ.

Ближе всего к государственной границе – Батуми. От порта до нее навскидку около двадцати пяти километров. На надувном матрасе да с ластами доплыть можно.

Но беда в том, что подходить к Батуми они будут в девять утра: уже вовсю светит сентябрьское солнце. Оно восходит около семи. В шесть начинает светать. Значит, покидать судно, чтоб не заметили, надо как минимум в пять утра. На четыре часа раньше, чем теплоход войдет в порт.

Скорость хода у судна типа «Таврида» – семнадцать узлов. За четыре часа оно пройдет больше ста километров! Стало быть, прыгнув в ночную воду, они окажутся от границы на расстоянии сто пятьдесят «кэмэ». Даже с ластами, даже на матрасе – ни за ночь не проплывешь, ни за сутки. А среди дня на глади моря они будут открыты любому глазу и биноклю.

А искать их непременно будут. Бегство с советского корабля – «чепэ», какого бы ранга ни был гражданин, совершивший сию попытку. Тем более пассажир первого класса и член бюро горкома.

Был и другой вариант: рискнуть, когда судно выйдет из Батуми. Но отдавали швартовы в шесть вечера. Заход солнца обещался в семь с копейками. В восемь будет совсем темно. И отойти они успеют от порта километров на пятьдесят. От границы окажутся ближе, чем в первом случае.

Однако на теплоходе в восемь вечера – самый тусняк. Люди сидят в барах, танцуют, смотрят кино. Как беглецы проберутся на корму – голые, с ластами и матрасом? А каждый час промедления будет удалять их от границы километров на двадцать пять – тридцать.

Вечером они прогуливались по палубе, и он сообщил Белле расклады.

– Наплевать, – отвечала она. – Я хочу рискнуть. Больше пятнадцати лет мне все равно не дадут, а на пятнадцать я у советского государства уже наворовала.

В Сухуми пассажиров круизника приглашали на экскурсию в ботанический сад, на водопады, по городу. Однако они ото всех отбились, погуляли сами по себе, позагорали на пляже. Вернулись на «Тавриду» и в ожидании ночной вылазки решили отоспаться днем.

– Неужели мы с тобой делаем это в последний раз? – прошептала она.

Он не стал успокаивать ее и лукавить. Сказал напрямую:

– Очень даже может быть.

– А какие вообще шансы погибнуть? Или что нас возьмут?

– Погибнуть – процентов тридцать. Мы можем об воду убиться, попасть под винт, утонуть, умереть от голода и жажды. Что нас возьмут – наверное, процентов пятьдесят. На то, что уйдем, остается двадцать.

На самом деле он лукавил. В уме ставил на вариант выбраться на турецкий берег как три или пять из ста.

– Давай тогда ты напряжешься, я хочу еще один раз.

– А мне и напрягаться не надо, я готов.

На ужин они не пошли. Около десяти приходил вахтенный по поручению капитана, спрашивал, все ли у них нормально. Они не открыли, но Белла прожурчала через дверь, что все хорошо: «Немного обгорели на пляже и спим».

В четыре утра тихонько выскользнули из каюты на палубу. На обоих – купальные костюмы и пояса, куда зашиты доллары и драгоценности. В сумке – две пары ласт и надувной матрас.

К ночи поднялся ветер. На всей черной поверхности моря, до горизонта, были видны белые барашки. Волны плюхали в корпус. Судно перевалилось и подрагивало. Слева темной громадой виднелся советский берег. Временами там вспыхивали огонечки: машина неслась по Сухумскому шоссе.

Вдруг от берега засветился, зашарил по поверхности моря мертвеннобелый ярчайший прожектор. Погранзаставы здесь стояли едва ли не в каждой бухте. В его свете стала заметна каждая водяная складка. Ослепительный луч нащупал их корабль. Задержался на пару минут – он здесь был хозяином положения, и удобства пассажиров круизника в расчет не принимались. Всю палубу залило светом фотографической вспышки. И хоть беглецов вряд ли можно было заметить на палубе на таком расстоянии, оба инстинктивно нырнули вниз, спрятались за борт.

Наконец, в очередной раз напомнив всем, что граница на замке, прожектор погас.

Они прошли на корму. На ветру трепетал и полоскался красный советский флаг.

Первым делом надо было перелезть высокий леер.

– Давай прыгнем вместе, –  предложил он. –  Буду держать тебя за руку.

Она перегнулась через заграждение.

Мощный белый след шел по воде от работающих винтов.

– Я не могу, –  прошептала она. – Я не справлюсь. Разобьюсь. Здесь метров десять, наверное.

Он не стал ее уговаривать. На минуту возникла предательская мысль: «Ято могу в любой момент соскочить с этого мероприятия! Брошу Беллу, и мне ничего не будет, наоборот. Вернусь домой, к Люсе с Пашкой!»

– Значит, не будем рисковать? – переспросил он.

– Нет. – Она вся побелела и дрожала. Холодный ночной ветер покрывал тела гусиной кожей и заставлял стучать зубы. – Я не сумею. Я боюсь. Пусть лучше арестовывают.

Для него прыжок в ночное море тоже стал казаться безумием, смертельной авантюрой.

– Может быть, завтра? Вечером? Когда отойдем из Батуми?

– Нет. Я все равно не смогу.

– Ладно, – сказал опер.

Он размахнулся и широко зашвырнул сумку с двумя парами ласт и матрацем в море.

Лететь до воды действительно оказалось долго. Сумка опускалась, словно в замедленной съемке. Потом высекла из черного моря сноп белых брызг, булькнула и пошла ко дну.

– Зачем ты все выкинул? – подивилась она.

– Чтобы не было у нас больше искушения поплавать по ночам.

– Пошли лучше спать.

* * *

На самом деле у него имелся запасной план.

В Батуми они сошли с борта «Тавриды» с вещами.

Белка нашла капитана и, как артистка, плача, рассказала ему, что у нее умерла мама и они срочно должны уехать на похороны в город Черновцы.

В реальности мать Беллы давно покоилась в земле, и ее скоропалительная выдумка никого не могла сглазить.

Батуми – особый, режимный, пограничный город. Каждый приезжий вызывал, рано или поздно, пристальное внимание милиции и КГБ. Значит, задерживаться здесь никак нельзя.

Квартирной биржи, подобной суджукской, здесь не было. Но деньги и во времена СССР решали если не все, то многое. Через час они заселились в сталинскую трехэтажку на набережной, в квартиру с высокими потолками.

– Что мы будем здесь делать? – спросила она.

Привыкшая командовать, с Синичкиным она охотно покорялась его воле, следовала туда, куда он велит, и не задавала лишних вопросов. Казалось, Белла устала руководить и подчинять себе других, соглашалась на роль женщины, послушной спутницы.

– Мы? Посидим пока тут. Подождем.

– Чего?

– Окна на границе.

Даже сейчас, более чем через сорок лет, он не был готов подробно рассказать, кто, когда и как перевел их через советскотурецкую границу: может быть, эти люди живы, а если не они, так их дети, внуки или родственники, и его рассказ может им навредить.

Может, они и сейчас занимаются тем же самым, по тем же тропам доставляют контрабанду, теперь через грузинскотурецкую границу.

Да и ему самому хотелось забыть то время: как они с Беллой и проводником пролежали целый день напролет, не шевелясь, в грязи, скрываясь от советских пограничных патрулей. И как их на жаре в лесу жрали москиты. И сколько долларов и камней пришлось отдать провожатому.

Потом еще требовалось зайти в глубь турецкой территории, не сдаваться местному пограничному патрулю – нередки бывали случаи, когда турки передавали под конвоем советских беглецов назад, в руки нашенских погранцов.

Они закопали последний из оставшихся поясов с наличкой и бриллиантами в лесу, у приметного дуба. А потом шли тридцать километров в стороне от прибрежной черноморской дороги, прежде чем в первом селении зашли в полицейский участок и сдались властям.

Потом их мытарили в турецкой тюрьме. Сидели, разумеется, порознь. Их жестко допрашивали. Не били, но лишением сна пытали. Все старались дознаться, не шпионы ли они.

Потом отправили в лагерь для перемещенных лиц.

Счастье, что у Табачник оказалась двоюродная сестра – гражданка Австралии.

Белла написала ей. Та согласилась принять обоих. Правда, им для этого сперва требовалось пожениться.

Потом долго оформляли паспорта.

Наконец, через полгода мытарств они вышли на волю.

Была весна восемьдесят второго года. В Турции зацветал миндаль. Белка както сумела договориться – при том, что не знала никакого языка, кроме русского, – что туроктаксист на своем авто отвезет их назад, в район границы.

Под дубом они вырыли пояс. Отдали шоферу тысячу долларов. Даже удивительно, что он не стал требовать больше, не попытался отнять ценности, не повез их в полицию. Все обошлось. Они оба стали гражданами свободного мира.

Павел Синичкин

Наши дни

Мемуары отца пришли ко мне по электронной почте через месяц после того, как он снова появился в моей жизни. И через две недели после того, как он отправился путешествовать по стране.

В сопроводительном письме говорилось следующее: «Раз я не отозвал это письмо, запрограммированное быть посланным тебе именно… – далее следовал день, число и время, когда я сей имейл действительно получил, – значит, со мной чтото здесь, в России, случилось. Конечно, мне самому хотелось бы вручить тебе этот мемуар, распечатанный, в кожаном переплете, а лучше – изданный. Но если нет – так нет. Значит, такова судьба. Я хорошо и разнообразно пожил, во многих землях побывал, многое испытал. Менял, как в песне поется, города, менял имена[24]. Поэтому вот тебе, мой дорогой, скромные записки, которые я начал составлять еще в Америке, после кончины Белки, а завершил здесь, на Родине. Надеюсь, они прояснят для тебя, почему я тогда, сорок с лишним лет назад, поступил именно так и сделал именно тот выбор. И почему бросил вас с мамой.

Я написал свой мемуар, – отец упорно называл “мемуары” в единственном числе, – в третьем лице, ибо как я могу понастоящему помнить себя, каким был сорок с лишним лет назад? Возможно, сей труд вряд ли можно назвать воспоминанием. Скорее, это скромное литературное произведение, написанное по мотивам моей собственной, но столь давно прошедшей жизни. Я надеюсь, что у него найдется хотя бы единственный читатель – это ты».

И все, конец сопроводиловки. Ни слова о том, куда он отправился здесь, в России. Ни намека на то, куда мог деться.

Оба телефона его вглухую не отвечали. В единственном мессенджере, которым отец пользовался, он не появлялся три дня.

Мне все это активно не нравилось. Получалось: жил, жил гражданин за кордоном более сорока лет, и все было ОК. А как вернулся на Родину, так сразу безвестно пропал. Мне сие было по меньшей мере обидно.

Вдобавок отец есть отец. Я не испытывал, в отличие от покойной матери, по отношению к нему злобы, обиды или ревности. Никогда меня не точила скорбь или зависть на тему: вот, если бы он нас с мамой не бросил, жизнь у меня была бы светлее и успешнее.

Да кто в реальности знает, какой бы она была! То, что между отцом и матерью пробежала тогда злая черная кошка, чувствовал даже я в свои семь лет. Ну и, может быть, слава богу, что они разошлись!

А то, что он все эти годы никак нам не помогал, не платил, ни в какой форме, алиментов – что ж, обидно, конечно. И за мать горестно. Хотя она с Квасовым, моим отчимом, тоже неплохо пожила – насколько характер и недуги Евгения Михайловича позволяли. Но винить папаню за то, что он проделал, я бы ни в коем случае не стал.

Все равно Синичкинстарший был и оставался мне отцом. И я чувствовал по отношению к нему если не любовь, то какието обязательства. Кто знает: может, он в беде в этой новой и совсем не знакомой ему стране. И что же: я не помогу ему? Изза чего – изза детской обиды, что он нас бросил? Совсем получится глупо и подло.

Поэтому письмо от отца я получил в восемь утра, дома, на Перовской улице. Ознакомился с его «мемуаром» отчасти за кофе, отчасти в машине, пока ехал к нам в офис в район Кусково – функция «прочесть вслух» оказалась мне в помощь.

Римка, как ни странно, уже сидела на месте, в своем предбаннике. Я велел ей взять на себя все текущие дела. Попросил ни с кем не соединять, никак не отвлекать.

– А ты чем будешь заниматься? – с извечной женской бестактностью спросила она.

Я рассказал ей в двух словах об отце, о его исчезновении и прочитанном мной мемуаре.

– Я могу чемнибудь помочь? – спросила она.

– Пока я сам.

– Давай найдем его, он хороший дядька.

– Знаю.

Я закрылся в своем кабинете и стал вспоминать, что мне было известно об отце – помимо только что прочитанного «мемуара».

Не знаю, когда точно, но гдето в середине восьмидесятых отец поселился в Америке – в смысле в Соединенных Штатах. И с тех пор, как мне кажется, оттуда не выезжал – если не считать кратких отпускных поездок. Пару раз от него приходили открытки откудато из Италии и Занзибара, что ли.

Сейчас, по приезде, он хвастался своим штатовским паспортом – несерьезным, прямо скажем, несолидным, с какимито картиночками.

В последнее время он жил гдето в пригороде СанФранциско. Что за пригород – богатый, бедный – я не знал.

Тут мне в голову пришла мысль, что я, какникак, его наследник. Единственный и прямой. Родной сын. Значит, имущество и счета, которые он накопил за кордоном, по праву принадлежат мне?

Правда, то, что я сын, еще следует доказать. Пока нас ровным счетом ничего официально не связывает. Он до сих пор носил свой оперативный псевдоним, полученный в восемьдесят первом. Так и в американском паспорте был записан: Piter Zverev. Впрочем, нынче, при развитии ДНКтестов, доказать родство – дело нехитрое.

С другой стороны, нужна ли мне закордонная собственность? Да и есть ли она у него? Может, остались одни долги?

И не надо хоронить отца раньше времени. Скорее (надеялся я) он прекрасным образом жив. А то, что пропал, объясняется причинами простыми, лежащими на поверхности. Например, как сорок лет назад, встретил эффектную тетку и закружился с ней. Несмотря на его семьдесят с изрядным хвостиком, я охотно мог в это поверить.

Или, допустим, его старческие неумелые ручки не справились с почтовой программой, и она, помимо его воли, стала рассылать заготовленные сообщения. Папаша с компом, интернетами и прочими мессенджерами был явно не на «ты».

Возможны, конечно, и более тяжелые варианты. Допустим, с ним случился инсульт, инфаркт, он потерял память и всякое такое. Сейчас лежит в больнице, тщетно ждет помощи и поддержки. Тем более надо спешно его разыскать.

Американские кредитки у него тут не работали. В путешествие наверняка отправился с изрядным количеством кэша. Кто знает, может, он своим нездешним видом и манерами вызвал интерес провинциальных архаровцев, и те сочли его легкой добычей. Наверняка он не дался без боя, и, опятьтаки, смотри предыдущий пункт: как итог, припухает гдето в провинциальной больничке без чувств и памяти.

Надо рассмотреть и другую версию. Понять, почему он всетаки вернулся в Россию после сорока с лишним лет отсутствия. И через три месяца после кончины его сожительницы – то есть, пардон, скажем официально: второй жены.

Далеко не всегда, конечно, «после» означает «вследствие». Но версию, что его исчезновение связано с приездом сюда, надо, наверное, считать первоочередной. И, вероятно, следует в этом ракурсе рассмотреть недавнюю кончину его супруги.

Даже удивительно, что он, такой красавчик, прожил с ней больше сорока лет – до самой ее смерти. Чутьчуть парочка до золотой свадьбы недотянула. А ведь Белла эта Табачник старше его была!

Чемто она его, видать, держала. Постелью? Умом? Комбинаторными способностями?

Кстати: богаты ли они были? Наряжался батя в американском стиле, то есть просто. Как рабочий с заводов Форда или Билл Гейтс: джинсы, поло, худи, куртка. Все от среднестатистических марок: «ливайс», «ральф лорен», «гант». Кроссовочки «адидас» или «нью бэланс».

Часы – важный показатель статуса – у него тоже были не топ: «лонжин», кажется. В общем, типичный средний класс. Может, немного выше среднего.

Социальными сетями он не пользовался, полностью, как говаривал, считал себя «олдскульным чуваком». Поэтому по ним судить о его «модус вивенди» никакой возможности не было.

Дом, как он мне рассказывал, у них небольшой, зато свой собственный и ипотека (он хвастался) полностью выплачена. Правда, цена сильно зависит от того, в каком районе особняк расположен.

Машина тоже в Америке не показатель. Сплошь и рядом там миллиардеры на скромных «Тойотах Приусах» разъезжают. А на «РоллсРойсах» – звезды рэпа или наркобароны.

Кажется, папаня упоминал о «Тесле», но както неопределенно: то ли он брал ее в аренду и немного поездил (и потому восторгался), то ли владел. Интересно, что авто у них в семье всего одно было – для Штатов нехарактерно. Супружница его, как он рассказывал, оказалась совершенно неспособной к вождению, так и не сумела сдать на права. Сказалось, видимо, что в Союзе только на «персоналках» ездила. Как со смехом однажды заметил папаня, она вечно право с лево путала. Даже странно для женщины, которая строила в советские времена многомиллионные комбинации. Может, в реальности просто не хотела рулить? Предпочла, чтобы супруг стал для нее персональным шофером?

Чем батя мой там занимался? Он особенно не распространялся. Я только знал, что до самого последнего времени он вроде трудился. Ушел из бизнеса, только когда жена серьезно заболела и ей понадобился каждодневный уход. Ни в какие больницыпансионы он ее сдавать не стал, ухаживал сам – что, наверное, говорит о его большом и чистом сердце. Хотя на первую жену свою, мамочку мою, он наплевал, и нисколько его за кордоном не волновало, как она тут умирала.

До выхода на пенсию работа его была связана с разъездами. Кажется, он чтото продавал, втюхивал разнообразным клиентам. Но не энциклопедии, как коммивояжеры домохозяйкам в старых голливудских фильмах. Чемто он торговал типа сложного медицинского оборудования. Какието там МРТ, что ли. Или КТ, такого плана.

А она, супружница его? В наших здешних разговорах после его приезда – немногочисленных, впрочем – он обронил чтото вроде: «Официально она не работала». И: «Она мне помогала».

Если они и впрямь смогли, как он пишет, вывезти из СССР бриллианты и валюту, это могло дать хороший толчок для старта собственного бизнеса.

И еще важный вопрос: а признался ли он супруге (как мне в своем «мемуаре»), что он был агентом под прикрытием и познакомился с ней не по велению сердца, а по зову Центра? И что, сбежав из СССР, он не только изменил жене, а нарушил присягу и воинский долг?

Как я узнал (от него же), заочный приговор в отношении него, по которому ему впаяли восемь лет за измену Родине, действительно существовал. В начале девяностых, как Союз гикнулся, его отменили. Поэтому ничто не мешало ему приехать сюда гораздо раньше. Но он почемуто не побывал в новой России ни разу. Даже со мной не захотел повидаться.

А вот Белла Табачник? Его жена, недавно упокоившаяся? Что в отношении нее? Я смутно помнил по какимто публикациям в «Огоньке» и «Московских новостях» в конце перестроечных лет (я тогда был читающим подростком либерального окраса) про «кубанское» или «краснодарское» дело, которые в начале восьмидесятых раскручивали в угоду Андропову и в пику тогдашнему первому секретарю Краснодарского крайкома Медунову. Но затрагивало ли оно Суджук?

В поисковике я задал: «Суджук», «торговая мафия», «1981», «1982» и фамилию полюбовницы отца.

Мне вывалилось множество ссылок: о том деле, оказывается, писали много и с удовольствием – часто, впрочем, повторяя, а то и просто копируя более ранние заметки.

Как оказалось, в Суджуке тоже процесс в те поры над торгашами, столь ненавистными простому народу, состоялся. Он прошел летомосенью 1982 года. Осудили руководителей торговли и общественного питания. Сроки давали изрядные, от восьми до пятнадцати лет. Десять лет дали заместителю Табачник Семену Верзихину. На восемь посадили председателя суджукского горсовета Гарькавого. А первый секретарь тамошнего горкома товарищ (или, возможно, его стоило называть гражданин?) Вадим Бакланов был найден на пляже за городом, под морским обрывом, с многочисленными травмами. И непонятно – следствием так и не было в точности установлено – сам ли Бакланов свалился или ему помогли и ктото нанес удар/толчок, после которого он полетел вниз с тридцатиметровой высоты.

И про Беллу Табачник писали. Она была изобличена. Ее судили заочно. Хищения собственности в особо крупном размере, мошенничество, нарушение правил советской торговли. Дали, опятьтаки заочно, пятнадцать лет.

И я нигде не увидел, хотя специально поискал в Сети, что в отношении нее приговор отменили – да и с чего бы? Может, поэтому папаня мой и в новую Россию не ездил? Типа, моей спутнице жизни нельзя, ее ведь посадят, вот и я не поеду, из солидарности и за компанию?

В связи со своими поисками во Всемирной паутине я увидел еще одно любопытное суджукское дело 1981 года, хотя к торговле оно впрямую не относилось.

В апреле того года, за два месяца до появления на побережье моего отца, в бухточке под Суджуком было найдено тело двадцатилетней девушки. Она была зверски избита и задушена. Смерть наступила то ли от асфиксии, то ли от субдуральной гематомы. Перед смертью она была дважды изнасилована. Довольно быстро установили личность погибшей: Наталья Поршикова, официантка в кафе «Уют».

Над делом работали местные сыщики, власти (как глухо говорилось в интернетовских сообщениях, написанных двадцать и тридцать лет спустя) вроде бы всячески старались прикрыть, замять дело. По идее, надо было привлечь специалистов, следаков и оперов из края или даже из Москвы. Но ничего подобного сделано не было, и расследование зашло в тупик. Так и до сих пор виновные не установлены – во всяком случае, в Сети об этом не писали.

Неужели мой отец в наше время, вернувшись, полез открывать (или оТРЫВать) какиенибудь скелеты из тех, советских времен? И пал жертвой собственного любопытства?

Гадать можно было долго. Да и не мастер я размышлять, строить дедуктивноиндуктивные цепочки.

Вот действовать – это мое.

И я взялся искать следы своего папани, а именно Piter Zverev, на российском пространстве.

В последнее время, после того как расследователи злоупотреблений и коррупции стали базировать свои изыскания на данных авиаперелетов и телефонных звонков – а власти в ответ ужесточили наказания за «сливы», – цены на рынке пробива сильно выросли. Но чего не сделаешь ради родного папаши. К тому же для дельцов из даркнета я был постоянным клиентом и не без оснований рассчитывал на оптовую скидку.

Первым делом я заказал пробив по номерам отцовских телефонов. У него было два мобильника: один штатовский, с тамошней симкой. Второй, дешевенький, он купил здесь. Я предлагал ему взять на свое имя. Нет, старый конспиратор сказал, что справится сам.

Данные по звонкам и перемещениям собрать – дело небыстрое, и мне пообещали подогнать их назавтра.

А пока я стал просматривать более доступные базы.

Основополагающий момент, который я выяснил: территории России мой отец не покидал. Во всяком случае, легально. (Хахаха, кто знает, какие у него теперь появились способности и связи, чтобы утечь подпольно!)

Потом я пробил базу авиа и железнодорожных билетов. И гостиницы/съемные квартиры прихватил.

Выяснил, что пятнадцатого марта в полвторого ночи он вылетел рейсом SU1562 из Москвы в Иркутск. Прибыл туда в двенадцать дня по местному времени и поселился в отеле «Милый бабр».

Провел батя в прибайкальском городе этот денек и еще два, а утром восемнадцатого марта выехал в 8.57 на поезде номер десять во Владивосток. В дороге провел три с лишним дня, вечером двадцать первого прибыл во Владик, заселился в отель «Пасифик».

Такое впечатление: мой старик чтото искал. А может, не искал – вспоминал. Пытался почерпнуть вдохновение для продолжения своего «мемуара».

На Дальнем Востоке он пробыл еще три дня. Двадцать шестого марта вылетел – с пересадкой в аэропорту Толмачево (Новосибирск) – в Сочи. В южный город прибыл в аэропорт Адлера в 10.55 двадцать седьмого.

И вот тут след его терялся. Ни в какой гостинице он не регистрировался: я проверил все, от Адлера до Южнороссийска, особое внимание уделяя Суджуку. Ни на какой поезд билеты не брал. Однако из аэропорта Сочи выходили электрички, для них паспорт, чтобы взять билет, не нужен, и он свободно мог доехать до Туапсе, или до Красной Поляны, или даже до Краснодара и Ростова.

И еще взять машину.

Я стал пробивать прокатные конторы в аэро порту.

И вот, бинго, в одной из них увидел, что двадцать седьмого марта Питер Зверев взял в аренду совершенно обыденный «Рено Дастер» с такимито госномерами. Ничего выдающегося, ничего пижонского – хотя деньги у него, конечно, имелись.

Скажу между прочим, что летал он всюду бизнесклассом, ездил «СВ», а гостиницы, где останавливался, были пять звезд.

К пробиву телефонов я немедленно добавил номера авто. Но по нему получить сведения – тоже дело небыстрое, мне опятьтаки обещали назавтра.

