Назад в СССР: Демон бокса — 3

Глава 1

Бой на ринге и в суде

«Забудь всё, чему тебя учили в СССР».

Марвин Луис, мой тренер, назначенный промоутером Доналдом Дюком, с истинным презрением относился к советской школе бокса, да и к любительскому спорту вообще. Он считал, что пацанов нужно готовить к выступлению в профессионалах с подросткового возраста, без любительского чистоплюйства. Луис с Дюком держали здоровенный и не особо комфортный дом, прилепившийся к склону по направлению к голливудским холмам. Место вроде козырное, но из-за неудобицы обошлось, наверно, куда дешевле, чем владельцам вилл в престижной части Голливуда, одна из которых, действительно роскошная, принадлежала самому Дону Дюку.

Если нащёлкать фоток как живёт Дон и ютятся негритята Марвина, вышла бы отличная статья для газеты «Правда» о гримасах капитализма. Пацаны в боксёрской секции, подобранные в самом прямом смысле слова на улицах Уотса и других неблагополучных районов Лос-Анджелеса, содержались в самых аскетических условиях, спортлагерь, куда родители тела отпускали меня в восемь-девять лет, казался по сравнению с холмами Голливуда сущим раем. Чернокожую молодёжь тренировали и содержали с единственной целью — зарабатывать деньги для промоутерской компании Дона и Марва. Ничего личного, просто бизнес.

Марв требовал от воспитанников на ринге одного — убивать. Не обязательно насмерть, но вышибать дух, крушить рёбра, ломать челюсти, отбивать почки, плющить ливер в пузе. Нокаут на тренировке? Да! Если пацан с отбитой головой больше не мог продолжать занятия, его безжалостно выталкивали обратно на улицу. Ты — теперь не моя проблема, прощался с ним Марв.

Способных берёг. Они тоже были расходным материалом для Дона, но более дорогим, способным оправдать затраты и на себя, и на занятия с неизбежно отсеиваемыми в результате отбора.

Марв подбирал самых безжалостных бойцов, в идеале уже имевших аресты за нападения и грабежи, происходивших из самых проблемных семей. Если пьяница-отец избивает наркоманку-мать, детки ожесточены до крайности едва ли не с пелёнок, да, это наш вариант. Волчатам говорил: я вам даю шанс вырваться с днища Лос-Анджелеса, заработать нормальное бабло, купить дом, тачку, но только один шанс. Облажаетесь — валите нах.

Те немногие, кто действительно могли обеспечить рейтинговые бои, тем более — бороться за чемпионский пояс по какой-то из мировых версий, зарабатывали прилично. Несколько таких парней, отщёлкивая промоутеру щедрую долю, прописанную в контракте, позволяли боксёрской фирме жить в шоколаде. Но мало кто накапливал на безбедную старость, да и не надо, большинство умирало рано. Инсульт — профессиональная болезнь спортсменов, ежедневно на протяжении нескольких лет крепко получавших по башке.

Никаких трёх месяцев запрета тренировок после нокаута, как установлено в СССР, и года без соревнований у Дона не знали. Выключили тебе свет, оклемался чуток — иди боксируй! Иначе кому ты нужен, слабак!

Маленький коллектив из полутора десятков тренирующихся и проживающих у Марва пацанов да пары приходящих чернокожих тренеров, по мнению Дона и самого Марва, отличался «семейной атмосферой». Такая это была семья — громил и бандитов. Оперившиеся и добившиеся успехов взрослые костоломы жили отдельно со своими жёнами или гаремом любовниц, связанные с компанией Дюка контрактом и многолетними отношениями.

Разумеется, я на «вхождение в семью» не подписался. Находиться в компании с отвязанными чернокожими гопниками и наравне с ними не только глупо, но и не по рангу олимпийскому чемпиону. Урок, который получил покойный Майкл Роджерс, точнее говоря, его получили нежелающие повторения судьбы того «уличного бойца», ставил меня на особое место. Больше никто из подданных Дона на ринге не убивал соперников. Подозреваю, и замочивших кого-то на улице не богато. Все они — подонки и отморозки, чьи низменные инстинкты ставятся на службу профессиональному боксу. Не слишком утешает, что пользуюсь авторитетом в их глазах лишь потому, что двое окочурились от моих ударов, а семерых отправил на тот свет при освобождении авиалайнера.

Я — демон. Но порой ощущаю себя сущим праведником в окружении этого отстоя. Всё познаётся в сравнении. Тусуюсь с ними потому, что на карьере под началом Дона Дюка настоял «Вышний», отыскавший самую ароматную кучку в спортивных фекалиях.

Разумеется, предложение поселиться в доме Марва было отметено с порога. Я продолжил снимать квартиру, ездить на тренировки на старом «форде» и немедленно сваливать с негритянской волчьей фермы по окончании занятий.

Никогда не был расистом, антисемитом, ненавистником азиатов, команчей или любым другим, повёрнутым на национально-расовых догмах. В Эл-Эй несметное число раз видел интеллигентных афро, ведущих себя вполне цивилизованно. Но общение с волчатами Дона наложило свой отпечаток.

Марв замечал это и использовал по-своему.

— Вал! Твои будущие соперники — вонючие ниггеры с городских окраин. Ты, белый человек, обязан их ненавидеть. Покажи им свою ненависть, своё превосходство, мать твою!

Слышать подобные реплики из уст чернокожего было, по меньшей мере, странно. Я быстро понял, что Марв использует любой повод для разжигания ненависти. Если бы мой будущий соперник славился голубизной, тренер жужжал бы «бей пидарасов!», но стоит мне переменить ориентацию, услышу: «бей гетеро, они запрещают нам гей-парад». Марв всегда был нацелен на конфликт, на конфронтацию. По этой причине мы очень мало стучали перчатками внутри волчьей стаи, иначе вся команда передралась бы и пересралась насмерть, а боксировали в спаррингах по два раунда с приглашёнными взрослыми боксёрами, уже побеждавшими профессионалов. Марв выводил против тинэйджеров мужчину примерно того же веса и даже больше, ученикам велел драться с полной выкладкой:

— Изувечь его! Завали! Вышиби мозги! Он много пьёт, дай по печени, чтоб треснула пополам!

Нанятые для спаррингов при желании надевали шлемы, своим пацанам Марв запрещал, потому что в реальных поединках на профессиональном ринге шлемы не используются.

Мне найти пару было гораздо тяжелее, требовалась масса под центнер и выше. Чисто назло Марву я ни разу не отправлял спарринг-партнёров в нокаут. На его вопли, почему не выкладываюсь, неизменно отвечал:

— В полную силу бью только в мешок или на соревнованиях. Тебе не нравится? Иди в жопу. Говори Дону, пусть расторгает контракт. Найду другую боксёрскую конюшню.

Но не только выбор «Вышнего» удерживал меня у Доналда Дюка. В конце концов, мог спровоцировать конфликт и заставить его меня выгнать, что попало бы в газеты и в оцифрованном виде дошло до двадцать четвёртого года, а инопланетному начальнику объяснил бы: я старался, но с теми уродами каши не сваришь. Нет, не бежал с голливудских холмов по другой и единственной причине, здесь профессиональный бокс был виден с изнанки, во всей его омерзительной сущности. В матче СССР-США восемьдесят первого года я с огромным трудом завалил Тайсона, такого же бандита-подростка, как выкормыши Марва, сейчас бы мне это далось легче — со знанием их психологической и спортивной подготовки. Ну а спарринги с десятками профессионалов отлично прокачали навыки борьбы с соперниками, исповедовавшими самые разные манеры боя.

Правда, и Тайсон за эти годы прокачался бы. Вполне вероятно, с ринга унесли бы меня, и восстанавливал бы здоровье уже после матча, под насмешки и презрение к побитому.

Учиться у Марва было противно, но полезно.

В восемьдесят пятом, с началом короткой и бестолковой горбачёвской эпохи в СССР, принесшей «перестройку», «гласность» и «ускорение», в США мы никаких особых перемен не ощутили. У меня закончился короткий период обкатки, и Дон принялся выставлять меня против крепких профи.

Каким образом определяется будущий противник в профессиональном боксе, я толком не разобрался, свалив эти хлопоты целиком на промоутера. Подозреваю, что в основном — от личных контактов и способности договариваться. Жёстких правил и турниров с олимпийской системой «проиграл — выбыл» здесь не водилось отродясь. Гораздо важнее были соглашения на каждый конкретный бой, даже число раундов варьировалось в широких пределах.

Если Марв настаивал на «убей!» или «переломай ему кости!», Дон действовал тоньше. Я слышал его маневры на переговорах, у мерзавца действительно имелся недюжинный талант. Он втирал, что моё олимпийское чемпионство громко звучит и играет рекламную роль, но на самом деле я — ноль без палочки, на профессиональном ринге зелёный салага, «ваш мастер» завалит русского уже в первом раунде, поэтому нашей стороне важнее гонорар за участие, а не за победу, на неё не рассчитываем. Вот так, проехавшись по ушам владельцам других конюшен, промоутер после смерти Роджерса подписал меня на девять боёв в течение восемьдесят пятого и начала восемьдесят шестого года. По меркам любительского бокса — вообще ничто, за десяток дней на чемпионате СССР дерёшься пять раз, если выходишь в финал. Здесь же каждый поединок представлял собой отдельное шоу с долгой рекламной раскруткой.

Считая меня чистоплюем, Дон предложил мне являться на предматчевые интервью в прикиде банковского клерка — в строгом сером костюме с белой сорочкой и галстуком. На рожу я цеплял очки в тонкой оправе с дымчатыми стёклами. Пиджак смотрелся кургузо и нелепо, ни один портной в мире не пошьёт его элегантно на фигуру массой почти в сто кило с перекачанными мышцами. Мне бы выпирающую рукоять кольта в подмышечной кобуре и радиогарнитуру в ухо — готовый спецагент Сикрет Сервис, охраняющий его президентское величество.

В таком виде а-ля портовый грузчик в костюме интеллигента я выходил под софиты, где моя очередная будущая жертва уже прыгала в трусах и с голым торсом. Чтоб не холодно было — боксёрские перчатки на руках. Я проглатывал кучу оскорблений, вежливо улыбался и обещал показать хороший бокс, чем ронял ставки за себя в пол. Это было похоже на чудо и мало общего имело с логикой, но факт: против меня ставили от пять к одному до восемь к одному, несмотря на отсутствие поражений, частые нокауты, два жмура, олимпийское золото… Американцы — странные люди.

Я лихо переколотил всех девятерых. Парни были совершенно разные, кто пытался действовать сравнительно правильно, в кубинском духе, кто фиглярничал, кто замыкался в оборону, кто менял по ходу дела лево- на правостороннюю стойку. «Головастики» пытались рассечь мне бровь. Удары открытой перчаткой получал практически в каждом бою, хоть бы кто услышал замечание от рефери!

Каждый имел нокаутирующий удар. Справиться с ними было сравнительно не сложно, но любая ошибка стоила такой плюхи, будто в лоб прилетело лошадиным копытом. Приходилось быть предельно внимательным.

Даже если видел явные прорехи в защите, я не ронял их на канвас в первом раунде. Спарринг-партнёры в супертяжёлом весе дефицитны, а тут — халява, дерись сколько хочешь Да и зрителям нужно потешиться. Рискуя получить тем самым копытом, кружил противника несколько раундов и только потом выключал им свет.

С каждым боем мне доставался всё более крутой зал, вплоть до больших при казино и роскошных гостиницах. Это пацаны Марвина начинали в прокуренных коробках с низким потолком. Я тоже ходил на их бои, много смотрел по телевизору. Убеждался: одинаково, что в поединках нижайшего уровня, что за звание чемпиона мира, судьи хреново засчитывают лёгкие удары, не причиняющие видимого вреда. Вот если врезал в ухо, а попал в затылок, и соперника повело, ты — молодец, хоть бить по затылку как бы запрещено.

На январь восемьдесят шестого был назначен десятый в США и уже довольно высокорейтинговый бой, победитель которого получал право драться с чемпионом мира, обязанным защитить свой титул. Но тут меня настигли новости из Белоруссии.

Виктория, в начале весны восемьдесят пятого родившая сына, что интересно — назвали Иваном, как я и хотел, подала, наконец, на развод. Общались мы мало, но у меня создалось впечатление, что первоначальное намерение «без тебя справлюсь» со временем растворилось без следа. Она не могла не заметить: сбываются мои негативные прогнозы. Наверно, докатились слухи о моих победах в США, и что постепенно выползаю на позицию претендента за звание чемпиона мира, причём чемпион уже получает от ста тысяч долларов за бой. Я столько не зарабатывал раньше, первые пару схваток, подогнанные Доном, были в вообще в минус, промоутер подкидывал мне несколько тысяч дольцев авансом, чтоб не опух с голоду и не остался без бензина для «форда». Умолчу про тотализатор, там, естественно, приплывало намного обильнее. Только начиная с шестого последующие бои принесли уже что-то ощутимое. А в США необходимо иметь официальные доходы. Текущая жизнь пусть оплачивается неучтённым налом, но вот покупка новой машины или недвижимости, тем более на серьёзный дом буду вынужден брать кредит, требует задекларированных сумм, обкусанных подоходным налогом.

Экс-благоверная решила, наконец, не только расторгнуть брак, но и взыскать алименты, в том числе — с американских денег. Причём оформить судебное решение тайно, не поставив меня в известность. Наивная!

К тому же ей не удалось перерегистрировать домовладение. Нотариус в областной конторе, как рассказывала ма, пришла в ужас при виде доверенности с «буржуазным» американским орлом на печати, долго бегала-советовалась, наконец, с облегчением отказала, сославшись, что гражданское законодательство БССР не предусматривает обременений при удостоверении сделки дарения, следовательно, доверенность нужно переоформить. Вика пожертвовала минской пропиской и поставила в паспорт штамп Минского района, теперь её с двумя детьми не выселят из Ждановичей, даже если жильё перейдёт в разряд государственного.

Как мало я знал, на самом деле, свою супругу! Благодаря Виктории в очередной раз убедился: жадность человеческая не имеет пределов. Я не виню кого-то конкретно, просто констатирую факт, такова людская природа. Сам не лучше, только в каждой своей ипостаси умел обеспечивать себя сам, а не отбирать у других. В отличие от…

Но лучше по порядку. Чему не был свидетелем — рассказываю со слов.

Поздним декабрьским утром тысяча девятьсот восемьдесят пятого года секретарь судебных заседаний народного суда Минского района Минской области, не выпуская из рук чашку с горячим чаем — в старом двухэтажном здании на Логойском тракте топили плохо — вышла в коридор и позвала:

— Участники процесса по иску Матюшевич Виктории Львовны к Матюшевичу Валерию Евгеньевичу, зайдите в кабинет судьи.

Бракоразводные процессы не проходили в зале заседаний, он был плотно расписан для слушания уголовных дел. Представители сторон садились буквально в метре друг от друга у стола судьи, равнодушно-деловые, если речь шла о формальном завершении давно решённого, или готовые вцепиться друг другу в волосы и в горло. Порой доходило до вызовов милиции и штрафов за нарушение порядка.

— Истец Матюшевич?

— Я! — к секретарю шагнула высокая красивая женщина в дорогом зимнем пальто, её портили лишь следы усталости на сильно накрашенном лице. Даму сопровождал крупный полный мужчина под два метра ростом.

— Вы — ответчик Матюшевич?

— Слава богу — нет. Он не придёт, — заверил спутник истицы.

Позади раздалось вежливое покашливание, чтоб обратить на себя внимание.

— Я представляю интересы ответчика. Семён Маркович Рапопорт, областная коллегия адвокатов. Вот ордер.

Обернувшись к нему, секретарь улыбнулась. Пожилой сухонький еврей считался любимцем младшего судебного персонала, потому что вне заседаний непременно таскал им конфетки, печеньки или кусочки халвы, оттого выписки из уголовных и гражданских дел получал быстро и вне очереди. От секретаря не укрылось, что его появление было крайне неприятным сюрпризом для истицы и её эскорта, те ограничились юридической помощью лишь в составлении заявления в суд и далее рассчитывали справиться сами. Сэкономили? Если Семён Маркович ввяжется в борьбу всерьёз, а иначе не бывает, экономия вылезет боком.

Пожилой юрист накинул поверх костюма тёплую жилетку мехом внутрь, ручки непрерывно потирал, истица с мужчиной остались в верхней одежде, хоть в судейском кабинете рычал тепловентилятор, и было несколько приятнее, чем в коридоре.

— Ответчик не явился? — спросила судья, очень строгая женщина лет сорока без обручального кольца на безымянном пальце. Кольцо с бриллиантом на руке гражданки Матюшевич она заметила раньше, чем раскрыла папку с исковым заявлением. Народные заседатели, мужчина и женщина пенсионного возраста, вообще ни на что не реагировали, больше напоминая понятых, нежели полноправных судей, коими являлись в соответствии с Гражданско-процессуальным кодексом БССР,

— По заявлению истицы повестка о явке в суд направлена повторно по адресу прописки ответчика, посёлок Ждановичи Минского района Минской области, — отбарабанила секретарь.

— Вы позволите? Общеизвестно, что олимпийский чемпион и выдающийся спортсмен-профессионал из Белоруссии Валерий Матюшевич проживает в Соединённых Штатах Америки, о чём прекрасно осведомлена истец, знающая его актуальный адрес в Калифорнии, — ввинтил Рапопорт. — Я совершенно случайно узнал о готовящемся против него процессе, сообщил друзьям нашего чемпиона, и Валерий Евгеньевич был столь любезен, что поручил мне представлять его интересы. Прошу занести в протокол моё заявление: истец с самого начала ввела суд в заблуждение, препятствуя установлению истины.

— Обождите, Семён Маркович, — одёрнула его судья, прекрасно понимавшая, к чему и зачем адвокат торопится с заявлениями. — Пишите, Светлана. В связи с нарушением требований статьи восьмидесятой ГПК БССР о надлежащем уведомлении ответчика и необеспечении права ответчика либо его представителя ознакомиться с материалами дела по гражданскому иску Матюшевич Виктории Львовны к Матюшевичу Валерию Евгеньевичу… записали?

— Сейчас… Да, Наталья Сергевна.

— … К Матюшевичу Валерию Евгеньевичу о расторжении брака и взыскании алиментов, суд, совещаясь на месте, постановил: рассмотрение дела по существу отложить. Верно, товарищи?

Понятые кивнули, не вникая в происходящее.

— Теперь определяемся с датой нового слушания. Семён Маркович, вам хватит дня на ознакомление с иском?

— Лично мне — таки хватит. Но прошу суд учесть следующее обстоятельство. Осенью прошлого года истец прислала моему клиенту в Соединённые Штаты письмо с недвусмысленным отказом от денежного содержания. Несмотря на отказ, он обеспечил ежемесячные выплаты супруге в размере одной тысячи рублей почтовыми переводами. Обращаю ваше внимание — тысяча рублей в месяц! Ходатайствую запросить почтовое отделение в Ждановичах на подтверждение данного факта. Оставил в пользование супруге построенный до заключения брака благоустроенный жилой дом ценой не менее тридцати тысячи рублей, две автомашины — «Ниву» и «Волгу ГАЗ-24», а также значительные средства в наличных деньгах.

— Это — их совместно нажитое имущество, — пробовал возразить высокий толстяк, но его реплика прозвучала как скрип железом по стеклу.

Тут и народные заседатели проснулись, живущие на пенсию в сто с чем-то рублей. Судью вообще перекосило. Даже если ей и перепадало небольшое «спасибо» в некоторых делах, а на уровне района крупных не водилось, тысяча рублей в месяц показалась ей космической суммой. Плюс дом, две машины, кольцо с бриллиантом и какое-то количество наличных денег… У этой смазливой рожа не треснет⁈ Да и ещё разойтись решилась. Уму непостижимо!

Неестественно ровным голосом Наталья Сергеевна спросила её:

— Истец, поясните, в чём, собственно, причина развода?

— Муж бросил меня и сбежал в Соединённые Штаты!

— У меня есть немного другая информация, если позволите, — снова вмешался Семён Маркович. — У них была договорённость о совместном переезде, мой клиент прислал вызов, истица подала заявление на выезд в США и получила одобрение на эмиграцию с ребёнком. Могу подтвердить документально, но нужны запросы в соответствующие инстанции, а это время. Но потом устроила личную жизнь здесь, — адвокат указал глазами на здоровяка. — Лететь отказалась.

— Он — изменник Родины! Сбежал в капиталистическую страну, откуда готовится ракетно-ядерный удар по СССР! — снова невпопад вякнул толстый, очевидно, не отличавшийся большим умом.

— В газетах пишут, что за последний бой муж получил сто тысяч долларов. Значит, треть он должен мне. Тридцать три тысячи долларов! Если брать по официальному курсу шестьдесят четыре копейки за доллар, получится больше двадцати одной тысячи. А не жалкая тысяча в месяц.

Тысяча в месяц — «жалкая»… Светочка, живущая на своих ста с копейками рублях, уронила шариковую ручку, не в силах занести это умопомрачительное заявление в протокол. Уж она, коль удалось бы захомутать такого парня, не упустила бы птицу счастья. И точно не поменяла бы на долговязое жирное ничтожество.

— Читайте газеты, молодой человек, — ответила судья, едва сдерживаясь, чтоб отправить их не к газетному стенду, а намного дальше. — Горбачёв и Рейган встретились и заявили, что Холодная война окончена, СССР и США больше не враги. Поэтому переезд на Запад ради…

— Ради возможности заниматься профессиональным спортом! — подсказал Рапопорт.

— Да, заниматься спортом. Соответственно, не является преступлением и вообще предосудительным поступком, влияющим на решение по существу гражданского дела. Вы бы, гражданка, постыдились. За Валерия Матюшевича болеет вся Беларусь, даже я, от бокса и спорта весьма далёкая. Семён Маркович, два месяца хватит?

— Почта из США долго идёт. Тем более документы надо заверить апостилем, переслать в Москву, оттуда в Минск, перевести на русский, заверить перевод… Таки не хватит.

— Хорошо. Заседание откладывается до первого апреля восемьдесят шестого года. О, хорошая дата. Весёлая.

Больше трёх месяцев! У истицы челюсть отвалилась. Видно, не ждала столь долгой отсрочки, надеялась, что в суде всё произойдёт быстро и без лишних формальностей. Действительно быстро — в кабинете судьи она пробыла лишь четверть часа.

— Наталья Сергеевна! — в один голос взмолились народные заседатели. — Нас привлекайте и первого апреля тоже.

Пенсионерка добавила:

— Хочу посмотреть, как эта прошман… — она поймала на полувыдохе незаконченный эпитет в адрес Виктории, та выходила в дверь и могла услышать. — Чем дело закончится.

В общем, Рапопорт меня порадовал, хоть радость горькая, лучше бы Виктория не крутила хвостом в восемьдесят четвёртом и благополучно перебралась в Лос-Анджелес. Теперь знаю, кого пригрел на груди, но от этого не легче.

После боя за право матча с чемпионом лечу в СССР. ПГУшники не возражают, более того — уверяют, что и без их подстраховки мне ничто не грозит, времена изменились. Получив паспорт США, я без особых проблем потом вернусь в Штаты из Советского Союза, а там уже прибавятся реальные задания. Правда — непонятно какие, коль США и НАТО вроде бы Союзу больше не враги.

Для меня было важнее увести детей из Белоруссии до того, как рванёт Чернобыль. Я спрашивал «Вышнего», на эту катастрофу растоптанные мной бабочки не повлияли.

Глава 2

Претендент

Ты можешь сколь угодно мощно боксировать, буквально сметая противников в первом раунде, способный свалить чемпионов мира по всем версиям, даже если их одновременно выпустят на ринг против тебя, но так и сдохнешь в безвестности, если менеджеры не обеспечат тебе рекламу и контракты на бои уровня «прим». Дон использовал каждую мою победу как ступеньку вверх, а едва только я начал зарабатывать ему первые ощутимые деньги, посадил на процент от моих сборов пару спортивных журналистов.

Погоняло «киллер из КГБ» было хорошо, когда я выставлялся против американцев-фаворитов, клявшихся перед публикой и газетчиками наказать кровавую гэбню. Второй имидж — этакого белого фраера-чистоплюя, которого вот-вот уроет урождённый в США афроамериканец, сын Бронкса или Гарлема, тоже отработал ресурс. Доналд, не особо напрягая фантазию, сочинил образ русского медведя. Потом после обрушения «железного занавеса» в Штаты хлынет толпа боксёров и борцов из бывшего СССР, соответственно идея покажется заезженной. В восемьдесят шестом Дон Дюк был, считай, новатором.

Полный комплект атрибутики из медвежьей шкуры, бутылки водки и балалайки он не использовал, у любого идиотизма должен быть разумный предел. Чисто внешне ограничился шапкой-ушанкой с красноармейской звёздочкой с пол ладони величиной. Я ржал, напяливая это на голову, но американцам нравилось. Уже не было зоологической ненависти к Советам, звероватый русский смотрелся просто как брутальный экзотический дикарь, под стать дикарям из американских городских джунглей.

С текстом вышло… не очень. Я должен был кричать под камерами «Перестройка-Горбачёв», в ответ на картинные нападки соперника мычать и скалить зубы, но не размениваться на членораздельные спичи.

Таким меня встретил Нассау Ветеранз Мемориал Колизеум, из виденных мной — первый в США зал, не уступающий внешне московскому Олимпийскому на проспекте Мира, пора всяких второсортных зальчиков в третьесортных отелях да стадионов средней руки для меня прошла.

Мой соперник Роб Чарлз уже ждал на ринге, сбросив халат и пританцовывая. Перед матчем он кинул в публику пространный спич, пойманный микрофонами и камерами:

— Восхищайтесь! Боги войны благоволят мне. Выдающиеся боксёры прежних времен сошли с небес и поддерживают, чтобы я присоединялся к их кругу избранных! Все силы рая и ада заключили союз, чтобы я стал чемпионом мира. Какой-то глупый русский мужик в дурацкой шапке надеется мне помешать? Я просто переступлю на него и двинусь дальше, не заметив.

— Перестройка-Горбачёв, — мне не оставалось ничего, как пробубнить заученные слова, пришедшиеся абсолютно не к месту, и благодарить промоутера, что хотя бы не обязан вытереть соплю рукавом, поддерживая имидж русского дегенерата.

На ринг топал без халата, но в той же ушанке, у канатов сорвал её с головы и швырнул в публику. Кому-то достанется сувенир.

Чарлз тем временем кружил внутри ринга, отвешивая воздушные поцелуи. Это был звероподобный негр, не подходящий на роль агрессивного русского лишь тёмной кожей.

— Я убью тебя! Раздавлю как кучку собачьего дерьма! — он даже по-русски попытался сказать, заучив по слогам: — Я уб’ю т’ебя.

Во как старался…

Не воспринимая всерьёз его ужимки, мы с Марвом очень тщательно исследовали манеру боя Чарлза и пришли к выводу, что он — реально сложный для меня случай. Несмотря на демонстрацию животной ярости перед матчами, на ринге он ведёт себя очень расчетливо и взвешенно, не кидается в бездумные атаки и предпочитает действовать от обороны, а она у него действительно классная. В поединках с более низкими парнями вроде меня он сильно нагибается вперёд, руки держит высоко, локти — сомкнутыми. С дальней дистанции мне его не достать, со средней мне доступны голова и верхняя часть корпуса, прилично укрытые. Остаётся вязаться, хлопать по почкам… Можно, но не наши методы.

По обыкновению я даже не пытался закончить бой в первом раунде, зная, что и Чарлз к этому не стремится. Работая от обороны, он выстреливал мощные и стремительные серии в контратаке, но начнёт работать всерьёз только с пятого-шестого раунда, уверенный, что соперник начал выдыхаться, а сам ещё довольно свеж.

Намеренно проваливаясь в атаке и раскрываясь, я пытался найти тот момент, с которого желающий меня убить постарается долбануть встречным. Естественно, готовился уклониться от этого встречного и быстренько запихнуть хук или апперкот в образовавшуюся щель в защите.

Не вышло. Он двигался, уступал центр ринга, к канатам не давал себя прижать, периодически выбрасывая левые джебы, удерживающие меня на дистанции, для него безопасной. Потанцевали, размялись и разбрелись по углам.

— Как намерен его ломать? — спросил Марв, протягиваю бутылочку с водой. — Корпус прикрыт. Войди в ближний и пробуй достать в затылок, пока рефери не тявкнет.

— Как вариант. Но смотри, уж очень он локотки сжимает. Они изучали мои бои, знают, как умею разбивать брюхо. Вот и воспользуюсь.

— Ты о чём?

— У него бока открыты. Такие тонкие хрупкие рёбра!

— Не говори ерунды. Ударом в бок по корпусу никто никого ещё не нокаутировал. Для этого Бог дал печень, солнце, селезёнку и почки, бей от души.

— По печени тоже хорошо…

Сексапильные девицы в купальниках и босоножках, лица на крепкую четвёрку, зато фигурки — идеал, пронесли по рингу щиты с большой цифрой два, знаменующей начало второго раунда. При звуке гонга я подпрыгнул и по команде «бокс» кинулся на афро-жертву, не дав парню даже толком выбраться из угла. На ураганный град ударов он ответил только защитой, позволив приблизиться, и мой хитрый кулак, обогнув его левый локоть, смачно врезался в рёбра.

Хренась!

Отступив, увидел, что в тёмно-карих глазах к выражению ненависти примешалась боль. Разозлённый, Чарлз кинулся атаковать, но как-то быстро сник. Наверно, резкие движения мучительны, если в рёбрах трещина.

Я повторил нехитрую комбинацию и снова добился попадания в левый бок. Противник аж взревел, выронив капу. Судья тормознул бой, попросив вернуть капу на место. Чарлз поднял её с канваса, вряд ли стерильного, и без тени брезгливости сунул в рот.

Он сменил стойку на правостороннюю, расположив травмированную зону как можно дальше от моих ладошек. Наивный! Твоя правая сторона меня так же вполне устраивает.

Он пропустил удар в бочину и уверился, наконец, что соперник спланировал банально переломать ему рёбра. Когда я начал размашистое круговое движение левой, Чарлз инстинктивно дёрнул локоть назад, превосходно обнажив правую часть пуза. Как несложно догадаться, именно туда и прилетело.

Мой последний хук свернул ему нос вправо и вверх, что довольно сложно в боях с афроамериканцами — у них носы от природы плоские, не зацепить. Уверен, теперь его лицо обретёт редкий индивидуальный признак, сопелка будет смотреть в сторону и в гору, если страдалец не заморочится пластической операцией.

Если бы я работал режиссёром телетрансляции этого боксёрского боя, то непременно включил бы в записи предматчевые похвальбы битого негритёнка: «выдающиеся боксёры прежних времен сошли с небес и поддерживают, чтобы я присоединялся к их кругу избранных. Все силы рая и ада заключили союз, чтобы я стал чемпионом мира…» Если кто-то и сошёл с небес, то только чтобы плюнуть и сказать: ну что валяешься, «чемпион»?

Пока рефери считал над телом до десяти словно первоклассник, только-только осваивающий устный счёт, я прыгал, поворачиваясь к зрителям Нассау Колизеум, отдельно к каждому сектору, тряс в воздухе кулаками и орал: «Перестройка! Ускорение! Гласность! Горбачёв!» Иными словами, вёл себя как конченный дебил, но такой дебилизм нравится американцам. Наконец, если не «Правда», то хотя бы «Известия» напишут в Москве, что выступающий в США советский спортсмен Матюшевич непременно кричит «Перестройка» и «Горбачёв», когда в очередной раз доказывает преимущества советской боксёрской школы над капиталистической.

Победа над Робом Чарлзом, имевшим семнадцать побед всего при двух поражениях на профринге, да ещё в бою, дающем право кинуть вызов чемпиону мира по версии WBC, подняла меня на новую ступеньку в иерархии бокса, в первую очередь, подсуетив кучу новых проблем. С первой из них я столкнулся уже через полчаса после окончания схватки. Выезд из спорткомплекса преградила не сильно большая, но плотная толпа, где перемешались самые разные личности — от желающих взять автограф или переспать со мной до намеревавшихся начистить мне рыло за «благословлённого богами войны». Дорогу нашим двум лимузинам расчистила полиция, а дальше впереди ехал фургончик «шевроле» с командой отморозков из частного охранного агентства. Дон предупредил: не приведи Господь теперь встрять в какую-то уличную драку или выяснение отношений, например — с мужем трахнутой тобой поклонницы. Любой, даже самый незначительный удар в чей-то пятак обернётся «ой, он меня практически убил» и миллионным иском. Конечно, Дон Дюк содержал адвоката, далеко не из последних, и тот благополучно разруливал инциденты с подопечными Марва, но каждая победа в суде оборачивалась ощутимыми затратами.

Звёздная жизнь — дорогое удовольствие. А если ещё тридцать три процента от сборов отстёгивать Виктории, чтоб ей комфортно миловаться с Гошей… Я вас умоляю.

Именно о комфортной жизни со мной заговорил промоутер, когда взлетели, и самолёт взял курс на Калифорнию.

— Вал! Победишь Биггса, и станешь реальной знаменитостью.

— Я его завалил бы ещё на Олимпийских играх, если дорогой моему коммунистическому сердцу Константин Устинович Черненко не подписал бы отказ от участия СССР в Олимпиаде. И к тебе перебежал бы уже в ранге чемпиона в супертяже. Не пришлось бы колотить всякую шелупонь.

Тайрелл Биггс сделал сногсшибательную карьеру благодаря тому олимпийскому золоту, провёл несколько матчей, и уже в декабре получил пояс WBC, кое-как по очкам выдушив победу над прежним чемпионом мира. В апреле ему полагался матч с претендентом, защита титула. И вот невезуха — в претенденты выбрался я.

В известной мне истории бокса его как бабочку растоптал Майк Тайсон. Но тогда Биггс уже здорово сдал, звёздная жизнь, обычно это пьянки-гулянки, девочки и наркота, уложат и здоровенного афроамера, осталось лишь добить. Сейчас он в наилучшей форме, уродства профессионального бокса ещё не сказались на нём. В принципе, мы практически одновременно ушли из любителей. Я пока не чувствовал деградации. Марв давал мне нагрузки достаточно грамотно, помогал развить технические приёмы, в СССР не особо популярные, а его расистскую психологическую накачку «убей негра» я благополучно пропускал мимо ушей. Мне не требовался допинг ненависти, в двухтысячелетнем демоне её и так с избытком, а выброс адреналина, когда обращался к дракончику на затылке, готов был порвать меня изнутри, если не дать выхода в сокрушительном ударе.

— Знаменитости не полагается жить в собачьей конуре, — прервал мои размышления Дон. — Тебе придётся переехать.

— На голливудские холмы? Сколько же ты мне собираешься платить? Там или трущобы, или элита, где самый скромный домик стоит многие миллионы. Да и аренда не дешёвая.

— Снять дом там практически не реально, — обнадёжил менеджер. — Для людей, урвавших недвижимость в лучшей части Голливуда, несколько сот тысяч в год со сдачи дома — просто пыль. Если кто-то выходит в тираж, обычно продаёт свою виллу. Но есть вариант.

— Ага. Сейчас огласишь нечто охрененное, оно ввергнет меня в долговую яму лет на десять, и я буду привязан к тебе словно якорной цепью.

— Угадал, мой мальчик! — противный седой старый ниггер засмеялся неприятным смехом. Хоть ряды сидений в бизнес-классе отстояли далеко, звук разговоров заглушался гулом двигателей, он нагнулся ко мне и прошептал на ухо, обдавая тёплым влажным дыханием:

— Как тебе Пасифик Палисейдс?

Признаться, бывал там лишь раз, и то — случайно. Это где-то между горами Санта-Моника и Тихим океаном. На его просторах раскинулся большой парк Уилла Роджерса с пешеходными и велосипедными тропами… и квадратный сантиметр земли там дороже крыла самолёта.

— Класс! Но не потяну.

— Потянешь. До боя с Биггсом я намерен подписать контракт на тебя с HBO.

— О да, снимем «Игру престолов».

— Не знаю, о чём ты, малыш. Наверно, Чарлз тебе крепко дал по башке.

— Забудь. Так что мне даст НВО?

— Контракт на пять лет с продлением ещё на пять. Эксклюзивные права на интервью, кроме пред- и послематчевых пресс-конференций. Использование твоей наглой белой рожи в рекламе. Прочитаешь сам, необременительно. С контракта получишь десятки тысяч долларов в год, завоюешь пояс — это уже будут сотни тысяч.

— На десять лет не подпишусь. Дон! Я не хочу сдохнуть к сорока от инсульта. Сколько-то ударов в башку пропускаю. Пять лет, может и меньше, потом — перчатки на гвоздь.

— Не смей думать! — промоутер аж подскочил на кресле. — Я столько в тебя вложил!

— Брось. Мы вместе чуть больше года. Затраты на меня отбились, уже идёт чистая прибыль. А если ещё какой пояс урву…

— Да ни хрена ты не понимаешь, щенок! Я вкладываюсь в десяток таких как ты, девять выбрасываю на улицу, ни на что не годных, один должен вытянуть остальных.

— Правда? И много у тебя было чемпионов Европы и Олимпийских игр в новичках? Дай угадаю — в супертяже ни одного.

— Пшёл ты…

— С радостью. Как закончится контракт. Так что там в Пасифик Палисейдс?

Он молчал минуты две, раздувая синеватые губы. Попросил газировки у стюардессы.

— Мой кореш выкупил старое здание. Снесёт и построит ряд аккуратных двухэтажных типовых домиков. Таунхаус. Каждый с палисадником и небольшим задним двориком. Конечно, не первая линия у воды, океан из окон не виден, до него минут двадцать-тридцать лёгким бегом. Как и до парка.

— О’кей. Знаешь, Белый дом тоже очень неплохо расположен. Шанс попасть в него примерно такой же.

— Не торопись, бледнолицый. Мой кореш распродаст часть домов до начала стройки. Тем уменьшит свои расходы. А вот уже в готовом таунхаусе будет рвать по полной.

— То есть предлагаешь мне купить воздух?

— Я выступаю гарантом, ты понял? Если платить сейчас, дом обойдётся в девятьсот тысяч. Что важно, часть платежа он примет от тебя наличкой. Я же знаю про ваши хитрожопые махинации с массажистом, делающим за тебя ставки. Да, что-то заработаешь на тотализаторе, но хрен их задекларируешь. Если превратить нал в официал, с налогами, потеряешь половину. Луис примет четыреста тысяч налом один в один.

— Зачем ему столько нала?

— Потому что таунхаус — не единственный его бизнес, понял?

Ага… То есть строительство дома — отмывание бабок. От наркоты или торговли девочками — не суть важно. А что я хотел от «кореша» паскудного Дона Дюка?

— Половину нужной суммы я привёз из СССР. Удивлён? Если крутиться, бабки можно сделать, даже продавая снег на Аляске. Но полмиллиона кроме как в долг не наскребу. Ты мне одолжишь? И под какой процент?

— Не одолжу, раз ты не хочешь долгий контракт, — желчно отреагировал Дон. — Но дам гарантию для банка. Сто тысяч в год плюс проценты, за пять лет рассчитаешься.

Гарантия порядочности застройщика… Гарантия перед банком… Если пристегнуть меня к Дону наручниками, и то не получится более крепких оков.

Хочу ли я тот дом? Наверно. Но куда с большей радостью жил бы в Ждановичах, на своей четверти гектара, под соснами, где никогда не трясёт, Калифорния просто заколебала мелкими землетрясениями, а бывают здесь и крупные. Не говоря о том, что под секцию в таунхаусе я урву каких-то полторы-две сотки земли, с лица это практически часть с улицы, сзади — всего лишь промежуток, чтоб мои окна не упирались в окна домов на параллельной улице. Тоска… В одном Дон прав — в пределах миллиона я ничего подобного в приличных районах Эл-Эй не куплю, а при случае перепродам эту недвижимость минимум в полтора раза дороже.

Мой промоутер — ни разу не гений благотворительности. Но о своей рабочей скотинке, боксёрах, заботу проявляет. Надо воспользоваться.

— Дон! Когда дерусь с Биггсом?

Он ухмыльнулся.

— Я даже переговоры не начал. Тебе раньше через месяц выходить на ринг не стоит. Значит — конец марта или апрель. Как ещё та сторона согласится. Десять боёв, из них девять нокаутом, а один за смертью соперника, и ни одного поражения, думаешь, Биггс загорится желанием с тобой встретиться?

— Не позже середины апреля мне нужно лететь в Советский Союз. Там есть вопросы с детьми, без меня не решатся.

— КГБ не арестует сразу у трапа?

— Правильный вопрос. Не арестует. Особенно если получу пояс. Я звонил в Москву и справлялся: выберут гордиться мной, а не гнобить. Дон, двадцатое апреля — край, когда я должен быть там.

— Почему именно двадцатое?

— Потому что потом случится беда. У меня мощное предчувствие. А оно никогда не обманывало.

Бахнет Чернобыль, коммунисты жопу порвут, чтоб скрыть от населения размеры бедствия, первого мая всех способных ходить выгонят на демонстрацию в Минске и Киеве. Санитарные кордоны, чтоб зараженные радиоактивными изотопами продукты не попадали гражданам на стол, надёжно заработают только через несколько месяцев.

Моё здоровье не пострадает, но Маша и Ваня… Виктория вряд ли послушается увещеваний. С объявленной ею войны в суде я — обычный враг. Да и её жалко. Как бы хреново не расстались, она — мать моих двух детей.

Ма и Евгений тоже наверняка не шевельнутся, даже предупреждённые, всё равно проведут время на даче, под солнцем. И схватят свою дозу облучения. А ехать надо на север, к Мурманску, или на восток — за Москву. Не каждому дано как мне умотать за океан.

— Значит март или до середины апреля. А нет — тогда май. Но если в мае, не дам тебе столько прохлаждаться, организую ещё пару боёв.

— Как скажешь. Ты же — босс.

— Всегда бы так.

Как только в прессу просочится, что я перебрался в собственный дом в в Пасифик Палисейдс, или где-то мелькнёт моя рожа на фоне новенького автомобиля, уже выбрал, что куплю с победы в Нассау Колизеум, это будет белый «Кадиллак Девилль Купе» с кожаным салоном, минимум двое запросто озадачатся этими расходами. Экс-супруга по-прежнему желает треть, «Вышний», не столь добрый как Виктория, намерен наложить лапу на каждый цент в счёт будущих восьмисот миллионов.

Всё равно куплю машину.

«Я буду плакать и смеяться, когда усядусь в 'мерседес» (группа «Комбинация»), но «мерс» подождёт, нужно демонстрировать свою приверженность американскому. Тем более двухсот восьмидесятый, в память о проданном в Минске, в Штатах стоит дороже «кадиллака», тоже отнюдь не дешёвого. С одной стороны, душить и дальше старый «форд» выглядит жлобством, с другой — неразумно сорить деньгами и брать европейскую тачку бизнес-класса одновременно с получением кредита на недвижимость, меня сочтут идиотом с сорванной крышей из-за первых крупных успехов.

Прилетев в Лос-Анджелес, я отдохнул от путешествия и смены часовых поясов, после чего рванул смотреть место будущей стройки. Там гремели моторы, строительная техника шустро ломала большое длинное здание, не знаю, склады или гипермаркет, сейчас уже трудно было разобрать. Оно выходило на две параллельные улочки. Похоже, «кореш» намеревался застроить целый квартал, в стиль ранее возведённым. Если это не кидняк, то — круто!

Друг Дюка по имени Луис «Бомба», как не сложно догадаться, также афро, носился по стройке и что-то кричал. Очевидно, выражал недовольство сроками. Выглядел он кичливо, одетый в длиннополую зимнюю шубу мехом наружу и меховую шапку, и это в калифорнийскую зиму, где температура выше ноля. Или сколько-то по Фаренгейту. Он походил на бандита, выросшего из мелкого гангстера, бомбившего квартиры и магазины в составе уличной банды, до почти респектабельного оптового торговца наркотой. Бандитство его облика подчёркивали два двухметровых ниггера, телосложением не уступающих Биггсу, они выполняли роль бодигардов. Когда Луис, наоравшись, приблизился к нам, я увидел, что шуба распахнута и надета на атласную чёрную рубашку, поверх неё блестит золотая цепь, бабушка «голдов» новорусских пижонов из девяностых, чьё время пока не пришло.

— Привет, брат!

Дон в ответ немедленно раскрыл объятья, они потискали друг дружку, затем мой промоутер вручил золотоносному конверт со словами «за январь». Похоже, Луис выступал его бандитской крышей. Я представил на миг Когана, несущего конверт с советскими сторублёвками минскому Дону Карлеоне, а тот фыркает: ты рассчитываешься вовремя, но делаешь это без должного уважения. Невольно заулыбался, бандит заметил и нахмурился.

— Дон! Это ещё что за белый слизняк?

— Ты ти-ви не смотришь? Знакомься, мой лучший супертяж Валери! Позавчера выиграл нокаутом матч на право драться с чемпионом мира. Мои дела поправляются.

— А что скалится?

— Потому что рад видеть вас, мистер Луис, — я счёл, что пришло время вставить свои пять центов. — Дон обещал, вы в состоянии решить мою жилищную проблему.

— А… помню разговор. Мои условия знаете. Девятьсот. Четыреста налом сейчас, остальное — на счёт в течение шести месяцев.

— Устраивает. Могу я посмотреть планировки, расположение дома в таунхаусе?

— Да ты борзеешь, пацан… Думаешь, я обману старого друга и постоянного клиента? Подсуну собачье дерьмо?

— Даже в мыслях не было подозревать вас в чём-то подобном, мистер Луис, — вежливо расшаркался я, тем более именно это и предполагал. — Просто для меня, всего полтора года на профессиональном ринге, и девятьсот тысяч — очень большая сумма, придётся залезать в долги, брать кредит в банке. Поэтому должен глянуть на бумажки… Только тогда скажу окончательное о’кей. Ну, вы понимаете.

Когда покинули площадку и ехали в контору, Дон пытался меня строить:

— Так дела не делаются. Луис — мне почти что семья. Кидняк исключён. Тащи завтра к нему свою задницу, отдай кэш, тогда всё остальное.

Предчувствие попадалова накатило на меня океанской волной. Дон на стройке что-то промямлил про «дела поправляются», значит, до моих побед шли не очень. Конечно, я не единственная курица, несущая золотые яйца, другие парни тоже дают доходные бои. Не исключаю, мой промоутер всего лишь прибеднялся перед рэкетиром. Одно стопроцентно ясно: его гарантия за порядочность Луиса не стоит и искусанной боксёрской капы. То есть с меня хотят четыреста тысяч долларов под честное слово. Супер!

В своей квартирке, точнее — не своей, а съёмной, я обложился газетами с рекламой фирм в Эл-Эй и Санта-Монике, торгующих недвижимостью. Нашёл одну, также предлагающую таун-хаусы в новостройке. Чуть дороже, минимальный двухэтажный дом плюс цокольный этаж с гаражом и чуланом обойдётся в миллион сто. Конечно, в Калифорнии восьмидесятых не сложно найти щитовые хибары в собственность и меньше чем за сотню тысяч, но, конечно, не в Лос-Анджелесе, не во Фриско и не в их пригородах. На следующий день подъехал и убедился: контора торгует совершенно официально. Они предложили полный пакет документов для банка на получение ссуды, страховку на случай срыва сделки, первый взнос в двести тысяч…

— Сэр! Вы тот самый Валер’и Мат’юшевич, победивший Роба Чарлза в Нью-Йорке? — вдруг спросил менеджер по продажам, прервав расхваливание их недвижимости.

Я скорчил зверскую рожу, поднял кулаки к лицу и с рёвом «Горбачёв! Перестройка!» шагнул к пареньку. Тот с невероятной быстротой побледнел, отступив на шаг, и только после этого рассмеялся в понимании, что клиент всего лишь шутит. Менеджер был белый с примесью латино и отнюдь не обладал устрашающим телосложением.

На нас оборачивались, кто-то подскочил с журналом «Ринг» и попросил расписаться на фотографии, где меня запечатлели в той дурацкой шапке-ушанке.

— Вы не согласитесь обождать буквально пару минут? — воспрянул духом мой латинос, вернувший нормальный цвет лица. — Наш шеф — большой любитель бокса. Я попрошу его о дополнительных особых условиях.

Известность сыграла позитивную роль. Начальник отдела продаж, судя по брюху — любитель смотреть бокс под пивко, а не самому надевать перчатки, лично свозил меня на готовый таунхаус, долго распинался, помог выбрать оптимальный вариант из ещё не проданных, а потом огорошил предложением сделать скидку на пятьдесят тысяч, если я соглашусь предоставить право использовать мой фейс для рекламы: здесь будет жить олимпийский чемпион, непобедимый Вал Мат’юшевич.

— Вы не будете возражать, сэр, если мы вас сфотографируем без шапки со звёздочкой?

Наверно, некоторые, насмотревшись рекламы боксёрских турниров с моим участием, воображают, что я и спать ложусь в этой ушанке с красной звездой, а вместо «спокойной ночи» произношу «водка, балалайка, Горбачёв». В американском обществе, как и в любом другом, примитивные стереотипы весьма сильны.

Глава 3

Заветный пояс

По пути в Атлантик-Сити Дон Дюк был чернее тучи, если такое вообще можно сказать об афроамериканце, они всегда не особо светлые. Марвин, напротив, пребывал в превосходном настроении. Ещё бы: его супертяжеловес бьётся за чемпионский пояс в одной из трёх федераций, имея довольно приличные шансы его заполучить.

Настроение моего менеджера испортилось намного раньше вылета. Когда я сообщил Дону новый номер домашнего телефона, тот сначала спросил: меняешь квартиру, пока не сможешь переехать в дом Луиса? Услышав, что уже куплена секция в таунхаусе, но не в Пасифик Палисейдс и не у его криминальной крыши, пришёл в ярость.

— Русский! Так дела не делаются. Полтора года в Штатах ничему не научили?

— Научили, что нельзя верить на слово и покупать кота в мешке. Тем более столь дорогого кота. Я внёс первые сто тысяч и уже въехал в новое жильё. Да, от океана несколько дальше. Зато к тренировочному залу Марва добираться удобнее. Кредит на десять лет, проценты высокие, потому что нет кредитной истории. Надеюсь выплатить раньше. Давать твоему другу Луису четыреста штук зелени непонятно за что — прости, эти игры не для меня.

— Твою ма-ать! — промоутер разразился длинной нецензурной тирадой, вскочил из-за стола в своём кабинете и принялся скакать вокруг меня, потрясая чёрными кулачками. — Сам что ли будешь платить Луису неустойку?

— Не смеши мою покойную бабушку. Мы ни о чём конкретно не договорились.

— Ты сказал «устраивает», сукин сын!

— Естественно. Финансовые условия меня вполне удовлетворили. Но твой Луис не удосужился показать, за что я должен принести ему сумку с баксами. Слова-слова, бла-бла — бла-бла. Нет конкретики — нет сделки.

Не буду голословно никого обвинять, вот только сложилось крепкое впечатление: рэкетир и его подопечный вздумали меня нагреть, причём весь профит ушёл бы Луису в счёт погашения неизвестных мне долгов Дона. Поскольку что-либо доказать невозможно, передача наличных — не банковский перевод, я вынуждался бы заплатить снова те же четыре сотни, но уже со счёта, получив жильё несколько выше рыночной цены, либо вообще попрощаться с хатой. А поскольку эта сделка никак не увязана с боксёрским контрактом, он — до осени восемьдесят шестого года, я вынужден был бы драться в пользу Дона и никуда бы не делся, штрафные санкции за разрыв с ним по моей вине заложены космические.

Было, конечно, интересно посмотреть, как Дон выкручивался бы, изображая гаранта. О, сколько бы пришлось выслушать о «внезапно возникших трудностях», не понимаю, как тот собирался поддерживать со мной нормальные долгоиграющие отношения после кидалова.

Вторая чёрная кошка, на этот раз — размером с тигра, пробежала после первых переговоров с НВО. Дон приволок мне контракт на пять лет, со всех сторон эксклюзивный, телевизионщики получают полное право юзать мою рожу, имя и имидж, записывать рекламные ролики со мной о несравненных преимуществах некой шампуни для собак, а у Дона Дюка остаются исключительные полномочия рулить мной при осуществлении этого контракта, получая божеские комиссионные в размере двадцати пяти процентов от выручки с рекламы. Кстати, контракт был составлен вполне грамотно, с завоеванием чемпионского пояса я бы уже получал чеки в сумме больше сотни тысяч в год (минус четвертуха Дону).

— Обожди, босс. Мы с тобой ещё на восемьдесят седьмой не подписались. А ты уже спешишь меня заарканить через ти-ви? Ни хрена не получится. Горбачёв! Перестройка!

— Су-ука! Хочешь меня кинуть и улизнуть?

Марв, молча и тревожно прислушивающийся к разговору, даже курить перестал. Каждый раз, когда мы с ним проведывали Дона, тренер взял за привычку брать в его кабинете толстую сигару из коробочки хозяина и вкусно затягиваться. Со мной у него было далеко не всё гладко, я Марва посылал на фак чаще, чем все его остальные подопечные, но терпел, а куда деться…

— Другие не лучше, Дон. Все норовят натянуть на шишку. С тобой проще, я тебя изучил и насквозь вижу твоё дерьмо. Мои условия просты: получаешь двадцать пять процентов со сборов от матчей и пятнадцать от рекламы. Тогда пишемся на восемьдесят седьмой.

— Ты охренел? Это грабёж!

— Грабежом назвал бы нынешние условия. Они были нормальные для едва сбежавшего из-за железного занавеса, с претендентом на чемпионство мира их надо менять. Но я — чел обязательный. С тобой и на прежних условиях боксирую с Биггсом, сколько надо на защиту титула и по твоему выбору — с любой шелупонью, лишь бы не менее сотки на бой мне в руки после налогов. Частота боёв — не более двух в месяц. Напрягись, и окупишь все вложения в меня. Я начинаю поиск другого промоутера, ты считай себе, вдруг что лучше предложишь.

Мне необходимо начинать откладывать. Жильё и «кадиллак» — это кулл. Но в любой момент появится инопланетная сука, которой нужны деньги на будущие проекты. Боксом соберу только начальный капитал, восемь соток миллионов ни один спортсмен в мире на одних только своих мускулах не заработает. Дом и машина никак частью начального капитала для бизнеса не катят.

Если рвать с Дюком, а развод получится куда более скандальный, чем с Викой, лучше перебираться на Восточное Побережье. Перспективные бои намечаются в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси, потом наверняка придётся мотаться в Европу, и с востока страны оно гораздо проще.

В воздухе и до самой посадки он не обронил ни слова. Что-то подсчитывал в уме, просто злился или вообще отдался выпивке, предлагаемой в бизнес-классе фо фри, ибо включена в билеты, понятия не имею.

Про двадцать пять процентов я загнул для запаса. Нормальные отчисления составляют тридцать-сорок процентов. Вот даже сейчас в Нью-Джерси, кроме Дюка, Марва и Пата нас сопровождают ещё четверо, включая двух охранников, охрану также предоставляют организаторы. Из аэропорта в отель Цезарь Атлантик-Сити нас повезли два такси.

Я сам вращал головой на триста шестьдесят градусов. На победу Тайрела Биггса поставлены многие миллионы. Если меня грохнуть, он считается защитившим титул. Соответственно, его болельщики в шоколаде. Клянусь, крайне неприятно пересекать открытые пространства, прикидывая, как чей-то глаз совмещает мой затылок с перекрестием снайперского прицела.

Если получу ранение, бой отложат, тогда нужно будет регулировать ме-е-едленное выздоровление, что непозволительно: до двадцать шестого апреля кровь из носу необходимо вывезти детей из Белоруссии, пока её не накрыло облако из Чернобыля.

Одиннадцатый бой, как и прежние, начался со словесной дуэли, совершенно неожиданной, я бы даже сказал: из ряда вон выходящей. Чемпион вёл себя вежливо! Конечно, он утверждал, что сильнее, что его олимпийское золото весомее моего, так как получено в категории свыше девяноста одного килограмма, что у него вообще куда больший опыт победных боёв в США, он не знает поражений. Закончил Биггс так: для него будет большой честью уложить претендента, ни разу не проигрывавшего до этого на профессиональном ринге.

— Чем вы возразите, мистер Мат’юшевич? — спросил модератор встречи.

— Чрезвычайно уважаю олимпийское золото Тайрела, оно было бы моё, если бы покойный генсек в СССР не запретил в восемьдесят четвёртом нашей команде ехать в Лос-Анджелес. Фактически мы сейчас переиграем финал. К сожалению, я до сих пор не встретил в США ни одного соперника, способного мне оказать хотя бы символическое сопротивление, все они были профессионалы без опыта боёв на любительском ринге, как следствие — никудышные бойцы, просто фигляры и позёры, работающие на публику в амплуа бандитов из неблагополучных районов. Я тебя убью, ёу-ёу, и прочитаю рэп на твоей могиле, больше ни на что они не способны. Тайрел Биггс из другого теста, из любительского бокса ушёл недавно и не успел растерять навыки. Конечно, я его побью, но не тешу себя надеждой на лёгкий поединок.

В зале отеля, предназначенном для таких вот акций и рассчитанном человек на пятьсот, на какое-то время повисла тишина. Казалось, что даже яркие глаза софитов, бьющие светом мне в лицо, недоумённо прищурились: что он такое несёт?

— Ах, сори. Чуть не забыл. Перестройка, Горбачёв! Водка, медведь, балалайка, матрёшка. Советская ядерная ракета СС-20 средней дальности. Дон, я ничего не упустил?

Даже самый недогадливый в зале наверняка сообразил, что имидж тупого русского увальня элементарно навязан мне промоутером. Отдельные издевательские хи-хи слились в достаточно громкий и обидный смех. Был бы Дон Дюк белым, покраснел бы до пунцового цвета. А так с виду только чернее стал.

— Зачем ты его провоцируешь? Он опасен, — шепнул Марв, когда садились в лимузин, чтоб ехать в сторону Марк Джи Этесс Арена.

— Ничего не поделать. Вынужден демонстрировать независимость, чтоб пересмотрел условия.

Мы устроились на заднем сиденье «линкольна», широком как диван.