А пока я вдруг почувствовал острое желание с кемто посоветоваться. И этот ктото явно не Римка – хотя не спорю, она, в особенности в последнее время, стала давать мне классные рекомендации. Но подробно рассказывать ей историю своей жизни!.. Делиться всеми переживаниями по поводу бати!.. Нет, я явно к этому был не готов. Может быть, когданибудь после.

Слава богу, у меня до сих пор есть всегдашняя палочкавыручалочка: нелегал в отставке, полковник Валерий Петрович Ходасевич. Порой он, благодаря своему опыту, интеллекту и связям, из натуральнейших задних проходов меня вытаскивал, как в одном деле восьмилетней давности[25].

А в других случаях просто умные ЦУ (ценные указания) давал. Или хотя бы своими рассуждениями заставлял мои шарикиролики вращаться быстрее. Да и просто повидать старика всегда приятно.

Большой, неизменно радушный, толстый – к нему можно было ехать даже без звонка: на сто процентов застанешь дома. Раньше он выходил из квартиры в четырех случаях: за продуктами, видеокассетами (которые сменились дисками), газетами и сигаретами. Однако в нынешние времена курить он, слава богу, наконец бросил; газеты заменил интернет. Продукты стали доставлять на дом, а фильмы к нему теперь тоже прилетали сами – из стриминговых сервисов.

Но всетаки я, как положено галантному гостю, позвонил.

Полковник неприкрыто обрадовался:

– Конечно, Пашуня, приезжай! У меня как раз сегодня на обед чечевичная похлебка (я не шучу!) и куриная грудка в беконе.

– На десерт привезу тортик.

– Не откажусь.

– Какой предпочитаете?

– Йогуртовый. Надо вес сгонять, дыхалка ни к черту.

Желание похудеть для Валерия Петровича было чемто новым. Раньше он, напротив, щеголял афоризмами: «Лучше помереть от дыма, чем от озноба» и «Я, как Поддубный, вешу шесть пудов!» – хотя я подозревал, что в нем уже все семь, если не восемь.

Я сказал Римке, что отъеду по делу отца, и побежал во двор к своей машине.

Мы с незапамятных времен снимали две комнатухи в проектном институте советских времен. С тех пор как я полгода назад вывел сына замдиректора изпод обвинения в групповом изнасиловании, нас не то что не просили на выход, но даже аренду не повышали. И разрешили нам с Римкой обоим парковать свои машины за забором, в ограниченном пространстве служебного двора.

Теперь ехать от офиса к Ходасевичу на Сельскохозяйственную стало гораздо проще: недалеко от нас построили скоростную хорду, по которой можно было быстро домчать до Ростокина – а там до Валерия Петровича рукой подать.

Я стремительно промчался по хорде. Москва отсюда выглядела удивительной, незнакомой. Совсем не тем городом, где я родился и прожил все свои сорок с изрядным хвостиком лет. Справа и слева от скоростной дороги поднимались новые многоэтажные жилые дома – словно поставленные на попа пятиэтажки.

Я съехал с хорды у бывшего Северянина и выехал на проспект Мира. Потом тормознул у дома в начале улицы Космонавтов (бросал там машину, когда скрывался от подозрения в убийстве провинциального деятеля Семибратова и бежал за помощью к полковнику в отставке)[26]. Но сейчас повод оказался гораздо более приятным: купить сладенькое.

В квартире эксполковника стало просторней: он ликвидировал стеллажи с огромным количеством видеокассет и дисков. Хозяин смотреть предпочитал боевики, детективы и триллеры, и если его не заботило какоето новое дело (за которые он, по просьбе многочисленных друзей и бывших коллег, время от времени брался), то норма у него была два фильма за вечер. Теперь на стене появился огромный смартТВ.

– Все меняется, мой дорогой, и мы шагаем в ногу со временем! – прогудел толстяк. – Полный метр отходит в сторонку, теперь все подсели на сериалы. Видел новый сезон «Настоящего детектива»? Там Джоди Фостер в роли престарелой полисменши на Аляске преступников ловит.

– Нет пока.

– О, это зря. В нем хоть и современная повесточка отыгрывается: феминизм, защита природы, нацменьшинства, но сериал атмосферный и сюжет напряженный.

На дубовом столе были раскиданы листочки с огромным количеством цифири.

– Шифровки? – усмешливо кивнул я.

– Обижаешь! Тотализатор. Тоже своего рода детектив. И с ненаписанным сценарием, в реальном времени. Никогда не знаешь, кто возьмет верх. Представляешь, наше любимое «Динамо» принесло мне в последнем туре колоссальный выигрыш в пятьсот рублей.

– Главное – не победа, а участие, как говорил Пьер де Кубертен.

– Вот именно. Ну пойдем, мой дорогой, накормлю тебя. Ничего, что на кухне? Горничную я, вот незадача, отпустил.

– Если вы думаете, что я привык вкушать обед в дубовой гостиной из рук лакея в перчатках, то сильно ошибаетесь.

После обеда, как всегда великолепного, Ходасевич предложил мне на дижестив рюмочку «егермайстера».

– Не могу, за рулем.

– А я выпью. С тех пор как бросил курить, единственная у меня осталась дурная привычка. Знаешь, кстати, как нацисты называли сей напиток?

– Откуда ж?

– Шнапс Геринга. А знаешь почему? Толстяк Геринг был, в том числе, главным лесничим рейхсвера. Отсюда «егерьмайстер», то есть главный охотник.

– Всето вы на свете знаете, Валерий Петрович, – подольстился я к нему.

– Ладно, Пашенька, рассказывай, с чем пожаловал.

– А если просто так?

– Никогда не поверю, что молодой и страшно занятой частный сыщик будет тратить полдня на обед со старым пнем вроде меня.

– Ну, вопервых, вы не старый, вовторых, не пень, а втретьих, действительно вкусно готовите.

– Хватитхватит, с комплиментами ощущение перебора. Слишком сладко, хочется селедочки.

– Хорошо, тогда в качестве остренького послушайте мою историю. Точнее, моего отца.

И я рассказал полковнику в отставке в кратких словах жизнеописание своего бати, сделав упор на его последнем путешествии, в нынешнем времени – на Черноморское побережье Кавказа.

Ходасевич налил себе еще рюмочку ледяного «егермайстера», посмаковал и выговорил:

– Такое впечатление, что он отправился чтото искать. Как думаешь?

– Есть такое, – кивнул я.

– Кстати, место действия мне другую историю напомнило. Суджук – это ведь недалеко от Южнороссийска?

– Так точно.

И он поведал мне об одном давнем деле, как его падчерица Татьяна Садовникова искала клад в тех южных краях[27]. Ту историю я слышал и от него, и от нее, только основательно забыл.

– Ты же знаешь, –  раздумчиво проговорил Валерий Петрович, –  что история всегда повторяется дважды. Но часто – в иной форме.

– А если тогда это был авантюрный роман, то сейчас что? Трагедия?

– Не дай бог.

– Вы считаете, происходит чтото серьезное?

– Я считаю, Пашенька, что просто так, ни с того ни с сего, люди у нас без вести не пропадают.

После визита к Ходасевичу я подумал, что мне, видимо, придется выезжать на юг: туда, откуда в последний раз приходили от папани моего сигналы. Но для начала я хотел дождаться данных пробива его телефонов и номеров машины.

А когда они на следующее утро пришли – я как раз был в офисе, – уложил в сумку свой ноутбук. Достал из сейфа макаров, переделанный под газовые патроны, сунул во внутренний карман. Вышел из своего кабинетика и деловито бросил Римке:

– Остаешься за старшую. Мне надо отъехать.

– Куда? Надолго?

Игнорируя первый вопрос, о направлении, я сказал:

– На дватри дня. А может, на четырепять. Или, в крайнем случае, на шестьвосемь.

– Куда это ты собрался? – сварливым тоном заслуженной жены вопросила моя помощница и компаньонка.

– Некогда объяснять. – Я двинулся к выходу.

– Нет уж, давай рассказывай.

Римка вскочила, схватила сумочку, замкнула ключом наш офис и побежала параллельным со мной курсом.

– Это связано с твоим отцом?

– С чего ты взяла?

– Разве трудно догадаться!

Мы бок о бок шли длинными коридорами старого офиса советских времен. Под ногами поскрипывал древний паркет.

– Да ты, Римма Анатольевна, мастер дедукции.

– Но ты ведь сам говорил: может, он загулял с какойнибудь пятидесятилетней вдовой?

– Теперь както перестало быть похоже.

– А что случилось?

– В последний раз оба его телефона, и тот, что с нашей симкой, и тот, который штатовский, вышли в сеть двое суток назад с окраины города Суджука. И все.

– Так надо определить его по айэмиай.

Римка умненькая девочка была и знала: даже если из мобильника вынуть симку и батарейку, его можно обнаружить по IMEI, то есть International Mobile Equipment Identity, международному мобильному идентификатору, который «сотами» тоже ловится.

– Заказал, – кивнул я. – только данные придут не раньше чем через сутки. И попросил узнать, какие номера там рядом с ним были в момент, когда вдруг из его телефонов какимто чудом симки повылетали и батарейки. И это тоже только завтра будет.

Тем временем мы дошли до внутреннего двора проектной конторы, где в окружении уборочной техники и директорского «мерса» нам разрешили парковать наши тачки.

Я продолжил:

– Поэтому не буду ждать, а прямо сейчас туда поеду.

– Суджук – это полторы тысяч километров.

– Знаю.

– Я поеду с тобой. Все равно никаких особых дел в офисе нет. А новые клиенты смогут достать нас и по мобильнику.

– Перестань, не надо. Это мое личное.

– Ничего, глядишь, помогу тебе.

– Я прямо отсюда хочу стартануть, домой заезжать не буду, не хочу ни минуты терять.

– Ничего страшного, – сказала верная моя подруга и компаньонка, без спроса усаживаясь на пассажирское сиденье моего лимузина.

– Как же ты без своей любимой электрической зубной щетки?

– Ничего, купим по дороге обычную.

Я впрыгнул в «бэху», и мы помчались.

– По крайней мере, нет ощущения, – задумчиво проговорила Римка, – что нас преследует половина бандитского Петербурга[28].

– Погоди ты! – осадил я ее. – Сглазишь!

– Куда мы прокладываем маршрут, мой капитан?

– Давай к центру города Суджука.

Римка поколдовала над навигатором. Доложила:

– Тысяча пятьсот двадцать километров. Семнадцать часов с копейками.

– Прибавим еще пару часов на оправитьсякофе выпитьзубные щетки купить, и получится, что будем там завтра утром на рассвете.

Всетаки полезно иногда бывает офис иметь на самой окраине Москвы: не прошло и получаса, как мы вырулили на платную трассу М4.

Совместное путешествие, столь неожиданно случившееся, бодрило, молодило, отправляло в прошлое – когда мы с Римкой, к примеру, только сойдясь, устроили себе чтото вроде свадебного путешествия: из Швейцарии через всю Францию на Лазурный Берег.

Много с тех пор воды утекло, много дел оказалось расследовано, и с Римкой мы давно уж не вместе. Но какаято есть меж нами, наверное, мистическая, кармическая связь, когда и вместе тесно, и врозь скучно.

Вот и спутница моя, видимо, чувствовала воодушевление. Промурлыкала:

– Как удивительно и странно. Мы опять с тобой, Пашенька, странствуем вместе. Как в былые времена.

– Мы с тобой в последнее время если сходимся, то по сильной нужде, – усмехнулся я.

– Ты меня в прошлый раз замечательно выручил. Вот и я надеюсь тем же тебе отплатить. Надеюсь, что пригожусь.

Я достал из кармана и протянул ей телефон:

– Посмотри почту. Нет ли новостей. Пароль мой ты знаешь. Я его так и не менял.

– Не боишься, что получится, как в прошлый раз? – лукаво посмотрела искоса девушка.

В былые времена мы с ней расстались и разбежались как раз после грандиозного скандала, когда она заглянула в мою почту и увидела там чрезвычайно нескромную переписку с одной особой.

Но теперь мы давно не вместе, и мне самому довелось почитать ее мессенджер, где она игры с прошлым любовником, дуболомом Паном, описывала…

Да! Может быть, и хотелось бы мне заморозить наши отношения на чисто деловом сотрудничестве, но чтото все равно било, трепетало, горело в глубине души. И у нее, наверное, тоже теплился огонек – иначе вряд ли б она столь безоглядно бросилась помогать мне в личном деле.

– Читай мои письма, Римма Анатольевна, безо всякой боязни. Все равно у меня сейчас никого нет.

– Ах, позволь тебе, Пашенька, не поверить. А та актрисулька? Катя Маврина, кажется?[29] Или Мымрина?

– Ой, что ты! Это давно все в прошлом.

– А мой Минька погиб. И Пан усвистал с концами.

– Ты будешь горевать по своим любовникам или посмотришьтаки, не появилось ли новой информации?

– Нет ничего. Ни в почте, ни в мессенджерах.

Я придавил акселератор. Навигатор исправно извещал меня о камерах по трассе, поэтому, когда был вне их досягаемости, нестись со скоростью двести километров в час я считал незазорным.

Тремя днями ранее

Синичкин старший

Слежку он заметил не сразу. Да и была ли она раньше? Когда к нему пристроился тот серый «Лендкрузер» с двумя седоками на борту? Когда он выезжал из адлерского аэропорта на трассу, его точно не было. И когда объезжал Сочи, тоже. Он на него обратил внимание позже, в районе Лазаревского, наверное.

Кто бы это мог быть? Неужели те давние счеты, о которых говорила Белка, оказались не закрыты не только с ее стороны – но и с другой тоже? Неужели ктото сидел здесь, затаился и ждал – все эти сорок с лишним лет?

Да ну, слишком невероятно.

Может быть, бывшие коллеги? Решили последитьпроверить эмигранта: куда это он вдруг направился?

Или, может, бандюки? Налички валютной у него имелось изрядно, но ведь нигде он ее не светил: ни в Иркутске, ни во Владике, ни в аэропортах. Разве что ктото забрался к нему в номер (как тогда во Владивостоке эти дебилы в его квартиру на улице Электрозаводской), распотрошил чемодан, приметил валюту… Но тоже бред. Зачем тогда так сложно? Нашли деньги архаровцы, ну и забрали б, не следить же через всю страну.

Отрываться он не пытался. Зачем? Хотят вести – пусть себе. Скинешь один хвост – приставят второй.

Дорога шла большей частью однополосная, через курортные поселки. Здесь не разбегаешься.

Остановился на заправке, не спеша, с чувством выпил кофе. Вернулся на приморскую трассу Е97 – опять все тот «Лендкрузер». Значит, следят не профессионалы? Никакая не спецслужба?

Захотелось удрать от них – из чистого удальства. Хотя б показать, что есть еще порох в пороховницах. Но зачем? Какой смысл? Какими б они непрофессионалами ни были – доступ к камерам видеонаблюдения у них, вероятно, имеется. А как еще они на него вышли? Значит, все равно на хвост сядут.

Вот когда он приблизится к цели – тогда реально придется отрываться. Но тогда он и решит как.

Спустя три дня

Павел

На скорости под двести «бэха» жрала топливо как добрый конь.

На объезде Ельца мы заправились, взяли с собой по двойному кофе. Римка настояла купить бутерброды:

– А то я тебя знаю. Как чемто увлечешься, поесть забываешь, а потом на людей бросаешься.

Она же убедила, что сменит меня за рулем:

– Поработай пока над документами, подумай, что мы дальше будем делать, по прибытии.

– Что делать, что делать! – проворчал я. – Купаться в море пойдем.

– Купаться еще явно рано, даже моржу вроде тебя.

Римка водила очень достойно, в чемто даже лучше меня. Только чрезмерно азартно – от этого авто, которыми она управляла, сразу становились заметными на дороге. Обгоны справа, резкие броски из ряда в ряд, помигивания фарами тем, кто замешкался у нее на пути, – все это выделяло лимузины, коими она рулила, из среднестатистического ряда. А сыщик не должен обращать на себя внимание – сколько раз я ей об этом говорил!

Сказал и сейчас. Девушка легкомысленно отмахнулась:

– Ой, ты, Пал Семеныч, известный параноик. Мы ведь в данную минуту ни за кем не следим. И ни от кого не убегаем.

Хоть и обидно было слышать про параноика, дискуссию я продолжать не стал. Мысленно махнул рукой. Горбатого, как известно, могила исправит.

В районе Павловска мы долили еще бензина. Наступила ночь, но с каждой новой остановкой становилось все теплее: чувствовалось приближение юга.

Я посмотрел почту, мессенджеры: ничего нового. Сменил Римму за рулем.

– А что мне делать? – чуть капризно проговорила она.

– Спи, отдыхай.

– Я хочу помочь расследованию.

– А мы разве чтото расследуем?

– Мы ищем твоего отца.

Тут мне пришла в голову мысль: в самом деле ничего особенно стремного в записках папани не приводилось – разве только о том, что мать моя была ему неверна. Однако, вопервых, дело давнее, а вовторых, СССР был весь замешан на промискуитете: шпилились тогда все со всеми подряд. Ничего страшного, пусть читает.

И я предложил ей познакомиться с «мемуаром» отца не в кратком моем пересказе, а в подлиннике.

– О, давай. Вдруг мелькнет на свежую голову какойнибудь хвостик, что с ним теперь.

И я снова, во второй раз за сегодня, отдал ей свой телефон.

Она прочитала папанины заметки за пару часов – мы как раз приближались к Ростову.

– Классный у тебя батя, – сказала Римма с оттенком зависти.

– Да уж. Только прожил я от него почти всю жизнь за десять тысяч километров. Хорошо, если раз в три года открыточку получал.

– Зато ты стал самостоятельным и уверенным в себе мужиком.

– Ну да, ну да: лучшее воспитание – это отсутствие воспитания.

– Ты знаешь, что я подумала: наверное, большую часть этого своего «мемуара» отец в Америке писал, так? Но коечто и здесь, в России, добавил? Совсем недавно. Например, про эту девушку, точнее, бабушку, – Дину из Владивостока?

– Получается, так.

– И из текста видно: у них чтото серьезное сейчас во Владике вытанцовывалось. Так, может, он ей рассказал чтото важное? Или позвонил, к примеру, как на юг приехал? Чтото сообщил?

– О, точняк! Давай, найди ее. И набери!

– У нас сейчас девять вечера – во Владивостоке, значит, четыре утра.

– Ну окей. Позвоним чуть позже. Ты пока найди ее: папаня там в тексте точные указания дал: имяфамилия, место рождения, образование, возраст.

– А еще живет она на улице Тигровой в пентхаусе в небоскребе.

– Вот именно. И, видимо, до сих пор секси, хотя в поисках это тебе вряд ли поможет.

– Задам в «Одноклассниках» поиск по фотке: «сексуальная бабушка» – прыснула она.

По новому мосту в пригороде мы пересекли Дон. Справа плыли огни Ростова.

– Скучаешь, небось, по своей родине? – спросил я Римку. – Хочется заехать?

– Давай на обратном пути. Мы ведь сейчас спешим.

На очередной заправке мы снова поменялись. Моя помощница села за руль. Мне пришло в голову, что никому я, ни среди женщин, ни среди мужчин, не доверял своего «коня» (автомобиль) и телефон, кроме Римки. Притом делал это с чистым сердцем и был в ней уверен.

Тяжелая южная ночь опускалась на трассу М4. Наступали новые сутки.

Моя помощница и компаньон сорвалась с места. Я на полную откинул назад пассажирское сиденье, загородил лицо от встречных фар сгибом локтя и вздремнул минут тридцать.

Римка то тормозила, то ускорялась, чужие фары шарили по салону, я все это чувствовал сквозь сон. Наконец упал в тяжелую черную шахту и моментально (как мне показалось) проснулся.

– А ты стал храпеть, – меланхолически проговорила Римка, обгоняя очередную фуру.

– А ты не подслушивай.

В этот момент блямкнул колокольчик почты: на левый адрес мне пришло новое сообщение. Наконецто! Неизвестный контрагент из Даркнета (изрядно получавший от меня наличку в биткоинах) сообщал данные о телефонах отца.

Я стал читать вслух: Римка своей вовлеченностью в дело явно заслужила того, чтобы немедленно делиться с ней новостями.

– В тот момент, когда в обоих телефонах отца вытащили симки и батарейки, рядом с ним в сети присутствовало еще четыре аппарата. И вот какие. Один на имя Анатолия Олсуфьева, второй зарегистрирован на Михаила Инжеватова. И еще два: на Анушервон Саидзода и на Ифандиёр Курбани.

– Левые телефоны для всяких левых разговоров, – кивнула Римма.

– Совершенно центрально замечено! И это подтверждается тем, что эти четыре номера, два как бы основных и два левых, следовали за номерами папани, начиная с поселка Лазаревское – это если ехать по направлению от Сочи к Суджуку. Потом, в какойто момент, эти четыре номера от отца отделились в районе Михайловского.

– Потеряли его, – предположила моя спутница.

– Или нарочно решили на какоето время оторваться. А потом они все вместе снова встретились. Все эти четыре телефона плюс два папаниных оказались под Суджуком, километрах в десяти от центра города. И тогда произошло вот что: в какойто момент, примерно через десять минут, как аппараты «объединились», из отцовских мобильников вытащили батарейки и симкарты.

– Нехороший знак, – помотала головой девушка.

– Да, моя дорогая, – вздохнул я, – не могу не согласиться… А еще через две минуты некто Саидзода из той группы телефонов позвонил по номеру такомуто, в тот момент находившемуся в Краснодаре. Кому принадлежит этот номер – неизвестно пока, я попрошу установить. А еще через минуту симки и батарейки вытащили из номеров, принадлежавших гражданам Инжеватову и Олсуфьеву.

– Так, остается по айэмиай трубок определить, куда стали передвигаться лишенные симок и батареек аппараты твоего отца и гражданина Инжеватова.

– Нашли, – кивнул я. – Но, к сожалению, картина безрадостная. Спустя двадцать пять минут сигнал от всех четырех мобил, в том числе двух, принадлежащих отцу, пропал с концами. В пятнадцати километрах от места соприкосновения, на самом берегу, в районе Синей бухты.

– Выбросили в море? – предположила Римка.

– Похоже на то.

Я стал прикидывать в уме варианты, как там у них дело было.

Как могло быть.

Во всяком случае, я бы, наверное, вел себя именно так.

Тремя днями ранее

Синичкин старший

Слежка, тем более непрофессиональная, ему быстро надоела. Сколько можно за ним тащиться! И главное: зачем?

Движение по трассе было рваным. Иногда летели под сто километров, но чаще тащились: впереди то автобус, то трактор, то чайник в рассуждении припарковаться.

Когда не мчались, Синичкинстарший посмотрел по карте в телефоне, где он находится, что предстоит проезжать. Наметил план действий. Все, как учили: план А, план Б и какие возможны варианты.

Проехали Ольгинку, Новомихайловский перевал. «Зверев» тащился, как паинька, от преследователей не отрываясь и их из вида не теряя. После Новомихайловского и речки со смешным названием Нечепсухо дорога устремилась к морю.

Убаюканные его ездой, надзиратели следили вполглаза. И тут в месте, не предназначенном для обгона, бывший опер выбросил свой «Дастер» через сплошную на встречную, придавил гашетку в пол, обошел три болтавшихся перед ним машины и перед фурой, которая с гневным ревом надвигалась на него по противоположной полосе, юркнул назад в свой ряд. И погнал, погнал изо всех сил. Раз нарушил правила обгона, наплевать и на скоростной режим. В зеркало заднего вида он наблюдал, как беспомощно тыркаются далеко позади его преследователи – но они никак не могли прибавить: навстречу шел сплошной поток.

На очень хорошей скорости, презрев знак «Населенный пункт», Синичкин ворвался в Лермонтово. Посмотрев предварительно карту, он знал возможные повороты. Ушел направо, на улицу Набережную. Стал резко подниматься в гору – мимо многочисленных, закрытых по случаю несезона ларьков и лотков. Он знал, чувствовал, что наблюдатели не увидели его маневр. Пронеслись по трассе дальше.

«Зверев» поднялся на тричетыре квартала. Припарковался, запер машину. Насвистывая, пошел вниз к трассе. Адреналин, выброшенный в кровь в результате погони – как и тот, что кипел в сосудах после свидания с Диной, – горячил воображение, молодил.

И снова казалось, что ему не семьдесят с гаком, а прежние тридцать с копейками. Вспомнилось, как в восемьдесят первом, в преддверии бегства, он, не говоря никому, даже Белке, взял машину и поехал по этой же трассе в обратном направлении – к Батуми.

Разрабатывал запасной план, готовил окно на границе.

Тогда он рисковал гораздо больше, чем сейчас.

На автобусной станции поселка Лермонтово подошел к извозчикамлевакам.

Обратился к первому:

– Хочешь хорошо заработать?

– Кто ж не хочет!

– Отойдем.

Объяснил план: на время они поменяются тачками. Он отдает водиле свой «Дастер» – новенький, пробег меньше тридцати тысяч. Взамен берет машину мужика: «На тричетыре дня, максимум на неделю. Все документы в порядке. Машина застрахована от всех рисков: ОСАГО, КАСКО. И я тебе по десять штук в день заплачу. И сразу аванс дам, безвозвратный: полтинник».

– Семьдесят пять, и по рукам, – заторговался ушлый шофер.

– Грабеж, конечно, но я согласен.

– А тебето что на «Дастере» не ездится?

– Знают эту тачилу нехорошие люди. Не хочу, чтоб мне помешали.

– Ладно. Где твой «француз»?

– Поехали покажу.

Они сели в старый трясущийся «Ниссан Кашкай» и поднялись в гору, где Синичкин оставил прокатный лимузин.

Водила придирчиво осмотрел его со всех сторон. Полистал прокатные документы. Пробормотал:

– Надеюсь, ты не въехал в какойнибудь «мерс» полчаса назад.

– Все равно ж я буду виноват. По документам я временный владелец.

«Зверев» отсчитал шоферу семьдесят пять тысяч, записал номер мобильника, перегрузил из багажника чемодан.

Спустя пару часов дороги он въезжал в Суджук.

На строительном рынке купил лазерный дальномер, две лопаты, совковую и штыковую, лом и секатор. Кинул в багажник.

* * *

Он не стал ни устраиваться на ночлег, ни отдыхать.

Вечерело.

В месте на окраине города, намеченном заранее по карте, оставил машину.

Переоделся в рабочий комбинезон, который предусмотрительно захватил с собой из Москвы. Сунул в карман перчатки. Прихватил инструмент.

С помощью дальномера отсчитал нужное расстояние.

Обочины дороги все сплошь поросли колючим кустарником и держидеревом. Хорошо, что комбез был из чертовой кожи, вдобавок он захватил очки.

Кажется, вот оно, искомое место. Во всяком случае, дальномер показывает так.

Секатором он стал вырезать среди колючек себе площадку.

От трассы доносился шум машин – но не ровный, постоянный, как это бывает в сезон, а рваный: то одна прошелестит, то вторая, то третья.

Вот, площадка готова. Он еще раз промерил место, где копать. Вонзил в землю посредине лом. Грунт оказался тяжелым, полным многочисленных каменюк.

Мелькнуло: зачем он это делает? В память о ней? Или потому, что по характеру авантюрист? А может, что жаждет справедливости – пусть с опозданием на сорок с лишним лет?

Неважно. Раз он здесь – надо копать.

Надо пройти этот путь до конца.

* * *

Через два часа он докопал примерно на полметра вглубь.

Грунт и впрямь оказался тяжелым.

Кто, интересно, помогал ей тогда? Вряд ли она бы справилась с этим сама.

Он сел на груду земли передохнуть. Захотелось покурить – давнымдавно бросил, но физические усилия (или переживания) до сих пор рождали тягу.

Он услышал, как на трассе тормозит машина. Это ничего не значило: может, ктото решил сфоткаться на фоне памятного знака в честь городакурорта.

Но потом до него донеслось, как сквозь колючий кустарник приближаются двое. Негромко переговариваются.

Он встал, взял штыковую лопату и перехватил ее поудобнее.

Вскоре на площадку, очищенную им от зарослей держидерева, вышли двое. Он сразу узнал их – хотя видел только в зеркало заднего вида, пока они тащились за ним от Лазаревского до Лермонтова. Один – немолодой, весь седой и со шрамом на щеке. Второй лет тридцати пяти, накачанный бугай, стриженный бобриком.

Похоже, он их недооценил. Или переоценил себя. Они узнали его телефоны и запеленговали их. И вот здрасьте.

Когда они его увидели, оба вытащили пистолеты. Ничего особенного, стандартные ПМ. Возможно, переделанные под газ, но, скорее всего, боевые.

– Ах, вот ты где, – почти весело сказал первый, главный, седой. И добавил: – Теперь понятно, где надо копать. Ладно, продолжайте, мистер Зверев. Теперь вы будете работать под нашим контролем.

– А не пошли бы вы оба, – начал Синичкин и подробно пояснил, куда именно им следует отправиться. Он понял, что в любом случае боестолкновения не избежать, и чем скорее оно начнется, тем лучше: пока эти двое не особенно ожидают с его стороны нападения.

И он наотмашь ударил второго – молодого, бугаистого – лопатой в голову. Молодому прилетело потому, что хотя он в паре и ведомый, зато явно физически более сильный. Синичкин не думал, что седой в ответ немедленно выстрелит. Рассчитывал, что успеет и его достать лопатой.

Но тот выстрелил.

Павел

Не доезжая Краснодара, мы с Римкой снова поменялись. Я сел за руль.

– Говорят, здесь, в Краснодарском крае, самые зверские в стране гаишники. Будем надеяться, что ночью они все спят от трудов праведных.

На улице было совсем тепло, чувствовалось, что весна вошла в свои права и скоро лето.

– Вздремни, Римма Анатольевна, – посоветовал я напарнице.

– Я не такое старичье, как ты, и мне ночку не поспать – как нечего делать. Лучше работой займусь. Тебе не кажется, будто мы коечто упустили?

– Например?

Я вырулил со стоянки и погнал свою «бэху» по пустой и темной дороге.

– Например, где мы будем в Суджуке жить? Не пора ли мне зайти на соответствующий сайт и заказать нам в городке квартиру?

– Не хочу официальным путем.

– А на тебя, что, здесь, как и в Питере, работают левые арендодатели? Как ты помнишь, в северной столице эти твои тетеньки нас не сильно от бандитов прикрыли.

– Тетенек у меня никаких нет, но я хочу пойти другим путем.

– Ну как скажешь. А Диане во Владивосток звоним?

– Ах, Римма Анатольевна. Ну кто в нынешние времена на звонки с незнакомых номеров отвечает? Давай ты ее установишь, а потом напишешь от моего имени.

Мы проехали водохранилище с гордым старинным и восстановленным лозунгом: ИДЕТ ВОДА КУБАНЬРЕКИ, КУДА ВЕЛЯТ БОЛЬШЕВИКИ.

Спустя полчаса моя спутница сказала:

– Нашла я эту Скобцову. Оказалось, Диана даже Альбертовна. В городе Арсеньев Приморского края, видать, любили красивые имена: Диана, Альберт. Что за галантерейщина!

– Не надо так громко ревновать.

– К чему?

– К чужой любви.

– Да уж. Две случки за сорок лет, вот и вся любовь.

– Тебе продиктовать текст письма? Или сама напишешь?

– Да какнибудь справлюсь.

Через пять минут она зачитала:

– «Глубокоуважаемая Диана Альбертовна! Меня зовут Павел, – фамилию я не стала приводить, чтоб не путать человека, отец твой, вроде бы, Зверевым числится, а не Синичкиным, – и я являюсь сыном человека, с которым вы недавно встречались, – Петра Зверева».

– Все хорошо, только мне не нравится «я являюсь». Так и видится: ночь, темнота, и я такой материализуюсь перед дамочкой в ее пентхаусе на улице Тигровой.

– Ладно, заменим на грубое: «Я сын Петра Зверева, с которым, как я знаю, вы встречались». А далее – так: «Мы не можем найти нашего отца. Он, как мы знаем, улетел из Владивостока в Сочи. Прибыл туда утром двадцать шестого марта. И с тех пор он на связь не выходит. Мобильник у него молчит и находится вне зоны досягаемости. Может быть, он вам чтото рассказывал? О том, что собирался делать на юге? Куда поехать? С кем повстречаться? Может, вы с ним планировали увидеться? Где и когда? Мы очень волнуемся, поэтому нам важна любая мелочь».

Я гнал по последнему степному участку на нашем маршруте. Впереди были горы.

– Прекрасно, – бросил я Римме. – Коротко и ясно. Отправляй.

– Лучше, если ты пошлешь со своего аккаунта. Ты ведь сын.

– Да, давай. Войди в мой. Пароль, напомню, я не менял.

– О, Синичкин! А вдруг я опять там увижу сюсюсю, пусюсю с армадой полуголых шлюх?

– И это говорит мне высоконравственная, целомудреннейшая девушка, которая со своим Паном обсуждала баклажаны и афродизьяки!

– А вот не надо без спросу чужую переписку читать!

– Ладно, хватит болтологии, шли уже!

Во Владике время шло к одиннадцати утра, и тетенька явно не спала. Ответила она через три минуты: «Какой кошмар! Нет, мне Петя ничего не рассказывал. Ничего про его планы не знаю. Скажите, может, я чемто могу помочь? Может, надо обратиться в полицию? Или к частному детективу? Я могу оплатить его услуги».

– Частный детектив уже здесь, – проворчал я сквозь зубы. – Успокой дамочку. Скажи, что мы будем ее информировать о ходе поисков.

В Краснодарском крае надо водить строго по правилам – это я помнил по своим поездкам к любимой двоюродной бабушке Маргарите Борисовне[30]. И, несмотря на ночь, строго слушался ограничений скорости и особливо сплошных линий. В постоянном напряжении: не нарушить бы чего – ехать было томительно, и я попросил свою помощницу:

– Найди, пожалуйста, в Суджуке православный храм. Самый близкий к Средней улице, где папаня некогда жил. И проложи туда маршрут.

– Не узнаю тебя, Синичкин. Ты воцерковился? Свои многочисленные грехи с деффками хочешь замолить? Или молебен заказать за здравие своего отца?

Я не стал посвящать спутницу в свои планы. Получится – сама увидит, а если нет – и суда нет.

– И посмотри, пожалуйста, – так, на будущее, – фото и панорамы тех мест, откуда последние сигналы отцовского телефона пришли.

В районе Джубги дорога раздвоилась: налево трасса уходила на Сочи, направо – на Суджук и Южнороссийск. Пахнуло морем.

– Храм называется Вознесенский, маршрут проложила.

– Вот и умничка.

Небо на востоке над горами стало быстро синеть, а потом сереть. Дорога шла на запад мимо невысоких гор, густо поросших лесом. Птицы вокруг запели с такой силой, что было слышно в машине с плотно закрытыми окнами.

Никогда не думал, что так получится, но первым делом в Суджуке мы подрулили к поюжному белому храму.

– Посиди в машине, – сказал я помощнице. – Я быстро.

С колокольни послышался грустный великопостный звон, созывающий к утрене.

У свечного ящика я описал объект, который разыскиваю.

– Конечно, знаю ее, – ответила мне бойкая старушка, – пойдемте, провожу. Только она действительно совсем не слышит, вы ей в блокнотикето пишите.

Она подвела меня к немолодой даме, которая молилась у иконы Матроны Московской.

– Извините, что отвлекаю, – сказал я, четко артикулируя. – Но это для меня очень важно.

Женщина уставилась на меня с любопытством. Несмотря на возраст – явно за шестьдесят, – лицо у нее было молодое, гладкоегладкое, и яркосиние свежие, юные глаза.

– Сорок с лишним лет назад, летом восемьдесят первого года, у вас снимал жилье мой отец Петр Зверев. Он на меня чемто похожий, но очень красивый. Вот как он выглядел тогда. – Я показал отцову чернобелую фотку в своем телефоне, а потом одну из последних, цветную. – Помните его?

Она вдруг просияла улыбкой и радостно закивала, мелкомелко.

– Скажите, он вам тогда, сорок лет назад, ничего не оставлял? Ведь уехал в тот раз отсюда неожиданно.

Женщина развела руками и отрицательно замотала головой.

– Он совсем недавно снова приезжал в Суджук. Вы его видели?

Снова отрицательные жесты.

– Ничего про него не знаете, не слышали?

Опять явное «нет».

– Он недавно пропал – видимо, здесь, в Суджуке. При этом с нами, с родными, на связь не выходит! Мы его ищем.

Женщина чтото страстно промычала, но я очень хорошо понял ее. Она хотела произнести: «Молитесь!»

Я согласно поднял руки и продолжил:

– А скажите, вы сейчас свой домик не сдаете?

Она улыбнулась и закивала утвердительно.

– Как хорошо! А нам сдадите? Я с девушкойколлегой. Нам две отдельные комнаты нужны. И две кровати.

Она кивнула.

– Мы тогда к дому подойдем! Попозже! После службы. В десятьодиннадцать. Напишите адрес, пожалуйста.

Я протянул ей блокнот, и она ясным почерком отличницы вывела адрес: Суджук, улица Средняя, дом такойто.

С амвона донесся возглас священника: «Миром Господу помолимся!» – и я оставил женщину в покое.

Вернулся к ящику, купил самую толстую свечу. Нашел глазами Николая Угодника, подошел к иконе. Возжег свечку и коротко попросил всемогущего святого, чтобы отец нашелся живойздоровый.

* * *

– Давай проедем на местный рынок, закупимся шмотьем необходимым. И пресловутую зубную щетку тебе приобретем.

Римка дремала на пассажирском сиденье. Солнце встало изза гор и начало припекать. В машине становилось душно.

– Сначала позавтракаем, – потянулась она.

Рынок, мы глянули по карте, оказался в трех кварталах.

Я предложил пройтись: «Чем ближе к базару – тем хуже с парковкой».

В южном городе на деревьях распускались зеленые листы. Цвели тюльпаны. Запах весны дурманил голову.

Несмотря на близость рынка, на улице было совсем немного людей. Курортный городок набирался сил перед летним нашествием туристов.

У входа на базар мы съели по три жареных пирожка, запили квасом и кофе.

Нашли промтоварную часть торжища – ряды контейнеров с развешанными одеяниями и ценниками на картонках. Разделились, договорившись встретиться через час. Римка протянула тоном капризной блондинки:

– Думала ли я, что снова буду покупать одежду на рынке!

Мне было в целом все равно, где одеваться. Я затоварился крепкими кроссовками, пятью парами носков, джинсами «ноунейм» и парой столь же не известных никому рубах. Дополнил наряд бейсболкой и тремя футболками. Не забыл туалетные принадлежности: одноразовые станки и крем для бритья, шампунь и гель, зубную пасту и стиральный порошок.

Моя спутница опоздала на двадцать минут и явилась с тремя огромными полиэтиленовыми пакетами.

– Представляешь, взяла очень миленькую кожаную куртяшку, – прощебетала она, – и довольно симпатичные легинсы.

Шопинг, я давно заметил, неизменно поднимает девушкам настроение – даже если он совершается на провинциальном рынке.

Мы снесли покупки в багажник и отправились по адресу, который мне оставила женщина в церкви.

Улица Средняя, о которой я составил представление по отцовским запискам, нынче вся оказалась уставлена крепкими двухэтажными домами, явно предназначенными для сдачи курортникам. Кирпичные заборы, дворы, крытые синим полиэстером.

Напротив искомого дома (где был во времена моего папеньки пустырь и моя ревнивая маман некогда его поджидала) теперь возвышалось столь же мощное жилище, не выделяющееся из ряда себе подобных. Лишь один домик, принадлежащий глухонемой, остался все тем же, что в начале восьмидесятых: белая мазанка, крытая шифером. Глиняные стенки строения коегде осыпались, обнажив дранку. Пара стекол на веранде оказались разбиты и заклеены скотчем. Сквозь бетонную дорожку прорастал лопух. И только древний орех шумел своими ветвями, затеняя жилище. Палисадник перед домом оказался тщательно обработан, там шли в рост разноцветные тюльпаны и отцветала целая полянка нарциссов.

Немая оказалась дома. Я напомнил ей, что хочу снять жилище. Она кивнула.

Комнаты, по сравнению с тем, как описывал отец, мало изменились. Только старый телевизор на ножках сменился плоским экраном на стене да пузатый ЗиЛ на кухне тоже отправился на свалку истории ради корейского охлаждающего новичка.

– Сколько вы хотите? – спросил я.

Она взяла у меня блокнот и вывела: «Сколько вам не жалко».

– А есть ли удобства? – громко вопросила Римка.

Немая указала в сторону огорода – там возвышались два скворечника. Поманила, продемонстрировала: бак над душем сменили на электрический водонагреватель.

«Пять тысяч в день», – написал я у женщины в блокноте.

Она отрицательно замотала головой и вывела: «Это очень много. Давайте три».

В конце концов, сошлись на четырех, и то был, наверное, первый случай в моей практике, когда продавец играл на понижение цены, а не наоборот.

– А где вы сами будете жить? – спросил я из вежливости и любопытства.

Она написала: «У родителей. У них квартира».

– А если нам неожиданно придется уехать?

Она вывела: «Закроете все. Ключи положите под половик».

Я отдал женщине деньги за неделю вперед, для ровного счета тридцать тысяч.

Она выдала мне связку ключей: от домика, от калитки, от сарая, где хранились дрова, и даже от летнего душа.

Мы с Римкой вошли в дом и стали устраиваться. Она выбрала комнатенку, которую всю занимала тахта и большая русская печь. Я в большой комнате возлег на никелированную кровать с шарами.

– В какомтаком эйрбиэнби ты нашел сие пристанище? –  съехидничала моя спутница.

– Зато не надо никому своих данных оставлять.

– Ну да, в семизвездных отелях именно так принято. Ладно, сойдет для сельской местности. Только душ принимать придется среди дня, а не утром или вечером, как я привыкла, – а то совсем задубеешь в этой деревянной будке.

Наше обживание жилья напомнило мне, как мы с ней налаживали совместный быт сто лет назад, в две тысячи десятом (кажется) году, вернувшись из ослепительного совместного путешествия по Европе.

Разница заключалась лишь в том, что теперь мы не были парой.

И не были друг в друга влюблены.

* * *

Я оставил Римку на месте: принять душ, отдохнутьпоспать.

А сам отправился в местную ментовку подать заявление об исчезновении отца.

На прощание моя помощница высказалась:

– Ведь твой папаня – американский гражданин?

– Да, а что?

– Так позвони в американское посольство, пусть штатники займутся его высвобождением. Пришлют в Суджукскую бухту авианосец.

– Хахаха, как смешно.

– Прости, шутка за триста. Вероятно, не прошла.

С момента, когда имелись болееменее известные данные об отце – свидетельства о его свидании во Владике с той самой Диной Альбертовной и использованный авиабилет Владивосток – Новосибирск – Сочи, – прошло больше трех суток. Заявление о розыске должны принять.

Я не стал, разумеется, ничего говорить о раскопанных мною данных о его машине, взятой напрокат в аэропорту Адлера, и о том, что запеленговал его телефоны на окраине Суджука. И о том, что симки и батарейки из них ктото вытащил, а сам мобильник (повидимому) вышвырнул в море. Скажешь о таком – вопросов не оберешься, откуда узнал, а по новым законам и уголовку против меня можно возбудить.

Заявление у меня приняли после страшной волокиты. Сто раз в разной форме выспрашивая, на каком основании я полагаю, что американский гражданин с русской фамилией вдруг оказался в этом богохранимом граде на берегу Черного моря. И почему, спрашивается, если я его сын, у меня фамилия Синичкин, а у него – Зверев? И даже согласно паспорту Zverev? Я понимал их: зачем им очередное разыскное дело? Новая забота и головная боль? Я сам был таким то короткое время, пока не сорвался из милиции в свободное плавание.

Когда я через три часа вернулся в домик, спутница моя безмятежно спала, надвинув на глаза маску для сна – и я сразу пожалел, что не додумался купить себе такую. Карнизы и шторы в домике были советского образца, и южное солнце нещадно простреливало ветхую ткань.

Я решил не будить Римку. В конце концов, отец – мой и путешествует она сугубо по своей воле, а не ради поисков.

Мне хватило, например, что она выполнила мою просьбу (которую я высказывал на подъезде к курортному городку) и продемонстрировала панорамы, снятые неподалеку от точки, где в последний раз «Зверев» выходил в сеть. Конкретно в том самом месте никто никаких фото для электронных карт не снимал. Имелись лишь близкие, на расстоянии метров стаста пятидесяти: трасса, идущая со стороны Сочи, поворот к городу и громадная бетонная стела с надписью: СУДЖУК.

Я уселся в «бэху» и через пятнадцать минут оказался там. Поставил свой лимузин на единственном имевшемся в округе стихийном месте для парковки.

Никаких брошенных авто здесь не наблюдалось, поэтому у меня сохранялась надежда: отец своими ногами дошел до машины и сам кудато уехал.

Я сориентировался по карте и пошел сквозь кустарник в сторону, где в последний раз отцовская мобила обменивалась сигналами с сотовыми вышками – а потом прекратила это делать по причине лишения симки и батарейки. Колючки немилосердно впивались мне в одежу, как бы желая, чтобы ветви задушили меня в своих объятиях и оставили здесь навеки. Коегде кусты оказались примяты – да сильно. Казалось бы, ничего удивительного, ведь три дня назад именно здесь, наверное, шел мой отец. Но вряд ли они бы настолько приклонились после того, как тут прошел одинединственный чел. По его следу шли еще двое.

Я сверялся с картой в телефоне и, судя по ней, приближался к искомой точке.

И вот набрел на площадку. Она явно выглядела рукотворной. Большое количество колючих веток, устилавших землю, оказались срезаны и свалены в сторонке, образуя изрядную кучу. А в центре площадки зияла яма. Она казалась выкопанной совсем недавно: стенки не успели осыпаться, и следов потоков, пролившихся после дождей, на них не наблюдалось.

Отверстие в земле оказалось круглым, диаметром метра полтора, а в глубину около метра. Куча выкопанной земли возвышалась на стороне, противоположной от сложенных веток.

Я спрыгнул в яму. Ничего там не было интересного. Только тяжелая серая почва, полная каменюк. Никаких следов.

Я выбрался, обошел углубление. И увидел: на земле почти впитавшаяся темная лужа. Я потрогал ее, понюхал. Хотелось бы ошибиться, но, кажется, то была кровь.

Я расширил круг осмотра. Чтото блеснуло. Я нагнулся и под слоем цепких ветвей и листьев увидел гильзу. Поднял ее. Похоже, для девятимиллиметрового патрона. Современная, не медная, а с фосфатнополимерным покрытием. Явно от макарова.

Я поискал еще. Других гильз не обнаружилось – ни поблизости, ни на всей площадке и около. То ли стрелявшие нашли их и забрали с собой, то ли был всего один выстрел.

Кто и что здесь искал? При чем тут отец? И кто в кого стрелял?

* * *

Возвращаясь, я внимательно смотрел на землю. Увидел на колючках и лианах несколько капель крови. А ближе к дороге – вырванный клок от одежды.

Все вокруг явно походило на место преступления. И по правилам я, конечно же, ничего не трогая, должен был немедленно позвонить в местную ментовку и ждать опергруппу.

Но полицейские, я нимало не сомневался, поднимут меня на смех. Разумеется: кому хочется работать! «А с чего вы взяли, что это кровь? И что это кровь человеческая? Может, краску разлили? Или шашлык жарили? Хотите, чтоб мы экспертизу проводили? А с какой стати?» Я потрачу уйму времени и сил, заставляя их выполнять свои обязанности.

Поэтому – нет. Мне все придется делать самому.

Я освободил кусок материи от колючки, оценил. Серозеленый материал, похожий на камуфляж. Вероятно, от штанов или куртки.

Я положил клочок в карман. Нечего искать на нем отпечатки пальцев, решил я. Вряд ли ктото трогает себя за бедра или предплечья.

Я вернулся на стихийное парковочное место у обочины дороги. Надо осмотреть его. Вероятно, именно тут парковал свое авто папаня. И те, кто шел по его следу, а потом стрелял и надругался над телефонами.

Но ничего значимого на площадке не оказалось.

Тогда я решил проехать туда, где последний раз сеть засекла айэмиай телефона отца, уже лишенного и батарейки, и симки.

Сверяясь с картой, я, сидя в своей «бэхе», проложил маршрут.

Дорога вела через весь город, вдоль бухты. Надо думать, летом здесь полно автомобилей и курортников, и местные тоже оживляются, продавая у своих домиков абрикосы или инжир, завлекая на постой. Теперь все было пусто, прозрачно, лениво.

Вскоре асфальт сменился проселком. Слева потянулся державного вида забор, который закончился воротами с надписью: «Санаторий “Синяя бухта”». Чуть дальше дорога обрывалась гравийной площадкой. Здесь находилось искомое место. Примерно тут в последний раз отмечен был айэмиай обоих телефонов моего отца.

Я вылез из авто. Летом, верно, на этой площадке толпятся машины. Теперь все ограничивалось старыми синими «Жигулями», неновым «Кашкаем» и какимто «китайцем».

Я помнил номер «Дастера», который отец арендовал в аэропорту в Адлере. Его тут явно не было.

Я подошел к краю площадки. Крутой обрыв. Чудный вид на море, пустынное в это время года. Под ногами, на расстоянии метров тридцати, волны бьются и плещутся о валуны.

Прекрасное место, чтобы выбросить в море чейто ставший обузой телефон.

И человека?

Человека – вряд ли. Скинешь туда, вниз, тело – и любой праздношатающийся, приехавший на площадку и подошедший к обрыву, увидит его в прибое на камнях.

Я развернулся, сел в машину и уехал.

* * *

Когда я вернулся в домик, моя спутница уже поднялась.

Она помыла голову, уложилась – значит, добыла здесь фен? – и подкрасила чудные зеленые глазюки.

– Пока некоторые граждане на базаре совершали покупки лишь для себя любимого, я добыла коечто, чтобы скрасить нашу жизнь и не умереть с голоду.

Римка широким жестом указала на кухнюверанду. Там на столе появилась банка растворимого кофе, порезанный кусок сыра, хлеб и колбаса.