— Не пересмотрит. А если уйдёшь по окончании срока, не согласившись продлить, шиздец тебе. Наймёт пяток отвязанных, переломают тебе ноги. Дом сожгут. Фантазии на большее не хватит, но и того достаточно. Не крути жопой, мой совет.

А что он мог иное посоветовать, если в доле с Доном? Озвучил его условия и угрозы, сыграл доброго копа, роль злого оставил другому негру.

В тот день у меня нашёлся ещё один недоброжелатель, ветеран Вьетнамской войны, а теперь рефери на ринге. Его симпатии точно не могли быть на стороне боксёра, размахивавшего, пусть всего лишь образно, русской баллистической ядерной ракетой. Это вообще плохая привычка. Судья буркнул мне какое-то замечание ещё до начала боя, орал «стоп», как только удавалось начать сравнительно результативную атаку. Короче, счёл своим долгом подгадить где возможно.

Тайрелл Биггс, в отличие от тех же Стивенсона или Тайсона, не обладал могучим телосложением. Да, рост больше шести футов восьми дюймов, то есть за два метра, руки длиннющие как черенки лопат. Но внешность обманчива. В первом раунде ловил на перчатки его разведывательные джебы, так те были не подарок, пропусти один — и свет погаснет.

Не обременённое лишней массой тело двигалось легко и даже где-то грациозно. Весь первый раунд я не мог ни разу как следует попасть. Потому и энергию Ци не расходовал, не хотелось бездарно выпустить её в пространство.

Во втором раунде крепко приложил его левой в лоб и отступил на шаг, чтоб было лучше видно, как грохнется. Ничего подобного! Кинулся на меня, и не в попытках вязаться, выигрывая время на восстановление от потрясения, а конкретно пытался достать. И достал таки! Рефери вполне мог открыть счёт, но блямкнул гонг.

— Твердолобый засранец! — прокомментировал Марв. — А правый глаз ты ему подбил. Больше работай левой — кроссом и оверхэндом. Он плохо видит с той стороны.

Секунданты напротив колдовали над лицом Биггса. Скорее всего, разгоняли гематомы, чтоб глаз открылся.

В третьем раунде весь свой молодёжный запал я бросил на попытки выключить ему зрение. «Эту песню распевает молодёжь… эту песню не задушишь, не убьёшь» (Лев Ошанин), а поскольку родился аж на полгода позже Биггса, лупил старика безжалостно. Тот стоически переносил тяжелейшие плюхи, вся верхняя часть физиономии превратилась в сплошную гематому, у чернокожих она такого специфического цвета, неприятного.

Действия парня стали… странными. Он вдруг кидался вперёд, не замечая, что я убрался с линии огня, и наносил яростный удар в воздух, достаточный, чтоб свалить слона. На его беду, слонов в Марк Джи Этесс Арена в тот день не водилось, обретался только я в роли гориллы, чьи удары он видеть перестал.

В перерыве секундант пошёл на крайний шаг — вскрыл ему левую гематому, выпустив кровь на полотенце, чем-то её остановил и толкнул парня ко мне — сражайся дальше. Ну, я не гордый, влепил ему ещё пару раз, и у него снова смежились веки, а поднять их, подобно гоголевскому Вию, на ринге некому. Бить полуслепого противника было легко и немного противно, он пропускал практически все мои хлопки по физиономии, сам периодически наносил жесточайшие хуки в пустоту. Через пару минут рефери отправил Биггса в угол — после моего удара у того открылась неслабая рана, кожа лопнула едва ли не до кости, кровь полилась рекой.

— … Техническим нокаутом победил Валери Мат’юшевич!

Широченный чемпионский пояс WBC с бляхой размером с суповую тарелку перекочевал на мою пузяку. Я искренне обнял Биггса, за весь бой ни разу не ляпнувшего меня по затылку, ниже пояса или открытой перчаткой, не бодавшегося, короче — на редкость правильного парня.

— Спасибо тебе за честный бой!

— Ненавижу! — буркнул тот в ответ. — Но ты, бля, сильнее. Откуда только взялся, сукин сын… Пидарас…

Иллюзия о его культурности рассыпалась на мелкие осколки.

В моём углу также царило похоронное настроение. Марв и его парни поставили на победу нокаутом, а тут — сюрприз! Букмекеры Атлантик-Сити технический нокаут не признают за чистую победу. Значит, ставки пропали. Я, выходит, их подвёл. Тем более сам ставил просто на свою победу, Пат протянул мне деньги с выражением «чтоб ты сдох».

На следующий день в «Цезаре» намечалась очередная пресс-конференция, а утром накануне её Дон Дюк затащил меня в свой люкс, где ожидал Марв. Тот уже накатил вискарика, Дон плеснул себе, мне не предложил не то что выпить, даже сесть.

— Слушай, умник. В истории американского бокса многие десятки супертяжей получали чемпионский пояс. Практически все жили хреново и кончили в говне. Ты — не исключение. Понял?

Я сел за невысокий столик напротив Марвина, набулькал себе на палец в квадратный стакан и кинул туда два кубика льда из металлической чаши. Надираться не хотелось совершенно. Но должен был показать Дону невозмутимость и независимость.

— Что молчишь?

Марв тоже молчал, но от него явно не ожидалось откровений.

— Жду, когда ты выскажешься. Из вежливости.

— Бля! Из вежливости⁈ Да я тебя с земли поднял, сосунок!

— Ничего не путаешь? Ещё три конторы мне предлагали контракт. Олимпийский чемпион, чемпион Европы, вырубивший Стивенсона, ни одного поражения после сотни с хреном боёв, помнишь?

— Так чего же другую конюшню не выбрал, грёбаный умник? Ты хоть понимаешь, что твой поганый язык портит весь бизнес⁈ Если любители дерутся лучше профессионалов, какого хера зрители будут платить пятьсот баксов за билет на матч профи?

— Ну, это проблема организаторов. Ты говорил: боец должен эпатировать публику. Я и выдал.

— Лучше бы ты снял штаны и показал голую жопу! Боже, дай мне силы…

— Я не Господь Бог, за силами — не ко мне. Дал тебе чемпионский пояс. В супертяжёлом у тебя ни разу никто его не брал, а я — за полтора года. В принципе, погашу свет любому из нынешних чемпионов по любой версии, хоть по мировой, хоть по версии штата Нью-Джерси. Можешь сам учредить мировой кубок имени меня. Но не позже осени — контракт закончится.

Он опустился на кресло в двух шагах от меня, вперился взглядом — такие яростные тёмные глаза с очень красными белками и веками на фоне пепельно-коричневой кожи.

— Я всерьёз думаю расторгнуть его раньше. И впарить тебе такую неустойку, до конца жизни не рассчитаешься! Ч-чемпион, мать твою…

— За что неустойку. Факты давай, а не фантазии.

— За базар на интервью! В контракте прописано: ты обязан выдерживать линию поведения, заданную промоутером.

— Предъяви бумажку с моей подписью об ознакомлении, где мне конкретно запрещено говорить что-либо, кроме Горбачёв-перестройка. Свобода слова — базовая ценность прав человека, Доналд. Ты же не нарушаешь Конституцию США, верно? А если я буду вынужден заключить договор с иной компанией вместо твоей, обязательно вверну условие защиты от твоих поползновений. Так что засунь угрозы себе в задницу и говори предметно: что надо?

Даже в страшном сне не мог себе представить, что в таком тоне разговаривал бы с Коганом, Васильевым, чиновниками из Госмкомспорта или общества «Динамо». Здесь подобное хамство в порядке вещей, культурное поведение рассматривается как слюнтяйство.

— Надо, чтоб вёл себя как человек, а не кусок дерьма!

— То есть отвечал исключительно про Горбачёва и перестройку? Уже не прокатит.

— Да хоть что говори! Но не лажай меня и наш бизнес! Поноси конкурентов, обсирай Биггса и всех последующих вместе взятых, обещай, что будешь всех закатывать в асфальт, пока не насшибаешь сто лямов на жизнь и на дом на берегу Тихого океана. Сорок процентов!

— Что — сорок процентов?

— Мне от сборов. И четверть от рекламы. Лучше предложения не найдёшь. На пять лет.

— Я подумаю. Про пять лет — точно нет. Порой кажется, что лучше бы принял предложение Вэнса работать на пиар Демократической партии. Сто двадцать тысяч в год чистыми, зато никто не пытается отбить мне башку или печень.

Дон обидно засмеялся.

— Сто двадцать штук в год⁈ С твоими-то амбициями… Давай так. Я вывожу тебя на обязательные защиты трёх оставшихся поясов. Получаешь абсолютное чемпионство и уходишь. Лет пять на это точно уйдёт, и не потому, что собираюсь тянуть время. Ещё два-три рейтинговых боя, а уж тем более с защитой титула, и ты станешь неинтересен и соперникам, и промоутерам. Тренеры не захотят выставлять своих парней, Биггс с расквашенной рожей ещё легко отделался, кому захочется в больничку после твоих апперкотов? Да и зрители предпочитают смотреть долгий бой. Они купили билеты, едут час или два. Ради двух-трёх раундов? А то и одного. Будешь ходить непобедимый… и без боёв, не считая обязательных.

— Согласен.

— И без денег! Нет бокса — нет бабла, — он горестно вздохнул от собственноручно нарисованной картины. — Ладно. Сейчас подпишем с НВО. Телевизионщикам скоротечность боя до фонаря.

— Тридцать процентов. На год. С рекламы — хрен с тобой. Пусть будет четверть.

В одном он прав. Любой, претендующий на пояс в WBC в супертяже, должен биться со мной. А моя встреча с чемпионом, например, в WBA, сложится, только если Дон выбьет контракт на этот бой с промоутерами их главного супертяжа, причём пояс WBA совсем не обязательно будет стоять на кону. Нужно набрать сколько-то побед с высокорейтинговыми боксёрами именно той ассоциации, чтоб защита титула против меня была обязательной. Не часто, но бывали случаи, когда сильный и опасный конкурент систематически игнорировался, дабы не менять чемпиона. И хоть Дон не подставляет башку под удары мальчиков в центнер веса и два метра роста, его роль в общем деле велика, нельзя недооценивать.

— Разок ты ляжешь. Это надо для интриги. Бабла поднимешь у букмейкеров, поставишь против себя! И на следующие матчи пойдут охотно: оклемался ли чемпион Мат’юшевич или вышел в тираж. О’кей, тридцать и двадцать пять.

Марвин облегчённо расслабился и осушил стакан с виски до дна. Сто пудов — не хотел терять меня, кормильца.

С тем и пошли под софиты, по пути я сдал мочу на допинг и уже не мог бы сказать, что писал кипятком от вопросов, тем более среди них прилетали и самые каверзные.

Журналистов весьма интересовали мои взаимоотношения с промоутером, особенно после прозрачных намёков на прежней пресс-конференции.

— Вы про Горбачёв-перестройка? О, Дон Дюк — первоклассный менеджер, к тому же прозорливый. Мечтает устроить мне бой в Москве против самых сильных советских, кто созреет после моего отъезда из СССР. Заверения в лояльности к коммунистическому режиму, как он считает, помогут сгладить острые углы.

— Журнал Ринг. Ваш контракт истекает осенью. Вы будете продлевать его с Дюком?

— Мы достигли ясности в условиях, которые устроят меня и какие желал бы он. Если уладим отдельные спорные моменты, подпишем новый контракт. Свежий эмигрант из СССР без единого боя с профессионалами и чемпион мира по версии WBC — это совершенно разные партнёры для Дона.

Не надо быть телепатом, чтоб угадать мысли моего менеджера: какие ещё, к бебеням, спорные моменты? Пусть понервничает.

Посыпались вопросы к Биггсу, их было меньше, да и сам вид поверженного соперника не располагал к долгому общению с ним — на лице красуется пластырь, хоть закрашенный под цвет тёмной кожи, но различим, веки по пухлости скорее напоминают перекачанные губы красотки из две тысячи двадцатых, чем что-то человеческое. Наверно, здорово контрастировал со мной — без единой царапинки или гематомы, словно после месячного отпуска в Майами.

— Конечно, его победа случайна. Я не был потрясён! Но проклятая ссадина, и русский метил именно по ней, грёбаный русский садист, и пошла кровь, и рефери сказал «стоп»… Я был сильнее! Быстрее! А русский выдыхался. Через раунд или два он бы уже ползал на коленях.

— Нью-Йорк Ивнинг Пост. Вы будете настаивать на матче-реванше?

Глядя на рожицу экс-чемпиона, словно пытавшегося физиономией остановить паровоз, репортёр мог закончить фразу так: чтобы ещё раз огрести люлей по самые помидоры? Но из вежливости воздержался.

— Как мои менеджеры решат, — уклонился от прямого ответа пострадавший.

Я свои планы комментировал просто.

— Вызываю всех! Любого, кто не побоится со мной драться. Главное, чтоб подписали нормальный контракт с Дюком. Времена любительского бокса для меня прошли. Готов перебить тяжеловесов Америки, Азии, Европы в полном составе. А давайте устроим марафон: встречи с чемпионами по версии WBAи IBF с интервалом в неделю? Суперматч века! Слабо? Тогда буду хреначить по одному.

Тем более скоро появился WBO, ещё одна всемирная контора, плодящая чемпионов мира как кроликов. Поставщиков пушечного мяса под мои кулаки хоть отбавляй, главное, чтоб явились на ринг, бодрые кандидаты в отбивные.

— Вы готовы выйти на ринг против Майкла или Леона Спинкса?

— Что-то слышал о Спинксе… А, надо же, их двое? Какая разница, кого бить? Апперкот в брюхо, чтоб сбить дыхалку, кросс в ухо, чтоб оглушить, и хук в челюсть — свет выключен. Падают все одинаково. Биггс был предельно корректен, я ни разу за это не врезал ему по бороде, хоть он несколько раз открывался, когда ослепли заплывшие от ударов глаза. Хороший хук ломает челюсть, вызывает сотрясение мозга… Да, это повод для энергичных статей и бурного ликования в ти-ви-репортажах. Но ради шоу я не собираюсь никому гробить здоровье и портить жизнь.

— Значит, изуродованные вами боксёры сражались лучше?

— Двое умерло. Один сразу после боя, это произошло ещё в СССР, и в восемьдесят четвёртом здесь, в США. Скажу так, это случайность. Никогда не ставлю цель забить противника насмерть как первобытный охотник мамонта. И калечить не пытаюсь. Но на ринге сложно дозировать удар. Мы весим больше двухсот фунтов, если я не забью соперника до потери сознания, он с удовольствием сделает это со мной. Не бывает супертяжей, неспособных хуком или апперкотом разнести челюсть вдребезги. Я свою сберёг, главным образом, не защитой, а отправляя желающих её пощупать на пол. Поверьте, эффективная тактика.

Наконец, журналисты полезли в мою личную жизнь и в заспортивное времяпровождение. Мог просто послать на, но не рекомендуется.

— У Советов осталась моя семья, супруга не захотела лететь в Штаты. Думаю однажды их навестить и всё-таки уговорить на переезд, хотя бы временно. В эпоху Горбачёв-перестройка это стало проще. Проще летать, а не уговаривать женщин, — присутствующие понятливо хихикнули. — Ну а раз семья — дело святое, я не веду развлекательного образа жизни. Тусовки с девочками-поклонницами, танцы, виски, лёгкая наркота, всё это супер, но не для меня. Иногда наношу визиты, посещаю некоторые ивенты, пожалуй, всё. Тренировки и затворнический уединённый образ жизни мне больше по душе.

На конец мая я приглашён в Балтимор на свадьбу дочери Джей, но пусть репортёры светской хроники докапываются сами, не буду облегчать им работу.

Самому предстояла другая работа, преимущественно бумажная. В свой собственный дом в Ждановичах я собирался нагрянуть как в захваченный врагом…

Именно так и обстояли дела.

Глава 4

4

Река уже не та

Начало апреля. Белые россыпи подснежников там, где нет подлеска под соснами. Воздух влажный, довольно холодный после теплыни в Нью-Джерси, но такой чистый и щемяще-родной…

Мы приехали в Ждановичи на двух машинах. Первым катился жёлто-синий УАЗ из Минского РОВД, я лично спонсировал двести литров бензина А-76 ради этой акции, в том рашн-джипе ехал всего лишь лейтенант милиции, сменивший на посту участкового того парня, что здорово помог в строительстве дома, сейчас ушёл на повышение в область. Я сам взял такси, сунув водителю сиреневую четвертную, тот едва не подскочил на сиденье от восторга, «пацаны не поверят, что вёз самого Матюшевича».

Двор, полный прошлогодних листьев. Дом, каждое брёвнышко которого знакомо. Если, конечно, что-то не изменилось за неполных два года.

Ворота гаража распахнуты, «волги» нет, поблёскивают фары одной только «Нивы». Обе не стоят одного колеса моего «кадиллака», но отдал бы и его, и гонорары за все последние бои в придачу, и дом в Санта-Монике, лишь бы отмотать на два года назад.

Я вернулся, но, в отличие от камбэка из Балашихи, уже не мог войти в ту же реку в третий раз. Слишком сильно она изменилась. Пожалуй даже — пересохла, потому что высохли мои чувства к Виктории, по крайней мере, все положительные, осталось только сознание, что она — мать моих детей, ей не сломаю челюсть как Теофило Стивенсону и вообще постараюсь не обижать.

Я стоял у ворот и чего-то ждал. Такие знакомые сосны…

Ещё бы заливистый собачий лай, сначала грозный «не подходи», потом радостный от узнавания хозяина… Нет, Рекса ничто не вернёт. И другую собаку не завели.

— Папочка! Вернулся!

То, чего я боялся больше всего, не произошло. Машенька, закованная в совдеповское пальто-панцирь, из комбинезончиков, купленных при мне, давно выросла, вихрем бросилась навстречу! Не забыла, родная…

Наклонился, она обхватила меня за шею, повисла, мы прижались щеками…

Наверно, одна из самых счастливых минут в моей нынешней жизни.

— Папочка! Не оставляй меня никогда. Дядя Гоша меня не любит.

— Обижает?

— Нет. Но не любит.

Точно — моя дочка. Сказу всё ясно и уложилось по полочкам.

— Он в доме?

— Да. Прогони его!

Она уткнулась носиком мне в ухо и затихла на руках.

— Лейтенант! Вас не затруднит проверить соблюдение паспортного режима?

Тот кивнул. Дальнейшее было оговорено. Участковый махнул милиционеру-водителю, и оба зашли в дом, благо дверь была не заперта.

— Машуня! А что мама обо мне говорила?

— Что ты нас неожиданно бросил и уехал далеко-далеко, к другой тёте. Но я знаю, это неправда! — моя кровинушка говорила очень правильно, выговаривая все буквы. А подросла как… Не мог нарадоваться. — Бабушка говорила, что ты её звал, это мама не поехала. А тётя Оля газету показала: ты такой важный! И пояс у тебя смешной, неудобный — очень широкий.

Чудо, но она не спросила, привёз ли ей подарки. Вполне была рада моему появлению. Вряд ли ему обрадуется Вика.

Она показалась на крыльце, когда милиционеры вывели Гошу в наручниках.

— Не только нарушение паспортного режима, но и неповиновение законным требованиям сотрудников милиции, — отрапортовал лейтенант. — Пятнадцать суток ему обеспечу.

Я отпустил таксиста и вошёл в дом, не спуская Машу с рук. Да она бы и не позволила.

Виктория выглядела… странно. Наверняка мой приезд был ожидаемой неприятностью. Даже если не смотреть телек, не слушать «голоса» и не покупать газеты, любой знает — жизнь необратимо меняется. Набухаться стало намного сложнее — очереди за водкой длиннее, чем в ОВИР на выезд из СССР. Вчерашние враги стали если не друзьями, то непонятно кем. Железный занавес не совсем чтобы улетучился, но стал проницаемым в обе стороны. Стало быть, супруг вполне мог нагрянуть в любой момент. Например, приурочивая визит к слушанию бракоразводного дела, на этот раз назначенному на понедельник четырнадцатого апреля.

Запахнутая в домашний халат, а не в костюмах от Puma или Adidas, которых я ей оставил несколько штук, она считала — в них удобнее. Ни капли косметики на лице, ладно, но что плохо, и кремами явно не особо пользуется, кожа несвежая, а ведь совсем ещё молодая. Под веками серые тени, и вообще…

— Ты какая-то потухшая.

— А должна была сиять при твоём появлении?

Я опустил Машу на пол и принялся снимать с дочки пальто. Та оттолкнула мои руки и сама расстегнулась, показывая, чему научилась.

— Не во мне дело. Ты потускнела задолго до моего приезда.

— В тебе. Если бы ты остался…

— Не мог. Тысячу раз тебе говорил. Есть обстоятельства, о которых не имею права сообщить. Покажи Ваню. Надеюсь, это мой ребёнок, с Гошей ещё не встречалась?

Женщина плотнее запахнула халат.

— Я и сейчас с ним не сплю.

— Почему? Видный мужчина. Только непомерно толстый.

— Папа! Я покажу братика! — Маша потянула меня вглубь дома, мы оба последовали за ней.

— Он болен. Его отправили на какой-то ракетный полигон. Там утечка топлива или что-то ещё… Не знаю. Комиссовали. Дали группу инвалидности и жалкую пенсию. Есть надежда, что вылечится, но вряд ли. Нарушен обмен веществ, набирает вес. Кому он ещё нужен? А когда был вполне себе жених, всё равно ни с кем, крутился около меня, звал замуж даже с двумя детьми. Мало кого из женщин так любят. Надо ценить.

— И ты оценила. Привела в мой дом, где мои дети. Независимо от того, делишь с ним койку или нет, обратной дороги не вижу.

— Я тоже. Именно поэтому подала на развод.

Препираясь, мы поднялись на второй этаж. Матюшевич-младший встал в кроватке, держась за прутья, протянул ко мне руку и громко сказал:

— Дай!

Необычно выпирающий подбородок на лице годовалого пацана — точно от меня, у Гоши слабовольная челюсть. А вот желание что-то получать, не отдавая взамен, унаследовал от мамы.

— Знаю. Адвокат меня держал в курсе. Развод я тебе, конечно, дам. А вот что касается детей и имущества, крепко подумаем.

— Что тут думать! — едва не взвыла Вика, очевидно, для себя уже давно всё поделившая на «моё» и «наше», причём «моё» — только её, а от «наше» надо отщипнуть больше половины, включая мои заокеанские доходы. — Ты так и не переписал детям дом!

— Я намеревался его отдать для проживания тебе и Маше с Ваней. А ты поселила Гошу. Соглашение расторгнуто. Ты осквернила наш храм семьи. Ждановичи я продам. Дом построил до брака, он чисто мой.

— У тебя даже документов на него нет!

Ваня смотрел на нас детскими глазёнками с искренним недоумением — чего это мама спорит с незнакомым дядей. Явно был готов заплакать. А вот у Маши промелькнуло очень взрослое выражение. Кроха понимала, что её мама претендует на слишком многое — для счастливой жизни с Гошей.

А может, я несправедлив. Судя по лицу, Вика не пышет счастьем.

— Я подготовился. Адвокат по доверенности заказал необходимые копии. В том числе могу подтвердить, что ты прописалась здесь незаконно, без согласия собственника. Если подделала мою подпись, то вообще боюсь представить последствия. Тем более, я не лишён советского гражданства и здесь по-прежнему прописан.

— Как не лишён⁈ — ахнула неверная благоверная.

— Почему-то у меня забрали только звание заслуженного мастера спорта СССР. Гражданин и Герой Советского Союза я по-прежнему.

— Мне одеться, собрать детей и ехать к маме на Пулихова?

— Пока — нет. Живи. Только давай соберём гошины шмотки и снесём в гараж. Спалю позже, при случае.

— Дядя Гоша разрушил могилку Рекса! — мстительно донесла Машуля. — Теперь там только ровная земля. А я всё равно принесла Рексу подснежники!

— Маша! — рявкнула на неё Вика. — Я что тебе говорила?

— Ну и что? Папочка вернулся! Он теперь главный начальник.

— Он уедет и снова нас бросит.

А вот это подло. Глаза дочки наполнились слезами.

— Всё будет не так, как ты, Виктория Львовна, себе представляешь. Сейчас главное — не развод. А увести вас подальше, переждать момент, когда взорвётся электростанция.

— Глупости! — фыркнула она. — Я советовалась и с папой, и с… не важно. Оба в один голос утверждают, что атомная станция устроена не так как атомная бомба. Ядерного взрыва не может быть в принципе.

— Что ты себе насочиняла⁈ Какой, к чёрту, ядерный? Реактор выйдет из-под контроля, вскипит теплоноситель. Мощность взрыва не килотонны, как в Хиросиме, но герметичность нарушится, в атмосферу улетит неизмеримо больше радиоактивной дряни, чем в Японии. Хочешь рисковать жизнью и здоровьем — сиди в Минске. Но детей зачем такому подвергать?

По лицу видно — не убедил. Не особо на то и рассчитывал.

В одном она не соврала. Все гошины шмотки лежали в гостевой комнате, а не в нашей спальне. Верхняя одежда размера эдак шестидесятого — в шкафу на веранде у выхода. Я снял простыню, наволочку и пододеяльник, на которых спал бывший защитник Родины, и скинул туда все его пожитки.

Вика смотрела безучастно. Не сделала даже попытки позвонить и пожаловаться маме. Подозреваю, тёща не вполне одобрила решение отказаться от Штатов, сама, небось, не против последовать за дочкой и внуками. Жаловаться ракетному генералу — вообще глупо.

— Кстати, про свободное место в гараже. Где «волга»?

— Хотел забрать в США?

— Только что купил новенький «Кадиллак Девилль» восемьдесят шестого года. Прости, но «волга» рядом с ним — даже не мотороллер. Так где она?

— Продала. Гоша пробовал ездить, помял крыло и дверь. Отремонтировали и продала. «Ниву» ему не даю.

А на «Ниву» ещё на год доверенность… Пусть пока катается, я не мелочный. Могу продлить.

Выбросил в мусорку зубную щётку и бритвенные принадлежности оккупанта. А потом сам набрал Щегловых, молясь, чтоб не глава семейства поднял трубку. Повезло, это была Оля.

— Валерик! Ты вернулся!

Жена бы так радовалась…

— Не навсегда. Но теперь могу часто. Как сама? Как мама?

— Ой… Всё хорошо. Только со Стасом рассталась, он слишком ветреный. Мама тоже в порядке. Пятьдесят исполнилось.

Хорошо, что набрал подарков на всех, кроме Вики. Не зная толком, кто где и какая встреча ждёт, оставил их Стасу и о размолвке с Олей, с которой они встречались больше года, тоже знал. Значит, по старой привычке одарю. Пока мы всё ещё родственники-свойственники.

— Не хотите завтра приехать? Без Льва Игнатьевича, конечно.

— Куда?

— Как куда… В Ждановичи.

Неловкая пауза.

— Но там же её этот, жирный…

— Отправлен на пятнадцать суток за неповиновение милиции при проверке паспортного режима. Оля, ты прекрасно знаешь, враждовать со мной — нарушение техники безопасности. Кстати, передай его родителям, пусть проведают, что ли.

— Дядя Паша умер. Цирроз печени. Маме его — да, позвоню. Валера!

— Что?

— Хорошо, что ты приехал. Жаль, Вика так и не поняла, что потеряла.

Её потери только начались. Она ещё обо всех не догадывается.

В чулане я обнаружил мешки, удивительно похожие на свёртки, отнесённые в гараж. В них хранились мои вещи, практически все, включая спортивный инвентарь. За мной, очевидно, Гоша ничего не донашивал, кроме дома, машины и семьи, экс-донжуан по одежде существенно больше размером.

Впечатлили запасы еды в двух холодильниках, я в своё время поставил два двухкамерных «Минск», чтоб выдерживали продовольственную экспансию дедушки и бабушки, земля им пухом. Сейчас там находилась кастрюля литров на пять, полная варёной картошки, такая же с гречневой кашей, несколько кило жареного и варёного мяса… Детские питание Вани сиротливо гнездилось на ячейках дверцы.

Я накидал на сковороду мяса и картошки, разогрел в расчёте на троих, Вика молча сготовила пюре для сына. Поскольку, в отличие от неё, я прекрасно помнил вкус отвратительной детской еды, лишённой соли и сахара, от души сочувствовал пацану.

Сели за стол, Вика хмурая, Маша в восторге, что с папочкой, она уплетала разогретое мной за обе щеки безо всяких уговоров «ложечку за папу, ложечку за маму».

— Он жрал не в себя, как началась болезнь? Теперь понимаю, почему ты в суде жаловалась, будто тысячи рублей алиментов мало. Несколько сот ежемесячно только в его ненасытное брюхо!

В милицейском «обезьяннике» так не накормят. Отощает.

— Ещё лекарства. Дорогие, импортные. Через спекулянтов. У нас такие не делают. Но не помогло.

Она вот так открыто призналась, что спускала на недолюбовника деньги, присылаемые на содержание детей⁈ Да я и десять тысяч долларов могу отправлять, мне не в напряг, но не на содержание же Гоши!

Спать долго не ложились. Я сидел в обнимку с Машей, подходил к Ване, Вика что-то суетилась по дому… Когда пришло время ложиться, первым принял душ и отправился в спальню, на своё обычное место, где не ночевал без малого два года. Погасил свет, он лишь чуть пробивался через окна — от дальних огней у водохранилища. Машка тут же прибежала и нырнула ко мне.