– Присоединяйся к моему скромному обеду.

Пока мы перекусывали, я рассказал помощнице о результатах рекогносцировки.

– Сейчас все оставляет след в Cети, – рассудила девушка. – И во Всемирной паутине, и в анналах сотовых операторов. Помнишь, ты говорил: с того места в колючих кустах ктото комуто звонил.

После обеда мы взяли мой ноутбук – единственную вещь, не считая пистолета, которую я захватил с собой из Москвы, – и устроились на лавочке в саду.

Малиновым цвели деревья.

– Это персики, – кивнула Римка. – Мой отчим ими все пытается торговать.

Оглушительно пахли цветы. Птицы орали наперебой и носились в ветвях.

Я выписал в свой блокнот четыре телефонных номера: тех, кто был рядом с отцом – видимо, на той самой лужайке.

– Номер, который принадлежит гражданину Олсуфьеву, все время существует рядом, как шерочка с машерочкой, с номером, зарегистрированным на имя гражданина Саидзода. А номер Инжеватова – с мобилой Курбани.

– У них двоих, – кивнула Римма, – как и у нас с тобой, по два телефона в кармане. Один общегражданский, по которому женам и по работе звонят, а второй, на таджиков или узбеков зарегистрированный, – для всяких стремных дел.

– Отдаю должное твоей проницательности, Римма Анатольевна. Эти четыре номера появляются рядом с отцовским двадцать шестого марта близ Лазаревского. И потом они вместе, как бы вчетвером – а на самом деле два чувака с четырьмя телефонами, – едут от Лазаревского до Новомихайловского. Видимо, следят за отцом. Почемуто потом он от них отрывается. И эти номера возвращаются в Суджук. И вот они, все четыре, оказываются на той рукотворной лужайке. Там ктото вынимает батарейки и симки из сотовых отца. Двумя минутами позже батарейки и симки покидают телефоны гражданина Инжеватова и некоего Курбани. А еще через две минуты с телефона Саидзода идет звонок на номер такойто. Принадлежит та мобила опятьтаки таджикскому или узбекскому товарищу, звать его Шухрат Махкамов, и находится он в городе Краснодаре. Разговор продолжается одну минуту, а потом на тот же номер идет по Ватсапу сообщение, одноединственное. Вот только надо проверить: с кем в паре номер того Шухрата краснодарского Махкамова существует?

– Очень правильные, помоему, рассуждения, дорогой Паша. – Когда моя компаньонка в хорошем настроении, она и комплимент сказать может, и подольститься слов не пожалеет.

– Я запрошу, кто реально владеет номером этого краснодарского узбека… А теперь посмотрим, что было в тот день на полянке дальше. Два оставшихся номера возле вырытого отверстия в земле действуют, ловятся «сотой»: и гражданина Олсуфьева, и некоего Саидзода. Остальные молчат. Но есть их айэмиай. И два отцовских, и два, условно, принадлежащих Инжеватову. Проходят сорок четыре минуты тишины.

– Ничего не происходит, – комментирует Римка. – Все чегото ждут.

– А через сорок четыре минуты возле лужайки возникают еще три номера. Все они реальные, без дублирования со стороны таджикскоузбекских граждан. Один принадлежит гражданину Поекурову, второй – Нечипоренко, третий – Сардонову.

– Пришла подмога? – предположила моя компаньонка.

– Похоже на то. И после этого все номера, и все айэмиай оттуда, из колючек удаляются. Все пять действующих телефонов и четыре айэмиай.

– Четверо понесли кудато двоих, – кивнула Римка.

– Очень бы этого не хотелось, потому что, судя по всему, один из тех, кого несут, – это мой отец… И спустя пятнадцать минут вся эта куча аппаратов снова собирается и зависает на три минуты в другом месте, на обочине трассы.

– Тела грузят в багажники? – предположила моя помощница.

Я только вздохнул.

– Затем, – прокомментировал я данные, полученные мной из даркнета, – все телефоны удаляются оттуда в разные стороны со скоростью примерно шестьдесят километров в час. Итак, сигналы разделяются: один человек, Олсуфьев, (плюс сигнал от его второго аппарата) плюс гражданин Поекуров едут вместе с мобилами отца в Синюю бухту. Еще через двадцать пять минут пропадают данные отцовских айэмиай.

– Они выбросили их в море.

– Похоже на то. Телефоны Олсуфьева и Поекурова замирают там, в Синей бухте, на тридцать пять минут. Что они там делают? – спросил я себя и сам же ответил: – Вряд ли копают могилу. Место проходное, красивое, даже не в сезон туда приезжают люди. Затем аппараты Олсуфьева следуют по одному адресу в Суджук и замирают там.

– Прибыл домой, – прокомментировала Римка.

– А Поекуров едет дальше… В то же самое время двое других новоприбывших, Нечипоренко и Сардонов, везут аппараты, принадлежащие Инжеватову, в другую сторону. И останавливается по адресу: Суджукский проспект, дом сто семьдесят шесть. Именно там находится местная горбольница. После двухминутной стоянки во дворе больницы телефоны тех троих, что прибыли на помощь (и аппараты Инжеватова, которые мы можем отследить по айэмиай), удаляются оттуда со скоростью автомобиля…

– Оставили тело у госпиталя, а сами скрылись, – кивнула Римка.

– Потом еще одна короткая стоянка, на одну минуту, и к ним присоединяется телефон Поекурова.

– Похоже на то.

– Я гдето ошибся?

– Мне так не кажется, – вздохнула она. – А где же твой отец?

– Хороший вопрос.

– Да, ситуация мне не сильно нравится.

Тремя днями ранее

Кто б знал, что так все обернется. Кусты, дальняя обочина дороги. Слышны проносящиеся автомобили. Стемнело.

Два тела. Одно аккурат в вырытой яме. Второе рядом.

Звонить боссу, конечно, было стремно, но ничего больше не оставалось.

Олсуфьев набрал его левый номер, на который тот всегда отвечал, как бы ни был занят, зарегистрированный на имя какогото несчастного гастарбайтера.

– Мне нужна помощь, – обезличенно сказал он. Не надо в подробностях распространяться по телефону о всяких левых вещах.

Босс не стал спрашивать, что случилось.

Выговорил только:

– Что?

– Нужны трое бойцов. Физически крепкие. Я нахожусь в Суджуке, а куда точно следует прибыть – пришлю геометку.

– Принято. – Босс положил трубку.

Спустя почти час через заросли продрались трое.

Олсуфьев никого из них не знал, но раз пришли, значит, по приказанию босса и по его делу.

– Возьмите обоих. Этого в больницу, а этого в санаторий.

Он предварительно обыскал карманы американского гостя. Там, кроме паспорта, нашлись ключи от «Ниссана Кашкая».

Точно такую машину Олсуфьев приметил на импровизированной парковке неподалеку от стелы, где сам же парковался.

– Этого грузите в его же машину и разделимся.

Взялись за руки, за ноги. Инжеватов оказался тяжелый, да еще и сквозь колючки его нести.

Притащили на парковку. Хорошо, что совсем стемнело.

Погрузили обоих в багажники, разъехались.

* * *

– Я бы поискал эти два основных засвеченных имени, кто они такие.

Мы сидели с Риммой Анатольевной на лавочке со столиком под сенью персиковых деревьев. Понемногу темнело. Она переспросила:

– Ты имеешь в виду Олсуфьева и Инжеватова?

– О да. Наверное, они местные.

– Давай ты бери Олсуфьева в своем ноуте, а я в телефоне поищу Инжеватова.

Олсуфьев никаких соцсетей не вел. Фоток его в инете не имелось. Это, конечно, ничего не значило, но я давно приметил: подобная закрытость свойственна гражданам, занятым двумя родами деятельности, – правоохранителям и бандитам.

Но вот в Сети нашлась архивная заметка из местной газеты «Прибой»: давняя, из одна тысяча девятьсот лохматого девяностого года. Какието добрые люди оцифровали древние страницы и даже перевели коекакие заметки в вордовский формат.

В одной из них упоминался некий Анатолий Олсуфьев: «…Многие в киноклубе ведут также собственные проекты. Взять, к примеру, Толю Олсуфьева. Он пришел в клуб еще шестнадцатилетним мальчишкой в 1972 году. Помогал более старшим товарищам снимать и монтировать фильмы. После этого отслужил срочную, а затем закончил ТУ № 16 в городе Воронеже и получил специальность “киномеханик”. После обучения он возвратился в родной Суджук и был принят на работу в штат широкоформатного кинотеатра “Буревестник”. И вернулся в киноклуб уже не Толей, а Анатолием. Долгое время ему удается сочетать успешную работу со своим хобби. Например, в прошлом году Олсуфьев снял пятнадцатиминутную ленту “День дельфина”, которая с успехом демонстрировалась на Всесоюзном кинофестивале любительских кинофильмов. Теперь Анатолий охотно передает свои умения и навыки не только на своем рабочем месте, но и в киноклубе “Бригантина”, где он по праву является одним из старейших слушателей…»

Боже мой! Где они, те киноклубы! Где широкоформатные кинотеатры советских времен! Технические училища, в которых готовят киномехаников!

Да и тому упомянутому Олсуфьеву сейчас под семьдесят. Вряд ли он лазает по колючим кустам, преследуя моего отца. Может, сыночек его взял телефончик попользоваться? Дружбансосед? Или украли у него мобилу?

На всякий случай я написал запрос бывшему моему однокурснику и коллеге, а сейчас полковнику полиции Сане Перепелкину, спросил, попадал ли гражданин Олсуфьев в поле зрения родного МВД. А если да, пусть пришлет мне на него установочные данные.

Потом я зашел в один телеграмканал (название его не привожу, а то вам тоже захочется), в котором за небольшую мзду можно получить разнообразные сведения о ныне живущих россиянах.

Гражданин Олсуфьев Анатолий Иванович там нашелся, именно в Краснодарском крае. Прописан в кубанской столице по такомуто адресу.

Имеет в личной собственности автомобиль «Лендкрузер» с такимто госномером.

В прошлом году заплатил семь штрафов за превышение скорости.

Получает пенсию по возрасту в такомто размере. В то же время является хозяином и единоличным работником в индивидуальном предприятии своего имени.

Кредитов за ним не числится.

Видимо, имеет в собственности домик в городе Суджуке, потому что в течение года четырнадцать раз именно туда заказывал доставку пищи из ресторанов, фастфуда и продуктов из супермаркетов.

– А вот есть гражданин Инжеватов! – воскликнула Римка. – Совсем свеженький! – Она протянула мне телефон.

Там и впрямь инфа оказалась совершенно свежая. Она нашлась в телеграмканале с лихим названием «СУДим СУДжук» и датировалась двадцать седьмым марта. У канала, в логотипе которого элегантно переплетались два слова «СУД», имелось одиннадцать тысяч подписчиков – изрядно для городка с населением около тридцати. Новость гласила следующее:

«Вчера поздно ночью во дворе Суджукской горбольницы медработники обнаружили тело некоего Григория Инжеватова. В результате первичного осмотра врачи высказали предположение, что он скончался после черепномозговой травмы, нанесенной ему в результате удара тупым предметом. Травму погибший, по всей видимости, получил в другом месте, а затем был доставлен на территорию медучреждения.

Григорий Инжеватов, как нам стало известно, является уроженцем нашего города. В 2014 году он был осужден на двенадцать лет лишения свободы за участие в групповом разбойном нападении, которое повлекло за собой смертельный исход. Инжеватов отбывал наказание в колонии строгого режима, однако в 2022 году завербовался для участия в боевых действиях. Был ранен, находился на излечении. Впоследствии Инжеватова помиловали, и он в сентябре 2023 года вернулся в родной Суджук. Данных о том, чем занимался в городе все прошедшее с тех пор время, нам найти не удалось. Официально жены и детей у него не имеется. Родители скончались в 2016 и 2017 годах.

По факту смерти Инжеватова возбуждено уголовное дело, причины его гибели установит следствие».

– Этот более похож на участника боестолкновения, – заметила моя помощница, – нежели шестидесятислишнимлетний киномеханик.

– Похоже, ты права. Но в жизни бывают разные чудеса. Надо учесть к тому же, что гражданин Олсуфьев, скорее всего, пребывал в Суджуке в то же время, что и мой отец. И моя, гхм, мачеха Белла – в восемьдесят первом году.

– Одновременно с ним там пребывали десятки тысяч людей, – меланхолически заметила моя спутница, – а если считать курортников, то все сотни.

– Пожалуй, я пойду вздремну, –  сказал я, –  чтото меня накрывает. Тридцать шесть часов без сна многовато будет.

– Моя бабушка говорила: не ложись голодным, а не то цыган приснится.

– А у нас есть что поужинать?

– Имеются бомжпакеты, –  предложила Римка, подразумевая растворимую лапшу. –  Или могу сделать яичницу.

– Давай яишню.

После яичницы, да из трех яиц, да с колбасой, да посыпанной тертым сыром, глазки мои совсем стали закрываться. Я обнял Римку:

– Пойдем, расскажешь мне сказку на ночь.

– Ноно, руки прочь! – Она оттолкнула меня.

Пришлось одному забираться на перину с никелированными шарами.

Бессонная ночь в дороге сказалась. Через минуту я спал, не успев даже выключить свет.

* * *

Меня разбудил какойто знакомый звук. Даже два, раздавшихся почти одновременно. Я взглянул на часы. Ровно восемь.

Я чувствовал себя совершенно выспавшимся, бодрым и освеженным.

Звуки оказались сигналом пришедшей почты. Они донеслись почти синхронно из мобильника и ноутбука. Вчера я так хотел спать, что не сообразил отключить сигналы оповещения. Зато заботливая Римка подтащила оба аппарата к моему изголовью и поставила каждый на зарядку – чего я тоже не сообразил сделать.

Через минуту я будил мою спутницу на тахте. Она спала совсем голой – не потрудилась купить на Суджукском базаре пижамку или ночнушку. Правда, плотно оказалась укутана в стеганое одеяло, только ножка обнажилась по самое бедро – к утру в нетопленый дом заполз холод.

– Смотри, письмо от отца! –  растолкал я ее.

– Он жив! –  радостно воскликнула она и села в кровати, натягивая на грудь одеяло.

– Трудно сказать с уверенностью, –  вздохнул я.

Письмо гласило следующее: «Раз ты получил это письмо, мой любезный Пашенька, значит, я не сумел отменить его отправку. Поэтому вряд ли жив и здоров. И если ты вдруг не знаешь, где я, не ищи меня. Не надо. Я хорошо пожил. И в самом деле: хватит. Пора и честь знать.

Но если ты посмотришь приложенное видео и выполнишь содержащиеся в нем условия, у тебя, кажется, появится хороший шанс отомстить за меня. И вообще восстановить справедливость – если не в мировом масштабе, то хотя бы в одном городе и крае. Внимай».

Я немедленно, прямо сидя на кровати у Римки, запустил видеофайл.

На экране вспыхнуло изображение. Это была вторая жена моего отца Белла Табачник – насколько я помнил ее по батиным фотографиям. Вот только на всех фото, даже на тех, где ей восемь десятков минуло, она старалась выглядеть если не секси, то хотя бы привлекательной: великолепная улыбка в тридцать два искусственных американских зуба, причесочка, макияж. Вдобавок элегантное платье, украшения, маникюрчик.

Однако сейчас передо мной предстала настоящая развалина. Поистине старость никого не красит, а дыхание смерти рано или поздно опаляет всех.

Прически у нее не оказалось никакой, почти обрамляли голый череп несколько седых слипшихся волосков. Исхудалое тело прикрывало чтото вроде бумазейного рубища в игривый цветочек. Изпод хламиды торчали костистые ключицы. Верхние ребра просвечивали сквозь синеватую кожу.

Рядом с кресломкаталкой стоял кислородный баллон с маской, к которому вторая жена отца время от времени с наслаждением прикладывалась.

Интерьер за ее спиной выглядел не казенным больничным, а скорее домашним – наверное, того самого коттеджа под СанФранциско, где они с папаней жили. Высокое французское окно выходило в сад, где покачивались чужеземные вечнозеленые ветви.

– Петруша, мальчик мой, – проговорил этот живой скелет, – хочу тебе поведать мою последнюю тайну. Сейчас, пока я одна и мне никто не мешает. Ты в командировке, Джим придет переодевать и кормить меня к обеду. Значит, смогу спокойно, без помех высказаться.

Надо отдать женщине должное: несмотря на тяжелую болезнь, голос ее звучал глубоко, бархатно и, можно сказать, сексуально. Даже наблюдая мачеху в подобном виде, можно было понять отца, который некогда напрочь потерял от нее голову.

Мне вдруг пришло в голову, что я никогда не видел вторую жену папани живьем – и теперь уже не увижу. Даже на видео она предстала передо мной впервые. Такое впечатление, что она от меня пряталась или папаня ее скрывал.

– Сорок с лишним лет назад, перед нашим с тобой бегством из Суджука и из Союза, я коечто там оставила важное. Нечто я там прикопала.

Она болезненно закашлялась и кашляла очень долго, мучительно. Потом, как за спасательный круг, схватилась за кислородную маску и с жадностью сделала дватри вдоха.

– Но то, что там лежит, это не только бриллианты. Однако оно в какомто смысле ярче любого бриллианта… Коекого может напрочь ослепить… Когда ты обнаружишь клад, то сначала, может, подумаешь, что внутри молоко или нечто, связанное с началом новой жизни, но нет, там присутствуют свидетельства ее конца… Ладно, хватит намеков. Как бы там ни было, я думаю, тебе будет очень интересно это откопать и рассмотреть. Даже сейчас, сорок с лишним лет спустя. Итак, вот тебе план. Где конкретно мой тайник расположен.

Снова приступ кашля, а потом вдыхание кислорода.

– На Сухумском шоссе, на въезде в Суджук со стороны Туапсе, имеется большая гранитная стела с бетонными буквами в честь нашего любимого городка. Я недавно смотрела в Сети панорамы, она до сих пор там, на месте. Большевики строили на века! – Она рассмеялась и опять начала кашлять, а потом ненасытно припала к маске. – Так вот, если стоять лицом к городу и от самой стелы идти перпендикулярно шоссе направо, – она сделала жест, – то ровно через сто пятьдесят моих шагов ты увидишь большой валун. Я лично при помощи одного человека прикатила его тогда на то самое место. И под ним, гдето на глубине одного метра, зарыто оно, то самое сокровище.

Она отдышалась.

– Ты спросишь меня, Петруша, почему я раньше тебе о нем ничего не рассказывала? Да потому, что сама не могла поехать в Россию, с меня так и не снята та давняя судимость, поэтому встречаться с отеческой Фемидой я никак не хотела. Но тыто, скажешь, мог по моей наводке отправиться туда раньше? С тебято судимость снята. Но я не хотела, чтобы ты бросал меня. Даже на время. И не хотела, чтобы с тобой на нашей Родине чтонибудь случилось. А теперь мне все равно. Я ухожу первой, и что будет в этом мире после меня, уже меня не заботит. Итак, мой дорогой, запомни: от бетонной стелы «СУДЖУК» на Сухумском шоссе направо. Строго перпендикулярно дорожному полотну сто пятьдесят моих шагов – а мой шаг тогда составлял семьдесят сантиметров, я замеряла. Значит, через сто пять метров – есть там валун или его унесли, неважно – надо копать. И на глубине одного метра ты обнаружишь это.

Последние предложения дались Бэлле без приступов кашля. Но видно было, что говорит она из последних сил. Женщина в изнеможении откинулась на подголовник инвалидного кресла. На лбу у нее выступили крупные бисеринки пота.

– Пока, мой дорогой, – пробормотала она. – Люблю тебя. – Она протянула руку и выключила камеру, навсегда уходя из нашей с Римкой жизни.

* * *

Я отправился в дощатый садовый душ. Пусть на улице дубак, не больше десяти градусов, и вода прогреется только к концу процедуры, я не мог больше ходить немытым. Всетаки двое суток (и более полутора тысяч километров) минули с тех пор, как я вышел из своей квартиры на столичной Перовской улице, и я сам чувствовал запашок от собственного тела.

Вдобавок (и это, конечно, подтверждают исследования вездесущих британских ученых) водные процедуры сильно способствуют мыслительному процессу. У меня, во всяком случае, это так.

Я докрасна растерся махровым полотенцем, поменял футболку, надел свежекупленную рубашку и вернулся в дом.

Спутница моя тоже приоделась в новенькие шмотки – легинсы, тунику – и накрыла более чем скромный завтрак из остатков приобретенных вчера продуктов.

– Выходит, отец твой здесь чтото нашел? – вопросила Римма. – Клад из прошлого? А они, гады Олсуфьев и Инжеватов, отобрали у него это?

– Он, наверное, так просто не дался: вспомни судьбу Инжеватова.

– Да, ты прав.

– Все равно чтото здесь не так. Не сходится. Давай, моя дорогая Римма, поедем туда, к той самой стеле «СУДЖУК» и по ходу дела сориентируемся.

* * *

Пока мы с Римкой трапезничали на терраске домика, мне пришло еще одно письмо. Ах, Саня Перепелкин, верный дружбан и неоценимый помощник! Пусть он полковник и теперь служит в центральном аппарате министерства – все равно споро откликается на мой вопль о помощи – порой кажется, что отставив все дела.

«Привет, Паша! Сообщаю тебе, что запрошенный тобой объект, гражданин ОЛСУФЬЕВ, в течение долгого времени входит в окружение некоего Кирилла Вадимовича Бакланова. Если ты о таком не слышал, сообщаю, что гражданина К. В. БАКЛАНОВА называют «хозяином Юга», потому что он мультимиллионер (если считать в долларах) и владелец многочисленного имущества, всяких «заводов, газет, пароходов», а также ферм, земель и яхт. Интересующий тебя гражданин ОЛСУФЬЕВ стал заметен вблизи Бакланова в середине1990х. Числился в его охране. Трижды, в 1995, 1998 и 2011 годах, попадал в поле зрения правоохранителей в связи с делами о вымогательстве, убийстве и взяточничестве в особо крупном размере, однако всякий раз производство дел против него останавливалось в связи с недостаточностью улик. Есть вероятность, что сейчас он больше не работает ввиду возраста, хотя известно, что совсем недавно, в августе 2023го, путешествовал вдоль турецких берегов на яхте БАКЛАНОВА в компании последнего. Короче, в моих советах, ты, Пашка, конечно, не нуждаешься, но если твои путидорожки вдруг пересеклись с упомянутым ОЛСУФЬЕВЫМ, то лучше тебе не переходить дорогу ни ему, ни руководителю его Бакланову, целее будешь».

– Ох, спасибо тебе, Саня, – пробормотал я сквозь зубы, – что б я делал без твоих советов.

И такое же спасибо, только без саркастической добавки, я изобразил в ответном письме.

А потом – воистину во Вселенной действует закон парности – мне пришло сообщение от моего контрагента, занятого пробивом. И тот сообщал, что номер среднеазиатского друга Шухрата Махкамова, которому звонил Олсуфьев в ту ночь из района стелы «СУДЖУК», почти постоянно находится рядом с личной мобилой господина Бакланова.

То есть вырисовывался треугольник: Бакланов – Олсуфьев – мой отец.

А вот на чем он зиждился, нам с Римкой следовало отыскать.

* * *

Мы заехали все на тот же рынок, теперь в хозяйственные его ряды. Почемуто мне казалось, что совсем недавно, тричетыре дня назад, в тех местах побывал отец. И покупал, наверное, тот же набор инструментов, что и я.

Я, конечно, не стал никого из продавцов о папе расспрашивать. Зачем?

Чтобы не выделяться и не привлекать к себе внимания, предварительно я зашел в спортивный и купил там чехол для сноуборда. Свернул его, положил в пакетик и уже с ним отправился к стройтоварам. Приобрел там набор начинающего кладоискателя: две лопаты, лом, лазерный измеритель расстояния. Сложил все в чехол и унес в багажник своей «бэхи». Попросил Римму сесть за руль и отвезти меня с инструментом на точку: «Я с покупками выйду, чтоб не таскаться».

– А дальше? – вопросила девушка.

– Я буду тебя там ждать, ты только не паркуйся поблизости. Не будем привлекать внимания машиной с московскими номерами. Бросишь тачку и дойдешь ко мне метров тристапятьсот по обочине, окей?

Мы снова отправились к той самой стеле, где побывал вчера я и где (с высокой вероятностью) несколько дней назад был мой отец.

Почемуто мне казалось, что он там ничего так и не обнаружил.

Возможно, Белла ошиблась.

А может, ту самую стелу за сорок лет взяли и передвинули на другое место.

Конечно, лучше бы приехать туда ночью. Сейчас, ближе к полудню, весеннее солнце взялось всерьез припекать. Ночь не помешала бы также, чтобы привлекать меньше к себе внимания. Однако ждать сумерек не хотелось еще сильнее.

Римма Анатольевна высадила меня с инструментами, где я просил, и уехала в сторону города.

Я отошел с обочины в глубь перелеска – так, чтобы не быть замеченным с трассы. Встал в тенек акации, густо увитой лианами, и стал ее ждать.

Минут через двадцать появилась наконец моя компаньонка. Злая, но гордая и довольная.

– Только не надо меня шпынять, что слишком долго. У меня уважительные причины.

– Пробила колесо? – предположил я. – Решила позагорать?

– Пашенька, это юг! И стройная девушка, идущая по обочине, вызывает болезненный интерес мужского населения. Пять машин передо мной остановилось! Пять! Предлагали подвезти, покатать, умчать в даль светлую. Накормить шашлыком, пройтись на яхте под парусом, свозить в Турцию на уикенд. Один поклонник выглядел очень даже ничего. И при этом управлял «Порше Кайенном».

– Но мы благодарны, что вы, несмотря ни на что, выбрали нашу авиакомпанию, – передразнил я говорок стюардесс.

– Непонятно только, почему и зачем я с вашей компанией связалась, – сварливо проговорила Римка.

– Это любовь, моя дорогая, – ко мне.

– Ага, размечтался.

Я включил лазерный дальномер. Когда помощница высадила меня здесь, я промерил расстояние от стелы. Дорога, если сравнивать с восьмидесятыми годами, явно расширилась, и теперь расстояние от бетонных букв до акации, под которой мы стояли, составляло двадцать пять метров.

Отсюда мы пошли вглубь, строго перпендикулярно шоссе, продираясь сквозь колючий кустарник. Здесь, в отличие от противоположной стороны трассы, росли буки, дубы и акации, облепленные лианами.

– Послушай, – вдруг спросила девушка, – а почему мы идем от дороги налево? Твоя мачеха ведь ясно сказала «направо»?

Я ждал этого вопроса и отчасти боялся его, но тут как раз путь нам преградил валун вышиной в метр. Сердце мое дало радостный перебой: мы на правильном пути.

– А вот и пресловутый камень, – пробормотал я. – Остается отодвинуть и рыть под ним.

– И всетаки? – настаивала Римма Анатольевна. – Почему мы отправились налево, а не направо?

– Да потому, – вскричал я, – что мой папаша не раз и не два говорил: Белла вечно путает право и лево! Она и машину изза этого не смогла водить! Кстати, помимо прочего – ты не заметила? На записи, где она говорит «направо», – а произносит это дважды, – всякий раз делает жест и указывает налево!

– А отец твой? В другом месте копал?

– Да. Строго симметрично на противоположной стороне.

– Нуну, – усмехнулась моя помощница, – давай поглядим. Только, чур, я рыть не стану, хороша я буду с мозолями на обеих ладонях!

– А что ты будешь делать?

– Осуществлять общее руководство. И технический надзор.

То, что в указанном месте оказался означенный Беллой валун, сильно воодушевило меня. Но раз рыть предстояло под ним, для начала следовало от него избавиться. Камень за прошедшие сорок лет здорово врос в землю. Колючий кустарник с лианами облепил его со всех сторон. Сперва мне пришлось порубить ветви острием штыковой лопаты. Девушка тоже подключилась, стала орудовать секатором. Потом я стал подкапывать камень. Затем, поднимая ломом, попытался его кантовать. Римка, несмотря на свои намерения всячески избегать ручного труда, помогла мне, и вдвоем мы коекак перевалили валун на пару метров в сторону.

Попеременно ломом и лопатой я вгрызался в твердую, каменистую землю.

Моя помощница скептически поглядела на меня, а потом вымолвила:

– Давай, ты разбивай почву ломом и штыком, а я «совком» буду грунт откидывать.

– Ого, ты даже терминологию знаешь. «Штык», совок.

– А то я не копалась на огороде у родителей, когда они еще вместе были. Да и потом, у куркуля своего отчима.

Стало жарко, мне пришлось снять рубаху, а потом и футболку. Римма Анатольевна пару раз с удовольствием взглянула на мой торс, и я порадовался, что не зря уродовался в спортзале.

Наконец лом ударил о чтото железное. Потом еще раз.

– Давай лопату! – в азарте прокричал я.

Минут через десять из земли показался бок молочного бидона. Вот оно что. Стали ясны смутные намеки моей мачехи: на первый взгляд там лежит то, с чего жизнь начинается. Ход мысли понятен: раз молочко, значит, рядом малые дитятки. Потом, правда, Белла сказала: внутри там нечто, связанное со смертью. Но что? Яд?

Наконец я обнажил алюминиевую флягу – здоровенную, литров на сорок. Не знаю, применяют ли такие нынче, а во времена моего детства в подобных привозили в магазины сметану. И молоко на даче точно из таких продавали на разлив. Сейчас бидон лежал на боку, выставляя из земли, словно бегемот, свою алюминиевую тушу.

Лучшее доказательство того, что перед нами привет из прошлого! Да не просто, а из торгового советского – значит, от Беллы. Я стал копать с удвоенной энергией.

И вот наконец мы наполовину освободили миницистерну от земли. Я ломом подцепил ее за горловину и поставил вертикально, на дно. Весил бидон немного, не больше парытройки килограммов. Его горловина оказалась закрыта сложно устроенным замком и сверху проклеена широкой синей изолентой.

В азарте я схватил нож и взрезал ее. Взялся за замок.

– Ты поосторожней, – то ли полушутя, то ли всерьез проговорила Римма, – сейчас как полезет оттуда какаянибудь советская дичь. Бактериологическое оружие. – И отошла шага на тричетыре, боязливо глядя на меня с флягой.

Я откинул крышку. Ничто оттуда, конечно, не полезло.

В школе милиции нас учили принюхиваться к новым, незнакомым вещам и помещениям. Я втянул носом воздух. Пахнуло затхлостью.

Я залез рукой в горловину бидона. Римма смотрела на меня опасливо. Баллон оказался пуст. Я засунул руку дальше, чуть не по плечо. Пальцы нащупали чтото железное, вроде толстой скрученной проволоки. Я потянул ее на себя и чувствовал, но не видел, как вслед за ней чтото потянулось вверх.

Все выше и выше. Я заглянул вниз. Там на проволоке было привязано нечто большое, плоское, круглое. Оно никак не попадало в отверстие горловины. Но раз внутри оказалось, значит, както его туда засунули! После многочисленных попыток я наконец за проволочную петлю вытянул на свет божий нечто похожее на шампур с шашлыком. В середине шла толстая проволока, а на нее было нанизано чтото круглое, плоское. И каждый объект завернут в полиэтиленовый пакет.

Я взрезал ножом один из них, снял полиэтилен.

Господи! Это была круглая алюминиевая бобина! И таких – семь или восемь! И на каждой располагалась туго свернутая кинопленка.

– Мы не засветим ее? – озабоченно спросил я.

– Дорогой мой! Кинопленку обычно вначале проявляют, так что, думаю, все будет нормально.

– Ах да! Я забыл, что ты у нас училась на актрису[31].

– Что бы это могло быть? Твоя мачеха глухо упоминала о смерти.

– Может, не пошедший в Союзе чейнибудь грандиозный фильм? Например, первый вариант «Сталкера»?

– «Сталкера», чтоб ты знал, не здесь, а в Эстонии снимали… И кстати, Паша, помнишь, «друг» твоего отца Олсуфьев – на киномеханика учился.

– Может, он сам этот гениальный фильм снял и позабыл, куда закопал?

Гадать можно было сколько угодно, но вот на первой алюминиевой бобине оказался наклеен кусок лейкопластыря, а на нем химическим карандашом выведено: «БАЗИЛЕВИЧ».

Я снял ее с шампура, потянул кинопленку и стал ее просматривать, глядя на солнце. Пленка оказалась чернобелая, шестнадцатимиллиметровая и действительно проявленная. А изображалось на ней нечто явно порнографическое: расстеленная кровать и два голых тела. Мужское – крайне непривлекательное, старое, толстое. Женское – вполне. Характер движений, которые они совершали, не оставлял никаких сомнений в сути процесса.

– Так, – прокомментировал я. – Мы обнаружили коллекцию советского винтажного порно.

– Когдато с его помощью гражданина Базилевича – а видимо, он изображен на пленке – можно было очень крепко шантажировать.

– Да, но сейчас это все устарело как минимум на сорок лет. Да жив ли он вообще, этот гражданин Базилевич?

– А нет ли во фляге чегонибудь более веселенького? – поинтересовалась Римма Анатольевна.

Я перевернул бидон вверх дном.

Из него выпал небольшой сверток в полиэтилене.

Я взрезал его и обнаружил несколько золотых изделий с разноцветными каменьями, которые ярко засверкали на южном солнце.

* * *

Сентябрь 1981 года

Белла Табачник

Петруша Зверев был единственным мужчиной в ее жизни, которого Белле хотелось слушаться.

В cвоем сердце и своей душе она не повиновалась раньше никому: ни богу, ни черту, ни партии, ни правительству. Ни мужчинам, ни женщинам. Ни мужу своему первому, ни многочисленным любовникам. Всем и всегда в собственной жизни рулила самостоятельно, на свое усмотрение.

А вот теперь гляди ты! Впервые ей захотелось быть слабой. И таять, словно воск, в его руках. И слушать, как он шепчет: «Белка ты моя, Белка». И повиноваться его советам.

И когда он вдруг сказал – в тот вечер в начале сентября восемьдесят первого на суджукской набережной: «Белка, подступил край, пора уматывать с концами», – она ему поверила. Правда, попыталась для начала посопротивляться: «Да они все у меня в руках! С ладони ели: и союзное МВД, и прокуратура, не говоря о краевых прихвостнях! Да я о них обо всех такое знаю – только намекну, сразу отползут!»

Но Петруша возражал: «Взять вас решено на таких высотах, что тебе до них не доплюнуть!»

Она возмущалась: «Откуда тебе такое известно?! Тыто, ты кто? Кладовщик из Владивостока! Откуда такие вещи знаешь?!»

– Поверь мне, – убеждал он, – раз говорю, то знаю. Я, как ты видела, умею договариваться с людьми. И с ними дружить. И у меня очень, очень высокие корешки в союзном МВД имеются. Да ведь если тебя возьмут, я следующим буду. Неужто ты думаешь, что я просто так, из перестраховки все это тебе талдычу? Будто мне самому хочется насиженное место рядом с тобой бросать и на нелегальное положение переходить.

Вдобавок великолепное чутье, которому она всегда доверяла и оно не из одной неприятности спасло, подсказывало: он правду говорит. Она, кажется, в последнее время зарвалась слегка и, возможно, терпеть ее перестанут.

К тому же на самом верху в стране, похоже, настоящая драчка начинается. Брежнев совсем слабенький стал, еле ходит, того и гляди загнется. Кто там на престол сядет? Андропов? Но ему явно достижения нужно продемонстрировать, чтоб народ его сразу полюбил. А какие у председателя КГБ могут быть достижения? Диссидентов сажать? Сахарова в Горьком мучить? Слабовато получается. Вот он и начнет зарвавшихся торгашей приструнять. Тем более Белла в том краю трудится, который товарищ Медунов возглавляет – любимец Брежнева и потому большой неприятель Андропова.

Так что правильно Петруша говорит: сколько веревочке ни виться…

Вот и настали, значит, времена, что пора бежать. Только куда сваливать и как – у нее продумано не было.

Казалось, счастье будет длиться бесконечно.

Слава богу, четкая программа действий появилась у Петруши: сесть на пароход в Черном море и оттуда прыгнуть с кормы в волны. И уплыть.

Что ж, достойно. Море она всегда любила. Если даже погибнет, выйдет красиво.

Проявив чудеса изворотливости, путевки на теплоход «Таврида» она достала.

Выехать в Южнороссийск надо завтра.

Вечером из порта отплытие в сторону Батуми.

С собой они возьмут лишь самое необходимое. А именно: два пояса с зашитой в них валютой и бриллиантами.

Но перед поездкой надо было коечто сделать. Втайне даже от Петруши, который ничего не ведал об НП (наблюдательном пункте) в доме приемов.

Она приказала Оператору унести оттуда кинокамеру и штатив. Потом сама пришла в дом приемов. Забила деревянный брусок в замочную скважину двери, что вела из кладовки в операторскую. А все три ключа: от калитки на заднем дворе, от черного хода и той дверки, что вела из кладовой в киноаппаратную, – выкинула в море.

Разумно было оставить страховку на случай, если они с Петрушей не смогут уйти за кордон – и при этом не погибнут. Вариант: если их схватят и оставят в живых – такое тоже может быть, согласитесь? Их посадят, и тогда те тузы, что она приберегла в рукаве, станут для нее последним спасательным кругом.

Нет лучшего способа управлять людьми, чем старый добрый шантаж.

Она ни слова не стала говорить Петруше. Это ее тайна и только ее. Вызвала к себе садовника Ивана Ивановича. Он мужичок крепкий, с лопатойломом прекрасно управляется. Вдобавок машиной умеет управлять, в отличие от нее. Плюс совершенно непьющий и, как следствие, неболтливый. К тому же товарищ в возрасте, под шестьдесят. Вотвот выпроводят его на пенсию. А мужчины в Союзе долго не живут, и когда Иван Иваныч помрет – тайна уйдет вместе с ним.

Она взяла свой личный «Москвич2140». Служебную «Волгу» брать, естественно, не рискнула – к ней шофер прилагался, а говорить ему, что она хочет поехать одна, – сразу возникнут вопросы, недоумения: куда, зачем? Лишние разговоры. Усадила за руль садовника. Велела ему ехать к стеле «СУДЖУК».

А там, как припарковались, глаза ему завязала. Почему, зачем, объяснять не стала. А он и не спрашивал. Знал, что «стальная Белла» праздных вопросов не любит.

Попросила Иван Иваныча (с завязанными глазами) вытащить из багажника алюминиевый бидон и отнести на сто пятьдесят своих шагов вглубь от шоссе.

Южная тихая сентябрьская ночь лежала над Суджуком, надо всем Черноморским побережьем. С автотрассы, где время от времени промелькивали фары дальнего света, их было не видно. На месте Белла вручила Иван Иванычу лопату.

– Давай, копай, – приказала.

– Широко ли? Глубоко? – деловито вопросил он.

– В ширину, чтоб вся эта штука поместилась. А в глубину – метра хватит.

Безотказный Иван Иваныч, поплевав на ладони, взялся за инструмент.

Через три часа он довез Беллу до дома. Она велела никому ни слова и вручила столько, сколько дед зарабатывал за три месяца: пятьсот рублей зелеными пятидесятирублевыми купюрами – все равно русские деньги ей самой так или иначе скоро перестанут быть нужны.

Через три года Иван Иваныч скончался от рака предстательной железы.

Белла думала, что тайна умерла вместе с ним.

Но Иваныч всетаки перед смертью проболтался – жене своей Раисе Ивановне.

Та тоже в свою очередь иной раз могла кумушкам завлекательную историю подпустить.

Но так как Иван Иваныч работал с завязанными глазами и место знал только приблизительно, в Суджуке одно время гуляли слухи о «сокровищах Беллы». Говорили о целом бидоне изпод молока, сплошь заполненном бриллиантами.

Но потом начались девяностые, стало не до сокровищ, спрятанных в земле, понадобилось выживать. Слухи понемногу истончились да и умерли.

Павел

Наши дни

Когда мы нашли алюминиевую флягу с ее содержимым, внутри меня будто завели будильник. Затикали часики, пошел обратный отсчет. Я очень остро понял, что времени у нас мало, а эти кинопленки, раз уж они оказались здесь комуто интересными, могут, образно говоря, рвануть. Как бомба с часовым механизмом. И запросто погребут под собой нас с Римкой.

– Давай быстренько похороним назад этот «самый легкий из железов – алюминий», – процитировал я старый анекдот про советского прапорщика. – Не надо оставлять следов.

Мы снова положили бидон на бок и в четыре руки (да, да, и Римка тоже) забросали его землей. Грунт оказался выше прежнего уровня, с горкой, но с помощью лома и такойто матери мы снова взгромоздили на него валун.

Бобины положили вместе с инструментом в чехол изпод сноуборда. Сокровища Римка сунула в свою сумочку.

– Пойдем к машине вместе, раз уж тебя ни на минуту на этом юге нельзя оставить.

– И не только на юге, Пашенька, – пропела моя компаньонка, – далеко не только на юге!

Я давно заметил: чем в более экстремальное положение мы попадали, тем легкомысленней внешне она становилась. Вероятно, защитная реакция.

Через четверть часа оказались дома, на Средней улице.

В этот раз не хотелось заниматься исследованиями во дворе, даже под защитой перголы с виноградом. Мы вошли в дом, хотя там было душно.

– Давай посмотрим нашу добычу.

Я имел в виду фильмы, но Римка сразу вытащила из сумочки драгоценности. Их оказалось немного, пять, но каждое изысканно красивое, изумительно сделанное. Явная дореволюционная работа. Ожерелье, браслет, подвески. Изумруды, рубины, бриллианты в обрамлении золотого витья.

Я не большой спец по драгоценностям. И не готов был с ходу определить, сколько это стоило. Может быть, тысяч пятьдесят (долларов), а может, сто.

Но это была бы прекрасная добыча для случайного барыги или приблатненного пацана.

Мне же показалось, что это лишь добавка, гарнир. Суть клада заключалась в ином – в кинопленке.

Мы вытащили из чехла все бобины – их оказалось восемь. Сорвали полиэтилен.

Все они оказались подписаны: на боку каждой приклеен лейкопластырь, а на нем выведена фамилия. Все эти имена мне ничего не говорили – совершенно естественно, ведь после того как фильмы были сняты, минуло сорок с хвостиком лет:

БАЗИЛЕВИЧ

КОРМАНОВ

СУЭТИН

БАРГОЛИН

ЗАПОЛЯНЦЕВ

СЕМЕНОВСКИЙ

ВАХМИСТРОВ

И только одна кассета подписана одними инициалами: К. В. Б.

Гдето я встречал подобное сочетание начальных букв именифамилииотчества, причем совсем недавно.

Впрочем, думатьразмышлятьвспоминать – это не моя прерогатива. Мое кредо – действовать. Тем более внутренний будильник, который завелся во мне, когда мы обнаружили драгоценный бидон, продолжал тикать.

– Давай посмотрим, что там.

– Чтоб смотреть, нам не помешал бы проектор. Или хотя бы монтажный столик, – откликнулась Римка. – Давай купим? На блошином рынке или в Сети, там много всякой ностальгической чепухни продается.

– Что за монтажный столик?

– Такая ерундовина: экранчик, за ним лампа и две бобины, одна пустая, другая с пленкой. Ты кинопленку с одной на другую перематываешь, а в экранчик смотришь. Можешь остановить, посмотреть кадр. Можешь черновой монтаж вести.

– Да, вижу, что ты на актрису училась не зря… Но нет у нас времени, моя дорогая, ни по блошиным рынкам бегать, ни в интернете заказывать. Обойдемся своими силами. Знаешь, что?.. Ты всетаки для начала пробей эти фамилии, которыми подписаны бобины. Я никого из этих типусов не знаю, но что, если только я такой необразованный? Вдруг ктото еще жив? Или дети его сейчас в силе? Но фамилии задавай с временнОй меткой: «Восьмидесятые».

– Ох, что б я делала, Паш, без твоих мудрых указаний?

Римка плюхнулась на мою кровать с никелированными шарами и стала шерстить Всемирную паутину.

Я принялся за бобину с пометкой «К. В. Б.» и стал осторожно отматывать пленку. Чтобы накручивать ее, взял у печки старую газету, свернул в трубочку. Было не очень удобно, но я приспособился глядеть на просвет фонарика от своего телефона.

Я ожидал, что там снова будет порнуха – с участием престарелых мужчин и юных кисок, как на первой бобине. Но нет. Действие записали в той же спальне, что и на кассете с надписью БАЗИЛЕВИЧ, однако там происходило иное.

Крепкий парень входил в комнату. Лица его было не разглядеть. На плечах он нес худенькую девочку в униформе официантки. Девушка оказалась без сознания.

Парень швырнул девчонку на кровать. Сорвал с нее официантский белый фартук, расстегнул кофточку, стянул до пупа лифчик, стащил трусики. Девушка была бесчувственная. Он бросился на нее сверху, елозил не больше минуты.

Отвалился, начал приводить девчонку в чувство – лупить ее по щекам. Все это время лица парня было не разглядеть – камера снимала со спины. Видно было только по фигуре, по стати, что он совсем молодой.

Наконец девочка очнулась. Привстала на постели. Он чтото начал говорить ей – звука не было. Она заорала в ответ. Зло, гневно.

Тогда он начал бить ее. И вот тут его лицо появилось в кадре. И впрямь совсем молодая особь. Ни разу мне не знакомая. С причесочкой аля восьмидесятые.

Он ударил девчонку раз и другой. Наотмашь, изо всех сил. Голова ее моталась и в какойто момент ударилась о мощную дубовую спинку кровати. Девушка снова лишилась чувств, упала навзничь. А парень опять взгромоздился на нее сверху и принялся совершать возвратнопоступательные движения. И опять все кончилось быстро, а потом он вдруг озаботился ее самочувствием. Стал слушать дыхание, пульс на шее искать.

Пару секунд он в растерянности стоял перед телом. Девушка лежала в неестественной позе. Кажется, она была мертва. Парень не стал ее реанимировать или вызывать «Скорую». Он принялся заворачивать тело в покрывало, на котором оно лежало. Закутал, снова взгромоздил себе на плечи – лицо в таком ракурсе стало прекрасно видно – и вышел из комнаты.

– Пашка, ты почти всю кассету промотал! Что, порнуха завлекательная попалась?

– Хуже. Тут убийство.

* * *

Я нанизал бобину на карандаш и стал сматывать пленку с газеты обратно.

Оглушенный увиденным, спросил Римку:

– Ты когонибудь нашла?

Она кивнула.

– Троих. Базилевич в восьмидесятые годы прошлого века был зампред Госплана СССР, Суэтин – замминистра торговли, а Заполянцев – начальник главка МВД.

– Что с ними со всеми сейчас?

– Увы, неподвластны земной юрисдикции. Пребывают в райских кущах или, возможно, в адских котлах.

– Тогда кому их утехи сорокалетней давности нужны?

– Может, детям? Внукам? Кому приятно, что твой праотец в винтажном порно кувыркается.

– Будем смотреть?

– Когданибудь, наверное, поглядим, но сейчас знаешь что? Давай переснимем на телефон лицо этого парня с кассеты «К. В. Б.» Лицо убийцы. Там ему лет двадцать. Ты ведь можешь его состарить на сорок лет и прогнать через соответствующую программу? Определить, кто он сейчас?

– Эх, хорошо бы наш сканер рабочий!

– Чего нет, того нет. Как говорится, лопай, что дают.

После того как я посмотрел сцену убийства, пружинка невидимого будильника во мне натянулась сильнее и затикал он еще быстрее.

Если ктото догадается о том, что мы с Римкой связаны с моим отцом, ему достаточно вычислить наше месторасположение – ах, как хорошо, что я снял этот домик безо всякой помощи инета и договоров, древним частным порядком! Но все равно проследят, явятся, грохнут и все заберут. И кассеты, и сокровища. И отца мы никак не спасем.

Взгромоздившись на высокую кровать, Римка с моим ноутбуком серфила Всемирную сеть.

– Ты, кстати, на рынке вчера покупала косметику? А смывку для ногтей взяла? – спросил я ее.

Она исподлобья глянула на меня.

– Ой, бедненький, ты, когда валун подкапывал, лак сковырнул?

– Отставить свои шуточки! – рыкнул я.

Девушка сразу надулась, и я извинился:

– Прости, сорвался. Нервы сейчас ни к черту.

– Возьми в моей комнате, в тумбочке.

– А ножнички маникюрные не купила?

– Чего нет, того нет.

Ладно, надо пользоваться тем, что есть в наличии. Секатором, который купил, чтобы бороться с колючками, я последовательно вырезал из пленки про убийство семь кадров. На них было видно лицо парняубийцы и как он бьет девчонку. Завернул кусочки пленки в газету и положил себе в портмоне. Потом – старый советский способ, как я его вспомнил! – склеил назад пленку с помощью Римкиной смывки для ногтей.

– Бинго! – вскричала тут с кровати моя помощница. – И нейросеть, и поисковики дают примерно одинаковый результат: парень с пленки – это теперь российский миллиардер Кирилл Вадимович Бакланов, он же К. В. Б. с бобины.

И правда: как я упустил! Мне ведь Перепелкин сегодня с утра присылал информацию: именно этому Кириллу Вадимовичу Бакланову звонил Олсуфьев в тот вечер, когда они вступили в разборкитерки с моим отцом.

И еще я коечто вспомнил.

– Прекрасно, Риммочка. Знаешь, я, когда просматривал информацию о Суджуке начала восьмидесятых, увидел: здесь какуюто девушку убили. Двадцатилетнюю. Труп нашли на море, под обрывом. А убийцу, кажется, так и не обнаружили.

– Давай, Паша, я поищу.

– Теперь мы знаем, зачем пленка нужна и кому выгодно ее уничтожить. И это хорошо. Но только нам надо действовать очень быстро и точно, чтобы и отца вызволить, если он жив, и самим головы не сложить.

* * *

Я сказал, что нам лучше разделиться, и спросил свою помощницу, что она предпочитает: прятать или входить в доверие?

– Входить в доверие – это ведь синоним слова соблазнять? – пропела она.

– В какомто смысле да.

– Тогда последнее.

Я рассказал ей в общих чертах, какая у нее будет цель и что следует делать.