Супруга, пока без приставки «экс», притащила второе одеяло и устроилась рядом. Не знаю для чего. В доме гостевые комнаты и большой диван в гостиной. Хотела показать, что не уступает «законную» территорию? Или просто не хотела оставлять малыша без надзора, всегда надеюсь на лучшее в людях, может — зря.

У окна посапывал Иван. Вся семья в сборе. Пока семья. Формально.

Наконец, Маша отправилась к себе в детскую.

Близость Вики, ранее вызывавшая волнение, а после разлук — вожделение вплоть до нервной дрожи, не действовала никак. Практически как в казарме в Кабуле — лежит на соседней койке сослуживец неинтересного пола, с ним связан общими обстоятельствами, но закончится спецкомандировка, и расстанемся навсегда. Слегка утомлённый перелётами и впечатлениями, я перевернулся на бок и собрался спать, когда, проскользнув под одеяло, мне на плечо легла прохладная ладошка.

— Валер?

— Да? Ты не спишь ещё?

— Ну… твой приезд выбил из колеи. Может…

— Что — может? Так как раньше уже не будет никогда.

Лежать спиной к собеседнику невежливо, даже если он/она — разводящаяся с тобой супруга. Перевернулся к ней лицом.

— Понимаю. Но всё же…

— Через неделю у нас суд. Можем расстаться по-плохому, на это ты и взяла курс. Или договориться по-хорошему, найдя компромисс, у нас дети.

Она привстала на локте, подперев ладонью голову.

— Что за компромисс?

— Несложный. Первое. Выслушай моё предложение и не отметай с порога, сначала обсуди с мамой и Олей, обдумай. Я подписываю с тобой контракт и обязуюсь обеспечить тебе достойное проживание с детьми в США, две поездки в Белоруссию ежегодно. Рядом со мной в Калифорнии, но отдельно. Ты — независима, единственное условие — мой неограниченный доступ к детям. В пакете идёт предложение оплатить перевод и учёбу Оле в вузе США. Гарвард не потяну, но что-то достойное второго эшелона.

— Хочешь и её перетащить на Запад?

— Что значит — перетащить? Горбачёв затеял «перестройку», через несколько лет на смену плановой экономике придёт рыночная. Специалисты с западным образованием будет цениться больше, чем тигры-альбиносы. У Ольги Львовны будет выбор: вернуться в Минск или устраиваться в любой точке планеты. Я сам скоро возвращусь насовсем.

— Ты-ы⁈

— Примерно через пять-шесть лет. Завоюю все чемпионские пояса в супертяже. Из профи-бокса нужно бежать до тридцати, если нет желания стать инвалидом. Построю лучшую в Белоруссии спортивную школу с лучшими тренажёрами, найму самых талантливых тренеров из России, Украины или даже с Кубы. Лет за десять школа окупится за счёт побед моих воспитанников на международном ринге.

— Ты умеешь удивлять.

— А ещё умею реализовывать планы. Не говори ни да, ни нет. Следовать за мной обратно в Минск или оставаться в Калифорнии — твоя воля, но хочу, чтоб дети были доступны мне везде. Но это только часть предлагаемого компромисса.

— Давай уж всё выкладывай.

— Главное условие: после двадцатого апреля мы вчетвером уезжаем, Ольге тоже предложу. Лучше всего — в Грузию. Если тревога ложная и ничего не произойдёт, вернёмся в Минск после майских праздников. Ну а если те пессимистические расчёты оправдаются… Ты сама не захочешь в Минск ещё несколько лет. Рассматривай, если хочешь, как каникулы и мою блажь.

— Ваню везти на самолёте… Он такой маленький!

— Я заметил. Но «волгу» ты продала, на поезде долго. В Москву — к знакомым в Балашиху?

— Нет…

Лёд тронулся. Она не отрицала наотрез, перебирала варианты. Моя танковая дивизия продолжила наступление.

— Тогда погнали в Ленинград. Скоро белые ночи. Видела развод мостов?

— А сам-то видел? Хотя… Чем можно удивить человека, облетавшего полмира?

— Так и тебе предлагаю то же самое. Раньше — в качестве любимой супруги. Теперь, увы, только мамы моих детей.

— Бесплатной гувернантки…

— Ты наглеешь. На тебя я потратил и не отказываюсь потратить много больше, чем стоит самая дорогая няня в США.

И вот тут она показала свой меркантильный характер во всей красе.

— Ты собрался строить дворец бокса за миллионы долларов? Но треть твоих доходов — мои по закону!

Я ждал чего-то подобного. И всё равно словно стакан ледяной воды за шиворот. Но женщину надо воспринимать такой, какая она есть. Не приписывать ей добродетелей выдуманных, её натуре несвойственных.

— Ты получаешь не треть, а сто процентов моих доходов в СССР. Что же касается доходов в США, всё предельно просто. Или соглашаешься на контракт с вполне щедрыми условиями, или подавай в суд.

Я на секунду представил пухлую тётку лет пятидесяти с большой бородавкой на носу, так Рапопорт описал судебного исполнителя Минского районного нарсуда, её территория как раз охватывает посёлок Ждановичи. Прикинул, вот эта тётка приезжает в Калифорнию, не зная по-английски даже «ез ыт ыз», и там, потрясая белорусским исполнительным листом, пытается что-то с меня взыскать. Сюжет можно продать Голливуду, у них всегда дефицит комедийных сценариев.

Не знаю, что надумала себе Вика, но шантажировать в духе «отдай мне треть» больше не стала. Молчала минуты три, я уже чувствовал дремоту и специально держал глаза широко открытыми, чтоб не уснуть и не захрапеть.

— Валер… На Ленинград я согласна. Ночь в поезде — Ваня выдержит. Про остальное подумаю.

Теплее. Важно, чтобы уехали до того, как ненаглядного Гошу выпустят из обезьянника. Толстый импотент имеет какую-то гипнотическую власть над Викой. А может, всё дело в другом, она упивается властью и влиянием, мной не особо покомандуешь. То есть в поезд желательно сесть не позднее двадцатого апреля.

Снова ладошка на моём плече. Дыхание на щеке.

— Валер… Ты как уехал летом восемьдесят четвёртого, я ни разу не была с мужчиной.

— Как и я с женщиной. Тебя что-то удивляет?

— Мужчины не столь щепетильны…

— Я — женат. Хоть последние полтора года — чисто формально.

— Так и я — замужем.

Больше не размениваясь на слова, она скользнула мне под одеяло, навалилась сверху, начала целовать.

Начала… А чем кончилось? Я с удовольствием совокупился со стройной, привлекательной и сексуальной женщиной. Но ничуть не любимой. Примерно так же, как спал в своё время с учительницей английского, из одной только похоти, никаких возвышенных чувств. Иван, прочувствовав патетику момента, тихо лежал в кроватке и не прерывал процесс детским плачем.

Разрядившись, я откинулся на спину. К удовлетворению примешалось лёгкое разочарование. Знал же, в ту же реку невозможно войти снова, если она пересохла.

Вместо семейных отношений я получил их некий суррогат. Да, очень многие пары живут без любви, не удивлюсь, если не большинство, пусть не было таких трещин как у нас, всё тихо-гладко, чувства со временем ослабли, но оба притерпелись, общие дети, крыша над головой, совместное хозяйство, привычка, безыскусный секс раз в неделю, потом раз месяц, в квартал, в полгода… И так до старости.

Мой возраст давно перевалил за две тысячи лет, но всё до рождения в Минске словно заархивировано и отправлено в облачное хранилище. То есть не стёрто и никуда не делось, но обычно не влияет на текущее. Я — Валера Матюшевич шестьдесят первого года рождения, и что меня отличает от других землян, так это некоторое послезнание, частично утраченное из-за топтания бабочек. Да ещё мерзкое задание грёбаного «Вышнего», в части продвижения на профринге выполняемое на все сто. Он уже много месяцев не появлялся. Значит, паразит вполне доволен. В отличие от меня.

В суде мы единогласно заявили об отложении слушания, судья немедленно выписала три месяца на примирение, понятые (пардон, народные заседатели) не скрывали разочарования, явно надеялись на шоу.

Двадцатого апреля сели в купейный вагон до Питера, он донашивает совковое название «Ленинград», но мало кто об этом задумывается. Мог выкупить СВ, но удобнее было ехать вчетвером, заняв целиком одно купе да Оля в соседнем кокетничала с какими-то моряками. Услышав о возможности такого путешествия, свояченица немедленно написала заявление в деканат «по семейным обстоятельствам», в слух о взрыве АЭС не верила, но радовалась поводу свалить. А уж при словах «переезд в США» загоралась как лампочка, не зная, сколько подводных и надводных камней таит та жизнь, где на каждом шагу встречается свой Доналд Дюк, радующийся любому шансу тебя эксплуатировать и облапошить.

Северная столица, обычно на погоду не щедрая, подарила неделю тепла. Мы жили в «Астории», самой пафосной гостинице Питера советских лет, девочки непременно хотели посмотреть на окно, откуда Андрей Миронов спускался на ковре во время съёмок «Приключения итальянцев в России», может — не сам, а дублёр, но окно точно было оно самое.

«Тётя» Оля здорово помогала с детьми, иначе такой вояж с годовалым малышом превратился бы в пытку. Глядя на неё, убеждался — будущая идеальная мать, все задатки налицо, мужики — набегайте! Кто не боится женщин шестифутового роста. Гуляли по Питеру, я как мог баловал их всех, ещё в Москве поменяв на «мелкие» расходы доллары по хорошему курсу. Каждая получила подарки в «Берёзке», где я предъявил паспорт США и мог рассчитаться валютой за вещи, простым советским гражданам малодоступные. Правда, пришлось шугануть подозрительных личностей, отирающихся у входа и предлагавших… Я не вникал в детали их оферты.

Себе купил только прикольный чёрный парик, закрывший бритый затылок с драконом. Отпустил щетину, из-за которой ловил подозрительные взгляды ментов, пусть в двадцать первом веке она — признак мужественности и брутальности, в СССР небритость считалась запущенностью и неаккуратностью. Это тот редкий случай, когда советская точка зрения мне больше импонирует. Экстерьер дополнили широкие тёмные очки. Но меня всё равно узнали. Возможно, утечка информации произошла из гостиницы.

Журналисты пары местных газет отловили меня в коридоре.

— Буквально пару слов, товарищ Матюшевич! Или правильнее сказать — мистер Матюшевич?

— Говорите что хотите, парни. И пишите тоже. Но у меня эксклюзивный контракт с американской телевизионной компанией. Желаете интервью — договаривайтесь с НВО. Или приезжайте в Лас-Вегас на рейтинговый бой с Джо Мастерсом, на предматчевые и послематчевые интервью допускаются все аккредитованные. Теперь прошу извинить и позволить пройти.

— Только один вопрос…

— Хоть десять. Но в Лас-Вегасе.

Предложение для хомо-советикуса сгонять в Неваду равносильно командировке на Луну. В теории люди туда летают, но практически не попасть.

Они ещё некоторое время приставали как торгаш на арабском рынке, уговаривающий что-то купить, потом отцепились. Правда, с этого дня я постоянно видел вспышки фотокамер, а ещё пришлось звонить Дону, объясняя, как в «Ленинградской правде» появилось интервью со мной, которого я не давал, тот обещал предупредить заказчика, что интервью фейковое, к такому привыкли. Тем более писули в советской прессе никак не влияли на западный информационный рынок.

Начались «перестройка», «гласность», «ускорение» и прочая аналогичная херня, но западный и советский мир пока ещё жили весьма изолированно друг от друга.

И уж точно в «загнивающих» странах не видать очередей за водкой и чернилом, растянувшихся на сотни метров, милицейских нарядов, потому что каждое закрытие виноводочного магазина или отдела превращалось в спецоперацию с разгоном протестующих против полусухих законов Горбачёва (с супругой). Популярность этой парочки резко устремилась вниз по мере того, как она росла за рубежом.

А я купил радиоприёмник и ждал воскресенья. Оно, наконец, настало.

Глава 5

Мирный атом

Особенность коротких волн в том, что слышимость хороша ночью. Тогда и стоит ловить «вражьи голоса», перебиваемые грохотом глушилок, в Минске они на улице Радистов, в Ленобласти их тоже наверняка хватает. Утром в воскресенье эфир был безмятежен и пуст, не считая советского «Маяка» и прочих аналогичных радиостанций, вещавших с административным восторгом в дикторских интонациях о ходе посевной и всенародном энтузиазме по поводу претворения в жизнь решений очередного (мартовского) Пленума ЦК КПСС. Я поймал ироничный взгляд Вики, только закончившей кормить Ивана, похоже, радовавшейся не столько тому, что Союз избежал жуткой катастрофы, но, скорее, крушению моей самоуверенности в предсказаниях. Не злорадствовала вслух, только спросила:

— Берём билеты домой?

— Нет. О катастрофе, если она стряслась, сообщат позже.

Оля, поёжившись, глянула в окно, где яркое весеннее солнце осветило конную статую Николая I.

— Так не пойдём сегодня гулять? Если радиация…

— Сюда не добьёт. Далеко. Сегодня и завтра слушаем новости — советские и вражеские. Там решим. Как бы то ни было, нас сегодня ждут Летний сад и Марсово поле.

— Ур-ра! — воскликнула Машка, понятия не имевшая, что это такое, зато готовая с папочкой хоть на край света.

Собрались, когда по радио звучал прогноз погоды. В Минске и Киеве солнечно, миллионы людей выйдут на улицы, отправятся на дачи, молодёжь — на пикники, радуясь приближающейся тёплой поре года и совершенно не подозревая, что принесёт им светлый весенний день. А в это время коммунистическое руководство СССР ломает голову, как бы скрыть и от своих, и от иностранцев масштаб катастрофы. Что погибнут тысячи, а потеряют здоровье сотни тысяч, если не миллионы, в том числе — от несвоевременного оповещения, коммунистам насрать.

Вечером после двадцати часов я обратил внимание, что глушилки словно озверели. Если у них есть режим «турбо», он точно включён. Бубнение дикторов «Голоса Америки» и Би-Би-Си почти не пробивалось в «Асторию». Полфразы, и эфирное пространство затапливал гул.

Гораздо проще было с коротковолновыми станциями, вещавшими на английском языке. Практически все они в топ новостей поставили непонятное ЧП в Советском Союзе, сопровождавшееся выбросом радиации. Даже на средних волнах повторялось такое же, я поймал радиостанцию, кажется, финскую. Впервые прозвучало слово Chernobyl. Его услышала Ольга, Вика, пеленавшая Ваню в соседней комнате люкса, вышла оттуда беззаботная и уставилась на нас как на двух призраков, склонивших головы к коробочке с антенной и надписью VEF.

— Что ещё?

— Валера, похоже, оказался прав. Чернобыльская атомная станция взорвана. Всплеск радиации замечен по всей Европе. А Минск… Это же какие-то километров триста… — опомнившись, Оля принялась накручивать телефонный диск. — Мама? Чернобыль взорвался! Да! Все западные «голоса» кричат. Что⁈ Папа же — военный… Пусть добудет счётчик Гейгера или что угодно. А лучше собирайтесь и уезжайте из Белоруссии куда угодно, только не на Украину, не в Брянскую область. Прямо сейчас! Сейчас же!

Она выслушала ответ и уронила трубку на аппарат. На глазах блеснула влага.

— Папа слышал разговор. Началась программа «Время». Там ни полслова о катастрофе. Он сказал, что это буржуазная провокация, а ты, Валера, главный провокатор среди нас.

— Ожидаемо. Его твердолобость известна всем. Спасибо, что ракетчики не получили приказ в отместку за Чернобыль бабахнуть по Америке.

— Зачем? — простонала Вика.

— Чтобы отвлечь внимание.

Я не стал рассказывать, как в девяносто девятом Соединённые Штаты влепят по Югославии, чтоб отвлечь внимание избирателей от сексуального скандала между Моникой Левински и президентом Биллом Клинтоном, долго отрицавшем связь, а потом признавшимся, куда и что засовывал в практикантку Белого дома. В этой реальности Белград ещё не бомбили.

— Муж! Что нам делать?

Спросила подавшая заявление на развод… Сейчас не до мелких счётов.

— Я не знаю, как снабжается Ленинград. Предлагаю лететь туда, где всё своё: мандарины, хачапури и цинандали. Долго жить в люксе «Астории» и мне накладно. В Минск при любом раскладе не стоит возвращаться несколько месяцев. Понятно, что на АЭС бросят массу сил и денег, погубят сколько-то людей, выбросы радиации прекратятся. То есть на улице не опасно. Но наладить контроль, чтоб заражённая пища не попала на стол, быстро никто не смог бы. Даже коммунисты.

— Ты так их ненавидишь!

— Да, Виктория Львовна, не люблю. Но в данном случае коммунизм имеет свои плюсы. Они умеют мобилизовать людей на чрезвычайщину. Создать проблему и героически её преодолеть — их главное развлечение. Кстати, надо узнать — исключили ли меня? А то за полтора года партвзносы не плачены. Барышни! Предложение такое. Сейчас летим в Тбилиси. Друг Резо обеспечит посадочную площадку в лучшем виде. Оля, любишь страстных кавалеров? Роста они, правда, поменьше белорусов.

Это — правда. По моим наблюдениям, акселерация у молодых грузин началась чуть позже. Потом наверстают и перегонят.

— Давай без шуток, — отмахнулась она.

— Далее зависит от того, согласится ли Виктория подписывать со мной контракт и лететь в США. Либо лететь без контракта, делая вид, что ничего не произошло. Тогда Оля пусть выбирает между Массачусетсом и Пенсильванией, читал, предоставляются неплохие гранты для сбежавших из «империи зла». Полностью оплачивать учёбу не собираюсь, но поддержу. К второму курсу найдёт работу, на жизнь хватит вполне.

Сёстры встретились взглядом, и я заметил неприятную перемену в Ольге. Фактически поставил её будущее в зависимость от готовности старшей сестры вернуться в семейное лоно. Та старалась. По ночам — особенно, насколько это возможно при годовалом ребёнке и младшей сестрице за стеной. Я уже немного привык к такому положению дел. Но сколько-то возвышенные чувства не вернулись ничуть. Девяносто процентов лояльности к Вике оттого, что она — мама Маши. А её лояльность ко мне пока не простирается до готовности лететь в Америку.

— Тбилиси… Хорошо. Мы с Ольгой не были в Грузии. Лететь сколько? Как Ванечка выдержит?

Пацан прекрасно перенёс поезд. А если начнёт вопить в самолёте, это будет проблема пассажиров, летящих рядом, нас не заставят сойти, рейс беспосадочный.

Я поднял трубку и набрал хорошо знакомый номер.

— Гамарджоба, генацвале! Сижу в Ленинграде в гостинице «Астория», тут по радио передали: у украинцев атомная станция взорвалась, накрыло не только их, но Белоруссию и часть России тоже. Что? Конечно, дорогой. Бегу за билетом.

Он-лайн его не купить. Я заказал такси через сервис отеля и помчался за билетами в круглосуточную кассу. Без стеснения сунулся в свободное окошко для ветеранов и Героев Советского Союза, сунул паспорта и получил нужные листочки. Советский у меня заграничный долгоиграющий, продлил в Москве по пути в Минск. Раньше в СССР так было: при выезде за бугор сдаёшь внутренний, получаешь международный, действительный лишь на время командировки. В общем, если бы не ПГУ, огрёб бы проблемы. Ничего, подстраховали.

Перед сном Оля заложила, пока Вика мылась в душе:

— Она звонила в Минск. Мама сказала, Гошу выпустили.

— Так давно пора.

— Ему накинули за дебош в изоляторе несколько суток. Не важно. Он съездил в Ждановичи, обнаружил, что замки заменены.

— Взломал?

— Нет, не до такой степени отмороженный. Обнаружил шмотки в гараже, забрал. Вернулся к себе. Но до этого заехал на Пулихова плакаться. Худой, осунувшийся, мама говорит — щёки словно собачьи брыли висят.

— И как Вика восприняла?

— Вроде без особых эмоций. Да, жалеет его. Не понимаю, почему давно не сказала: забудь дорогу ко мне.

Я не стал озвучивать свои версии, но взял на заметку: мне жена ничего не сообщила.

В Грузии нас принимали так, что обе взрослые женщины и очень маленькая не раз восклицали: почему мы сразу поехали не сюда, а в Ленинград? Даже Ваня в колясочке улыбался и гукал как-то более радостно. Резо моментально организовал показательный турнир первого и пока единственного чемпиона мира из СССР по профессиональному боксу с тяжеловесами и супертяжеловесами республики, против пяти соперников я боксировал по два раунда, очень тщательно дозируя силу ударов, чтоб парням мало не показалось, но никому не погасил свет и ничего не сломал. Нас буквально носили на руках. На приёме у Шеварнадзе я почувствовал, что скоро лопнет даже демоническое здоровье, если опустошать рог с вином один за одним, обязательно до дна, иначе «не уважаишь». Правда, приём был неофициальный, без информации для прессы, так как неприятная тень невозвращенчества пока ещё порхала за моей спиной.

В тени моей славы, а также благодаря достаточно броской внешности и ростом с меня даже без каблуков, Оля пользовалась успехом. Похоже, Резо специально подсватал нам в компанию самых высокорослых джигитов. Вика с ребёнком на руках воспринималась как натурщица к картине «Мадонна с младенцем», грузины засыпали её комплиментами, но более сдержанно, чем свободную младшую, и эти комплименты скорее адресовались мне: «вай, какой у тебя красивый жена!»

Восточная сказка продолжалась неделю, наступил май. И однажды утром после завтрака, а жили мы в особняке Резо, я собрал сестёр на военный совет. Маша мучила куклу, сидя на полу у моих ног, и в разговоры взрослых не лезла.

— Вы убедились, что в Чернобыле шарахнуло ровно так, как я предупреждал? И что Белоруссия — не самое подходящее время для жизни на ближайшее время?

Обе кивнули, Оля — с явным восхищением моими провидческими возможностями. Не задали вопрос: почему я не позвонил «куда следует» и не предупредил. Звонил, с тем же результатом, что и в NASA. Имея в запасе единственный аргумент «у меня предчувствие», хрен кому что докажешь, когда с той стороны целая команда инженеров и профессоров, уверенно рапортующих «всё предусмотрено», «сто процентов всё будет в порядке». В результате «Челленджер» взорвался столь же успешно, как Чернобыль, и ничто не спасёт экипаж «Коламбии» в последнем полёте этого корабля, разве что подстрою теракт и заранее сорву запуск.

Но пока надо разобраться с текущими проблемами, хлопающими двумя парами красивых глаз.

— Ваши предложения, мисс и миссис? Я свои варианты давно озвучил, новых не появилось. На хлебах грузин оставаться не стоит, скоро вы обе ни в одни джинсы не влезете.

Оля с лёгкой грустью глянуло в окошко, где щеголял яркой майской листвой роскошный сад. Закавказье — это маленький рай…

— Мисс за немедленный отъезд в США. Сестра, только от тебя зависит — мы переждём последствия Чернобыля в удобной стране, дети будут с отцом, или ты всех четверых нас утащишь под миллирентгены, а Валера, которому мы более чем обязаны, потащится через океан один. Он дал тебе такой шанс восстановить семью! Может, ты не заслужила этого шанса.

Сказала всё правильно, но последняя фраза была лишняя. Вика закусила губу. Прям видно было, как в ней борются самые противоречивые чувства. Я не особо рассчитывал на нежность ко мне, тут без иллюзий. Но она — мать двоих детей!

— Я — знаю! — вдруг влезла Маша. — Папа, тётя Оля! Поехали в эти самые… Шэ-Шэ-А, если там также весело, как у дяди Резо. Мамочка с Ваней потом догонят.

— Если бы вопрос ставился на голосование, три голоса «за», Ваня воздержался, ждём тебя, имеющую право вето.

Я постарался сгладить резкость Ольги. Вике, естественно, обидно, что родная сестра в первую очередь на моей стороне.

— Ты так просто это всё излагаешь… Одни только документы на выезд делаются месяцами. Старые мои давно протухли, на Ваню вообще не заводились.

— В Москве решу за неделю. Максимум — десять дней. Следующее возражение?

— Да нет никаких возражений… И вариантов, по большому счёту, тоже. Особенно если гарантируешь, что можем вернуться назад, — она вплотную подходила к черте капитуляции, не решаясь её переступить.

— Купить каждой авиабилет с открытой датой? Легко.

— Не в билете дело… Согласна. Летим в Москву. Оформляй нам паспорта. Одно только — я должна съездить в Минск. Бросить родителей и не попрощаться — свинство.

— Я — с папой! И с тётей Олей! Мамочка, ты же не больше чем на день уедешь?

— Конечно — не больше… Но как ты без меня?

— Я — с папой! — безапелляционно повторила младшая.

Характер… Ещё тот. Мой напор плюс викино тупое упрямство в одном флаконе.

— Но, белочка моя…

— С папой! Я с тобой всегда! А папу долго не видела! Я скучала! По нему и по Рексу! Но Рекс не вернётся, а папа приехал!

— И ты приедешь в Москву как можно скорее, — вставив это, я не добавил, что остающаяся со мной Маша будет залогом её благоразумия, иначе вышло бы, что собственную трёхлетнюю дочь взял в заложники. Ольга тоже не рвалась в Минск, ей хватит маминых рыданий в трубку, пережить при непосредственном контакте это тяжелее. А уж представить, что там обрушит на дочерей генерал-ракетчик… Вплоть до пророчеств, что за океаном продам обеих в публичный дом.

Интересно, что в многочисленных книгах, что скормил мне «Вышний», повествующих о жизни самых известных боксёров-профессионалов, та же «Беспощадная истина» Майка Тайсона, стёртая из истории навсегда, в них совсем немного собственно о боксе. Вышел на ринг, врезал левой, добавил правой, противник лежит, я его сделал, я — звер-р-рь, я лучший. И гораздо больше про семейные и личные неурядицы спортсменов. По сравнению с ними мой случай — далеко не самый худший. Если Виктории снова залетит шлея под хвост «хочу треть», в штате Калифорния суд, как я думаю, вообще не захочет признать брак, заключённый в Белоруссии. Судьи вряд ли подозревают, что есть где-то на глобусе такая гордая синеокая республика. Скажут: наверно, это где-то между Конго и Танзанией? Вот и лети судиться в свой бантустан.

В том-то и проблема. Вика знает, что в зависимости от меня нет ничего плохого, но всё равно — зависимость, её это бесит. А давать ей дополнительные шансы, например — кабальный для меня брачный контракт, невозможно после того, как она пустила Гошу в Ждановичи.

Есть вещи, которые не прощаются и не забываются. Пусть прошло совсем немного времени.

Если бы не Маша… Катилась бы ты подальше. К своему Гоше, папе-генералу или куда ещё, мне не столь интересно.

Когда поднялись в салон Ту-154, рейс Тбилиси-Москва (Внуково), меня вдруг догнала одна неприятная мысль. В круговерти событий почему-то не обращал на эту мелочь внимания, а зря. Как бы мы не спешили, жизненно важно найти время, остановиться, заглянуть в себя… Если бы впереди маячил бой, и требовалось срочно зарядить дракона, медитация открыла бы мне глаза раньше, а так — лишь во время вынужденного ничегонеделания в кресле лайнера.

Я поймал себя на ощущении, что с Машей могу общаться нон-стоп сколько угодно, обожал её с первого дня появления в моей жизни — у роддома на Володарского, она была частью моего короткого счастья, дочкой не только моей, но и обожаемой мной женщины, стороной неразрывного треугольника.

Ваню родила другая женщина, нелюбимая и нелюбящая меня. Ваню я не встретил из роддома, не был свидетелем его первых слов, первых шагов… Да не в этом дело! Не сомневаюсь в своём отцовстве, в военном городке в Балашихе, где он зачат, всё было как на ладони, любая интрижка стала бы немедленно достоянием гласности, жёны других человеков в погонах непременно бы возрадовались, узнав: а красотка-то — шлюха.

Дети вырастут, и Ваня поймёт — папа сестру любил больше. Сына — только из чувства долга, по обязанности. То есть неискренне. Быть может, поживём вместе, проснутся родительские инстинкты? Время покажет.

В Москве, разместив женско-детскую команду в гостинице, для Героя Советского Союза номера непременно сыщутся, как бы неприступно не выглядели тётки-администраторши на рецепции, отправился по знакомому до боли адресу, в прямом смысле этого слова, если вспомнить тридцать девятый и сорок третий год. Конечно, не сунулся в официальный вход, вполне вероятно, что здание КГБ на площади Дзержинского пасут американцы. Позвонил из телефона-автомата за две копейки. Через десять минут у «Детского мира» тормознули неприметные серые «жигули», укатившие меня в сторону Новослободской. Там, на конспиративной квартире, я прождал около получаса. Всё же генерал-майор, заместитель начальника Первого главка, не тот человек, что примчится ко мне по щелчку пальцев.

Квартира, кстати, напоминала обычную жилую в столбике на двенадцать этажей. В принципе, через глазки дверей из трёх других на площадке было несложно отследить, что за джеймсбонды наведывают секретное гнёздышко. Если ПГУшники сочли место заслуживающим репутации безопасного, попробую им поверить.

— Рад видеть вас в добром здравии, Юрий Иванович!