– Хорошо, мой птенчик. А ты куда?

Я сказал. Она кивнула: «Разумно».

Я сложил все бобины в чехол изпод сноуборда. Конечно, человек с ним на черноморском курорте выглядит странновато. Но, с другой стороны, самое начало апреля. Катальный сезон. А плюсминус двести километров отсюда – Красная Поляна. Почему экономному отдыхающему презреть самолет из Адлера и поезд из Сочи? Почему б не ехать через Южнороссийск? Билет явно дешевле.

Мне хотелось вместе со стремными кассетами оказаться как можно дальше отсюда. Желательно вне Краснодарского края. Но если не получится, то хотя бы уехать из Суджука. Я погрузил чехол со спрятанными внутри бобинами в багажник своей «бэхи» и помчался в Южнороссийск.

На всякий случай проверялся. Слежки за мной не было. За полчаса я доехал до соседнего города. На посту при въезде в него дэпээсники меня не остановили. Я немного успокоился, но внутренний подзавод все равно продолжал тикать.

Спустя еще двадцать минут и кучу светофоров я припарковался на вокзальной площади Южнороссийска. Вытащил из багажника чехол с бобинами, пошел на вокзал.

Камеры хранения здесь оказались в отдельном одноэтажном здании на первой платформе. Возле него ошивался мощный, начинающий толстеть чел.

– Сдавать или получать? – грозно спросил он.

– Сдавать.

– Предъявите содержимое.

Спорить с ним было себе дороже, и я заблажил, расстегивая чехол:

– Да вот кино здесь у вас снимаем, природа красивая, такая натура, Голливуд позавидует!

Обрадованный комплиментом местным красотам и унижением Голливуда, гражданин бегло глянул сверху вниз на мои бобины и махнул рукой: «Проходи».

Я арендовал большую автоматическую ячейку на сутки за тысячу двести рублей.

– Если не востребуете вовремя, продление хотя б на час по цене суток! – строго предупредил меня второй мужик, оформлявший хранение. Он был такой же комплекции, что и первый.

Я положил чехол с бобинами в ячейку, выставил код на внутренней панели, закрыл шкафчик.

Не сказать, что стало сильно легче, но все равно настроение чуть улучшилось, и бешено торопивший меня будильничек внутри сбавил обороты.

Я поехал назад в Суджук.

За всеми хлопотами день потихоньку подходил к концу. Солнце клонилось к горам. Загудели, задергались вечерние пробки.

Когда наконец выехал из города на Сухумское шоссе, ведущее к Суджуку, я включил телефон на громкую связь и со своего левого номера позвонил гражданину Олсуфьеву – 1956 года рождения, киномеханику по образованию, подручному мультимиллионера Кирилла Бакланова. Он не ответил. Тогда я послал ему эсэмэску: «Толька, возьми трубку, у меня есть, что ты ищешь».

Возле эсэмэски появилось две синих галочки: прочел. Я снова набрал Олсуфьева. В этот раз он ответил.

– Толик! – быстрым, дурашливым голосом проговорил я. – Да нашел я, нашел то, что ты ищешь!

– Кто это? – строгим тоном проговорил он. – Чего вам надо?

– Дак нашел я, говорю! Нашел я те бобины с фильмамито!

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Так давай, встретимся! Все тебе растолкую! Поговорим по душам! Поторгуемся!

Он на минуту завис, просчитывая варианты.

– Давай, давай! – поторопил я его, продолжая играть роль дебила. – Че кота за этсамое тянуть! Обо всем сговоримся. Как грится, у меня товар, у тебя купец – обменяемся!

– Хорошо, – осторожно проговорил в трубку Олсуфьев. – Приезжайте ко мне домой.

– Э, нет, давай гденибудь в людном месте.

– Ресторан «На маяке».

– Не пойдет. Давай на набережной у тебя, в Суджуке, через три часа. У пирса.

– Хорошо.

* * *

Что делала в это время моя Римма, она рассказала мне позже.

– Правильно ты сам себя аттестуешь, Пал Семеныч: «Я помню все, но неточно»… Короче, ты чегото такое вспомнил мимоходом про убийство в Суджуке в восемьдесят первом. И я его в Паутине всемирной отыскала. Реально оно случилось в апреле того года. То есть отца твоего там в то время не было. А мачеха, Белла Табачник, еще как была! И любовник ее тогдашний – а может, к тому времени бывший любовник – первый секретарь местного горкома партии товарищ Бакланов Вадим Егорович – тоже. Но главное – вот как ты это проинтуичил, не знаю – подробней и яснее всех про то убийство и впрямь писал телеграмканал под названием «СУДим СУДжук». Короче говоря, я, следуя твоим, гражданин начальник, инструкциям, главарю этого самого «СУДим СУДжук» написала – в указанный в шапке канала чатбот. Напустила тумана: у меня, дескать, имеется инфа на горячие темы, о коих вы, уважаемые товарищи, писали – про убийство в восемьдесят первом официантки Поршиковой, к примеру. И я могу, типа, ею с вами поделиться. Не прошло и трех минут – трех, Паша! – как с канала мне отвечают: давайте встретимся. Давайте, говорю. Назначает он мне натурально свидание в ресторане «Мидия и кролик», а это, Пал Семеныч, как я успела по ходу дела выяснить, лучший рестик Суджука. Пришлось мне немножко почистить перышки и обновить купленную здесь куртяшку. Конечно, если б я была во всеоружии, в Москве, я бы этого охламона соблазнила на раз, а так – приходилось вдобавок помнить, что первым делом, как ты говоришь, интересы расследования, а личное может подождать. В общем, раньше думай о Родине, а потом о себе[32]. Хотя парниша, владелец и автор (я так понимаю) канала, оказался редкостным красавцем. Я думаю, твой папаша таким был лет сорок назад: тонкие черты лица, длинные пальцы, ресницы бархатные – ох, супер! И не надо, Паша, так явно меня ревновать. Мы с тобой уже давно чужие друг другу люди и договорились ведь, что каждый в смысле личной жизни идет своим путем… У Димы, конечно, тоже при виде меня глаз загорелся, улыбка на лице заиграла, и он говорит: «Разрешите угостить вас коктейлем». Эхэхэх, я, помня твои, Паша, наказы, говорю: «Мы с вами выпьем, дорогой Дима, но потом, я вам обещаю». Да, раньше думай о деле и все такое. И начала, в свете твоих указаний, ему турусы на колесах разводить: дескать, мы частные сыщики из столицы и может у нас появиться в ближайшее время реальная инфа, которая способна следствие по делу Поршиковой продвинуть и злодеев изобличить.

«А не имеете ли вы, кстати, представления, – спрашиваю, – не осталось ли в городе, в крае или в стране людей, которые были бы вдруг лично и кровно заинтересованы в расследовании и раскрытии этого убийства? Чтобы не просто оно удовлетворило общественный интерес и запрос на справедливость, пусть и сильно запоздавшую, а чтоб ктото, несмотря на прошедшее время, сильно горел этим убийством по какимлибо личным причинам? Может, – говорю, – возлюбленный, допустим, этой девушки?»

«Как же, как же», – отвечает он и вдруг выдает мне такую информацию, от которой я вся задрожала – нет, рядом с таким красавцем немудрено и без инфы задрожать, но Дима меня в тот момент реально потряс, пробрал, можно сказать, до самого копчика (в хорошем, конечно, смысле). Короче! Был, оказывается, – да что там был! Он и есть! – у погибшей официантки родной братик. Он ровно на десять лет ее моложе, то есть в момент, когда злодей с ней в восемьдесят первом году расправился, было ему всего лишь десять. Ничего он в ту пору не понимал и особенной любви к сестрице своей старшей не испытывал. Но то ли то убийство роль свою сыграло, то ли звезды так встали и карты легли, но со временем стал этот юноша милиционером. А потом и полицейским. И до сих пор этот товарищ Поршиков в полиции нашей родной служит, да карьеру сделал недюжинную – особенно если из Суджука, снизу вверх, глядеть. Сейчас он является, представляешь, Паша, заместителем начальника уголовного розыска управления МВД по Краснодарскому краю и цельным полковником! Иван Ильич Поршиков собственной персоной!

Я спрашиваю у Димы: старался ли Поршиков размотать то дело с убийством сестры?

Нет, говорит, не то чтобы он возобновлял расследование убийства сестренки или другие следственные действия предпринимал, но, как говорят в народе, злодейство то до сей поры помнит и сестрицу свою не забыл. Во всяком случае, могилка Наташи Поршиковой на Суджукском кладбище (хотя родители ее умерли) находится в идеальном состоянии, и брата ее Ивана Ильича на ней неоднократно видели! Вот так, Пашенька!

Потом мой собеседник, конечно, ко мне прилепился: что мы знаем да откуда, чем можем поделиться. Но я стойко, как ты и велел, мой дорогой Пал Семеныч, отвечала ему: дескать, все узнаешь, Дима, но в свое время. Кстати, он предложил мне выпить на брудершафт, и я согласилась, ты ведь говорил мне, что внедрение – оно сродни соблазнению. Но не бойся, я с ним не понастоящему целовалась, на первом свидании в губы не можно, так, в щечку чмокнулись. Короче, Дима этот из «СУДим СУДжук» бьет копытом и весь практически наш. Вот и вся моя сегодняшняя история. А твоя?

Апрель 1981 года

К этой работе папаша приспособил его в наказание. И в поучение, конечно. Как батя тогда высказался: ты, свинья, не занимаешься, гуляешь, в вуз не поступил – вот и иди потрудись. Прочувствуй, как тяжеленько деньги достаются простым людям. Может, тогда проникнешься осознанием: чем полы мести и картошку чистить, лучше выучить язык, литературу и обществоведение.

Скотина он, конечно. Лучше бы вместо своих поучений получше приемную комиссию простимулировал. Другието поступили, и не умнее Кира. Батя мог бы постараться к самому ректору подходы найти или к начальнику приемной комиссии. А так он просто доказал свою никчемность.

Это здесь, в Суджуке, первый секретарь горкома – царь, бог и совет министров. А в общесоюзном масштабе – получается ноль без палочки. Даже не член ЦК. Только и может, что делегации из Москвы облизывать. Оказался даже неспособен единственного сына в столичный вуз поступить.

И работу сыночку нашел – место, конечно, в глазах быдломассы престижное. Зато обязанности, чего там говорить, ничтожные. Если откровенно, своими словами называть: прислуга за все или мальчик на побегушках. Те, кто Кириллом командует и помыкает, конечно, знают, чей он сынок. И некоторые на это скидку ему делают. А другие, наоборот, в отместку за его происхождение шпыняют и нарочно самую грязную работу поручают, а потом спрашивают по всей строгости.

Вот сегодня, к примеру. Да, ему дали выспаться. Сказали, к двенадцати можно прийти. Но ведь и рабочий день, получается, ненормированный. Хорошо, если в полночь сможешь с работы сдриснуть. А то и позже.

Он стал прикидывать, что и сколько за сегодня сделал. Для начала ему сказали разъездную «Волгу» помыть. Потом Фомич еще придирался: здесь грязь, тут пыль, перемывай. Хорошо еще, с белоснежным носовым платком не проверял исполнение, как боцман при аврале на корабле. Но ухватки у Фомича – как у настоящего боцмана, даже хуже: как у держиморды, прапорщика какогонибудь. Ни малейшего пиетета.

Когда в прошлом октябре он к отцу вечером пришел и на Фомича с его придирками пожаловался – ух, какой шум был! Папаня орал, что Кир – ленивый барчук, и если еще раз на когото из персонала станет тянуть – немедленно улетит вверх тормашками в армию. Ну, в армию идти – это на хрен. Там и в Афганистан могут послать. А если отец не смог обеспечить поступление в какоето паршивое МГИМО, как он от Афгана своего сыночка отмажет?

Короче, приходилось повиноваться. Одна радость: не все такие дуболомы служат в доме приемов, как Фомич. К примеру, садовник Иван Иваныч. Когда Кирилла к нему в помощь определяют, он и не работает вовсе, посиживает в теньке. Иван Иваныч все сам: и ветки обрежет, и хворост унесет, и деревья опрыскает.

Кастелянша Марина Иванна, дочка его, тоже не напрягает, все сама. И постели для гостей застелит, и тумбочки проверит, и холодильники необходимыми продуктами набьет.

А вот завстоловой Александра Петровна – злыдня настоящая. Эта никакой скидки не дает. И картошку приходится чистить, и очистки в компост ведрами таскать, и тарелки после ужинов со столов убирать, перемывать их. Фу, мерзость!

В тот день гости, правда, намечались по короткой программе, без ночевки. Проездом. Какието деятели из Москвы. Точнее, мужик – он, конечно, деятель. А с ним его супружница высокородная. Эти жены у больших людей – как повезет: порой бывают манерные и придирчивые. А иногда, наоборот, что называется, демократичные. То есть, конечно, в душе считают, что они выше всех вокруг, этих простых людишек, но виду никакого не показывают, напротив, иногда снисходят поговорить, расспросить, даже какойнибудь подарочек сунут. Вот и эта оказалась из таких, демократичных.

Привалили около шести. С поезда, из Южнороссийска, на двух машинах. В первой, горкомовской, приехал в одиночку (то есть только с шофером) председатель горсовета Гарькавый. Во второй, разъездной, которую Кир с утра намывал, – мужикдеятель из Москвы с той самой дамочкой, своей женой, а также отец. Отец, если далеко ехать – к примеру, на железнодорожный вокзал в Южнороссийск или в аэропорт в Краснодар – всегда к столичным гостям в машину садится: типа, я вам по пути экскурсию проведу, расскажу о достижениях вверенного мне района (а попутно, судя по направлению деятельности гостя, чегонибудь у него поклянчу). Вот и в этот раз.

Ворота им пришлось открывать. И если предгорсовета «прислугу за все» в лице Кира заметил и даже руку ему пожал, то отец, наоборот, пронес свою тушу мимо, как бы не замечая. А ведь мог хотя б поздороваться. Или гостям своим представить: вот, мол, сынок мой единственный, не чурается никакой работы, самой грязной тоже. Но нет. Он если возьмется воспитывать, так чуть не до смерти. Педагог, блин. Макаренко хренов.

Демократичная эта дама, жена, ласково улыбнулась, сказала: «Здравствуйте, мальчик». А деятель просто дружелюбно кивнул. Их там, наверное, в Москве, в ихнем ЦК учат: надо изо всех сил делать вид, что близки к народу, не проявлять, как это у них говорится, комчванства и зазнайства.

За столом прислуживать Кирилла не подпускали – уметь ведь надо. Для этого из города, из разных заведений, официанток дергали. Иные прислужницы не только вино наливать и блюда подавать предназначались. Таких подбирали, что на все готовые. И когда гости оставались в доме приемов на ночь, с большой даже охотой к ним в спальни приходили. Потом, известное дело, их Белка Табачник, начальница треста ресторанов и столовых, по своей линии отблагодаривала всячески и деньгами, и продуктами.

Но в этот раз, так как гости проездом, спатьпочивать не будут, для обслуживания их, чтоб не тратиться, призвали недотрог. У этой «стальной Беллы» не голова, а калькулятор японский: все считает и лишней копейки ни на что не потратит. Поэтому сегодня гостям прислуживали Марианна Владимировна, добродушная толстуха лет пятидесяти, и Наташка – совсем юная, но бойкая и расторопная.

На Наташку эту Кир давно точил. Подкатывал неоднократно. И здесь, в доме приемов, когда ее сюда на смену дергали, и в городе, когда видел, и в кафе «Уют», где она служила. Была она маленькая, худенькая и шустрая, как воробушек. А ему как раз такие нравились. Впрочем, в восемнадцать лет женщины любые притягивают, что там говорить. И пожилые толстухи типа Марианны, и воробушкиНаташки, и Мишель Мерсье, и Мэрилин Монро.

За столом часа тричетыре сидели: отец, предгорсовета Гарькавый и столичный деятель с женой. Деятель был, кажется, какойто атомный секретный ученый или конструктор. Ковал, так сказать, ядерный щит страны. И они, значит, там за столом пили коньяк, жрали деликатесы, курили, рассказывали анекдоты. Блюда подносили и подливали коньяк Марианна с Наташкой. На кухне Александра орудовала.

Остальная вся прислуга ушла. Кир слонялся, курил втихаря от отца с шоферами.

Наконец, гдето в девять гости уехали: пьяные, довольные, веселые. Кудато в санаторий в Дивноморское они направлялись, как он подслушал. Их на горкомовской машине отец сам повез. А предгорсовета не взяли. Он сказал, что пешком до дома дойдет, проветрится – а ему и правда минут десять ходьбы. Машину разъездную Гарькавый оставил, шофера отпустил.

Вскоре и Марианна, старшая официантка, домой заторопилась. Оно и понятно: у ней две дочки взрослые, трое внуков. А потом Александра, завстоловой, к Киру подходит. Так, мол, и так: остаетесь тут вдвоем с Наташкой, чтоб все убрали, посуду вымыли. А потом ты все закроешь и ключи отцу отнесешь.

Ну, это уже, конечно, наглость! Он так и сказал Александре: я, мол, посуду мыть в одиночку не нанимался. Но она не стала спорить, только губы гневно поджала. А он тоже не начал возбухать дальше, потому что вдруг в голову пришло: он ведь, получается, здесь, в двухэтажном особняке, с Наташкой остается только вдвоем? Значит, будет у них полный тетатет! И при таком раскладе, может быть, чтото выгорит!

При этой мысли все в нем взбудоражилось, вздыбилось, и он охотно пошел в столовую официанточке помогать. Она там шустрила, собирала со стола. Кир похозяйски включил стоявшую в углу «Ригонду», нашел на коротких волнах медляк, подошел сзади к Наташке, плотно обнял худое, но гибкое тело: «Потанцуем?»

Она вырвалась, кокетливо поправила наколку.

– Давай потом, позже. Ты мне поможешь сначала, ладно? Со стола приберем, посуду вымоем. А потом потанцуем.

Воодушевленный и обнадеженный, Кир стал таскать на кухню подносы с остатками. Объедки выкидывал в бак, для кабанчиков, тарелки обмывал под краном. Вернулся в столовую: коньяк весь выпили (или Александра припрятала), но в бутылке «Черных глаз» еще плескалось красное сладкое вино. Он достал из серванта два чистых фужера, налил, один протянул Наташке, второй махнул залпом сам. В голове приятно зашумело. Настоял: «Давай выпьем за знакомство». Она пригубила и вручила ему очередной поднос с посудой: «Тащи на кухню».

Довольно быстро они все убрали – носилась, конечно, в основном официанточка. Потом она помыла посуду, сняла скатерти со столов, бросила в бак для стирки. «Ригонда» на коротких волнах продолжала играть вдохновляющее. Кир допил вино, снова приступил к ней: «Разрешите пригласить». Девушка согласилась, они затоптались в танце, но она оставалась с ним на пионерском расстоянии. Он зашептал: «Ну что ты щемишься, давай» – и взялся ее привлекать к себе все ближе и ближе. Выдал в пароксизме желания: «Ты же знаешь, кто мой отец, да он для тебя все что хочешь сделает, как сыр в масле будешь кататься!» Девушка оттолкнула его, вырвалась, отпрянула.

– Ты обещала! – с обидой вскричал он.

– Ничего я тебе не обещала! Отвянь!

И тогда, не помня себя от ярости, он заехал ей с правой. Девушка брыкнулась на пол. Он подбежал к ней и, не давая подняться, стал душить обеими руками. Она билась, попыталась лягнуть его, а потом ослабела, замерла.

Кир поднял ее. Она слегка застонала. Он взвалил ее и потащил по дубовой лестнице вверх, в спальни. Зашел со своей ношей в одну – здесь обычно размещали главных гостей. Бросил девчонку на кровать. Она была теплая и дышала.

Он сорвал с нее белый фартук, расстегнул кофточку, стащил лифчик. Начал мять ее маленькую худенькую грудь, приговаривая: «Не хотела похорошему – будет поплохому». Потом стянул юбку, трусики, улегся сверху. Девушка застонала.

Когда все кончилось, очень даже быстро, он стал приводить ее в чувство. План в его воображении выглядел незатейливо: он уговорит ее молчать, пригрозит, может, даст денег. «Ты же знаешь, кто мой отец, – вертелось на языке, – поэтому не вздумай жаловаться и заяву в милицию писать, будет только хуже».

Однако девчонка, как очнулась, сразу закричала: «Ты свинья! Тебе не жить! Я и тебя, и папашу твоего укатаю! Молчать не буду!»

Тогда он от обиды снова вмазал ей. Потом еще и еще. А когда она заткнулась и упала навзничь на кровать, он опять ощутил редкое воодушевление и снова бросился на нее. В ослеплении поелозил, а когда наконец очнулся, вдруг понял, что Наташка не дышит. Он стал слушать ее дыхание, потом искать пульс на шее, как учили на уроках НВП. Но пульса не было, а как реанимировать человека, его не учили.

Однако дальнейшие его действия оказались совершенно правильными – Кирилл Вадимович потом себя за них неоднократно хвалил. Первым делом он снял покрывало с кровати, на которой все происходило. Завернул в него Наташку.

Тельце взвалил на плечи, стащил по лестнице вниз.

Пошел в гараж. Взял ключи от разъездной «Волги», которую с утра столь тщательно намывал.

Сумел завести, вывести из гаража – прав у него не было, но водить умел: отец учил – раньше, когда он еще маленький был и отношения окончательно не испортились.

Пару раз заглох, но делать было нечего: подогнал «волжанку» ко входу в дом приемов. Открыл багажник. Погрузил в него Наташку, завернутую в покрывало.

Отворил ворота, огляделся. На улице никого. Одинокий фонарь светит. Гдето вдалеке собаки побрехивают. Вернулся в «волжанку». Выехал за ворота, закрыл их за собой. Пока у него все получалось неплохо.

Рванул по ночным улицам дальше от города. Навстречу попалась машина ГАИ. Его одинокое авто посреди ночи ментам явно показалось подозрительным, но разглядев номера – горкомовские! – останавливать лимузин не стали.

Он тормознул у первой же бухты по направлению к Южнороссийску. Свернул на вытоптанную площадку, с которой туристы любовались видом. Переждал, пока не будет по дороге проезжающих фар. Прислушался. Одна машина стихает вдали, новых не наползает.

Открыл багажник, вытащил тело. Как хорошо, что девчонка худенькая. Вот бы он толстуху Марианну уестествил! Замучаешься потом тело прятать! Только по частям!

Волоком подтащил тело к обрыву. Высвободил из кокона. Это он правильно придумал, что нельзя покрывало на теле оставлять. Коли так, сразу свяжут убитую и дом приемов. На покрывале наверняка инвентарный номер имеется. А если валяется одно полураздетое тело – кто знает, кто и где девчонку подкараулил.

Он сбросил ее вниз с обрыва. Словно тряпичная кукла, тело полетело с нелепо заломленными руками и ногами. Грохнулось о камни.

Тогда он достал ножницы, которые предусмотрительно захватил с собой из дома приемов, и порезал покрывало на лоскуты.

На обратном пути еще раз остановился. В багажнике нашлась канистра. В те времена все водилы, даже горкомовские, возили с собой бензин: вдруг гденибудь на трассе возникнут перебои с горючкой, а на привычную бензоколонку топлива не подвезут.

Он щедро плеснул на полосы, нарезанные из покрывала. Ушел с ними в лес. Поджег. Ленты ярко вспыхнули и сгорели все без остатка. Сухой палкой он разворошил пепел.

После, дивясь, как ловко у него все получается, Кирилл вернулся к машине, сел и поехал назад, в город.

Там завел машину на территорию дома приемов и поставил в гараж. Закрыл ворота. Было уже полпервого ночи.

Пешком он вернулся домой. Предстояло самое страшное и сложное: разговор с отцом. Это было потяжелее убийства.

* * *

Отец с матерью одну постель давно не делили.

Папаня спал на спине, в другой позе не получалось, мешал огромный живот. Поэтому он постоянно храпел. Очень громко, так, что по всему дому было слышно. Мать от него во вторую спальню сбегала. И тоже сопела будь здоров.

Плотских отношений между родителями, похоже, давно не случалось. Отец отдалбливал Беллу Табачник, завтрестом ресторанов и столовых. Но та в последнее время оперилась и стала ему отказывать. Поэтому батяня часто ходил злой. Но потом, кажется, когото нашел из обслуживающего персонала: то ли девчонку из секретариата, то ли официантку из дома приемов.

Идти к отцу было страшно. Он вспомнил, как Николай (кажется) Ростов проиграл сорок тысяч и приходил к папане своему каяться. «Войну и мир» Кирилл целиком не читал, лишь отдельные куски в хрестоматии. Вот этот ему запомнился.

Только ведь убийство – не то что просрать сорок тысяч. Это пострашнее будет. Но все равно надо идти. Без отцовской помощи он ничего не сделает. Попадет в большую беду. Похуже сорока тысяч.

В доме он долго мыл руки, рассматривал себя в зеркало.

Жили они в коттедже, который для первого секретаря горкома специально предназначался. Если папаню с должности выпрут, то из дома их попросят.

Вдруг пришло в голову: «А если меня уличат, его выгонят точно. Поэтому для папаши прямой резон мне помогать, чтоб не разоблачили».