— И тебе не хворать, Валерий. У тебя найдётся что мне сказать сверх того, в чём отчитался куратору?

— Именно. Исключительно с глазу на глаз. Желательно — без записи.

Генерал Соколов мало изменился с того дня, как сосватал меня в «Вымпел». Такой же кощеевый тип с жёстким взглядом. Естественно, был в гражданке, причём — в джинсовом костюме, очень плохо ассоциировавшемся с деятелями из руководства Комбината глубинного бурения. Конспирация, ёптить.

Он кивнул сопровождавшему ему сотруднику, тот откинул дверцу шкафа и громко щёлкнул какими-то выключателями. Потом отправился на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

— Слушаю.

Мы присели за низкий столик, покрытый белой кружевной салфеткой. Такой вот ретро-стайл.

— Я рассказал нашему человеку о повседневной жизни. По той самой программе — осваиваюсь, потом получаю задание. Но так случилось, матч в Нью-Джерси посетила Джей, личная помощница сенатора Вэнса. Мы болтали минут сорок… И с этого места начинается то, что я не доверил товарищу подполковнику. Во-первых, я приглашён прилететь к ней в Балтимор тридцатого мая — выдаёт замуж дочь. Во-вторых, через день после свадьбы, а Вэнс тоже приглашён, ему исполняется шестьдесят. С вероятностью более девяноста процентов я окажусь в числе гостей… Если найду смокинг на свою фигуру, с этим проблема. Вэнс — наиболее вероятный кандидат в вице-президенты на следующих выборах от демократов. Нынешний квартирант Белого дома заканчивает второй срок, по Конституции США от республиканцев на выборы пойдёт иной претендент, с ним мои, так сказать, друзья намерены потягаться. К восемьдесят восьмому моя боксёрская карьера пойдёт к закату. Надеюсь собрать остальные чемпионские пояса, буду популярен в Штатах куда больше, чем Вэнс. Демократы намерены использовать меня, освободившего тот рейс с заложниками, в качестве фишки в пиар-компании. Я не возражаю. Товарищ генерал-майор, вам нужен агент, внедрённый непосредственно в Белый дом? Пусть в роли всего лишь «кушать подано», но знающий практически всё, утекающее из Овального кабинета.

— Подполковник Вершинин освобождён от работы с тобой. С этой минуты я — твой единственный непосредственный начальник, — не колеблясь отреагировал Соколов. — Победа демократов в восемьдесят восьмом — та ещё лотерея. Но осведомитель непосредственно из Конгресса и из верхушки Демократической партии нам и без того чрезвычайно ценен. Тем более ты знаешь, что творится…

— Вы о Чернобыле?

— Я о СОИ. Генералитет Министерства обороны считает расшаркивания Рейгана с Горбачёвым всего лишь дымовой завесой перед развёртыванием противоракетной обороны, а как только они запустят все системы наземного и космического базирования — немедленно нападут, уверенные в собственной уязвимости.

— За республиканцев не скажу. Судя по паре оброненных фраз в разговоре с Джей, демократы уверены, что СОИ — всего лишь блеф, но слишком дорогостоящий. Правительство тратит миллиарды долларов ради чистого обмана. Точнее, на распил и хищение бюджетных средств, реальных работ по СОИ очень мало. Этот факт — один из будущих козырей демократов в восемьдесят восьмом. Один из потенциальных кандидатов, его фамилия Дукакис, аж брызжет слюной: лучше отправим эти деньги на танки, самолёты и прочие игрушки, хорошо известные среднему избирателю.

Соколов кивнул. То ли от согласия со сказанным, то ли от удовлетворения, что заманил меня на шпионскую тропу.

— Военные давят на ЦК КПСС развернуть обширную программу по резкому увеличению числа ядерных боеголовок и баллистических ракет. Мы рапортуем: именно этого добивается противник — разорить СССР гонкой вооружений. В экономике — трудности. Твоя информация добавит нам аргументов в борьбе с Минобороны.

— Можете добавить: американцы не нападут, потому что ожидают саморазрушения СССР в течение ближайших четырёх-пяти лет из-за горбачёвских реформ и межнациональных конфликтов.

А вот этим смог удивить.

— Пропаганда?

— Нет, аналитика Госдепа для служебного пользования. В прессу вряд ли просочилась. Джей прямо сказала: они уверены в катастрофе. Предлагала вывезти в США всех моих близких на время смуты.

— Смуты?

— Она выразилась иначе: timelessness. Безвременье.

— Причины?

— Подробно не обсуждали. Их аналитики доказали, что по мере горбачёвских реформ и ослабления железной хватки КГБ и полиции, так они называют милицию, начнётся лавинообразный рост антимосковских и антирусских выступлений в республиках Кавказа, Средней Азии и Прибалтики, возникнут региональные межнациональные конфликты. Уже к восемьдесят восьмому ситуация примет необратимый характер. Вся армия и МВД, брошенные на погашение междоусобиц, их не задавят. Внешнеполитическая задача демократов в случае победы на президентских выборах, а если нет, то через Конгресс, сводится к контролю за ядерным оружием бывшего СССР. Чтоб вместо одной державы с водородными бомбами не появилось пятнадцать непрогнозируемых режимов. Разумеется, они сделают всё возможное, чтоб осколки СССР были лояльны к США.

Джей действительно пробилась ко мне в раздевалку после боя — поздравить с поясом, вручить красиво отпечатанное приглашение на свадьбу и упомянуть про юбилей Вэнса, вот, собственно, и всё. Перед генералом КГБ я развёл пожиже — для объёма.

— Про СССР в прошедшем времени… Вот суки!

Привычная невозмутимость на миг оставила Соколова.

— Я не комментирую их выводы. Знаете анекдот про блондинку и динозавра?

— Нет.

— Каков шанс, что, выйдя на Красную площадь, встретишь динозавра? Математик ответил: вероятность — ноль, много нолей после запятой и единичка процентов, то есть тысячемимиллиардная. Юморист: только если Брежнев встанет из могилы. Блондинка: пятьдесят на пятьдесят, может — встречу, может — нет.

— То есть ты не отрицаешь возможности…

— Я лишь утверждаю, что её вывели не самые глупые люди. И руководству КГБ СССР стоит о ней знать. Что делать — полномочия не моего уровня, я только добываю и передаю информацию.

Если бы Госдеп США на самом деле был столь же прозорлив как попаданец, обладающий послезнанием, американским дипломатам стоило бы поставить бронзовый памятник высотой с Капитолий.

— Всё?

— В принципе — да. Остались технические детали. Мне надо вывести родных из зоны радиоактивного заражения.

— В Москву?

— В Лос-Анджелес. Реализовать предложение Джей.

Соколов напрягся.

— Помню твоё личное дело. Жена отказалась покидать СССР?

— Теперь согласна. С вторым моим ребёнком, ему ещё двух не исполнилось, и с сестрой. Вот паспорта. Американские визы я обеспечу в аэропорту имени Кеннеди.

Он покачал головой.

— С документами на супругу и старшую дочь проблемы не вижу, достаточно извлечь из архива её прежний загранпаспорт и поставить печати. Но что касается сестры и второго ребёнка…

— При крайней необходимости вы провернёте это до вечера.

— Естественно. Но в ФБР сидят не идиоты. Они прекрасно понимают, что на подобное способны только КГБ и ЦК КПСС. Валерий, ценю тебя, но ты — не член ЦК. Значит…

— Десять дней — нормально?

— Ты можешь лететь хоть сегодня, американский гражданин.

— «Боже, храни Америку»… Виноват, товарищ генерал-майор, без Маши — никак. Старшая дочь. Хоть режьте. А без Ольги Щегловой, это свояченица, крайне сложно с маленьким ребёнком в США. Хочу, чтоб с маленькой был советский человек, говорил с ней по-русски. Ну, а на Викторию с Иваном…

— Те же десять дней. Слишком быстро и кидает на тебя подозрения. Что же, тебе виднее. Провал — и тридцать лет в федеральной тюрьме за шпионаж. Если лет через десять не выменяем на отловленного американца. Отдаёшь себе отчёт?

— Так точно. Значит, через одиннадцать дней — вылет. Сегодня же куплю билеты на всех.

— Узнай мнение демократов о Чернобыле. Ситуация развивается отвратительно. В центральную прессу почти ничего не просачивается, но… Впрочем, капитан, ты и сам знаешь. Неспроста увозишь детей за океан.

— Так точно. Обзаведитесь счётчиком Гейгера, товарищ генерал-майор. Зело полезная, оказывается, штука.

Вместо ответа он расстегнул джинсовый карман и показал индивидуальный дозиметр. Потом подумал, позвал помощника с кухни и распорядился выдать мне. Я забрал три — для себя и сестричек. Для демона миллирентгены — комариный чих, но пусть никто об этом не знает.

В тот же вечер Вика убыла в Минск на поезде — на самолёт без паспорта не пустят, а так и водительские права сгодятся. Оля в высвободившиеся десять дней с удовольствием отдалась ничегонеделанию, по вечерам возвращалась в гостиницу уставшая от тусы в компании с Машкой, игнорируя рекомендацию не сильно маячить под солнцем, совала дозиметр мне под нос: ничего не подхватила. Молодёжь…

Я же не терял времени, наведался в «Динамо», где произвёл переполох, чиновничество не знало, спустить ли с лестницы невозвращенца либо чествовать динамовца с чемпионским поясом WBC. Победил, вы не поверите, здравый смысл. Как следствие, каждый день ходил в спортзал, показывал парням приёмчики американского бокса, кроме грязных, кое-чему учился у них. А главное работал, работал и снова работал, восстанавливая форму и сгоняя накопленные в Грузии лишние килограммы.

С Викой говорил по получасу ежевечерне. Зная её непостоянство, боялся хоть на день отпустить из-под контроля.

Она жила на Пулихова, что объяснимо: Алевтина Павловна помогала с Ваней. Каждый раз жаловалась на невыносимую атмосферу предчувствия атомной войны с США. Генерала-ракетчика в полной мере охватил ядерный психоз, тот самый, о котором поведал мне Соколов. Причём, если даже стопроцентно принять на веру американскую пропаганду, им только на развёртывание орбитальной составляющей элементов СОИ надо более десятка лет, но перепуганные до усрачки советские вояки почему-то ждали нападения вот уже сегодня. Максимум — завтра с утра. День пережили — и удивительно, как ещё живы. «Асимметричный ответ», обещанный Горбачёвым в ответ на СОИ, ожидался как манна небесная — только бы успеть. Подготовка к подписанию договора об ограничении стратегических вооружений воспринималась товарищами в погонах как национальное предательство!

Я-то прекрасно понимал, что паритет с США — слишком дорогостоящая глупость, достаточно иметь полсотни ракет с термоядерными боеголовками, чтоб десяток гарантированно достиг США, обеспечив абсолютно неприемлемый ущерб, и всё, самые зоологические антикоммунисты в администрации и Конгрессе не заставят президента начать атаку. Даже Вика поверила, но поди объясни это её отцу и таким же его твердолобикам-коллегам… Причём, похоже, речь уже не шла о надувании щёк, возвеличивании своей роли и выбивании денег на новые ракетные игрушки, генералы, по крайней мере — какая-то их часть, искренне поверили, что Штаты нападут. Зачем? Они эффективно и экономно разваливали СССР изнутри, способствуя процессам, что запустил Горбачёв (с супругой) и другие ответственные товарищи из ЦК КПСС.

За сутки до отлёта в гостиницу пришёл человек от Соколова и принёс извинения: в оформлении билетов на Ивана произошёл досадный технический сбой.

Твою мать…

Мы вынуждены разделиться. Я оставил офицеру достаточно денег на билет для Виктории и сына до Нью-Йорка. Долго говорил с женой по телефону, убеждал: задержка всего ничего, в Москве её встретят мои товарищи по обществу «Динамо» (тут не соврал), отдадут билеты и паспорт, отвезут с Белорусского вокзала в Шереметьево, только не волнуйся… Она рыдала. Очень скучала по дочке. Говорила, что и по мне, не верю, но это не имеет значения.

Правильнее, наверно, было задержаться и нам с Викой. Но я сам загнал себя в ловушку, сообщив Джей, что практически краду Ольгу из СССР, загранпаспорт оформлен у неё якобы на выезд в Болгарию на неделю, а-а-а, хелп ми, караул… Та гарантировала нормальный въезд в страну и тёплую встречу в аэропорту, с визой решит, если Ольга попросит убежища.

Всё равно было тревожно. Особенно когда поднялся на борт Ил-62, абсолютного близнеца того самого, за штурвалом которого пришлось раз сидеть и больше что-то не хочется.

Зато Машка была в восторге. Папочка обещал полёты на настоящем самолёте, и вот — летим в третий раз за месяц! Стюардесса раздала леденцы-сосушки, доча нагребла жменю.

Мне бы её печали и радости.

Глава 6

Статуя Свободы стоит лицом к Европе, к американцам — задницей

Америка, когда встречает гостей с парадного входа, изнанка не видна, поражает великолепием, ослепляет, шокирует и завораживает. В Нью-Йорке нас встретили камеры и софиты компании НВО и не менее сверкающая Джей, организовавшая проставку нужных печатей в ольгином паспорте, пока меня допрашивали журналисты.

Свояченица, предупреждённая о предстоящем шоу, держалась позади. Естественно, ей хотелось обуть босоножки и натянуть на бёдра мини-юбку, демонстрируя ноги, но послушалась и вышла из самолёта в джинсах, кроссовках и блузке, иначе была бы выше меня. Держала за руку племянницу, Машка подпрыгивала от восторга: папочку и впрямь встречали как звезду.

Мне задавали вопросы о Чернобыле, про ситуацию в СССР. Я вылил дежурное ведро помоев на советское чиновничество, не выдавшее вовремя документы на вылет сына, из-за чего супруга вынуждена задержаться в заражённой радионуклидами Белоруссии, на несвоевременное сообщение об аварии, запоздавшее более чем на сутки, но не перегибал палку. Наконец, репортёр перевёл разговор на рабочую для меня спортивную тему.

— Мистер Мат’юшевич! Перед боем со Спинксом у вас подписана рейтинговая встреча с Джорджем Синклером, возможно, и вторая — с Джо Мастерсом. Вы готовитесь к ним?

— Начал подготовку в Москве, с советскими тренерами. Американских противников я удивляю разнообразием техник, в том числе — отработанных до совершенства в СССР.

— Мистер Синклер упирает на психологическую подготовку. Последние десять дней он ежедневно даёт интервью и делает заявления, пытаясь вас зацепить и унизить. Буквально из кожи вон лезет.

— Сочувствую. В Москве в киосках доступна только газета американских коммунистов People’s Daily World, там спортивная колонка очень маленькая, и я не покупал. Жаль, что столько энергии потрачено впустую.

— С вашего разрешения, я процитирую некоторые его высказывания.

— Валяй.

Конечно, журналисту хочется скандального шоу. Поскольку в моём появлении в зале прилётов нет ничего из ряда вон выходящего, он пытается подсолить-поперчить преснятину. Неприятно, но у него работа такая, словно у водителя колхозной машины, очищавшей канализационный колодец в Ждановичах. Пахнет плохо, а кому-то нужно делать, раз есть спрос.

— Ваш соперник заявил: «Я убью его и потом даже не вспомню об этом. Я люблю бить людей. Люблю хреначить крепких мужчин и бью их беспощадно, пока из них не польётся кровь и дерьмо. Я вырву его сердце и покажу ему. Пусть это будет последнее, что он видел в своей короткой грёбаной жизни, русский траханый ублюдок».

Очень, очень культурный спич. Если литературных слов хоть на одно больше, чем матерных, подозреваю у боксёра гуманитарное высшее образование.

— Понятно всё, кроме одного. В чём суть вашего вопроса?

Журналист чуть смешался.

— Я жду ваших комментариев.

— У меня был товарищ, большой любитель забраться в койку к очередной цыпочке, если повезёт, на каждую ночь — новая. Да, в СССР такое тоже случается, несмотря на Моральный кодекс строителя коммунизма. Но этот парень никогда не рассказывал о своих похождениях. Я спросил, и он объяснил: мужчина или хорошо трахается, или хорошо трындит об этом, совмещение не удалось никому. Ваш Синклер энергично работает языком. Значит, на ринг ему ничего не остаётся.

— Ещё он оскорблял вашу маму, родных. Вы будете мстить?

— Как-то у входа в мой дом в Санта-Монике нагадил бродячий пёс, унылый, худой и весь в лишаях. Стану я ему мстить?

Журналист приободрился. Выпад в свой адрес Синклер наверняка засчитает за участие в перепалке и ответит градом ответных проклятий.

— Испытываете ли вы гнев, ненависть?

— А вы испытываете сильные эмоции, задавая мне эти вопросы? Позвольте предположить, что нет, это ваша повседневная работа журналиста. У Джей — помогать сенатору в продвижении демократии как в США, так и во всём мире. А у меня работа другая, бить людей на потеху публике до потери сознания и тяжёлой травмы. Когда пришёл в секцию бокса в двенадцать лет, а юношеский бокс в СССР весьма щадящий, даже не предполагал, во что это выльется.

— То есть вы лупите изо всех сил без капли неприязни?

Я обернулся к Ольге. Наверно, при её очень слабом английском добрая половина ответов прошла мимо. И хорошо. Тем более хорошо, что она ничего не перевела Маше.

— Проблема как раз в контроле удара. Никто не в состоянии испытывать тёплых чувств к сопернику, норовящему проломить тебе лицо, чтоб кости носа ушли вглубь черепа и проткнули мозг. Все эти обнимашки после финального гонга… Победитель радуется и тем самым стебается над побеждённым, а тот терпит и думает: засунь себе эти телячьи нежности в… Простите, моя дочь ещё не выучила английский, но, тем не менее, я не вправе выражаться при ребёнке.

— А вы не пытаетесь бить насмерть?

— Конечно — нет. Помимо всего прочего, промоутеру будет намного сложнее искать мне последующие контракты. Даже если стану обладателем всех поясов, на одних только защитах не проживу, нужны рейтинговые бои. Кто в здравом уме пошлёт своего парня на верную смерть? Я уже сделал две могилки, одна в СССР, другая здесь, в США. Проблема в том, что голова боксёра накапливает следы прежних ударов. Порой щелчка достаточно, чтоб израненные сотрясениями мозги отказались служить. А я бью хук в челюсть силой в тонну. Выбирайте надгробие. Тот же Синклер, пусть он второсортный боец, но разок-другой может вдарить. Представьте, я должен проплыть между Сциллой и Харибдой — не позволить врезать мне и не уложить его в гроб. А вы про какую-то месть, неприязнь… На ринге мне не до неё. Противникам, кстати, тоже, слепая ярость мешает ясно мыслить, выстраивать тактику, грамотно защищаться. Безумств в духе берсерка нам не надо, у каждого в арсенале запасён нокаутирующий удар с обеих рук.

— Ого! Вы знаете античную и скандинавскую мифологию? Не очень вяжется с тем обликом, что мы видели полгода назад.

— Горбачёв-перестройка? — я рассмеялся. — Правильный образ. Было куда легче, не надо напрягаться и выдумывать ответы на вопросы. И противники боялись: сложно отбить мозги боксёру, у которого они и так скукожились до двух бессмысленных слов.

— Бессмысленных… Вы не слишком любите нынешнего Генерального секретаря… Почему? Ведь именно благодаря его реформам приподнялся железный занавес.

— А также рушится финансовая система СССР из-за его полусухого закона. Люди платят деньги не за спиртное, облагаемое акцизным налогом, а за самогон и наркоту. Да, на Западе Горби популярен. В Союзе про него рассказывают пошлые анекдоты и обзывают «лимонадным Джо». Самый нелюбимый народом генсек последних лет (с супругой), даже дряхлый Черненко не вызывал подобного раздражения. Люди ждут «Лебединого озера».

— Чего, простите?

— Когда умирает очередной вождь, а в СССР это практически каждый год, вместо развлекательных передач по телевизору гонят балет Чайковского «Лебединое озеро», долго ничего не сообщают, потом диктор говорит: «Товарищи! Вы будете смеяться, но наш народ опять понёс непоправимую утрату». Про смеяться — шутка.

По лицу видно — шутка не прошла. Всё же они бесконечно далеки от того, что предстаёт взору после поднятия железного занавеса.

Наконец, от меня отцепились. Ольга походя получила грин кард — заветную ценность, о которой мечтают миллионы латиносов, не говоря об Африке и Азии, ждут годами… Но, в отличие от сестры, лучится благодарностью, надолго ли.

Джей взяла меня под руку.

— Валери! По-прежнему хотите слетать в Эл-Эй? Но не слишком ли тяжело для малышки практически сразу снова садиться в самолёт из Калифорнии до Балтимора?

— Дорогая! Я так понимаю, Мэри тоже приглашена на свадьбу Патриции?

— Конечно! В три года в совершенно незнакомой стране… Как ты её оставишь? Ту взрослую девушку тоже бери. Это же ей я делала грин-кард?

— Ей! Я тебя люблю. Знаешь, в том самолёте всё было ужасно, мне страшно неприятно, что вы с боссом были в опасности, но я горд, что спас именно вас.

— И открутил башку моему любовничку. Надеюсь, никому больше не рассказывал?

— Журналистам — нет, — я выдержал небольшую паузу. — Да и остальным тоже. Не те подробности, о которых хочется помнить и трепаться. Джей! У меня проблема — задержался в Советах и не обеспечил себе смокинг. А на мою фигуру…

— Сделаем. Времени мало, быть может, будет сидеть как на павиане, перешьём. И так — к нам?

— Сразу уговорила. Девочки! Калифорния обождёт. Летим в Балтимор? Прикиньте, это где Вашингтон, Дистрикт Коламбия, и за углом налево, на берегу Атлантики. О’кей? Джей, мои спутницы одобрили единогласно.

Ольга толком не отреагировала на предложение посетить свадьбу в самом высшем обществе, поплавать брассом в сливках Капитолия. У неё от перегрузки просто отключились эмоции. Пока ждали посадку на рейс, Джей делово осведомилась о её размерах — рост, объём талии, бёдер, груди, предпочтения.

— Я даже не знаю, как вести себя за столом… Если вилок будет больше одной… — промямлила свояченица.

— Ничем не помогу, дорогая. Мне как русскому медведю, ну, ты слышала: Горбачёв-перестройка, дозволено есть руками и сморкаться в скатерть. Шучу. Всё несложно. Просто не спеши и внимательно смотри как едят соседи. Не бери непривычные блюда, особенно устрицы. Облажаешься. Кроме того, организм не приспособлен к некоторым деликатесам, три дня не отойдёшь от фаянсового друга. На таких приёмах бывает образцово-рафинированная молодёжь, кого определили в Принстон или Гарвард, они сразу видны, у этих манеры отточены как у британских принцев-принцесс. Остальные проще, и не потому, что не знают, какой вилкой что колупать, просто им до сиреневой звезды, как это выглядит и что о них подумают. Я попрошу Джей, чтоб отрядила кого-то вас пасти. Сам же не отведу в дамскую комнату.

С американкой мы уединились перед посадкой на рейс, отойдя на несколько шагов в сторону от толпы.

— Дорогая, искренне рад тебя видеть, прекрасно выглядишь. Но мне нужен тет-а-тет не только с тобой, но и с сенатором. Кое-что случилось в СССР.

— Чернобыль?

— Он — только катализатор. Держава скоро развалится. Я хочу, чтоб руководство Демократической партии знало расклады.

— Информация достоверная?

— КГБ. Они меня уволили, но знакомства остались. Все, кто при власти и влиянии, видят процессы и мучительно соображают — что теперь делать, куда бежать.

От приветливо-декоративной улыбки не осталось ни следа. Она сосредоточенно соображала.

— Сегодня вечером выдержишь? После двух таких перелётов?

— Если Вэнс не попытается бить меня в челюсть — запросто. Только Мэри уложим. Она, хоть и спала в воздухе, умаялась.

— Вижу. Решим.

Ещё хотелось позвонить в Минск, сказать — долетели, дать Маше трубку, чтоб Вика поговорила с «бельчонком». Но там уже ночь. Что хорошо, ракетный психопат не берёт трубку, когда слышит пронзительные частые звонки международного вызова. Хоть за это спасибо.

Пусть мой увеличившийся в численности женский эскорт удивился, в самолёте я проспал практически до самой посадки. Предстояли ещё непростые разговоры.

В Балтиморе Джей не пригласила нас в свой особняк, уверяя, что там творится предсвадебный дурдом, отвезла нас на такси в отель, забронированный для гостей.

— Во сколько тебе обойдётся… всё это?

— Триста тысяч. Остальное оплачивают родители жениха и спонсоры.

— Надеюсь, твой зять — добропорядочный член демократической партии.

— Он из семейства Клинтонов.

О… на горизонте нарисовался будущий президент. И будущий любовник Моники Левински. Но это я придержу.

Мы заняли два номера. Администраторша, улыбчивая и доброжелательная до невозможности, не сравнить с угрюмыми тётками в московских гостиницах, провела Олю в отдельный.

— Для вас и вашей очаровательной дочки, мэм.

Маша не поняла сказанного, а Ольга и не пыталась отрицать. Ей, не рожавшей, на время пришлось стать мамой. А ко мне буквально через полчаса ввалился сенатор, взъерошенный туманными намёками помощницы.

— Что-то экстренное?

— Ничуть. Дело чрезвычайной важности, но последствия мы ощутим позже. Не знаю, почему она настояла на встрече непременно сегодня.

Он развалился в кресле, швырнул пиджак на столик, распустил узел галстука.

— Валяй. Я тебе стольким обязан, что не будем обращать внимания на мелочи. Слушаю.

— За то короткое время, что я отсутствовал на Родине, Советский Союз шагнул одной ногой в могилу, вторую уже занёс. Когда он грохнется, последствия будут крайне серьёзными. По оценкам группы офицеров КГБ, их имена назвать не могу, окончательный…здец наступит в промежутке девяностый — девяносто второй год. Необратимость процессов станет очевидна уже через пару лет для каждого. Понимаете? Громадная махина, полная ядерного оружия, начнёт рассыпаться на куски.

Далее сенатор услышал короткий дайджест грядущих событий. И без того малоэффективная экономика, получившая множество новых ударов, начнёт дышать на ладан, для её спасения будет разрешена частная инициатива в виде кооперативов и индивидуальной трудовой деятельности. Так называемая «гласность» позволит говорить людям всё, что они думают о КПСС и коммунистах, а ничего хорошего они не думают, в том числе сами коммунисты. Национальные окраины представляют собой котлы кипящих противоречий, и стоит только ослабить нажим на крышку, массовое недовольство хлынет наружу. С каждым годом количество протестов в Средней Азии, в Закавказье и в Прибалтике будет нарастать. Затем начнутся сепаратистские движения и в сравнительно лояльных славянских республиках.

— РСФСР тоже развалится?

Сенатор продемонстрировал неплохое знание Советского Союза, большинство американцев не знают, что Советская Россия и СССР — не совсем одно и то же.

— Имеет шанс уцелеть.

Он замолчал и думал, переваривая услышанное, минуты две.

— Валери, повторишь это перед нашими аналитиками? У них наверняка найдутся уточняющие вопросы.

— Простите, сэр. При всём уважении — нет. Я доверяю вам и Джей, потому что мы связаны той историей со злополучным рейсом. Но если моя информация растечётся, данный факт с устрашающей быстротой станет известен моим информаторам. Последствия даже предсказать боюсь. Вплоть до физической ликвидации. К тому же я ничем не могу подкрепить их слова, кроме как неубедительным аргументом, что лично им доверяю. Но как только мои прогнозы начнут сбываться, а в отношении национально-этнических конфликтов печальные события ожидаются в ближайшие месяцы, вы будете способны принимать решения с открытыми глазами. Полагаю, это и в ваших интересах, сэр, и в интересах США. А также в интересах моих сограждан в Союзе. Только Америка способна перевести их за руку через шаткий мостик переходного периода.

Я налил себе виски из мини-бара, тем самым оправдав кратковременный поворот спиной к высокопоставленному собеседнику, потому что восхваление американцев как единственных поводырей из тьмы на свет побудило неудержимое желание заржать, это уж совсем не в тему.

Мы поболтали ещё минут десять, сползая с глобальных на ближайшие практические темы, в том числе на привлечение меня к политическим кампаниям демократов. Вэнс обещал познакомить с несколькими видными фигурами из верхушки партии, в связи с чем, вот новость, пригласил на свой день рождения.

Следующий разговор был по телефону и куда менее приятный. Я предупредил Дона Дюка, что задержусь на Востоке. Соответственно, подготовка к бою с Синклером начнётся на неделю позже. Услышал в ответ, что он считает меня конченным и безнадёжным долботрахом. Потом спросил, делать ли договорняк, если я точно лягу.

— Не лягу. Побью его проще, чем Биггса. Смотрел записи его боёв, прошлые годы и три в этом. Он бодро работает левыми джебами, но отводит руку назад низко, потом спохватывается и поднимает к щеке. Сейчас делает это гораздо реже, наверняка тренеры ему подсказывают. Тактика простая как десять центов: не лезу на обострение, тоже тюкаю его джебами. А как только запоздает — правый оверхэнд. Уносите тело.

Теперь я промоутера заставил задуматься на минуту, в трубке слышалось лишь сопение, о чудо, не прерываемое ни единым матерным восклицанием.

— Тогда меняем манёвр. Журналисты получат вброс, что ты, мать твою, страдаешь хернёй вместо подготовки к бою. Получил пояс и возомнил себя траханым божком бокса. Делаем Синклера фаворитом.

— Успокоился, Дон? У твоего конченного долботраха есть деловое предложение. Не набирать отстойную шваль из негритянских подворотен, а проверенных и уже прошедших начальную подготовку любителей из СССР. Они теперь смогут выезжать. Срок окупаемости короче.

Я как всегда приврал. В восемьдесят шестом выпускают, но неохотно, если не водить дружбу с генералом Соколовым. Но скоро, скоро.

— Встретимся — поговорим. Смотри, сукин сын…

В два часа ночи запиликал будильник. Время звонить в Минск, там наступило утро.

Вика говорила сквозь слёзы.

— Маму увезли в больницу! С сердечным приступом…

— Отец?

— Да! Ему совсем сорвало крышу. Ты же знаешь, у нас в спальне нет штор. Он, просыпаясь утром, видит яркий свет из окна, и ему кажется, что это от ядерного взрыва. Подскакивает и орёт: вспышка справа! Ну кто такое выдержит… Представь, пригласил вчера Гошу, даже тот не выдержал, сбежал как можно раньше. Валер! Я — не сумасшедшая? Если я унаследовала, то и наши дети…

— Не беспокойся. Шизоидные мании — далеко не всегда наследственные. Идеологическая накачка в СССР кого хочешь сведёт с ума. Военные получают её в десятикратных дозах.

— Войны с США точно не будет?

— Смеёшься? Здесь все в восторге от тёплых отношений Рони и Горби. Любой, кто захочет поссориться с СССР, гарантированно продует следующие выборы. Так что если Советы не ударят первыми, никак.

— Хорошо… А то уже невыносимо. Только бы дождаться документов и выписки мамы. Папа уже убираться за собой не хочет. Зачем, если завтра всё равно от Пулихова останется только радиоактивный пепел.

А вот это — точно клиника. Учётный диагноз. Придётся немедленно стукнуть Соколову по секретному каналу связи в советском посольстве в США. Конченный псих, пусть всего лишь глава учебного заведения, но на генеральской должности, реальная угроза безопасности. А если он не один, их куча единомышленников с разной степенью психического расстройства? Запросто задумают госпереворот с целью свержения предателя Горбачёва, ГКЧП в восемьдесят шестом или восемьдесят седьмом имеет куда больше шансов на успех, чем в девяносто первом.

— Эй, Валера! Машенька спит?

— Конечно. У нас два часа ночи. Умаялась за перелёт.

— Оля как?

— В охренении. Получала вид на жительство прямо в аэропорту, считай — фантастика. Сегодня будет мерить платье — себе и Маше, обе тоже идут на свадьбу Патриции. Только тебя не хватает.

— А мне не хватает всех вас.

— Что с радиацией?

— Пользуюсь дозиметром втайне от отца. Выбросила один пакет молока, фонил. Так вроде бы ничего.

Мы ещё поворковали. Если бы генерала Щеглова уложить в психдиспансер «Новинки», а тёще сделать вызов в США и здесь долечивать её сердце, семейные проблемы решены… Угораздило же меня вляпаться. Женился бы на какой-нибудь дочери обыкновенного профессора БГУ, в моём бывшем доме на Одоевского — по несколько в каждом подъезде, ничего бы подобного не было. Но не факт. Евгений, он как раз такой — ординарный профессор, тоже по-своему съехал с катушек и если не кричит «вспышка справа», тараканов у него в голове — до хрена и больше.

Утром меня навестил «Вышний», разбудив в начале восьмого.

— Сохранилась заметка в «Балтимор Сан» о бракосочетании и свадебном путешествии Роджера и Патриции Клинтон. Упоминается твоё имя.

— Значит, во время предстоящей церемонии со мной ничего плохого не произойдёт. Слушай, инопланетянин. Твоя новость идёт вразрез с объяснениями о сущности времени. Ты получил сведения о моём ближайшем будущем, которое не наступило, раньше отрицал эту возможность.

— Ты слишком скудоумен, чтоб понять механизмы времени в полном объёме. Просто выполняй мои команды.

— А я что делаю? Уже — чемпион мира. Зарабатываю, откладываю.

— Но при этом посещаешь дорогостоящие мероприятия. Тратишь мои деньги на ерунду.

— Но-но, осади коней, приятель. Столь крупный бизнес, что даст заработать восемьсот миллионов живыми деньгами, не выстроить без покровительства власти. Мама новобрачной работает на сенатора США Вэнса. Лучшей крыши, чем руководство Демократической партии, не придумать. А что касается расходов, то даже смокинг на меня шьётся за счёт приглашающей стороны. Я же — бедный русский эмигрант из страшной Раши.

— Отныне будь готов в любой момент представить полный отчёт обо всех доходах и расходах. Каждый твой цент — это мой цент. Каждый потраченный без крайней необходимости — украден у меня. А я не умею прощать.

— Ты говорил. Как там у вас, в две тысячи двадцать четвёртом? Девятое августа закончилось?

— Заканчивается десятое. Меня больше не беспокоят. Готовь отчёт!

Облачко, полное ядовитого на вид тумана, рассосалось. Я почувствовал, как взмок.

Бли-и-н! Фактически я свободен только в расходовании средств с тотализатора. О них не узнает ни «Вышний», ни федеральная налоговая служба США. Пат, чей процент снижен до десяти, благодаря моим ставкам зарабатывает больше, чем тренеры Дона. Но сколько это будет продолжаться? Если расходы на дочь ещё оправдываются, любые суммы на Ольгу, даже не жену, иноземный говнюк точно запишет в «кражу».

Вообще, ситуация обоюдоострая. Я зависим от него, он — от меня. И не имеет лайтовых средств воздействия. Его ласковые удушения вытерплю легко, а убивать меня безрассудно, коль туристическая тропа мимо его лежбища обезлюдела. Значит, российские власти что-то прочухали. Пока отредактированная мной версия истории не докатится до момента встречи с «Вышним», там, на Кавказе, пройдёт ещё минимум пара дней. То есть если урод не будет тревожить меня десятилетиями, русская армия таки шарахнула по нему от души. Мне не надо будет ломать башку, как обдурить суперразум. Восемьсот лямов оставлю себе, начну выпускать электромобили раньше «Теслы», как тебе такое, Илон Маск?

После визита долбанного начальника настроение подпортилось, и точно больше не уснуть. Я решил поправить самочувствие проверенным способом — долгой пробежкой. В отличие от смокинга, кроссовки, футболка и спортивные трусы всегда со мной.

Дежурная, едва не порвав рот от радостного смайла, рассказала, что, если бежать на юго-восток, через пару километров начнётся парк, простирающийся вдоль берега Чесапикского залива. И я погнал.

Нет, это не Рио-де-Жанейро. И не советский город, где с улицы Ленина сворачиваешь на Коммунистическую, чтоб продолжить бег по улице Маркса к площади Великого Октября. Многие мои советские соотечественники мечтали попасть в Штаты, чтоб увидеть небоскрёбы Манхэттена, но это — чушь, они надоедают через несколько минут, эти каменные джунгли. Особенно летом в безветренную погоду, когда испарения от расплавленного асфальта перемешиваются с густым автомобильным чадом от тысяч «фордов» и «шевроле», застывших в километровых пробках, вонь заполняет ущёлья между высотными домами, а Центральный парк кажется осаждённой цитаделью условно естественной природы.

Соединённые Штаты действительно хороши, но — пейзажами. Основная заслуга человека лишь в том, что он умудрился не испохабить их все, в том числе в сравнительно крупных городах.

Здесь, как и на Тихоокеанском побережье, по утрам носятся рысью многие. В том числе пухляши, эдакие гамбургеры на толстеньких ножках, мечтающие согнать вес и истекающие потом в три ручья перед завтраком из трёх биг-маков с диетической колой. Большинство — чернокожие и латиносы, хоть цветных и белых в Мэриленде по количеству одинаково. И, что интересно, к бегущим не пристают, как, бывало, липли ко мне в СССР, когда узнавали олимпийского чемпиона по боксу.

Я выскочил на побережье, показался открытый кусок, не занятый частным пляжем или мариной с фешенебельными мореходными катерами, сполоснул физиономию тёплой водой и потрусил назад. Как бы ни разорялся Дон, нахожусь в неплохой форме. Неделя в зале, и разделаю Синклера как мясник говяжью тушу — лопатка, вырезка, шея, вымя, всё отдельно.

Позавтракать не успел, заявилась смешливая ватрушка лет тридцати, афро, представилась посланницей Джей, мобилизованной на помощь «русским братьям и сёстрам». Объяснить ей разницу между русским и белорусом сложнее, чем теорию Дарвина, как, впрочем, и большинству моих знакомых американцев. Мы отправились шастать по Балтимору ради «очень важных дел», то есть снабдить пришельцев из бедной Раши необходимым прикидом к свадьбе.

Я наотрез отказался что-либо переводить Ольге. Заканчиваешь иняз? Вот и пользуйся. Конечно, их натаскивали на очень архаичный вариант английского в духе Диккенса, очень далёкий от современного американского. «Не изволите отужинать с нами, граф? Откушать водочки? — Всенепременно-с!» Примерно так для уха ватрушки звучала её речь, вполне понятно, но смешно, словно Ольга прикалывалась. Но сама свежеиспечённая жительница Штатов понимала сопровождавшую плохо, скоро их оставлю одних — справляйся как можешь. Ничего, догадается по контексту. Словами клятвы советских пионеров, здесь ей предстоит «жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин». Правда, Ленин не упоминал про США, сам сюда мечтал попасть зимой с шестнадцатого на семнадцатый год, когда с истинно коммунистической прозорливостью пришёл к выводу о невозможности революции в России.

Нет, не надо смеяться над ошибками живших и живущих. Сам такой умный и продвинутый лишь благодаря послезнанию. И совершенно не в состоянии предсказать, что изменится в истории благодаря растоптанным бабочкам.

О госпитализации тёщи умолчал. Вечером скажу. Или завтра, позвонив ночью в Минск ещё раз. Быть может, там прорежется какая-то ясность, приступ купируют, и новость не так расстроит обеих. Пока могут воспринимать Америку как диснеевский мультик, пусть. Со временем наступит отрезвление.

Глава 7

Мистер Блин

В прошлой жизни, когда в ипостаси демона мной был одержим лётчик ВВС России, выпало как-то послушать монолог одного из русских юмористов об общении Бориса Ельцина и Билла Клинтона, в том рассказе российский президент, как всегда под мухой и с заплетающимся языком, о чём-то упрашивал американского: «Блин Клинтон! Ну Блин Клинтон!»

В то время «всего лишь» губернатор от штата Арканзас, мистер Блин с супругой Хилари и шестилетней дочерью Челси счёл необходимым посетить бракосочетание младшего брата Роджера. Миссис Клинтон начала политическую карьеру с защиты семейных ценностей, соответственно, свадьба шалопая-джуниора никак не могла обойтись без них. Вэнс также прибыл, не столько ради Джей, не так они близки за пределами работы, сколько из-за коллеги по Демократической партии, привёз жену, насколько я знаю, их пара бездетна. Я больше волновался из-за того, что Челси и семилетняя младшая дочь Джей увлекли за собой Машку, даже Оля не смогла за ними уследить. Через полчаса моя вернулась с кошачьими острыми ушками на голове и нарисованными усами. Сказала «мяу», квадробер эдакий, потом раскрыла «страшную» тайну. Оказывается, штат Мэриленд назван в её честь! Так сказали Челси и Рут.

Я выпал в осадок. Чёрт подери, как дети общаются? Маша никогда не учила английский, дочки Джей и Блинклинтона вряд ли знают даже слово «перестройка» по-русски. Но щебечут!

Котячья раскраска случилась во время завтрака, предшествующего походу в церковь. Я тихонько обливался потом в отлично сидящем, но уж очень скроенным в облипку белоснежном смокинге. Портной, взявшийся перешить готовый под мою мускулистую фигуру, оказался большим фанатом бокса и счёл, что смокинг будет обтягивать меня как трико, переделывать не осталось времени. И так шестьсот баксов в связи со срочностью, за эти деньги можно купить вполне живой подержанный лимузин середины семидесятых.

Ну что тут скажешь, терпел, с раздражением представляя, как пропитаются подмышечные вкладыши, и на белой ткани выступят позорные тёмные пятна. Джентльмены, чинно сидевшие за столиками, не выказывали никакого беспокойства по этому поводу, хоть солнце шпарило как во Вьетнаме, не менее тридцати в тени. Дамам было куда легче, Ольге купили просторное белое платье из чего-то воздушного, она остригла длинные каштановые кудри до модной короткой причёски под пацана, так менее жарко. Поскольку мы одинакового роста около метра восьмидесяти, с радостью бы с ней поменялся нарядом, и плевать, что будут дразнить трансвеститом. За завтраком налегал на мороженное, горячий кофе проигнорировал.

Вообще, американская свадьба в кругах выше среднего — это помпезное мероприятие, продумываемое и готовящееся круче, чем очередной исторический съезд КПСС, а по затратам, быть может, и превосходящее. Поскольку и невеста, и жених происходили из демократического болота, устроители тщательно предусмотрели расовое равенство приглашённых, со стороны Джей почти все, кроме нашей троицы, были или афро, или латиносы, не говоря о самых разных миксах, Клинтонов в основном представляли белые. Когда шлёпали в храм, разбившись на парочки, я взял Ольгу под руку, она охотно согласилась, потому что к ней плотно клеился афро, вроде добродушный, но с непривычки отталкивающий, в Минске выходцев с чёрного континента очень мало. Три маленьких девочки вприпрыжку скакали впереди, взявшись за руки.

— Меня уже задолбали вопросом: кто я тебе. Жена? Но у тебя обручалка на правой руке, то есть по-американски это знак свободного мужика, я вообще неокольцована. Выходит, любовница.

— Предлагаешь переспать? Вика вырвет мне яйца, как узнает, даже если сама не без греха.

— А мы не скажем!

Я уверен, что она несерьёзно. Просто подначивает. Со Стасом рассталась, вроде никакого бойфренда в Белоруссии не бросила, со мной про интимно-личную жизнь не откровенничала. Гордо вскинул голову и отшил:

— Не верю. Ты не выдержишь и похвастаешься. Тихо! Заходим в церковь. Оставь за порогом пошлые мысли, грешница.

Ольга прыснула и умолкла. Обрядовую часть, все эти «пока смерть не разлучит вас», что никак не отменяет возможности развода, терпела не без труда, и я вдруг догадался: а ведь сестры Щегловы ни разу не присутствовали на церковной службе. В Минске при коммунистах выжили два действующих православных храма да один католический, но комсомолкам туда путь заказан, если прищучат — неприятности будут и у них самих, и у папы-генерала.

Внутри набилось человек триста, и это ещё не все гости, только те, кого организаторы отобрали в свидетели ритуала, часть осталась в гостинице, на обширной площадке у которой планируется основное безобразие, несколько десятков ошивались у входа в храм. То есть нас с Олей и Машкой приравняли к чете Клинтонов, забавно.

Зато под высокими сводами божьего дома, о котором истинный Всевышний вряд ли догадывается, было прохладнее. Я, единственный из присутствующих, кто побывал за порогом вечности, познал рай и ад в понимании этих грешников, то есть загробную пыточную зону и ангельскую обитель, и то весьма смутно представляю, какова воля Господа, даже архангелы трактуют её весьма различно. Смертные, облачённые в длинные одежды, вещают от имени богов с непоколебимой уверенностью, словно чернокожие соперники перед боем, обещающие меня на ринге четвертовать.

Я терпимо отношусь к поповской братии по единственной причине: они с большего исповедуют правильную мораль. Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не возжелай. Правда, при политической необходимости охотно поддерживают войну, объявляя священный крестовый поход за вечные ценности, а на любой войне люди убивают, ожесточаются, грабят и крадут, желают мерзкого и осуществляют свои желания. Причем грешит и правая, и неправая сторона, война на уровне окопа уравнивает. Особенно уравнивает, когда солдат из окопов выносят вперёд ногами либо ноги отдельно от головы, та — отдельно от тела. Слишком долгое и частое участие в войнах, Иудейской, Испанской, Второй мировой, Корейской, Вьетнамской, Судного дня и Сирийской сделали меня закоренелым пацифистом. Те же протестантские и католические попы не спешили возмущаться из-за нарушения заповеди «не убий», когда во время так называемой «специальной военной операции» американские ВВС сжигали напалмом и обливали дефолиантами Вьетнам. Администрация Белого дома стыдливо постеснялась называть агрессию войной, а потом было столько удивления, отчего вьетнамцы не соблюдают конвенцию о гуманном обращении с военнопленными. Если ты пришёл на чужую землю без войны, но с оружием в руках и убиваешь — ты не воин, а бандит, заслуживаешь соответствующего отношения. В самой Америке против войны выходили на протесты студенты и страшного вида волосатые хиппи да прочие неформалы, Мохаммед Али даже под суд попал, они с точки зрения попов — исчадия ада, погрязшие во грехе. Но ведь именно из уст грешников-хиппи звучало христианское «не убий».

Всё же двадцать с лишним веков житейского опыта — прекрасная штука для заполнения пауз, если отдаться размышлениям или воспоминаниям, без этого не знаю, как бы вытерпел заточение в материнской утробе, а потом в пелёнках в коляске. Машка ёрзала, Оля закусила губу. Хорошо, что они не знают и не испытали миллионной доли того, что выпало мне.

На выходе из храма соединённые узами новобрачные выпустили белых голубей, после чего вся толпа, напоминающая яркостью первомайскую демонстрацию в СССР, только без транспарантов и портретов Ленина с Горбачёвым (без супруги), отправилась в гостиницу пешком, благо недалеко, впереди прыгали фотографы, пытавшиеся запечатлеть молодых на фоне урбанистического пейзажа, со стороны невесты шагал Вэнс, жениха — Блинклинтон, второй свадебный генерал.

— Лучше выходить замуж в Штатах, — мечтательно протянула Ольга.

— Лучше выходить замуж за того, за кого стоит выходить замуж. Что же касается самой свадьбы, две семьи угрохали на всё это больше миллиона долларов. Никакая грузинская свадьба на три аула не сравнится.

— Но подарки молодым…

— Останутся у молодых. Я дам десять тысяч. Родителям ничего не вернётся. Лев Игнатьевич тебе отстегнёт полмиллиона баксов на свадьбу?

— У него и одного доллара отродясь не было. Значит, я могу рассчитывать на твою щедрость. На десять тысяч?

— Нет, дорогуша. Чем-то помогу. Отплатишь помощью с Машей, но недолго. Готовься работать как американцы. Для них впахивать на двух работах — нормальное дело. Штаты — страна трудоголиков. Деньги дают возможности, каких не сыщешь в СССР. Но там достаточно лишь приходить на работу и что-то изображать, например, преподавание научного коммунизма. Не выдержишь местного темпа жизни, куплю билет домой, последняя благотворительность.

— Фу, Валер, мы едва ступили на эту землю, ведёшь себя как урождённый американец. В Союзе щедрее был.

— Этот долбанный смокинг мне обошёлся в шестьсот баксов, я его завтра выброшу. Продал бы баксы в Грузии, вышло бы три тысячи шестьсот рублей в СССР, за эти деньги можно месяцами жить. Подарок Клинтонам — инвестиция в будущее, когда завяжу с боксом и займусь серьёзными деньгами. Боксёр если сорит бабками, спускает их на развлечения, тёлок и наркоту, очень быстро скатывается в нищету.

Вот тебе кусочек Америки за пределами диснеевских декораций, дорогая. Дал тысчонку зелени обарахлиться к свадьбе и купить прикид для Маши, так решила, что это нормальное даяние на дневные расходы? Золушка, свадьба кончится, и большой белый «кадиллак» превратится в тыкву. Не мой «Де Вилль», конечно, тот заработан потом и кровью, к счастью — кровью соперников.

Чинное и благопристойное сидение за столами, когда нужно правильно выбирать вилку или нож, не пережило холодных закусок. Жених скинул смокинг и галстук, поменял сорочку на майку с адски-зажигательным принтом на груди и полез к ансамблю, наигрывавшему до сего времени нечто успокоительно-фоновое. Забрал соло-гитару у лабуха и взял микрофон.

— Что расселись? Моя свадьба — весёлая свадьба! Рок-н-ролл, гайз!

Он втопил зажигательную Rock Around the Clock и заорал: We’re gonna rock around the clock tonight! Хотя светил ясный день, никакая не ночь, и не наблюдалось никаких часов, вокруг которых стоило прыгать до утра, всё изменилось, словно полировку сдуло с публики. Мужики как один посбрасывали панцири, часть женщин скинула каблуки, и практически все принялись лихо отплясывать, исключая маму братьев Клинтон, ей под восемьдесят, и пары дам примерно того же возраста, они качали головами под безудержный ритм и хлопали в ладоши. Ещё бы, RockAroundtheClock впервые прогремел из радиоприёмников в далёком пятьдесят втором году, они были молодыми и шустрыми… А я летал на МиГ-15 над Северной Кореей, в другой жизни и в другом теле. Убивал ровно таких же американцев. Насмерть.

Ольга шустро двигалась, не разувшись, на шпильках возвышалась над окружившими её афросверстниками, роднёй Джей. Дискотеки в институте иностранных языков не прошли даром. Машка кружилась в хороводе с Челси и Рут. Я как-то невзначай оказался напротив матери новобрачной.

Когда прозвучали финальные аккорды, она ухватила меня за локоть и утащила в сторону, подальше от столиков. За нами устремились её муж, угольно-чёрный афро, и, как ни странно, мистер Блин.

— Рад познакомится с вами, сэр! Я вам обязан спасением моей жены. Без вас мы бы не смогли наслаждаться сегодняшним днём…

Я с чувством пожал ему руку, а также губернатору Арканзаса.

— Не стоит благодарности. Я спасал весь самолёт с особо ценной задницей на борту — моей собственной. Если бы не удалось, тоже не присутствовал бы — ни здесь, ни где-либо ещё.

Афро улыбнулся, Клинтон загоготал.

— Говорят, вы свернули шею подонку, напавшему на очаровательную хозяйку нашего праздника? Думал, боксёры предпочитают бить…

— Да, губернатор. Бить людей — это наша работа. Откручивать головы — хобби в свободное время. А если серьёзно, он стоял ко мне спиной, до подбородка не достать. Руки заняты — одной держал женщину, второй принялся расстёгивать штаны. Когда у противника руки несвободны, делай с ним что хочешь. Но прошу, сэр, давайте не будем развивать тему. И для меня, и для Джей это не самые приятные воспоминания.

— Ещё, говорят, вы порой делаете странные предсказания. Туманные, Вэнс не раскрыл подробностей…

— Охотно! — я подмигнул Джей, мол, гляди что сейчас будет. — У вас, Билл, будут неплохие шансы на президентских выборах девяносто второго года.

— Отчего тогда не восемьдесят восьмого?

Ну, нахал… За это, наверно, его и полюбила Моника.

— Вам не светит. Рони заработал столько очков Республиканской партии, твёрдо направив Советский Союз на путь к развалу, что они победят, даже если баллотироваться от них будет шимпанзе.

— К республиканцам не переметнусь на роль шимпанзе… Америка не любит перебежчиков. Что же, наш дорогой чемпион. Такие прогнозы несложно сделать, даже просто читая газеты. Буду счастлив посетить какой-нибудь из ваших боёв.

Я снова встретился взглядом с тёмно-карим огнём Джей. Она знала мой прогноз относительно «Челленджера» и Чернобыля. Умница — промолчала и тогда, когда вмешательство ни к чему бы не привело, и сейчас.

Мы вернулись к гостям. Ольга напропалую флиртовала с какими-то новыми пацанами, народ не вернулся за столики и фланировал по террасе. Лакеи меняли блюда на столах.

Идиллию прервал голос из киловаттных колонок.

— Леди и джентльмены! В день, когда я передал своего единственного брата из рук в руки прекрасной Патрисии, хочу сыграть вам любимую мелодию молодости на саксофоне.

Слышал, что мистер Блин жутко фальшивит. Но на свадьбе он отыграл саундтрек из фильма «Серенада солнечной долины» просто супер. Не только технически верно, но чувства вложил, и вкус у него хороший. Саксофон конгрессмена солировал и вёл, бас-гитара и клавиши тихонько аккомпанировали, ударник едва прикасался к инструменту. Классическая мелодия Гленна Миллера рассчитана на исполнение джаз-бандом с десятками духовых, так было в фильме, где Соня Хэни поёт под эту музыку: «Я стою у твоих ворот, и моя песня — это лунный свет». Клинтон справился один на отлично.

Я ждал второй хит той киноленты — «Поезд на Чаттанугу», захлёбываясь от воспоминаний, впервые смотрел этот фильм в Тангмере в сорок первом, со мной была Мардж, тогда ещё не погибшая под немецкими бомбами… Кто о ней подумает, кроме меня, эпизодического любовника, о бедной английской девушке, одинокой и не оставившей детей? Соня Хэни тоже давно умерла, но её помнят и слышат миллионы, голос звучит в записи, она по-прежнему улыбается с экрана вечно молодая. Не податься ли мне в Голливуд? Набью перед камерами морду Чаку Норрису, Шварцнеггеру и Ван Дамму, не сложно.

Не знаю, как с кино, с ретро-музыкой случился облом, заиграла современная, танцевали, периодически кто-то из гостей рвался к микрофону и исполнял что-то из хитов, некоторые вполне профессионально, другие отвратно, но задорно и забавно.

К вечеру праздник начал приобретать черты оргии, самые отвязанные украдкой дымили косячками или выкладывали дорожки белого порошка визитными карточками. Когда стемнело, грохнул такой салют, что девятое мая в СССР ни в какое сравнение.

Веселились глубоко после полуночи, молодые упорхнули на первую брачную ночь, впрочем, наверняка в действительности далеко не первую. Мы ушли в гостиницу после часа ночи, отрубившуюся Машку я нёс на руках.

Ольга избавилась от каблуков, рухнула на кровать, но тотчас встрепенулась.

— В Минске утро. Я позвоню?

— Валяй. Можешь не шептать. Машку даже взрыв не разбудит.

Она подскочила к телефону, довольно современному — кнопочному, и торопливо набрала знакомые цифры. Гудки из трубки доносились громко, я решил остаться и послушать. Зачем я это сделал?

Первый раз на международный вызов ответил генерал.

— Папа?

— А, это ты, сучка… Американская подстилка… Такая же психованная, как и старшая! Стерва! Из-за тебя, бл… меня отстранили! Пошла в жопу!

Гудки. Бросил трубку.

Я присел на край кровати.

— Оль! Давай наберём через полчаса. Или утром, у них будет вечер. Надеюсь, Вика поднимет.

Она вскочила, прошла в ванную. Вышла уже в халате. Слёзы прочертили мокрые дорожки, тёмные от туши.

— Хотела отрыдаться там, но что от тебя скрывать… Ты тоже ненавидел отца?

— Ненавидел — слишком сильное слово. Презирал. Он не то чтобы совсем плохой человек. Продукт системы, слишком заигравшийся по правилам этой системы. Твой такой же, но злой, агрессивный. До психоза.

Я не стал говорить, что уже запустил к особистам информацию о психической неуравновешенности генерала. Но не тот случай, чтоб результат наступил столь оперативно. Этот военный не сидит за красной кнопкой пуска ракет. О запросах его дочерей на выезд в США известно давно. Причина отстранения в другом. В чём? И должно ли меня это волновать?

Ольга принялась потрошить мини-бар. Я должен был сказать, что здесь бухло не оплаченное, как внизу на веранде, и вообще дорогое. Но не стал. Она выжрала виски прямо из мерзавчика, не наливая в стакан.

— Оль, успокойся. В результате останется один, если Вика сумеет и маму убедить переехать сюда, подлечиться.

— Валер… Ты такой умный, но ни черта в женщинах не понимаешь. Она не приедет. Неужели не догадался? Будет собираться, ныть, говорить, что — вот, надо с мамой посидеть, у неё сердце слабое, Ваня болеет, ещё какие дела, надо экзамены досдать, чтоб получить диплом иняза… Я тебе скажу, даже Гоша не причина, если ревнуешь. Она сама такая. В отца. Поздно, господа, я приняла решение, и меня проще убить, чем от него отказаться.

— Ты не такая?

— Когда на меня накатывает, я говорю себе: не будь как они! И всё же могу прислушаться к голосу здравого смысла. Ты — сказочный принц для Вики, другая бы держалась руками и ногами, независимо любит или не любит, тем более, вроде правда была влюблена. А ты?

— Тоже — был.

— Но вы спите… спали вместе. Я из соседней комнаты в «Астории» слышала — шуршите как мартовские кошки.

— Оль! А почему — нет? Я мужчина с естественными потребностями, женатый. Рядом в койке сексапильная баба. Нелюбимая… И что? Если бы все трахались, только переполненные возвышенными чувствами, секс на планете случался бы в десятки, если не в сотни раз реже. Вот ты сама — по любви?

— Со Стасиком — да. В какой-то мере. Он первый был! Но не тот, для которого я — последняя. Потом пару раз… ну так, чтоб убедиться — не моё.