По стилю коттедж, в котором жил первый секретарь, походил на дом приемов, где он только что Наташку грохнул, – только площадью меньше. Дома для элиты тоже по типовым проектам в Союзе строились, не только многоэтажки для народа.

Но у них столоваягостиная внизу гораздо меньше, и спален наверху только три, и всего два туалета. Зато такая же, как на работе, дубовая лестница на второй этаж, и ковровая дорожка на ней, и панели на стенах дубовые, и межкомнатные двери. Отец дрых, храпел так, что на первом этаже было слышно. Затаив дыхание, Кир поднялся по лестнице, вошел к нему в спальню.

Отец в пижаме спал на спине. Возвышалась туша. В воздухе отвратительно пахло перегаром от коньяка. Было страшно – гораздо страшней, чем тело прятать. Мелькнула трусливая мысль: «Может, промолчать? Может, не заподозрят? Может, сам справлюсь, без отцовской поддержки?»

Но нет. Дело ужасней, чем протратить сорок тысяч. И без папаниной защиты Кир вряд ли сможет ускользнуть. Ведь у того в городе все схвачено: и милиция, и прокуратура, и КГБ. Папа сможет нажать на нужные рычаги и договориться с нужными людьми.

– Отец. – Он потрогал его за плечо. Кирилл никогда не называл батю «отцом», только в мыслях, да и вообще обычно никак не называл, особенно в последние два года. Но именовать его сейчас папой, как раньше, в детстве, казалось неправильным.

Батя всхрапнул, замолчал – но не проснулся.

– Отец, вставай! Несчастье! – словно с высокого обрыва в воду – или как тело Наташи летело вниз – выговорил он. Потряс за плечо сильнее.

– А? Что? Что случилось? Вера? – первой он произнес имя мамы. Второй – своей полюбовницыторгашки: – Белла?

– Нет, папа, – твердо произнес он. – Несчастье случилось со мной.

– Кира? Ты? – встревожилсятаки батя. – Что с тобой такое?

– Папа, – твердо проговорил он, и как же трудно было ему это произнести! – Прости. Я человека убил.

– Чтоо?!

– Да. Я не шучу.

– Что?! –  Но тут же перешел к делу: – Убил кого? Когда? За что?

– В доме приемов. Официантку. Наташку. Она мне не дала, ну и я…

– Так, – совершенно трезвым голосом выговорил отец. – Дай мне пять минут умыться, а сам, будь добр, подготовь подробный рассказ о том, что случилось. – Он сказал это таким же тоном, как в детстве школил Кира, когда вдруг брался готовить с ним уроки: «Через пять минут, будь добр, подготовь мне пересказ “Дубровского”». «Будь добр» в его устах звучало примерно как: «а не то хуже будет». Можно себе представить, как его подчиненные, услышав это, описывались от страха. Кирилл обычно всегда холодел.

– Иди вниз, на кухню. И тихо давай, мать не разбуди.

Через пять минут отец пришел не только умытый, одетый в цивильное: брюки, рубашку (хорошо хоть без галстука и в домашних туфлях!) – но и пахнущий американской жвачкой поверх зубной пасты и коньяка.

– Давай, рассказывай. Коротко, но не упуская деталей.

С каждым новым предложением Вадим Егорович все больше смурнел, хмурился и тяжелел – словно ему на плечи опускался массивный груз.

А когда Кирилл наконец закончил, отец стал задавать вопросы:

– Значит, на теле девчонки осталась твоя сперма?

– Ну, я… я вытер себя… и ее…

– Вытер! Сколько раз я тебе говорил про презервативы! – Хотя про презики батя разве что единожды, в девятом классе, обмолвился. Вот мать – та ему индийские доставала, по десять копеек штучка, чтобы баковскими кондовыми кондомами не пользоваться. Да и какая в этом случае могла быть защита, когда все так спонтанно произошло!

– Тебя ктонибудь видел? Как ты в машине ехал?

– Меня точно нет. А машину… Гаишники видели, мимо проезжали.

– Какие гаишники? Наши, местные? Номер у их расписной тачки какой был?

– Нне знаю…

– Да что же ты вообще знаешь!.. Багажник после трупа прибрал? Помыл там все?

– Ннет…

– Сопляк! Растяпа! – Слова были обидные, но Кир не ощетинился, понимая, что он их заслужил.

На лестнице раздался шум шагов. Через минуту в кухнюстоловую вошла мать. Она щурилась от яркого света, но на заспанном лице блуждала удивленная улыбка:

– Мальчики! Что это вы здесь полуночничаете?

– Вера!.. – как хлыстом ударил отец. – Не до тебя. Иди спать!

– Чтото случилось? – Улыбка на ее лице сменилась тревогой.

– Ничего не случилось. Но ты здесь явно лишняя. Ступай к себе.

– Я только воды попить.

– Попей и иди отсюда. Быстро!

Лицо матери сморщилось, она замигала, будто бы желая заплакать – но у отца с сыном не нашлось ни времени, ни сил, чтобы думать сейчас о ее реакции.

Перебегая взглядом с мужа на сына и пытаясь понять, что случилось, мать налила из графина воды, отхлебнула, а потом со стаканом в руке, медленно, ожидая, что ее остановят, поплелась к двери.

– Давай быстрее!.. – ожег ее отец.

Когда она вышла, он сказал Киру:

– Все равно будет подслушивать, пошли в сад.

Они накинули куртки и перешли по саду на ту сторону, куда не выходили окна материной спальни.

Отец похлопал себя по карманам, достал пачку «Кэмела» без фильтра, протянул сыну – впервые он не то что разрешал в своем присутствии курить, но и сигаретами угощал.

У Кира вдруг мелькнула странная мысль: «Вот он и признал меня за равного! А что для этого понадобилось? Всего лишь убить человека».

Отец и огоньку подал, сам прикурил, со свистом затянулся. Потом проговорил – безапелляционным тоном, в духе приказа. Как он всем городом и своими чиновниками командовал. Но при этом – шепотом, чтоб ни мать, ни кто другой не услышал.

– Значит, так. Сейчас ты всю одежу с себя снимаешь. Вплоть до трусов. Переоденешься в чистое. Со старым поступишь как с покрывалом. Все, в чем был, режешь на лоскуты. И здесь, на заднем дворе, в бочке сжигаешь. Будет вдруг мать спрашивать, что случилось, сам придумаешь отмазку. Не хочу за тебя всякие мелочи сочинять. Потом идешь в душ и тщательно, с мочалкой моешься.

Далее. В доме приемов завтра никто раньше десяти не появится. После того как вымоешься, немедленно идешь туда. Найдешь в кладовой тряпку и – обязательно! – стиральный порошок и отбеливатель. Тщательно вымываешь весь багажник и смотришь, не попала ли кровянка в салон. Если попала, тоже моешь. Если тебя вдруг кто за этим занятием застанет, выдумывай, что да почему, сам. Я, конечно, за тобой постараюсь подтереть, но каждую мелочь предусмотреть у меня мозгов не хватит. Выкручивайся сам.

Далее. Найдешь в каптерке у Марины Иванны точно такое же покрывало, как то, в которое ты девчонку заворачивал. Возьмешь новое и постелешь на месте старого. Проверишь тщательно, с лупой, в спальне, гостиной на первом этаже и в коридоре: нет ли следов крови. И не выпало ли чтонибудь с тела девчонки. Не знаю, заколка, например.

И главное. Когда жертву начнут искать – или найдут тело, – тебя будут спрашивать, как да что. Скажешь: с Наташей мы посуду убрали, помыли, вышли из дома приемов вместе, я пошел налево, к себе домой, пешком, а она – к себе. Что с ней дальше было, не знаю и не ведаю.

И наконец, последнее. Завтра же ты идешь в военкомат. Говоришь: так и так, не могу слоняться без дела, когда мои сверстники выполняют интернациональный долг в Афганистане. Призовите меня немедленно…

– Но, отец!.. – запротестовал он, желая сказать, что служить в пустыне под пулями душманов похуже тюрьмы будет.

– Молчи! – страшным шепотом пресек возражения отец. – Сам накосячил – сам умей выплывать. Не сцы, я военкому позвоню, ни в какой Афган не отправят. Но тебе надо, и абсолютно легально, оказаться отсюда как можно дальше. Ясно? Так что будешь служить. А я постараюсь, чтоб тебя загнали за такой Можай, чтоб ни один следователь по особо важным делам не доехал.

В тот же день

О том, что в доме приемов города Суджука, наряду с большой столовой, кухней и тремя спальнями, имелось одно особое, важное и совершенно секретное помещение, не ведал никто. Ни фактическая управительница дома кастелянша Марина Иванна, ни завкухнейстоловой Александра Петровна, ни тем более садовник Иван Иваныч или завгар Фомич.

Но каждый раз, когда в доме приемов ожидались гости, в особенности из Москвы, да с ночевкой, в неприметную калитку с заднего двора входил Оператор, он же киномеханик широкоформатного кинотеатра «Буревестник» Анатолий Олсуфьев. Осторожно и быстро, чтоб никто его не приметил, он проходил по саду и собственным ключом отпирал заднюю дверь в доме. Поднимался на второй этаж.

В каморке, примыкающей к главной спальне, хранились швабры, ведра, тряпки, пылесос. Висели рабочие халаты, туда сваливали всякий хлам, вроде сломанного стула. Свет там всегда был экономно тусклый, десятиваттовая лампочка под потолком еле освещала пространство.

Но в этой каморке имелась неприметная дверь, заклеенная заподлицо обоями. Только знающий человек ведал, что на уровне пояса в ней находится замочная скважина, прикрытая обоями. Кусок обоев – кружок диаметром сантиметров пять – закреплен был сверху на шурупе. Надо его сдвинуть – и обнажится замочная скважина. Вставишь в замок французский ключ – и Оператор попадал в другую комнатку, не более пяти квадратных метров, в которой во всю противоположную стену размещалось длинное как бы зеркало. Но когда в соседнем помещении, в главной спальне, зажигался свет, случалось чудо: зеркало превращалось в волшебное окно, через которое становилось видно все, что происходило в опочивальне. И все кульбиты, которые вытворяли там гости, переставали быть секретом для того, кто происходящее через стекло наблюдал. И не только наблюдал.

Здесь же, в каморке, имелся киноаппарат «Красногорск4», нацеленный через волшебное зеркало на кровать. Любительский – а где им взять фонды на профессиональный, да и зачем внимание привлекать: почему вдруг, спрашивается, тресту ресторанов и столовых понадобился киноаппарат? Пленка 16миллиметровая – «стальной Белле» с ее связями удавалось доставать гэдээровскую, AGFA с прекрасной светочувствительностью 240 единиц. На нее даже при самом малом освещении можно пикантные кадры записывать – чем Оператор и занимался.

Обустройство гостевого дома первый секретарь горкома Вадим Егорович Бакланов некогда всецело перепоручил «стальной Белле». В конце концов, это была ее идея: принимать гостей из столиц края и всей страны не в какойнибудь гостинице, а поистине покоролевски. И для того создать в городекурорте собственный дом приемов.

Как известно, инициатива наказуема. И, как говаривали большевики, кто предложил – тому и выполнять. Высунулась с идеей Белла – на нее и повесили. Поэтому ей самой пришлось выбивать в столице дозволения и фонды. А потом добывать материалы, рабочих и обустраивать помещения.

Вот и пришла ей в голову счастливая идея – оборудовать кинооператорскую. Сначала хотела поделиться задумкой с Баклановым, всетаки глава города, да и полюбовник. Но потом решила: надо его пощадить. Ведь если узнают – с него сдерут три шкуры: личная нескромность, нетоварищеское поведение, разврат. А она относительно дома приемов человечек почти посторонний. Да и в случае чего можно на Оператора все свалить: устроил он наблюдательный пункт, дескать, своими силами и ради удовлетворения собственных похотливых стремлений. Если его как следует подогреть деньгами – нужные показания даст. Сколько там ему светит! Максимум дватри года общего режима. За хороший гонорар отсидит.

Да, власть над гостями из центра пленки давали такую, что никакому Бакланову не приснится! В роли моделей с женской стороны обычно выступали подчиненные Белле официантки. Ни о какой кинокамере они тоже не знали, но Белла рассказывала им, вроде инструктажа, что в Париже и других столицах, включая Москву, любовью в темноте не занимаются, считается не комильфо. Поэтому полностью свет в спальне они старались не гасить. А гости и рады стараться, развратники – жены им подобное редко позволяли.

Со временем Табачник стала обладательницей прекрасной коллекции, в которой оказались запечатлены в неглиже и в самых соблазнительных ракурсах не только второй секретарь краевого комитета партии и предкрайисполкома, но и товарищи из «большого», московского ЦК, из министерства торговли, МВД, союзной прокуратуры, а также комитетов народного и партийного контроля, спецкоры и собкоры «Правды», «Советской России», не говоря о «Советской торговле».

Белла про себя называла свое скоромное собрание «мой ящичек Пандоры» и полагала (наверное, справедливо!): если наступят тяжелые времена и против нее вдруг чтонибудь, да возбудят – хотя в глубине души все равно была уверена в своей неуязвимости, – тогда, в темные дни, одна угроза обнародовать свои фильмы сама собой растворит запоры и в прах рассыплет решетки.

Она всегда сама вызывала Оператора и говорила, когда ему следует прибыть на точку и (приблизительно) начать снимать. Кто там конкретно в постели (с мужской стороны) кувыркается, он знать не знал. Дамочек из числа подложенных официанток Олсуфьев всех за несколько лет съемки хорошо изучил, даже про себя тихонько улыбался, когда видел их в городе, порой под ручку с мужьями. Но молчал, молчал. Белла однажды сказала: «Пикнешь хоть кому полслова – отрежу тебе все, что ниже пояса». И почемуто ему казалось, что угрозу свою она запросто выполнит – неслучайно ее прозвали стальной.

После съемки Оператор вынимал бобину и под утро, когда охальники в постелях дома приемов засыпали, растворялся в ночи. Шел к себе. Дома у него имелась настоящая лаборатория. Он проявлял пленку. Просматривал, что получилось, на монтажном столике. Коечто монтировал, вырезая моменты, когда совсем ничего не происходило. Перематывал фильмы на бобины. А потом шел сдавать работу Белле.

Первое время она вместе с ним безо всякого стыда смотрела, что получилось. Олсуфьев не знал, куда деться от смущения и накатывающего желания. Всетаки молодой был, двадцать с небольшим хвостиком. Кровь бурлила.

Белла однажды его непроизвольное вожделение заметила, безо всякого стеснения разделась и попользовалась молодым телом. В тот день дала ему не сто рублей за смену, как обычно, а двести, но строго спросила:

– Ну что, понравилось?

– Очень.

– Так вот: это случилось один раз и больше не повторится. А если будешь болтать, я тебя уничтожу.

После того случая она вместе с ним проверятьпринимать работу перестала. Просто брала отснятую бобину и платила деньги.

Заработок был хоть постыдный, но хороший. Гдето стольник (после выплаты подоходного и за бездетность) Николай получал за месяц работы киномехаником в госкинотеатре «Буревестник». А тут столько же – за одну ночь.

Но в тот вечер он увидел не сексуальные приключения пузатых обвислых дядек с молоденькими официанточками.

Увидел (и снял!) – убийство.

Потом он выскользнул из кладовки и заметил из окна спальни, как юный Кирилл Вадимович Бакланов выносит с крыльца дома приемов завернутый в покрывало труп, грузит его в багажник разъездной «Волги».

Что было делать Оператору? Первой возникла мысль, как у честного советского человека и комсомольца, немедленно идти в милицию. И пленку принести как доказательство.

Но тут же подумалось – непременно начнутся вопросы: а почему он все это видел? И откуда взялась пленка?

Значит, надо будет рассказывать про весь их «бизнес». И сдавать с потрохами «стальную Беллу». А та недаром говорила: коечто ему отрежет, если он проболтается. Он знал и верил: такая может.

Был другой вариант. Натурального шантажа. Пойти к самому Вадиму Егорычу Бакланову, первому секретарю горкома. И тот Оператору – в ответ за его молчание и за пленочку – отвалит натуральные золотые горы. Ради сыночка ничего не жалко.

Но это был путь очень и очень стремный. Поэтому Оператор решил не рисковать. Не будить лихо. Он знал, что Белла – баба щедрая. Поймет: он запечатлел такое, что это, натурально, позволит ей взять за горло самого персека. Поэтому, верно, женщина не станет скупиться.

Он пришел к ней на следующее утро с самого ранья и попросил, чтобы проглядела пленку, снятую вчера, немедленно.

Когда Белла увидела ее, она поняла, что запечатлена подлинная бомба.

Настоящий козырный туз.

И, как положено хорошему игроку, она приберегла этот туз в рукаве.

Не колеблясь, отсчитала Оператору пять тысяч рублей и сказала: «Уезжай из города немедленно. Увольняйся из своего кинопроката и гуляй где хочешь. Пора тебе новую жизнь в другом городе начать, понял?»

Прошло двенадцать лет

Май 1993 года

Кирилл Бакланов на жизнь не жаловался.

Никто не настиг его в связи с гибелью двадцатилетней Наташи Поршиковой, суджукской официантки.

Кир осторожно, крайне осторожно навел справки и выяснил: производство по делу приостановлено – ввиду того, что не установлено лицо, которое можно привлечь в качестве обвиняемого. Видимо, отец в последние полгода жизни ради своего сыночка всетаки расстарался. В качестве реального хозяина города Суджука спрятал концы в воду.

Кирилла даже никто не допрашивал. Никакой следователь к нему в армию не приезжал.

Он действительно, как и наказывал отец, на следующий же день после убийства отправился в военкомат и, коченея от ужаса, попросил его призвать и отправить служить в Афган. Но папаня, видать, с военкомом по его поводу реально перетер. Тот послал его исполнять священный воинский долг в максимально далекое от курортного Суджука (и боевого Афганистана) место: на камчатский полигон Кура, куда с советских подлодок прилетали на испытаниях боевые блоки стратегических ракет.

Его из той несусветной перди, правда, однажды отпустили – на похороны бати: всетаки не пешкой был отец, а первым секретарем горкома.

Когда Кир вернулся в Суджук на побывку осенью восемьдесят первого, в городе все шуршали, мол, смерть папаши полукриминальная: то ли убийство, то ли самоубийство. В городе начались посадки. Без вести пропала начальница треста ресторанов и столовых Белла Табачник, на которую повесили огромные хищения и растраты. Однако официальная версия смерти отца все равно гласила: несчастный случай. И на самом деле было счастьем, что случилось именно так (думал Кирилл): не умри отец, его бы точно посадили, и на репутацию сына и мамы Веры легло бы несмываемое ядовитое пятно.

Хоронили папаню в закрытом гробу, и Кир по отношению к нему ничего тогда не чувствовал. Больше, нежели скорбел, дергался, что его потянут к следователю и попросят показания дать по поводу гибели Наташки – тогда дело, как он слышал, еще не приостановили. Но, слава богу, обошлось.

Опившись до бесчувствия на поминках «старкой», он на следующий день полетел из Краснодара через Москву назад, в часть.

Мать, хоть и жила с отцом на ножах, еле терпела его измены, все равно с его гибелью сильно сдала.

А Кирилл Бакланов, отслужив срочную, в 1983 м вернулся в родной городок. Там многое изменилось. Торговое уголовное дело, словно косой, снесло всю прежнюю элиту. Посадили предгорисполкома Гарькавого и почти все бывшее бюро горкома партии. Мать (и Кирилла тоже, он там был прописан) выселили из особняка, предназначенного для первого секретаря. Теперь в коттедже хозяйничала совсем другая семья.

А матери (и ему, стало быть) дали новую двухкомнатную квартиру в многоэтажке на горе. На девятый этаж, где их поселили, вода добиралась с трудом, два раза в сутки, поэтому постоянно держали наполненную ванну: чтобы было чем смывать в туалете и наливать в чайник.

Вернувшись из армии, Кирилл пару недель погулял, а потом засел за учебники. Всю жизнь провести в многоэтажке в Суджуке он никак не хотел. Воцарился Андропов, начал замахиваться на укрепление дисциплины, и казалось, советская власть будет на века. Надо встраиваться в систему.

Но убийство придало ему сил. В какойто момент, еще в армии, в учебке, когда на него стали особо залупаться деды, он вдруг понял: смог раз – сможет и еще. И полез в жестокую драку. Его, конечно, тогда отметелили – но стали меньше доставать, чаще обходили стороной: кто знает, что выкинет этот придурочный, совсем без тормозов, еще поубивает.

После зубрежки уставов и конспектов для партийнополитической работы абитуриентские математика с физикой вдруг стали даваться Киру неожиданно легко. Да и Кубанский политех оказался проще, чем МГИМО.

Он поступил с первой попытки. Общага, новые девки, портвейн. Но при этом он и учиться старался, и в комсомольской жизни участвовал – давно понял, что в совдепии без общественной активности в люди не выбьешься. Должность, пока учился, осознанно занимал не видную, особо не высовывался: староста группы, член комсомольского курсбюро.

Через полтора года, к концу второго курса, к власти пришел Горбачев, и жизнь потихоньку стала меняться.

Когда Кирилл был на пятом курсе, ветры перестройки во всю мочь задули над Краснодаром. Баклановмладший организовал студенческий кооператив, открыл видеокафе, стал притаскивать на гастроли московских и ленинградских звезд. Создал банк, чуть не первый частный на юге страны. Деньги потекли рекой.

А где деньги – там рэкетиры. Но все знали: Кир Бакланов перед рэкетом никогда не прогибается. Сам лично выезжает на стрелкиразборки.

В городе ходили темные слухи: он и его братва перестреляли всю банду Чечена. Больше никому не хотелось с ним связываться.

К девяносто третьему году, своему тридцатилетию, Кирилл стал понастоящему богатым человеком. Ездил на двух «Линкольнах» с охраной. Построил дом в пригороде.

В родном Суджуке выкупил тот самый бывший особняк первого секретаря, в котором жил мальчишкой. Свое семейное, можно сказать, гнездо – что бы сказал об этом старик Фрейд? Немилосердно выгнал из коттеджа, дав двадцать четыре часа на сборы, семью последнего партийного бонзы, который его приватизировал. И дом приемов, где совершил свое первое насилие и первое убийство, тоже приобрел.

А сколько всего у него оказалось на руках компаний и имущества, Кир и сам толком не помнил. Очень кстати приватизация подоспела. Два банка, нефтеперерабатывающий завод, завод цементный, мясокомбинат, кондитерский цех, строительномонтажное управление, птицефабрика, несколько совхозов. Офис в центре города. Баня, в которой решались многие дела. Да у него даже свой самолет имелся! Не самый новый, всего лишь Ту134, но все равно чрезвычайно круто было на нем летать при случае необходимости в столицу.

Но однажды, в мае девяносто третьего, к Кириллу Вадимовичу Бакланову вдруг постучалось прошлое. Секретутка (сексуслуги обязательны!) зашуганно, на цирлах зашла к нему в кабинет.

– Кирилл Вадимович, – прошелестела, – там такой посетитель… странный… ему не назначено, но он к вам рвется, говорит, что от какойто Наташкиофициантки хочет привет передать.

Кира обдало изнутри одновременно горячим и холодным.

Но внешне он не переменился, сумел выдержать «покерфейс» и – вот оно, натренированное большим бизнесом умение мгновенно принимать нестандартные решения! – проговорил:

– Скажи, что меня нет и сегодня не будет. Проверь у него документы. Возьми паспорт и выпиши все: имяфамилию, прописку, семейное положение. Скажи, что я его обязательно приму. Завтра, в шесть вечера.

Он не обманул – и назавтра, ровно в шесть, в его кабинет вошел развязный человек лет тридцати пяти. К тому моменту Кирилл Вадимович Бакланов узнал о нем очень многое. Попросил пробить данные, переписанные секретаршей из паспортины, поговорил со своими дружками в местной ментовке, напряг знакомых из МБ[33]. Выяснилось следующее: Анатолий Олсуфьев, постоянный житель Суджука, год рождения 1956й, в настоящий момент временно не работающий. Служил в армии, закончил «путягу» гдето в Воронеже, работал киномехаником в кинотеатре «Буревестник». В 1981 году вдруг уехал из города и подвизался, как говорили, гдето в Подмосковье. Но в 1983 м умерла его мать, оставила в наследство домик, и он вернулся в родной курортный городок. Опять пошел в «Буревестник» фильмы крутить. Сейчас с кинопрокатом началась затыка, поэтому стал ездить в Турцию в шоптуры, торгует на рынке кроссовками. Не женат. Ни с какими силовыми органами или, наоборот, бандформированиями не связан. Родственников среди свойственниковбандитов или ментов с чекистами, по первой прикидке, не имеет.

Кир принял его вежливо, усадил, предложил курить. Сказал:

– Слушаю вас внимательно.

А тот, развязно развалившись и задымив, выговорил:

– Вы, уважаемый гражданин Бакланов, девятого апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года убили официантку Поршикову Наталью. Изнасиловали, даже дважды, в простой форме, а затем убили. Происходило это в городе Суджуке, в доме приемов, где вы, гражданин Бакланов, подвизались тогда в качестве разнорабочего. Итак, снасильничали, убили, а тело вывезли с территории дома приемов в багажнике разъездной «Волги», госномер такойто.