— То есть у тебя даже потребность в регулярном сексе не разбужена. Иначе понимала бы — надо сбрасывать напряжение.

Она сидела на широкой двуспальной кровати, подобрав под себя длиннющие ноги. Машка мирно дрыхла рядом — одетая, не хотели тревожить.

— Вам, мужикам, сбрасывать не сложно.

— Ты про мастурбацию? Твоя правда. Но нужна ещё психологическая разрядка, а для этого требуется женское тело рядом. Ну, или мальчика, у кого какие запросы. Вэнса видела? «Я хочу увидеть небо голубое, голубое», помнишь у Пугачёвой? Так посмотри на сенатора, не бывает голубей. Жена рядом — только для отвода глаз.

— Не обратила внимания… В Минске гомики скрываются.

— Здесь не стесняются. Ничего, привыкнешь. Это как в привокзальном туалете. Заходишь — вонь невыносимая. Потом принюхался, и можно терпеть. Извини, я не толерантный. Кстати, полчаса прошло. Пробуем ещё раз звонить?

— Я — нет. Слышать о себе как о последней бл… из уст родного отца — спасибо, сыта.

Пока набирал, Ольга откупорила второй мерзавчик. Похоже, такая добавка к принятому внизу её доконает и вырубит как хук в подбородок. Ответила Вика.

— Слышала, папа ругался, а я Ваню кормила, не могла подойти.

— Он Олю помоями облил. Сидит, плачет, выпила виски, взялась за джин. Сейчас поведу к унитазу, пусть метнёт обратно.

— А белочка?

— Нет, до белочки ещё не допилась… А, ты про Машуню. Натанцевалась на свадьбе, спит без задних лап. Но наверняка спросила бы: когда мама приедет.

Ольга иронически скривилась: ну и?

— Документы отдадут в Москве на следующей неделе. Но даже не знаю… Пока маму ещё выпишут, спазм ей сняли, хорошо, что не инфаркт. А тут дома дурдом. Представь, что папа учудил…

— Удиви.

— Во всеуслышание заявил на офицерском собрании в училище, что подготовка договора по ракетам средней дальности — измена Родине, а в Кремле засели предатели. Мне ещё дома хвастался — как я их! Вчера уехал на работу с водителем на «Волге», вернулся на трамвае. Мы как раз с Ваней гуляли. Злой как чёрт. Жду, когда его уложат в госпиталь на обследование перед отправкой на пенсию. Хоть звания не лишили бы, какие-то деньги…

— Пусть мама продолжает получать мои мандариновые от Резо, когда ты уедешь в Штаты.

— Я не знаю, когда я уеду! Дурдом! Без Машеньки душа рвётся, но и маму оставить с этим… «Вспышка справа». Она снова загремит в кардиологию. Не знаю, Валерочка, прости, не знаю…

— Что я говорила? Не злорадствую, сочувствую, — Ольга вежливо выдержала с минуту после того, как я положил трубку и матюгнулся. — Ты её разлюбил, когда узнал про них с Гошей? Так не было ничего. Он — импотент.

— Наверняка пробовали.

Я вернулся к кровати и растянулся на ней, пропихнувшись между Машей и Ольгой. Лежбище было столь широкое, что вместило бы и ещё одно тело, как в анекдоте «Ленин с нами». Давно пора заканчивать и тащиться к себе. Но невыносимо оставаться одному. Наверно, перенесу дочу, тихонько раздену, пусть спит рядом с папой, и плевать на америкосов, подозревающих в нежном отношении папы к дочке намёк на педофилию. Сами извращенцы, мать их…

— Думаю — пробовали, — согласилась свояченица. — Скорее всего. Подробности не расспрашивала.

— Бывает разное. Она сказала: подаю на развод. Значит — ушла от меня, сбросила всякие обязательства. Потом люди сходятся, будто снова медовый месяц, любовь-морковь. Но Вика не ушла куда-то к себе или к новому мужчине, а оставила себе наш дом. Мой дом, построенный до свадьбы.

— Храм вашей любви.

— Не ёрничай. Так оно и было. И она привела в него Гошу, прекрасно зная, как я к нему отношусь. Тут не мои собственнические чувства виноваты, ты же понимаешь, ревность, в первую очередь, это собственническое чувство. Дико обидно другое. Ей, недавно клявшейся в вечной любви, вдруг в одночасье стало плевать, что я обо всём думаю. Просто вычеркнула меня из жизни, не считая дома и алиментов.

— А ты погоревал и вычеркнул её.

— Да, но не Машу. А они связаны. Вообще не понимаю, как она кинула её в Москве со мной, когда оформлены документы на вылет…

— Для меня тоже — загадка. Убеждала себя, что вернётся в Москву и воссоединится с нами? Понятия не имею. Но как бы то ни было, она там и останется в Минске, мы — здесь. Ты уже спишь?

— Признаться, сон как рукой сняло. Не удивляйся, меня на двенадцать раундов мордобоя хватает, что со мной сделает одна свадьба…

— Тогда обожди, я сейчас.

Ольга снова уединилась в ванной, некоторое время шумела вода, потом надолго всё стихло. Я уж и правда решил подремать под сонное дыхание Маши. Наконец, раздался стук каблуков.

Барышня была в том же белом гостиничном халате, плотно запахнутом. С лица исчезли следы слёз, глаза подведены. Видимая часть ног, от белых свадебных босоножек до края халата, затянута в чёрные чулки.

— Пошли к тебе в номер.

— Уверена?

— Нам обоим плохо. Я на взводе. Не спасёшь меня, спущусь в холл и предложусь первому встреченному негру со СПИДом.

— Шантаж?

— Да. Идём. Постараюсь, чтоб ты не пожалел. Потом вернусь сюда. Маша не должна, проснувшись, почувствовать себя одной.

Наверно, этот последний пункт сокрушил остатки обороны. Порой тётя относится к моему ребёнку более чутко, чем родная мать.

Когда-нибудь Билла Клинтона, сегодня мирно сопящего где-то этажом выше, будут разносить за внебрачную связь с практиканткой Белого дома. Чесслово, я не буду в первых рядах клеймящих его за аморальность. Сам такой.

Глава 8

Банкет

Алкоголики утверждают, что просыпаются с рефлекторным позывом глотнуть воды, потом похмелиться. Сознание включается позже.

Я сразу сунул ноги в кроссовки, потому что утренняя пробежка на шесть миль давно въелась в привычку, как бы ни провёл время накануне и сколько бы мало ни спал. Мозги заработали, только когда глянул на смятую постель. Встал один, Ольга ушла как обещала — пока не проснётся Машка.

Туалет, зубная щётка. Трусы на мне — вполне годные для спорта, майка несвежая, плевать, всё равно взмокнет.

В таком расхристанном состоянии я выскочил из холла и потрусил к заливу. Мысли постепенно раскладывались по полочкам.

Формально мы с Викторией не разошлись. Все её аргументы на очередную задержку вроде бы имеют под собой почву. Ситуация с мамой и отцом объективно сложная. Она пропустила год в академке из-за Вани, желательно досдать госэкзамены в инязе и получить корочки хоть о каком-то верхнем образовании, за высшее их никто не примет ни в Европе, ни в США. Но это всё не причины, а поводы, поиск видимости причин. Ольга, поступившая годом позже, тоже сдавала бы госы этим летом, но бросила вуз и без колебаний ринулась за океан.

Со мной и за мной.

Разумеется, ночное происшествие не было спонтанным. Внешне она несколько напоминает старшую сестру, карие глаза очень похожи. Черты лица крупнее, нос чуть длиннее, губы пухлые. Главное отличие в росте. Кто в женщине ценит, главным образом, длину ног и красивую попу — находка.

Перед свадьбой Патриции и Роджера она максимально изменила внешность, выстриглась (ей идёт), густо раскрасила глаза, Вика пользуется тушью гораздо сдержаннее. Купила чёрные чулки, стринги и кружевной бюстгальтер, подсмотрев такое «неотразимое» сочетание в каком-нибудь журнале или рекламном буклете, не зная, что предпочитаю совершенно обнажённое тело. Наверняка обзавелась ими в тот день, когда с пышной ватрушкой-негритянкой и с Машей ходила в шоп-круиз по Балтимору, и я, обеспеченный смокингом, оставил их без присмотра. Неторопливо выжидала момента, чтоб стало даже ежу понятно: жена не приедет. Ночью ловушка захлопнулась.

Я разочарован, жалею? Рву на себе волосы — на голове и в паху, что же мы наделали… Ничуть.

Романтических чувств нет. Думаю — и у неё не особо. Нам хорошо вместе и втроём с Машкой тоже. Пока достаточно.

Свою меркантильность свояченица, а теперь любовница, скрывать не собирается. С этим надо что-то делать, тем более в преддверии аудита расходов со стороны инопланетного изверга. К сожалению, я не могу знать, какие банковские операции восьмидесятых годов оцифрованы, сможет ли гад проконтролировать, сколько мне денег капнуло на счёт и на что они списаны.

Нет, она явно не собирается быть нахлебницей и ограничиваться ролью постельной грелки да гувернантки для Марии. Намекает, что хотела бы получить профильное образование и помогать мне во всех начинаниях… Кстати, не самое полезное дело. Это евреи как-то умудряются вести семейный бизнес, вращаясь внутри собственного маленького клана круглые сутки. От жён и любовниц надо иногда отдыхать, не обязательно — с другими женщинами.

Ладно, решим в процессе. Проблема лишь с Машей, та наверняка заметит, что отношения папы и тёти изменились. Никаких скидок на юный возраст, она чувствует и подмечает даже то, что укрыто от взрослых. Первая предложила лететь в Штаты без мамы и брата!

Они уже проснулись к моему возвращению. Ольга, одетая в одно только белое боди, заставила племяшку делать зарядку, сама для примера высоко закидывала ноги и прогибалась.

— Пятнадцать минут потерпишь? Мы заканчиваем.

Они даже не прервались при моём появлении, доча была крайне горда, что занимается по утрам как папа-спортсмен. Ещё один балл в пользу Ольги.

Когда спустились в кафе, она шепнула:

— Понравилось? Обращайся. Надо только противозачаточных купить.

Я благодарно улыбнулся и подмигнул.

Днём мы гуляли, на глаза бросилась вывеска боксёрского клуба, похоже, принадлежащего Всемирной любительской ассоциации.

— Зайдём?

Маша выбрала бы аттракционы, но послушно кивнула, Ольга подчинилась большинству.

— Вы хотели бы у нас заниматься, мистер…

Подошедший мулат в спортивном костюме осёкся, узнав меня.

— Нет, простите. Задержался на несколько дней в Балтиморе и как услышал стук перчаток, ноги сами потянули к вам. Моя дочь Мэри и её тётя Ольга.

— Джим Фицроу, сэр, менеджер и тренер сборной Мэриленда среди любителей. Но вы — профессионал…

— Больше сотни боёв на любительском ринге. Уложил Теофило Стивенсона, если вы слышали. Так что по количеству встреч — скорее любитель, чем профи.

— К сожалению, многие из моих парней мечтают перейти к профессионалам. Кому не жаль головы. Эй, гайз! Стоп! Все сюда.

Пацаны побросали мешки с песком, пара спаррингующихся спустилась с единственного в зале ринга. Окружили, смотрели с восхищением. Самый предприимчивый протянул перчатку и ручку — оставить автограф.

— Джим! Если и правда твои смотрят на меня как на звезду, есть очень простое предложение. Дай мне размяться десять минут, потом минутный спарринг с каждым желающим, кто не менее пяти футов девяти дюймов, вес не важен, не покалечу. Одно условие: никаких фото!

Ольга была только на одном моём бою — и то по боевому самбо, довольно давно. Машка прилипла к рингу и смотрела снизу вверх широко раскрытыми глазёнками. Тяжкий запах мужского пота, причём шмонило сильней, чем в конюшне, её не отпугнул.

Мы провели там около часа. Парни, а у Джима тренировались не только афро, пытались выпендриться как могли, я тычками показывал им уязвимости в обороне.

— Тебя как зовут?

— Робин, сэр.

— Всё хорошо. Но рано включаешь правую. Когда левая выбрасывается в джебе, правая отвечает за всю защиту. Молотить обеими можешь, только если перехватил инициативу, соперник и не помышляет о контратаке. Вот смотри! — я поднял обе перчатки к физиономии. — Мой хитрый глаз следит за тобой в щель между перчатками. А ещё стоит быстро двигать головой вправо-влево. Как только заметил дырку в обороне, бац! И моментально руку назад, чтоб не схлопотать.

Шлепок в корпус, проскочивший между локтей, показал ему эту дырку. Парень охнул, скорее от неожиданности, чем от боли, и уступил место следующему.

— Бокс для тебя как наркотик? — спросила Ольга, когда вышли из умеренного освещённого зала под безжалостное солнце.

— Нет, бизнес. Не самый выгодный, но интересный. Мне осталось несколько лет на ринге. Потом вложу деньги, чтоб не заботиться о хлебе насущном, и организую в Минске первую в республике школу профессионального бокса. Скоро его легализуют, а там и СССР развалится.

— Папочка! Девочки смогут заниматься боксом?

Вопрос застал меня врасплох. Ну да, женский бокс однажды войдёт в олимпийскую программу, но пустить Машу на ринг — только через мой труп.

Ольгу больше озаботила перспектива возвращения. Америка, открытая с парадного входа, её пока не разочаровала. В Минске, помимо всего прочего, осталась сестра, у которой младшая увела мужа.

— Я не хочу в СССР.

— Видишь, как удачно всё складывается? Там — Виктория, не желающая ехать сюда, здесь ты на якоре. Я неплохо устроился.

Но недооценил дочь.

— Мама не хочет ехать ко мне⁈

Хлюпающий нос, глаза, полные солёной влаги.

— Ну что ты! Я вчера ночью разговаривал с мамой, пока ты спала. Она не едет, потому что твоя бабушка болеет и лежит в больнице, её надо навещать, а дедушка вечно занят. Вот выздоровеет…

— Если и тогда не приедет… моей мамой будет тётя Оля!

— Поздравляю с первенцем, Ольга Львовна. Не мучилась беременностью и схватками, а уже с ребёнком. И не скажешь, что приёмный, родная кровь.

— Дошутишься, Валера, что мы с Машкой ночью проберёмся к тебе в номер и искусаем. Да, Мария Валерьевна?

— Я не буду кусать папочку! Ну, если только чуть-чуть, понарошку.

Я искоса поглядывал на Ольгу. Та ведь понимала, что мужик с прицепом. Искренне ли любит Машку? Причин сомневаться нет. И выбора тоже, дочь сама предпочла её. А какие у неё варианты в стране, где никого из родных и знакомых, даже не все вокруг — белые?

Обеих не взял на день рождения Вэнса и поступил правильно, потому что свадьба характеризуется словом «шоу», а юбилей шестидесятилетнего — словом «банкет».

Джей больше всего поразило, что я, общаясь с гостями, ни разу не перепутал никого из многочисленных мне представленных — губернаторов, сенаторов, конгрессменов, прокуроров и прочих «конкретных в натуре пацанов» из Демократической партии, а также их супружниц. Женщин-политиков было совсем немного, та же Хилари Клинтон фигурировала как половинка губернатора, а не самостоятельный деятель.

— Ты что, учил их фамилии и физиономии по газетам?

— Обижаешь, драгоценная. У меня хорошая память. Три четверти вашего демократического зверинца вижу впервые и никогда не слышал их имён. Лучше расскажи об остальных, к кому меня не подводили.

— Значит, они того не стоят.

— Джей, а вон тот улыбчивый чернявый…

Она повернула голову в указанном мной направлении и удивилась. За ресторанным столиком посреди огороженной площадки на крыше нашего отеля сидел симпатичный мужик, наружность — как с юга Европы. Он был примечателен тем, что к нему постоянно подходили, похоже, свидетельствовали своё почтение. Больше внимания получил, наверно, только сам юбиляр.

— Неужели вас не познакомили с Дукакисом… А может, и с умыслом. Он из Бостона, губернатор штата Массачусетс. Православный грек.

— Это — непростительное фу, быть православным в США. Но в чём умысел?

— Вэнс внешне в прекрасных с ним отношениях, но Дукакис намерен баллотироваться в президенты и в вице собрался пригласить Бентсена, тот не против. А Вэнс сам желает пройти в Белый дом — в качестве первой скрипки или вторым номером.

— Бездетный голубой?

— Но семья — гетеро и крепкая. А слухи о его секс-ориентации сработают на пользу, убеждая избирателей, что мы толерантны к секс-меньшинствам. Впрочем… я сама тебя отведу.

Я обманул Джей. Дукакис — главный в партии, кто яростно критикует «Стратегическую оборонную инициативу», программу Звёздных войн, считая её слишком дорогостоящим блефом. Естественно, я о нём узнал всё, что мог. Надо же о ком-то строчить доносы в КГБ.

Джей произнесла перед ним короткий спич, то ли аннотацию ко мне как к книге, то ли инструкцию по эксплуатации. Губернатор, пародируя дальнего предка/соотечественника, воскликнул:

— Эврика! — потом снизошёл до разъяснений. — Республиканцы недостаточно разыгрывают карту сотрудничества с русскими. У нас есть общий враг — террористы. Стоит объединить усилия, но поскольку это невозможно вот так сразу, после десятилетий недоверия, составить для начала дорожную карту. Достигнем взаимопонимания по Афганистану. И вы, сэр, замечательно сыграете в нашем оркестре, уничтоживший целую банду террористов.

Сидевшие за столиком и кучкующиеся рядом с готовностью кивнули. Я не был приглашён опуститься на стул и возвышался над мелким греком.

— При всём уважении, ваш план страдает изъянами. Правительство США финансирует таджиков, сражающихся с Советами в Афганистане. Террористы, угнавшие лайнер, как раз из этих таджиков. То есть теракт совершён на деньги американских налогоплательщиков.

— Чепуха! Деньги им дала республиканская администрация. Ещё одно очко к ним в минус.

— Но афганские моджахеды — герои в глазах избирателей США. А я получил Золотую Звезду Героя Советского Союза за уничтожение этих моджахедов в самолёте, а потом во время командировки убивал их в районе Панджшерского ущелья к северу от Кабула. Если американские СМИ этот факт раскопают, а он не составляет секрета, поднимется скандал, кого вы пригласили в качестве лица избирательной компании. Два очка вам в минус. При всём уважении.

Когда откланялись, Джей похвалила:

— Здорово ты его отбрил. Но так получается, что и Вэнс во время какой-то очередной кампании не может на тебя рассчитывать.

— Через два с половиной года Советы уберут последние войска из Афганистана, поддержка повстанцев, как и наша борьба с ними, потеряет актуальность.

Женщина свернула, не провожая меня к столику, и опёрлась на перила, окружавшие площадку на крыше. Вид на Балтимор был живописный, на юго-востоке серебрился залив. Я пристроился рядом.

— Ты знаешь это так же наверняка, как про катастрофу «Челленджера»?

— Ни о чём нельзя говорить со стопроцентной уверенностью, пока это не произойдёт. Шанс на попадание у меня высокий. Но, к сожалению, озаряет меня далеко не всегда. Перед посадкой на тот злополучный самолёт ничего не ёкнуло на сердце. Иначе опоздал бы на рейс.

— И мы бы разбились…

— Значит, хорошо, что предвидение не сработало. Но всё обошлось и всё закончилось.

— Для меня — нет… — такая горечь прозвучала в этих словах, что я невольно напрягся. Джей как будто лишилась внутреннего стержня, согнулась. Ещё миг — перевесится через перила и рухнет на веранду, где позавчера лихо отметили свадьбу её дочери. — Урод, которому ты свернул башку, наградил меня ВИЧ. Я больше ни с кем, только он. Я умираю, Валери, хоть внешне пока незаметно.

— Кто ещё знает?

Отчего мой голос осип? Я симпатизирую этой смуглой женщине, но не более, она мне не родня, не любовница… Отчего южное солнце перестало светить столь ярко?

— Только муж. И я сказала, откуда это.

— Вот дерьмо… Счёл меня последним вруном, когда я хвастался, что сломал угонщику шею, пока он ещё не достал болт…

— Наоборот. Уважает, что ты хранишь мою тайну. Ни Патриция, ни Рут не в курсе. Пат уже большая, погрустит и переживёт. Но младшая вырастет без матери. Я борюсь за каждый день. Иммунодефицит прогрессирует. Скоро не смогу вылечиться от банальной простуды. Да и остальные симптомы… Если бы не Рут, вот прямо сейчас — головой вниз… Валери! Ты знаешь будущее? Лекарство от ВИЧ изобретут?

— Конечно. Полностью избавиться сложно, но дожить до глубокой старости и помереть от других причин — вполне. Но ты не дождёшься, если…

— Что? Что за «если»⁈

Я оглянулся украдкой. Пока стоим спиной к гостям сенатора, вряд ли что-то заметно. Максимум — поспорили. Но у Джей больше не было сил сдерживаться. Обернётся зарёванная, все обратят внимание.

— Слушай… Ты доверяешь мне как тогда… Когда прикрывала спину с пистолетом в руке?

— Никому не доверяю вообще. Тебе — чуть-чуть.

— Какая у тебя группа крови?

— Четвёртая. Резус положительный. И что?

— У меня четвёртая, отрицательный. Слушай… У тебя шанс один на миллион. Без этого и миллионного нет. Надо сделать переливание крови.

— Зачем?

— Я переболел СПИДом и вылечился. В моей крови есть какие-то уникальные антитела. Не факт, что помогут и тебе. Но… попробуем?

— Хоть прямо сейчас.

Глаза у неё высохли прямо на глазах, простите за каламбурчик. Это снова была прежняя Джей — как туго взведённая пружина.

— Нужен шприц побольше. Миллилитров на пять, сама переведи в ваши грёбаные галлоны и пинты. Главное — с острой иглой. Сама придумай невинную отмазку. Например, решила угоститься героином на пару с русским боксёром.

— Героин? Ты — псих.

— Нет, всего лишь юморист. С шприцем спускайся к нам в номер, я тоже скоро там буду. Только водку прихвачу.

Мы пришли практически одновременно, я толкнул дверь комнаты Маши и Ольги, намереваясь найти там заменитель ватки — женскую прокладку. Обе как раз вернулись с променада и с недоумением уставились на американку, собранную и решительную, точно решила пройти по канату над Ниагарским водопадом без страховки.

— Машуня, запри дверь изнутри. Оля, одолжи ватку или прокладку. Врачевать буду. Добрый доктор Айболит, пришивающий лапки зайчатам, четвертованным трамваем… Добрая сказка наяву.

Перетянул руку брючным ремнём, смазал водкой локтевой сгиб. Мне любая инфекция по барабану, но не афиширую суперспособность. Я — очень посредственный Бэтмен.

— Никто не падает в обморок от вида и запаха крови? Ну, тогда смотрите и развлекайтесь.

Я нацедил полный шприц, а он с виду куда больше пяти кубов, наверно, скорее для промывания, а не инъекций. Остановил кровь и накинул ремень выше локтя Джей.

— Боишься?

— Уже ничего не боюсь, — вздохнула она.

— Зря. Делаю такое в первый раз. Всех последствий не знаю.

Выпустив воздух, ввёл ей иглу. Жилка тоненькая, плохо видная на тёмной коже, но, главное, попал. Медленно-медленно надавил на поршень.

— С этим закончили. Теперь встань, опусти руки и зажмурь глаза. Девоники, вы можете подсматривать. Но никому ни слова.

Я взял клятву молчания с четырёхлетней? Поздно сокрушаться.

Руки легли на узкие обнажённые плечи. Я сосредоточился… и едва не заорал от боли.

Вот что такое кровь? Эритроциты, лейкоциты. Каждая частичка не имеет души и сознания. Но как только пустил поток Ци в тело Джей и нащупал там свои клетки, меня едва не разорвало изнутри. Каждое кровяное тельце орало благим матом оттого, что потеряло связь с «большой землёй». Знайте теперь, что чувствует кровь, хлынувшая всего-навсего из-за пореза на пальце. Или отбираемая для анализа.

Усилий, чтоб сохранить равновесие внешнее и внутреннее, хватило бы на три раунда боя с Тайсоном. Когда частицы меня, циркулирующие внутри больной, начали подчиняться, осторожно посмотрел внутрь её организма.

Вообще, человеческое тело сложностью напоминает галактику. Очаги недуга я ощущал как чёрные дыры, скопления вирусов — как тёмную материю. Туда и полились запасы из дракончика.

У себя подобное излечил бы, не вспотев. Возможно, не заметил бы инфицирования, демоническое здоровье автоматом убивает болезнетворные вирусы. Но здесь действие на расстоянии, на одном только тактильном контакте через плечи… Если Ольга пострадает от чего-нибудь, раздену её донага и лягу сверху, контакт, пусть не сексуальный, будет гораздо плотнее.

— Мне горячо! Кровь вскипает! В висках стучит!

Я закончил сеанс, потому что продолжить не сдюжил бы и под страхом смерти.

— Не знаю, правильно ли это. Но факт — что-то происходит.

— Конфликт крови разных резусов?

— Конфликт моей крови с твоим вирусом. Отслеживай состояние. Через месяц сдай тест. И тотчас сообщи мне. Ещё раз повторяю: шанс исчезающе мал. Но я хотя бы пытался. Сейчас уходи и как-то сглаживай моё исчезновение. Мне надо прилечь. Пока!

— Спасибо… Правда, сама не знаю за что.

Едва Джей скрылась за дверью, я буквально рухнул на кровать.

— Девоньки… Будьте зайками, свалите в соседний номер. Меня не кантовать.

— У тебя кровь не идёт? Ты не наклеил пластырь, не перевязал…

Глаза закрывались сами собой, но я всё же повернул к ней левую руку и разогнул.

— Если найдёшь след от укола, дам сто баксов.

— Да вот же он! Валера!

— Врёшь…

— И правда, только пигментная точка. Он так быстро зарос?

— Спокойной ночи.

И я действительно провалился в сон без сновидений, хоть в Балтиморе — едва часов шесть пополудни.

Глава 9

Увидеть Лос-Анджелес и не умереть

Толчок в бок.

— Валера! Ва-ле-ра!

Что ты меня дёргаешь? Дай поспать! Ночь ещё не наступила, на улице до сих пор светло.

— Не кан-то-вать.

— Валерик! — голос Ольги приобрёл минорные интонации. — Маша пугается. Ты проспал всю ночь и валяешься до сих пор. Нам скоро из гостиницы выселяться и спешить на самолёт.

Ага… Впервые за сколько-то лет пропустил утреннюю пробежку. Хорошо, что сегодня не надо на ринг. В таком состоянии меня уложит любой ветеран Первой мировой войны. А то и Русско-японской.

— Сначала завтрак. Мне что-нибудь лёгкое. Например, жареного бегемота. Целиком.

На бегемота времени не хватило. В итоге мы уселись в такси, а они в восьмидесятых годах в США большие и просторные, длина метров шесть, сзади — не сиденье, а диван-кровать, куда я и сгрузился с пакетом гамбургеров, килограммом жареной картошки, холодной пиццей, мясными пирогами и двумя литрами колы, просто праздник какой-то для продавцов омерзительного фастфуда.

Ольга сидела впереди, Маша устроилась рядом и с порицанием смотрела на праздник живота, её-то ругали за попытки съесть что-то подобное.

— Только не вздумай упрекать папочку, что жрёт ерунду. Вы сами с Ольгой виноваты — не разбудили меня вовремя, не дали поесть нормальной горячей пищи в отеле.

Она отвернулась, надув губки. Прекрасно понимает, что папа переводит стрелки с одной больной головы на другую больную.

На регистрации в аэропорту Ольга, стоявшая за мной, шепнула:

— У тебя татуха дракона посветлела! Совсем белесая. Что с тобой?

Обернулся и зашептал в ответ. Скорее всего, кроме Машки тут больше никто не понимает русский, но лучше не орать интимные подробности на весь аэровокзал.

— Крайнее истощение из-за попытки неумелого врачевания. У Джей — СПИД. Я не для того спасал её с другими пассажирами, чтоб так глупо умерла.

— Сама виновата. Или от мужа подцепила? — не унималась Ольга, вызывая у меня приступ раздражения.

— Изнасиловали. При мне. Ты довольна? Будь добра, не лезь с расспросами на эту тему.

Она заткнулась и уделяла внимание лишь Машке. Я обратил внимание, что доча где возможно начала вставлять английские слова, подцепленные во время бесконтрольного общения с другими девочками. Разумеется, «факинг щит» выучила в первую очередь. Такие они, американские дети. И у меня теперь с каждым днём всё более американский ребёнок. Вика даже не подозревает, до чего не хотелось уматывать из СССР и как порой тянет обратно, при всех многочисленных минусах пребывания там.

Еврейский анекдот: «Там хорошо, где нас нет. — Правильно! Там хорошо, где евреев нет». На самом деле, концентрация евреев — индикатор качества жизни, где попало они не селятся, не дураки же.

Борт был полупустой. Я почти сразу задремал, осоловелый от гамбургеров, проснулся, когда стюардесса катила контейнер с обедом. Машка поклевала свою порцию, скормила мне остатки и отправилась шастать по салону — знакомиться с другими детьми.

Думал было перебраться к окну, на её место, и снова давить на массу, но Ольга взяла меня в оборот.