Кирилл на одну минуту весь похолодел, потому что все было правдой, до мельчайших деталей – включая номер авто.

Но спокойно в ответ сказал:

– Раз вы все произошедшее так великолепно описываете, значит, у вас, видимо, и доказательства случившемуся имеются?

– Конечно, имеются! – почти весело проговорил визитер. – Есть целая кинопленка, которая ваши художества запечатлела.

Но по тому, как на мгновение метнулись к носу зрачки шантажиста, Кирилл с ликованием понял: возможно, пленка есть. Существует гдето в природе. Но у визитера ничего на руках не имеется!

– Так предъявите ее! – воскликнул Баклановмладший.

– Она в надежном месте и будет явлена городу и миру, если вы откажетесь сотрудничать.

– Так вы бы хоть пару кадриков из нее настригли! Чтоб мне, так сказать, предъяву сделать и запугать!

И по реакции гостя еще раз удостоверился: нет у него никакой пленки, нетути.

Поэтому подошел к чуваку, схватил его за шею болевым удушающим и проговорил:

– Ты же понимаешь, скотина, что ничего у тебя против меня не имеется. Только одно слово твое – против моего! Ты скажешь убил, я скажу нет, и кому поверят? – Он сильнее придавил посетителя за шею. Тот захрипел. – Да ты понимаешь, что мне тебя теперь легче и проще всего просто в расход пустить? Чтоб ты тут не пылил, не маячил? Что, думаешь, не смогу? Официанточку смог, а тебя и подавно.

И в самом деле это было бы лучшим, как показалось на первый взгляд, решением. Как говорится, нет человека – нет проблемы. Но Кирилл Вадимович не стал бы к своим тридцати годам столь богат, если б не обладал настоящим комбинаторным мышлением. А оно предполагало время от времени делать неожиданные, нестандартные ходы. Поэтому, не отпуская захват за горло, он сказал:

– Но я вижу, ты чухан смелый. Даже отчаянный. Иначе б ко мне не пришел. Поэтому предлагаю тебе работать у меня. Для начала – в службе охраны. А заодно и ту пленочку для меня поищешь – если она когдато действительно существовала.

В момент, когда визитер, казалось, вотвот потеряет сознание, Кир неожиданно отпустил его. Шантажист стал хватать ртом воздух. Лицо его стало краснее бурака.

– Я согласен, – выдохнул он.

– Ну и чудненько, – сказал хозяин кабинета поделовому. – Сейчас пойдешь к Заточному, фамилия такая, Николаю Михайловичу, представишься. Я ему позвоню. Начальник службы охраны нашей. А завтра приходи с трудовой и военным билетом, оформим тебя побелому. Платят у нас хорошо. Тем людям, конечно, кто делу нашему предан и работает качественно. И гляди, чтоб я ни разу не пожалел, что сразу тебя, вот в сей момент, не грохнул. А то ведь пересмотреть свое решение могу в любой день и час.

Павел

Наши дни

Олсуфьев пятьдесят шестого года рождения, поэтому я готовился увидеть человека, по своим кондициям приближающимся к моему отцу. Но тот, скорее, походил на меня. Стройный, подкачанный; на голове бейсболка, поэтому не определишь, насколько он седой или лысый. На щеке шрам.

Вдобавок я держал в уме, что он, скорее всего, стрелял в моего отца. Он или подручный его Инжеватов. Стрелял и, возможно, убил. Поэтому недооценивать его нельзя. И ухо с ним приходилось держать востро.

– Привет, Анатолий, –  сказал я. –  Зацени: я нашел то, что ты искал.

– Я? Искал? А что я искал?

– Землю рыл в районе стелы СУДЖУК.

– Серьезно?

– Но вы с Инжеватовым не там копали. В другом месте, неподалеку все нашлось. И теперь это «все» находится у меня.

– Так что я искал? И что там у тебя?

– Пленочки. Разнообразные документальные фильмы примерно одинакового сюжета. Снято скрытой камерой. На некоторых из них порнуха, а на одном – настоящее убийство. Помнишь то кино? Сам снимал?

Я видел, как лицо у моего визави вздрогнуло. Я попал в точку.

– Ну и чего ты хочешьто?

– Я хочу за ту коллекцию кино коечто получить.

– Твоя цена?

– Моя цена не материальная.

– Что именно?

– Нужен мне гражданин Петр Зверев. Тот, в которого вы стреляли в районе стелы.

– Зверев? Петр? А в каком он виде нужен? Вернуть тебе тело?

Вот тут и у меня, наверное, чтото дрогнуло в лице. Но я произнес:

– Если тело, тогда эти съемки поедут прямиком в Следственный комитет. Так своему руководителю гражданину Бакланову и передай.

– Подожди минуту.

Он отошел и соединился с кемто по телефону. Тихо поговорил не более полуминуты.

Я стоял у парапета набережной. Народу прохаживалось немного. Терпко пахло морем. Плескались волны. Фонари светили через один.

Олсуфьев вернулся.

– Пациент в коме. Состояние тяжелое, но стабильное.

Камень упал у меня с сердца.

– Можешь его забрать, – продолжил мой собеседник. – Мне он ни к чему. Что с пленками?

– В тот момент, когда Зверева перегрузят в вызванную мной перевозку, ты получишь точные данные, где находится кино.

Он немного подумал.

– А если мы в том месте, где ты скажешь, ничего не найдем? Никаких пленок и фильма про убийство?

– Тогда ты или твой босс нас тормознуть сможете. Мы еще за границы края не успеем выехать.

– Скажи, а тебето Зверев зачем?

Я не стал ему рассказывать о наших родственных связях. Но он всмотрелся в меня и проговорил:

– Хотя вы похожи. Я помню его совсем молодым. Его тут все знали во времена, когда он «стальную Беллу» греб. Что, сентиментальность взыграла? Не можешь бросить папашу – хотя он тебя и, наверно, матерь твою на любовницу променял?

– Не твое дело. Скажи, где мой отец, и я буду заказывать перевозку. И кстати: ты бы подумал, как съемкой распорядиться. Если откровенно: сколько тебе можно под Баклановым ходить? Жизнь твоя почти прошла. Почему б не восстановить справедливость? Убийца должен сидеть в тюрьме. Взял бы ты эти пленочки, пошел в Следственный комитет да дал показания. Сами по себе они мало что значат. А вот вкупе с твоими словами – достаточно, чтоб его на зоне прикрыть. По делам, где виновный не установлен, срока давности нет. А ты грех с души снимешь.

Он слушал меня внимательно – возможно, и сам думал на эту тему.

– Ага, а потом меня грохнут. За предательство.

– Не грохнут. Сейчас не девяностые.

Кажется, мне удалось усилить раздрай в его душе. А может, он задумался, что дополнительно сможет получить за найденные пленки от хозяина своего, Бакланова?

Во всяком случае, Олсуфьев прищурился и сменил тему:

– Ты лучше смотри, как бы твоему папашке за убийство Инжеватова не присесть.

Я парировал:

– А тебе – за покушение на убийство моего старика. Гильза от твоего макарова? – Я достал из кармана свою находку. – Или скажешь, Инжеватова?

– Улики, изъятые с места происшествия с нарушением процессуальных мер, исключаются из рассмотрения в суде.

– А ты хорошо знаешь Уголовный кодекс. Видать, непростая у тебя житуха под Баклановым была.

* * *

Перевозку я на всякий случай нашел не в Суджуке, а в Южнороссийске. Попросил Римку собрать наши вещи – мы ведь успели обрасти здесь хозяйством, – а сам позвонил Олсуфьеву.

– «Скорая помощь» готова. Где пациент?

– Подъезжай к санаторию «Синяя бухта».

Я попросил перевозку заехать за мной на Среднюю улицу.

В санитарном «Мерседесе» оказались, кроме шофера, врач и медбрат.

Я сказал Римме все в доме закрыть, ключи, как мы договаривались с глухонемой хозяйкой, сунуть под коврик у дверей и подъехать с вещами на моей «бэхе» к санаторию.

«Синяя бухта» оказалась там, куда меня выводил телефонный след и где закончили свой жизненный путь оба мобильника отца.

Охранник на воротах оказался явно предупрежден и объяснил, куда подъехать.

На берегу, на самом обрыве, стоял одноэтажный белый коттедж. Слышался шум накатывающихся волн.

Санитарка в белом халате провела врача, медбрата и меня к больному.

Отец лежал в отдельной палате, подключенный к аппарату ИВЛ. Лицо его было очень бледным и сильно состарившимся.

Пришел, дожевывая чтото, местный врач.

– Как он? – спросил я.

– А вы кто?

– Я сын.

– Ах, сын… Состояние тяжелое, но стабильное. Имелась большая кровопотеря, но нашими мероприятиями показатели крови удалось стабилизировать. Мы ввели пациента в состояние искусственной комы.

Потом они очень долго с врачом перевозки заполняли и подписывали многочисленные бумаги, временами переговариваясь на своем птичьем языке.

Наконец прозвучало долгожданное: «Теперь он ваш».

На каталке отца доставили к перевозке и перегрузили в нее.

Я сел в салон вместе с ним и медбратом. Врач поместился рядом с шофером. Машина подъехала к воротам санатория.

В момент, когда они раскрылись, я позвонил Олсуфьеву, назвал номер ячейки в камере хранения на южнороссийском вокзале и код от нее.

* * *

Опять мы ехали по Краснодарскому краю ночью. Но в этот раз было лучше, потому что водитель перевозки, видать, хорошо знал здешние места и где надо притормаживал, где можно – ускорялся. У ворот санатория я пересел в «бэху», которую подогнала Римка. Она с удовольствием уступила мне место за рулем. Я держался за «Скорой помощью» и повторял ее маневры.

Римка рядом со мной на пассажирском сиденье изучала и свою, и мою записнуху – кого из знакомых врачей можно напрячь, чтобы уложить отца с его диагнозом в хороший госпиталь.

В любом случае в час ночи звонить было неудобно, но до нашего прибытия в Москву, которое ожидалось к завтрашнему вечеру, требовалось вопрос решить.

Наконец мы определились с тремя адресочками и обговорили, кто из нас кому из докторов будет завтра звонить.

Часам к четырем утра мы выехали с Кубани, медицинский «Мерседес» пошел порезвее, и мне потребовалось все внимание, чтобы не упустить его.

Римка заснула. Она проснулась ровно тогда – сердце, что ли, подсказало, – когда мы проезжали по мосту через Дон. Слева в рассветном солнце расстилался на высоких берегах могучий город.

– Жаль, опять мы на твою родину не заехали, – проговорил я.

– Сгоняем еще, – хриплым со сна голосом ответствовала она. А потом вдруг добавила: – А знаешь, Пашуня, мне понравилось с тобой путешествовать.

– Так за чем же дело стало? Можем повторить.

– Ладно, только давай без убийств.

Врачи просыпаются рано, в восемь утра они обычно проводят всякие свои пятиминутки (на час продолжительностью), и в девять им можно звонить.

На наше счастье, первый же намеченный нами доктор охотно откликнулся. Римка зачитала ему папанин диагноз, и он согласился взять его к себе.

Я немедленно перезвонил в головную машину и сказал врачу, куда конкретно мы едем.

– О, прекрасная клиника! Вам повезло.

А спустя еще тысячу километров и десять часов езды мы въезжали в ворота госпиталя, расположенного в живописном месте посреди Лосиного острова.

«Перевозка» проехала в ворота. Мою машину внутрь не пустили, я припарковался на гостевой стоянке.

Мы с Римкой припустили бегом к корпусу лечебницы.

Отца уже выгрузили, и у пандуса медбрат попросил меня подсобить. Я взялся за каталку с отцом и стал толкать ее. Вдруг папаня дрогнул лицом и открыл глаза. Увидел меня и слабо улыбнулся.

– О, Пашенька! Ты снова меня спасаешь.

– Почему же снова? – удивился я, потому что за короткую совместную с ним жизнь вряд ли мог этим отличиться.

– Как почему? – хитро заулыбался он. – А помнишь, как мы на надувном матрасе перевернулись и ты меня за пятку пытался из воды вытащить?

* * *

С того дня отец пошел на поправку. «Здоровый, сильный, ухоженный организм», – говорили о нем врачи.

Я частенько заезжал навещать его. Пару раз со мной напросилась Римка, и папаня явно был рад ее видеть. И все шутил, старый козел, что если я на ней не женюсь, то он ее у меня, ейей, отобьет. А та поощрительно смеялась и гладила его по плечу.

Отец обеспокоился прокатной машиной, которую оставил в Лермонтове. И «Кашкаем», который арендовал левым образом у чувака в том же поселке.

Я припомнил «Кашкай», который стоял на площадке у обрыва, неподалеку от ворот санатория «Синяя бухта».

– Номер такойто? – мгновенно переспросил он.

– Мм, кажется.

– «Кажется», – передразнил он. – А еще частный детектив. Цвет светлосерый? На лобовом стекле трещина?

– Точно так.

К следующему визиту я купил для него мобильник. Он сам стал названивать в прокатную контору в Сочи и чуваку из Лермонтова, чтобы они там снова обменялись машинами. Пришлось и денег владельцу «Кашкая» высылать по просьбе отца – как компенсацию за неудобства.

Тогда же я спросил батю:

– А почему ты так странно вел себя, когда прибыл в Суджук? Ты же знал, что Белла твоя праволево путает. Да и жестом она показывала в нужном направлении. Почему ж ты направо пошел и там стал копать?

– Я знал, что нахожусь под наблюдением. Зачем же мне выводить соглядатаев на искомый объект?

– Раз за тобой следили, зачем ты вообще туда, к стеле СУДЖУК, поехал?

– Хотел, чтобы они проявили свою сущность.

– Вот они и проявили, так, что ты теперь в больничке припухаешь.

Я так и не понял, то ли отец, загипнотизированный своей Беллой, вслед за ней ошибся – а теперь ищет себе оправданий. То ли впрямь с этим рытьем не там где следует проявил хитрость, граничащую с глупостью (или, наоборот, глупость, граничащую с хитростью).

На следующий день я собирался к папане приехать попозже. У меня были дела на другом конце Москвы.

Друг мой Саня Перепелкин перебрался в здание на Житной. Мы и встретились там, на «Октябрьской» – у дома, где некогда была первая в Москве советская «Шоколадница». Мне сразу вспомнилось, что мы там были с маменькой и отцом: олимпийская Москва, олимпийский Мишка и блинчики с шоколадом.

Перепелкин, одетый в штатское, пришел не один. С ним был человек, тоже в гражданском, но по его глазам и выражению лица легко можно было заключить, что он нашей епархии. Точнее, Саниной, раз он нас представлял друг другу.

– Знакомься, Паш. Это полковник Поршиков из Краснодарского управления.

Тот пожал мне руку.

– Антон Тимофеевич меня зовут.

– Я Павел Семенович, но можно просто Паша.

– Я просто Антон, ведь мы с вами, Паша, одногодки. – Поршиков изящно продемонстрировал, что данные на меня предварительно поднял.

– Ну, ребята, я вас оставлю, – озабоченно молвил Перепелкин, – и побегу. Через полчаса у замминистра совещание.

– Прогуляемся?

Поршиков кивнул.

Мы пошли вниз по Садовому кольцу, в сторону Крымского моста и парка Горького.

В нескольких словах я рассказал брату Наташи, невинно убиенной в восемьдесят первом году, о нашей с Римкой экспедиции в Суджук, об участии отца и кладе, который оставила там некогда моя мачеха.

Я достал из кармана кадрики, которые настриг из пленки в избушке у глухонемой.

Тот посмотрел, заиграл желваками.

– Я возьму?

– Пожалуйста.

– Это, конечно, никаким доказательством служить не может. Но основанием для открытия дела заново – вполне. А там, глядишь, и доказательная база появится. Вы, Павел, как я понимаю, давно настоящим угрозыском не занимаетесь. Поэтому, может быть, не в курсе, какие могучие инструменты теперь появились для изобличения преступного элемента. К примеру, ДНКанализ. Клетки преступника могут десятилетиями на трупе сохраняться. Тем более имело место изнасилование. А главное: мы ведь теперь знаем, чью конкретно ДНК искать. Следователь, я думаю, сделает ходатайство об эксгумации.

Он говорил обо всех этих процедурах в отношении собственной убиенной сестры с полным бесстрастием, но я понимал, что это не бездушие, не профессиональная деформация. Просто за частоколом привычных слов и действий легче упрятать свою боль. А возможно, не только боль, но и удовлетворение – что сорок с лишним лет спустя справедливость в отношении его сестры восторжествует.

– Но главный обвиняемый – мультимиллионер. Из вашего же края. – Я изящно (как мне показалось) намекнул на то, что деньги нынче могут попрежнему похоронить любое уголовное дело.

– Ничего страшного. Богатеи теперь у нас не столь высокую роль играют, как в девяностые или нулевые. Сколь веревочке ни виться…

– Мне кажется, если на Олсуфьева умно надавить, он может дать показания против своего начальника.

– Поговорю со следователем из СК.

Мы дошли до «Музеона».

– Спасибо вам, Павел. – Поршиков протянул мне руку.

– Могу вас подвезти, куда скажете.

– Нет, я на такси и на вокзал. Аэропорта нас лишили, хочу успеть на Казанский, на тридцатый скорый.

Я не стал спрашивать его, специально ли Поршиков приезжал в столицу ради разговора со мной.

Главное, Перепелкин выполнил мою просьбу связать нас, и он примчался.

Я добежал до своей «бэхи», которую запарковал в здешних краях за огромные деньги, и поехал на Лосиноостровскую улицу, в госпиталь к отцу.

* * *

В коридоре больницы, на этаже, где находилась палата папани, вдруг произошла престраннейшая встреча.

Навстречу мне вышагивал – в костюме, с шейным платком, с напомаженными волосами – не кто иной, как полковник разведки в отставке, мой старый друг и наставник, собственной персоной Валерий Петрович Ходасевич.

– Вы?! – не смог я скрыть удивления. – Как здесь?

Он, не отвечая, пожал мне руку, похлопал по плечу. Развернул в своем направлении.

– Пойдем, проводишь меня до машины.

Ходасевич, насколько я знал, собственного автомобиля не имел и сам за рулем не ездил. В тех редчайших случаях, когда выбирался из дома, заказывал не такси, а лимузин – чтобы тот его возил и обязательно ждал, пока полковник занимается своими делами.

– Можешь не спешить, – продолжил он, – там у твоего отца посетители.

Значит, и впрямь навещал моего папаню? Значит, они знакомы?

Не давая мне возможности задать вопросы, полковник проговорил:

– Точнее, посетительница. Дама. Намечается явный марьяжный интерес, потому что прибыла она, ни много ни мало, из Владивостока. И, я так понял, специально ради твоего отца.

– Диана Альбертовна, – догадался я.

– А, так ты знаком с возможной будущей мачехой?

– Только по телефону и по переписке.

Мы вышли на больничный двор.

Не знаю, как это удавалось Валерию Петровичу, но на площадке, куда разрешалось въезжать только медицинским автомобилям (и куда мою «бэху» не пустили ни за какие коврижки в тот вечер, когда мы привезли отца), его ждал черный «Мерседес».

Водитель в костюмчике выскочил и отворил перед эксполковником заднюю дверь.

Ходасевич протянул мне руку на прощание. Ясно было, что он хочет увильнуть ото всех вертевшихся у меня на языке вопросов.

Я пожал его толстую и мощную длань, а он, не выпуская ее, вдруг притянул меня к себе и, обдавая крепким запахом старого доброго одеколона «Ожён», проговорил вполголоса:

– Твой отец был и остается нашим. И то, что он тогда, в восемьдесят первом, совершил, был не побег. Это было внедрение.

Авторы благодарят

Большое спасибо нашим друзьям:

– журналистке и писательнице Наталье БАРАБАШ;

– журналистке Галине АРБАТСКОЙ – по нашей просьбе обе они написали настоящие мемуары: о том, как жилось в былые времена во Владивостоке, что там ели, пили; где гуляли, как говорили; что было можно, а что запрещено. Мы не только внимательнейшим образом проработали их записки, но потом еще задали им миллион дополнительных вопросов;

– инженеру Валентину СОРИНУ – он в подробностях рассказал о том, как в советские времена снимали свои ленты кинолюбители.

Если мы чтото в вышеозначенных вопросах напутали и исказили, в том исключительно наша, а ни в коем случае не их вина.

Мы чрезвычайно также признательны Денису КОТОВУ и команде энтузиастов, которые придумали и осуществили экспедицию «Книжный маяк», совершившую железнодорожный маршбросок от СанктПетербурга до Владивостока. Мы благодарны, что на определенном этапе стали соучастниками экспедиции и не только проехали от Иркутска до Владивостока, но и провели несколько незабываемых дней в обоих этих прекрасных городах.

Примечания

1

Сейчас улица Муравьева-Амурского.

2

С 1993 года – Космодамианская набережная.

3

Это подорожание произойдет в сентябре 1981 года.

4

Вероятно, память подводит моего старика, потому что действие его рассказа начинается в июне 1981 года, а сборник Высоцкого «Нерв» был подписан к печати только 10 сентября 1981 года. (Примечание Павла Синичкина.)

5

Теперь – улица Светланская.

6

Стихи Л. Дербенева.

7

Песня Ю. Антонова на стихи Л. Фадеева.

8

Мост построят только в новом веке: он будет открыт в 2012 году.

9

Стихи Н. Добронравова. В оригинале: «Держись, геолог, крепись, геолог, ты солнцу и ветру брат».

10

Ныне улица Алеутская.

11

«Серая лошадь» – народное название первых во Владивостоке многоэтажных домов, построенных в 1938–1940 годах на улице 25 Октября (Алеутской). В одном из них, № 19, квартиры предоставляли работникам милиции.

12

Сорт советского лимонада.

13

Русский текст А. Азизова.

14

И опять память подводит моего старика. Песня Moonlight and Vodka вышла на диске Криса де Бурга Man on the line в мае 1984 года, поэтому владивостокские лабухи вряд ли могли исполнять ее летом 1981-го. Впрочем, о своей поездке во Владивосток отец писал через сорок с лишним лет после того, как она происходила. Немудрено, что он путал детали – аберрация памяти, так, кажется, это называется по-умному. (Прим. Павла Синичкина.)

15

«Водка и свет луны уносят меня прочь. Московская полночь – время обеда в Лос-Анджелесе… Шпионаж – серьезный бизнес, да, я занят серьезным делом Девчонка, танцуя, строит мне глазки, но я уверен, что она из КГБ – в этом раю, холодном, как лед» (англ.).

16

«…Полночь во Владике – время рассвета в Лос-Анджелесе» (англ.).

17

Лилиана Гасинская работала официанткой на советском судне «Леонид Собинов». В январе 1979 года она вылезла из иллюминатора теплохода, когда тот находился в Сиднее, и попросила политического убежища в Австралии. Впоследствии снималась для «Пентхауса», а также в австралийских сериалах.

18

С наилучшими пожеланиями счастливого Рождества! (Англ.).

19

Песня на стихи М. Агашиной.

20

Песня на стихи А. Вознесенского.

21

Песня на стихи А. Дементьева.

22

Имеется в виду валютный курс черного рынка: «один к трем» означает, что за три рубля тогда продавали один доллар. Официально валютные операции в СССР были запрещены и строго преследовались.

23

«Мастер» на флотском арго означает капитан (теплохода).

24

Аллюзия на песню на стихи Евгения Аграновича: «Я менял имена, я менял города».

25

См. роман А. и С. Литвиновых (и одноименный сериал) «Слишком много любовников».

26

См. роман А. и С. Литвиновых «Слишком много любовников».

27

Более подробно можно прочесть в книге Анны и Сергея Литвиновых «Все девушки любят бриллианты/Смерть в наследство».

28

Девушка намекает на события, описанные в предыдущей книге серии: Анна и Сергей Литвиновы «Она исчезла».

29

История этих Пашиных отношений (и сопутствующего детектива) изложена в рассказе Анны и Сергея Литвиновых «Экклезиаст ведет расследование».

30

См. рассказ Анны и Сергея Литвиновых «Горький инжир».

31

Об этом подробнее рассказано в предыдущем романе серии: Анна и Сергей Литвиновы, «Она исчезла».

32

Советская песня на стихи Игоря Шаферана.

33

МБ, то есть Министерство безопасности, – так в 1993 году называлось ведомство, ставшее правопреемником КГБ. В дальнейшем оно в свою очередь было переименовано в ФСБ.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Ветер из рая

Павел Синичкин Наши дни

1981 год

Наши дни

1981 год Синичкин-старший

Павел Синичкин Наши дни

Синичкин-старший Наши дни

Синичкин старший 1981 год

Павел Синичкин Наши дни

Синичкин старший 1981 год

Павел Синичкин Наши дни

Тремя днями ранее Синичкин старший

Спустя три дня Павел

Тремя днями ранее Синичкин старший

Павел

Тремя днями ранее

Сентябрь 1981 года Белла Табачник

Павел Наши дни

Апрель 1981 года

В тот же день

Прошло двенадцать лет Май 1993 года

Павел Наши дни

Авторы благодарят

Примечания