— Про Джей больше ни слова, раз ты запретил. Но количество странного зашкаливает. Вчерашнее вообще… Особенно если она выздоровеет. Валера, ты вообще — кто?

— В смысле? Паспорт показать?

— Паспорт твой я на погранконтроле видела. Он у тебя наверняка в порядке. Но ты сам не такой как обычные люди.

— Трави. В чём я не такой. И почему Вика не озаботилась моей «инаковостью»? С ней мы провели куда больше времени вместе.

Она махнула рукой.

— Пока сестру всё устраивало, ей было пофиг. Главное — результат, а ты результат обеспечивал. Когда отрезала тебя как гангренозную конечность, стало тем более пофиг.

— А тебе не всё равно?

— Нет. Я узнавала: в мире нет ни одного боксёра, кто провёл бы больше сотни боёв и во всех победил.

— Да, я — лучший.

— Ты в восемнадцать лет добился всего, о чём не может и мечтать девяносто девять процентов советских даже к концу жизни. Никогда и ничем не болел. Наверняка получал травмы, но они моментально залечивались. Вика говорила, ты из Ташкента прилетел с кривым от побоев лицом! Потом разгладил его, причём сам, без врачей, за считанные дни. Я не удивилась, почему у тебя исчез след от укола. У тебя уникальная память. К моменту нашей первой встречи знал английский в тысячу раз лучше, чем мы с Викой сейчас, отучившиеся пять лет в инязе! Может, и другие знаешь?

— Французский, немецкий и испанский свободно, а также латынь. Знал немного арамейский, но забыл — давно не пользовался. А что, нельзя?

Она едва не задохнулась от возмущения, сама-то зубрила языки в режиме «турбо», с довольно средним успехом, а тут…

— Наконец, ты предсказываешь будущее! Про Чернобыль… Это просто фантастика!

— Не кричи. Ты перекрываешь шум моторов. Иначе мне придётся убить соседей спереди и сзади, чтоб не узнали мою страшную тайну.

По глазам было видно — она не понимает, стоит ли воспринимать всерьёз последнюю угрозу.

— А меня — убьёшь?

— Зачем? Сам тебе всё расскажу, если интересно. Но это долго, да и спать хочу, не восстановился. А у меня меньше двух недель до боя с Синклером. Вдруг сглазила, и Синклер прервёт беспроигрышную серию?

— Иногда мне кажется, что я тебя люблю. Но в данную секунду выбросила бы тебя из самолёта без парашюта.

— Разобьюсь. Душа бессмертна, а бренное тело — нет. Если его расплющит при падении с тридцати тысяч футов, это не то, что срастить сломанные кости лицевой части. Хочешь подробностей? В Ташкенте мне устроили бой без правил, очень выгодный денежно. Бугай вдвое больше меня весом навалился, прижал к ковру и проломил мне нос и лоб ударом своей башки. Кости вошли в мозг.

— Не может быть!

— Может. Клянусь, я правду говорю: очень выгодный. Мы с Кимом сделали ставки на меня, подняли больше двух миллионов рублей, через Грузию провернули ченч на доллары. С этих денег оплачен переезд в США и внесён аванс за дом в Санта-Монике, остальное выплачиваю частями.

— Да причём тут доллары⁈ Я спрашиваю, как ты мог выжить — с проломленным черепом?

— Дорогая, не всё сразу, потому что долго. Вот, кусочек приоткрыл. Остальное позже. Отдыхай… А, одно условие есть.

— Никому не рассказывать?

— Да хоть всем, кто поверит? Не хочешь в психушку — молчи. Условие другое. С выхода из самолёта переключаемся на английский. Тебя отлично в Балтиморе пробило, перестала стесняться. Запас слов нормальный, хоть старомодный. Но практики нет. И произношение в духе колхоза «Ленинский путь к коммунизму». Чтобы править ошибки, я должен слышать твой английский. И Машка пусть втягивается. Спокойной ночи.

— То есть ты проиграл один бой.

Я открыл один глаз, второй уже спал.

— В смысле?

— С тем… ташкентским бугаём.

— Я? Проиграл⁈ Издеваешься? Если нас с тобой занесёт в Ташкент, положи цветы на его могилку. Всё, не зли меня. Хочу немного набраться сил.

Сквозь дремоту почувствовал, как Машка перелезла через меня, возвращаясь на законное место у иллюминатора, но пришёл в себя окончательно, только когда колёса шасси загремели по взлётно-посадочной полосе. Повернулся к Машке.

— Всё проконтролировала? Долетели нормально?

— Всё ОК, папа! В лучшем виде.

Ответила дочь по-английски. Неужели язык передаётся по наследству, со спермой?

— Валера! У тебя дракон снова ярко-синий. Увидела, когда ты обернулся к Машуне.

— Значит, он готовится к бою. Но батарейки ещё далеки от полной зарядки. Ничего, недели хватит. Барышни! Нас ждёт Санта-Моника.

— Папочка, ты говорил: Лос-Анджелес.

— Санта-Моника считается самостоятельным городом, но практически это район Лос-Анджелеса, зажатый между другими его районами и Тихим океаном. Ты видела только Атлантический океан, и то — из иллюминатора самолёта. По Тихому мы обязательно покатаемся на яхте.

— У тебя есть яхта!

— Нет. Только у приятелей. Наберись терпения.

Один из «приятелей», как раз обладавший большой моторной лодкой, пригодной для прибрежных вояжей, ожидал меня в аэропорту, уведомлённый о нашем рейсе. Доналд курил сигару в зале прибытия, в восьмидесятых такое ещё было возможно, нервно перекидывая её из одного угла рта в другой.

— Вал! Отправь женщин на такси. У нас разговор.

— Не терпящий пары часов?

— Перезревший, твою мать, неделю назад!

— Значит, или откладываем на завтра, или сокращай главное до десяти минут, дамы обождут. В нашем контракте не прописано, что я обязан слушать твои стенания двадцать четыре на семь.

Я толкнул тележку с чемоданами и с моей большой спортивной сумкой к выходу в сторону стоянки такси. Улетая более чем на месяц, бросать «кадиллак» на стоянке аэропорта мне казалось расточительством. Дюк, бормоча ругательства, тащился сзади, барышни у него в кильватере.

На открытом воздухе, густо приправленном выхлопом четырёх- и пятилитровых моторов, трёхлитровики здесь считаются малолитражками, он выстрелил первым вопросом-претензией.

— Вот ты мне скажи: ты на меня работаешь или я на тебя?

— Неправильно ты ешь бутерброд, Дядя Фёдор.

Машка прыснула. Негр нахмурился.

— Что это, чёрт побери, означает⁈

— Непереводимая игра слов. Смысл в том, что неправильно ты ставишь вопрос. Мы оба друг другу весьма полезны. Ты мне — очень, но есть другие промоутеры. Я же у тебя единственный чемпион мира в супертяже… Постой! Ведь у других твоих парней пояса отобрали. Выходит, вообще единственный. А наш контракт истекает первого октября.

— Да, бл… И я ни хера не могу договариваться о поединках после первого! Нормальные бои, приносящие бабки, планируются за полгода. Хочешь без штанов меня оставить, чтоб хер застудил?

Под пекущим июньским солнцем Лос-Анджелеса плавился асфальт, под сорок в тени по Цельсию. Без штанов его отросток сгорит, а не замёрзнет.

— Договаривайся. В августе сообщу, подписываем на год или на два. Условия знаешь.

— На пять, сука!

— Пять точно не проведу в боксе. Даже если не соберу все пояса.

— Нахрена так рано?

— Пик формы пройдёт, начнётся спад. Нокауты, проигрыши. Не по мне. Лучше поднакоплю немного, вложу, чтоб жить скромно, но не заботясь, чтоб не помереть с голоду. Лос-Анджелес мне нравится, чтобы жить, а не сдохнуть с пробитой башкой.

Немного — это сверх восьмисот миллионов долларов.

Он остыл, начал снова вскипать, сыпать ругательствами, хорошо хоть Ольга догадалась оттащить Машу подальше, знавшую, возможно, не только «факинг щит», но и другие слова из репертуара промоутера, об остальном догадалась бы по интонации.

— Что за херь с молодыми любителями из СССР?

— Когда придёшь в себя, подумай: в Союзе полно талантливых пацанов, уже отобранных тренерами и прошедшими базовую подготовку. И это нормальные парни, не бандюки с окраин Голливуда, за которыми нужен постоянный надзор, чтоб их не застукали за вооружённым ограблением или за торговлю наркотой.

— Белые…

— Знаю, ты — чёрный расист. А среди советских встречаются и смуглые.

— Мне похер расизм. Белые хуже дерутся. Не та скорость, нет куража, мало эмоций.

— Ты обо мне?

— Ты вообще исключение. Мне бы ещё двух-трёх таких с контрактом на пять лет, давно бы поменял мою «Розалинду» на океанскую яхту.

— Хорошо, что напомнил. Я стрельну её у тебя на выходные. Обещал дочку покатать по морю. Не бзди, возьму с твоим шкипером, не утоплю.

— Бензин и расчёт с Хасом — за твои. Пусть катает их, но сам дуй в спортзал! Никаких выходных. Или подписываешься лечь с Синклером…

— Я же ответил — нет.

— Или тренируешься за все пропущенные месяцы. Я сказал!

— Слышу. Переутомление перед боем тоже не гут. Чао!

По милости моего грёбаного менеджера мы с Машей и с Ольгой грелись на солнце лишние и очень неприятные четверть часа, пока не опустились на сиденье очередного такси в райскую прохладу кондиционера. Тропическим летом машина скорее выедет на дорогу без тормозов, чем с неисправным кондишном.

— Валера, кто это был? Мерзкий…

— Спроси по-английски.

— Сорри. Так кто это?

— Мой промоутер. Временный рабовладелец гладиаторов, а я — его Спартак. До первого октября, потом, возможно, продлим кабальный контракт.

В Лос-Анджелесе таксисты не отгораживали заднее сиденье сеткой от переднего, как принято в Нью-Йорке, хоть криминогенность здесь тоже на высоте. Я сидел за спиной шофёра, Ольга ввинтилась посерёдке, Машка разглядывала огромный город, по сравнению с которым Балтимор — большая и очень благоустроенная деревня. Из окна такси видно гораздо больше и в подробностях, чем из иллюминатора.

— Наверно, очень хороший. Иначе ты не терпел бы от него столько хамства.

— Привыкай. Это Америка, детка. Здесь только на великосветских приёмах общаются с долей вежливости. За их пределами большинство разговоров начинается с What You Fucking Do? Или других факов. Причём это не ругательства. Просто так принято выражаться. А вообще, если не углубляться в частности вроде личности моего персонального мучителя, в Балтиморе ты видела фасад, обёртку. В Калифорнии узнаешь Америку в целом такой, какая она есть. Вечером в большинстве районов за благо не выходить на улицу, даже мне, в лучшем случае — заберут бумажник. На окраинах, около зелёной зоны, нельзя отпускать маленьких собачек — выскочит из кустов койот и загрызёт. Или унесёт орёл. Здесь, по трассе, ещё ничего, и там, где я живу, тоже. Но около нашего тренировочного зала, да много где, царит настоящий срач. Мало? Здесь сильные ветры, почти каждый год — торнадо, обычно с разрушениями и жертвами. В Калифорнии настолько привыкли к землетрясениям, что о них даже не пишут в газетах, если только не рухнут небоскрёбы или какой-то большой мост. Если тебя остановит полиция, подчиняйся беспрекословно. Полицейский имеет право выстрелить на поражение, если только заподозрит, что у тебя есть оружие или ты представляешь собой иную угрозу. Можешь проработать всю жизнь от звонка до звонка, но лопнет страховой фонд с твоими пенсионными отчислениями, и соси лапу без пенсии. Если попадёшься на любой ерунде, пусть даже без вины, тебя без колебаний отправят за решётку, и будешь сидеть, пока не внесут залог. Тут едва ли не половина населения хоть одну ночь провела в кутузке! Например — за превышение скорости на хайвее. И хрен потом отмажешься, если нет бабок на хорошего адвоката, от тысячи долларов в час.

— Так зачем ты сюда переехал? И нас притащил? — спросила Ольга через минуту, с трудом переварив услышанное.

— Потому что это страна великих возможностей. Их нужно реализовать, затем продать активы и линять как можно скорее — в Европу или Австралию. Да в ту же Белоруссию, когда совок развалится, и наведут порядок. Здесь придётся быть очень осторожной, продумывать каждый шаг, присматриваться к любому новому знакомому, не допускать случайных встреч. Любое невинное предложение угостить тебя коктейлем в баре означает вопрос: ты сразу после бара переспишь со мной? Учти, на тебе Машка. Любой мужик, пытающийся угостить её леденцом на улице, это потенциальный насильник-педофил. Тем более ты всё равно не у дел, пока не решим с университетом.

— И на твоём иждивении… Знаешь, что она утром учудила, пока ты отсыпался?

— Шокируй подробностями.

— Я набрала Минск, у них вечер. Она ни разу с отъезда не говорила с мамой! Уже сколько дней.

— Потому что вечером пан генерал дома.

— Папа теперь дома всегда. Но подняла трубку Вика, — Ольга снова перешла на русский: — Машенька, что ты сказала маме, повтори папе!

Мелкая оторвала нос от окошка.

— Я сказала, что ребёнку нужна мама. В Америке у всех есть мамы, а у меня одной нет. Если ты не приедешь, я попрошу папу, чтобы он взял мне в мамы тётю Олю. Вот!

Сверхъестественный ребёнок! У неё пора спрашивать — кто ты, а не у меня.

— Оль, что Вика ответила?

— Плохо слышно было. Что-то лепетала, она тебе тётя, этого достаточно… Но, по-моему, у неё поколебалась решимость не ехать. Спрашивала: кто Машку так подговорил. Если сестра приедет, ты как поступишь?

То есть — кого выберешь из нас двоих. Интересная постановка вопроса. А почему не симпатичную мулаточку с соседней улицы?

— Если хочешь услышать ответ, который тебя больше всего устроит, то не услышишь. Я слишком устал от семейных пертурбаций. Быть может, сильнее, чем от эксперимента с Джей. Вот сейчас, когда наступило некоторое равновесие, не надо ничего менять и думать, это самое лучшее. Я и так запустил своё главное дело — бокс. Если вас не нужно было бы вытаскивать из-под Чернобыля, Дон организовал бы два, может — и три боя. Я потратил тысяч семнадцать всего, не считая подарка чете Клинтон, а не заработал тысяч двести!

— Ты всё меряешь на деньги.

— Затасканный и неактуальный аргумент из советского нафталина. В Америке у тебя должны быть деньги. Без них ты несчастен. С ними тоже не обязательно счастлив, но бедность — это жизненная катастрофа в любом случае. Учись считать каждый бакс, и мой, и свой, когда заработаешь. В газете «Правда» это называют «гримасами капитализма», «эксплуатацией человека человеком» и так далее. Редкий случай, когда в «Правде» печатают правду.

— Это же кошмар…

— Но они привыкли. В том числе научились приспосабливаться и создавать для себя несравнимо более комфортную жизнь, чем мы в СССР. Задача наша проста как три гвоздя — урвать кусочек Америки и увезти в более милое место. А вот каким макаром его урвать — задача со звёздочкой.

Пока болтали, таксист проскочил собственно Лос-Анджелес, приняв левее к океану, за окнами мелькала Санта-Моника с её парками, малоэтажной застройкой, рядами коттеджей и таунхаусов, аккуратных как на картинке. Когда машина тормознула около моего дома, Ольга совершенно избавилась от неприятного осадка после описанных мной прелестей Америки с её заднего фасада, восхищённо протянула:

— Какая красота! Чистота, стриженые газончики, пальмы. Машины новенькие, блестящие. Эх, выглядели бы так Ждановичи…

— Дорогая, я предпочёл бы перенести в Калифорнию кусок Ждановичей. Там отличный участок в четверть гектара, просторно, сосны. Здесь у меня только газон, подъездная дорожка, задний дворик настолько мал, что коту поссать негде.

— Понимаю… Ты выбирал подешевле.

А вот тут начал ржать — прямо около крыльца среди чемоданов и разновозрастных фемин, такси уже уехало.

— Прикинь, сколько, по-твоему, затянуло это недорогое жилище?

Машка благоразумно промолчала, Ольга, зажмурившись, представила ну очень большую сумму:

— Полмиллиона долларов!

— Столько в Санта-Монике стоит собачья будка. Миллион сто, не считая обстановки и ещё кой-какого благоустройства. Так что полмиллиона — это в районе первого взноса. Плачу по частям. Вика хотела урвать треть этой суммы.

Я отомкнул входную дверь и быстро набрал телефон охраны, сообщив пассворд. Сигнализация пиликнула и отключилась.

— Места хватает. Наверху ваши комнаты и моя спальня. Проходите.

— Я с тётей Олей!

— Нет, милая. Тётя Оля — большая девочка. Может захотеть сходить потанцевать и посидеть в баре, вернётся поздно. Зачем тебя тревожить?

— Без меня пойдёт⁈ — перспектива калифорнийской жизни враз потускнела в дочкиных глазах.

— Только когда ты останешься с папой, — быстро выкрутилась большая во всех смыслах девочка. — Идём смотреть комнаты. А ты покажешь «мерседес»?

— У меня «кадиллак». Это как американский «мерседес», но гораздо патриотичнее, свидетельствует, что ты — стопроцентный американец, зажиточный. Кататься на «мерседесе» или на БМВ считается пижонством, вызовом. Я пока не в том положении, чтоб гладить местных против шерсти кроме как на ринге.

Через полчаса подкатил весёлый китаец на велосипеде, притащил заказанные мной пакеты. Тащиться в магаз за продуктами, благо он в двух шагах, или вести обеих захребетниц в ресторан было обломно. Я далеко не на все сто восстановился после сеанса с Джей.

Лёгкая на помине, она позвонила, когда мы ужинали китайской едой, спросить — хорошо ли добрались.

— Вечерние новости смотрела? Про крушение самолёта. А, ну да, не было никакого крушения. Значит, добрались без проблем, сама знаешь. Колись, что хотела спросить?

— Ох… ты меня насквозь видишь. Тем более во мне, наверно, до сих пор крутятся частички тебя в виде кровяных телец.

— Наверно.

— Валери… Что это было?

— Переливание крови в сверхмалой дозе. Потом кое-что из восточных методик. По неопытности едва не угробил нас обоих.

— Угробил⁈ Да я себя так хорошо год не чувствовала! У меня диарея прошла! Врачи мне поставили вирусный эзофагит на фоне ВИЧ, он бы закончился только вместе с жизнью. Я на свадьбе и на банкете каждый час в сортир бегала. И вот сейчас…

— Не обольщайся и не радуйся раньше времени. Это может быть временное улучшение или даже просто результат самовнушения. По крайней мере, я сделал всё, что мог. Остальное — как фишка ляжет. Выздоравливай!

— Я перед тобой в неоплатном долгу!

— А я перед тобой. Если бы не всадила пулю в того таджика… А, не будем ворошить. Бери Рут и мужа, приезжайте ко мне подышать тихоокеанским воздухом. Чао!

— Она кого-то застрелила? — изумилась Ольга.

— И тем спасла нас всех. Тот таджик оказался быстрее, ранил меня. Всадил бы контрольную в голову или сердце: всё, приехали, гуд бай, май лав, гудбай.

— И ты… раненый… посадил самолёт?

Хорошо, что спросила по-английски. Маше рано знать некоторые подробности. Или поймёт?

— Очень простая посадка. В основном всё сделал автопилот. Он глюкнул только на пробежке, самолёт могло увести в сторону и — бабах в какое-нибудь аэродромное сооружение. Опять гуд бай, май лав.

— А ты?

— Отключил его и нажал на тормоза. Просто как в автомобиле.

Почему-то её рассердила моя показная и дурашливая лёгкость.

— Просто? Отбить у бандитов и благополучно приземлить захваченный авиалайнер — это просто⁈

— Дарлинг, я обещал раскрывать тебе свои секреты понемногу. Сегодня последний, ладно? Это не самая моя трудная посадка в Англии. Раз приземлялись на расстрелянном вдребезги бомбардировщике. У него заклинило люк, ведущий в кабину нижнего стрелка. Нога шасси подломилась, мы скользили по полосе на брюхе, высекая искры, чудо, как не загорелся бензин, вытекавший из треснувших баков, а бедного парня на пятьсот футов размазало по бетону.

— На каком бомбардировщике? — она уже не спрашивала, а блеяла, выпадая в осадок. — На Б-52?

Конечно, на военной кафедре их учили на военных переводчиков. Без сомнений, начнись война с США, американские солдаты побегут сдаваться в плен миллионами, и понадобятся все выпускницы инязов, чтоб их допросить. «Не соблаговолите ли поделиться тайной, сэр, где находится ракетная пусковая установка?»

— Смеёшься? Б-52 — реактивный, летает на керосине. Я же тебе не лгу. Нет, это был Б-17 «Флаингфортсресс», мы называли его «Кикимора». Б-52 списали бы после такой посадки, а «Кикимору» залатали и поставили на крыло. То есть вернули лётную пригодность. Правда, она больше не воевала, передали в учебку.

Маша с самым серьёзным видом колупала китайское, Ольга отложила вилку, палочками не обученная обращаться.

— И в каком году это было?

— В тысяча девятьсот сорок третьем.

— Валера! Ты же родился в шестьдесят первом, фантазёр! Или пора звонить мозгоправу?

— Звони, послушаю. Но ему не скажу того, что тебе: я помню предыдущие жизни.

— Какие⁈

— Ну, это уже далеко не единственный вопрос. Мы договорились — один и последний.

— Сегодня Маше ты сказку рассказываешь, выдумщик!

— Ура! — согласилась та и унеслась наверх — осваивать новое жильё, пока лишённое игрушек и картинок из диснеевских мультов на стенах, скоро исправлю упущение.

Ольга принялась мыть посуду, её было мало, китайское ели в основном из одноразовой. Я взял у неё кухонный нож, пробил себе кисть руки насквозь, единственная зрительница моего шоу ойкнула, будто её порезал, а не себя, затем смыл кровь и продемонстрировал чистую кожу, на которой моментально исчез шрам.

— Думай головой перед тем, как назвать меня фантазёром.

— Ты-ы-ы…

— Да, я. Очень особенный. Не только Маше, но и Вике ни слова. Этого не знает никто. Тебе сказал и показал. Но чтобы мог доверять вполне, ты мне тоже доверяй.

Она часто заморгала глазами. Потом кивнула.

Для успокоения тихонько поцеловал её под ушком, прислушиваясь, не раздастся ли топот детских ножек на лестнице. Маше рано знать, что Ольга весьма приблизилась к статусу «другая мама».

Глава 10

Бокс!

За время, проведённое без меня, Марв набрал пополнение, аж шесть негритят самого неприглядного и хулиганского вида. Когда ехали к тренировочному залу, я предупредил Ольгу:

— В Америке ты будешь постоянно слышать о запрете на расовую сегрегацию, что афроамериканцы — такие же нормальные люди и граждане США как и белые, ни в коем случае цветных нельзя задевать ни одним словом, если оно толкуется как пренебрежение белого человека к расовым меньшинствам. Грязный нигер — это предрассудок, пережиток колониальной эпохи, уловила?

— Конечно!

— Грязный нигер, грязный нигер! — воскликнула Машка. — Знаю, при них самих так нельзя говорить.

— Нельзя. Это просто опасно. Особенно учитывая, что мы едем к парням, стопроцентно оправдывающим репутацию афроамериканцев как грязных нигеров. Да, не все чёрные — такие. Но в боксе выживают только отбросы. И я, называйте меня как хотите. Впрочем, скоро всё сами увидите. И вряд ли снова попросите взять вас на тренировку.

— Мне нравится кататься на твоей машине, — прагматично заявила дочь. — Поедем потом в Диснейленд? Он же, наверно, недалеко…

— Я пока занят. Вот тётя Оля сдаст на права, тогда с ней.

— Ты доверишь мне этот лимузин⁈

— Учебная парта будет скромнее. Не смотри на меня так. Всё одно — лучше, чем «волга» Виктории.

Устраиваясь в жизни подле меня, барышня начала сравнивать моё отношение к жене, практически бывшей, к ней, на эту роль претендующей. Я с ходу отмёл поползновения в духе «а вот Вике ты бы позволил», заявив, что жестоко ошибся, разбаловав неумеренной щедростью. Теперь не хочу повторять ошибку и тем самым портить союз с её преемницей. Само собой, Оля предпочла бы, чтоб я ошибался с ней в том же щедром направлении, только интенсивнее.

Мы проехали мимо рядов брошенных и неубранных старых автомобилей, дорога шла через квартал, где стены измазаны похабными надписями, ветер гоняет мусор по тротуарам, а по улицам шастают более чем неприглядные типы, Голливуд — это не только киностудии и шикарные виллы. Я приткнул «кадиллак» между сияющим пикапом Дона и поношенным Марва.

— Пошли. На улице — от меня ни на шаг.

Предупреждение было избыточным. Обе жались ко мне как в диком лесу, словно я — единственный с двустволкой, надежда и защита от хищных зверей.

Внутри дома Марвела, по крайней мере, не так как на улице давила жара. Кондиционер гремел и рокотал, но зал охлаждал. Правда, запахи нескольких поколений мужиков с крепкими и вонючими телами вентиляция не уничтожила.

Ольга даже не наморщила нос. Если её мужчина торговал бы навозом, столь же ароматным, то это амбре было бы запахом денег. Маша вообще с редким интересом отнеслась ко всему боксёрскому, это было заметно ещё в Балтиморе в любительской секции.

Марв начал с ожидаемой выволочки за более чем двухмесячный пропуск тренировок, затем показал мне улов новичков. Шестёрка подростков с дебильными и зверскими выражениями на рожах, пятеро плотоядно вперились в Ольгу, одетую в обтягивающую майку и слимовые джинсы, последний, явный кандидат в тяжи, рост выше меня и комплекция соответствующая, меланхолично что-то жевал, что делало его не менее отталкивающим.

— Рой Бритва, Пол Койот, Сэм Динамит, Гас Молния, Роб Задира, — представил их тренер. Самого здорового буйвола похлопал по плечу. — Джим Кастет, выбиватель долгов. Должен был сесть за нападение, но Дон выхлопотал условный срок, я выступил поручителем. Вал, это твой подопечный. Не продлишь контракт, нам нужен супертяж.

— Я в восторге. Сколько мне Дон доплатит за тренерскую работу с этим громилой?

— Нихрена. Будешь с ним спарринговаться. Но осторожно, мать твою! Никаких нокаутов на тренях. И ты, сынок, не зарывайся, Вал уже двоих убил насмерть на ринге.

— Всего двоих? Слабак…

— Надевай перчатки и шлем, умник, — кинул я ему и отправился в раздевалку, после разминки кивнул Марву — тащи пушечное мясо на ринг.

Так, интересно. У меня с середины апреля перерыв, этот всего-то два месяца занимается… Погнали!

Тренер поднялся вместе с нами к канатам и скомандовал:

— Бокс!

Джим не надел шлем, у Марва они есть, но не приветствуются, и безудержно кинулся в атаку, словно нажравшийся допинга-озверина. Мои встречные джебы проходили практически все, но его это не останавливало, парень был готов умереть, лишь бы меня достать. Правая, кстати, работала у него неплохо, вырастет приличным нокаутёром, если только Марв с Доном не выпустят его против кого-нибудь, кто воспользуется неопытностью юного уголовника и не потушит ему свет навсегда.

Когда мне надоел бестолковый махач, вклеил ему разок в челюсть, Джим поплыл и схватился за канаты.

— Мвы-бвы-гмы…

— Достань капу, если хочешь говорить, — сам я счёл ниже своего достоинства брать её в рот в спарринге с новичком.

— В следующий раз я тебя закопаю, траханый белый!

— В следующий раз мы начнём учить защиту, уличный герой. Я в первую же минуту имел десяток возможностей тебя отрубить. Опытный боксёр просто закроется от твоего града ударов, выберет момент и врежет. Но ты — молодец. Кураж есть.

Я тоже похлопал его по плечу, Джимми зло сбросил мою руку. Мерзота с характером? Дон таких ценит.

Отзанимавшись четыре часа, отвёз своих обратно в Санта-Монику, а сам вернулся на вторую тренировку. В одном промоутер прав — оставшиеся до боя с Синклером дни надо использовать по полной.

Юниоры исчезли, в зале стучали по мешкам хорошо знакомые мне пацаны.

— Вал, ты правда от нас уйдёшь? — тихо спросил тренер.

— Не раньше, чем через год. Вот ты — когда последний раз дрался на ринге?

— В шестьдесят шестом. Двадцать лет тому. Вал, не тяни кота за яйца. К чему клонишь?

— Потому ты и бодр, не пускаешь слюни в психушке, не трясёшь башкой, разбитый инсультом. Потому что вовремя свалил. И я тоже не задержусь.

— Дон тебя не отпустит. Лет десять назад он одному такому строптивому подмешал чего-то в воду, которую давал секундант между раундами, сам поставил на противника, хоть наш был фаворитом. Воду проглотил и поплыл, его разделали в следующем раунде как говяжью отбивную. Такие дела. Я тоже в доле, но Дон ради бизнеса порой переходит границу, за которую я бы не переступил.

— Посмотрим. Поработай со мной с лапами. Физически я ОК. А вот чувство дистанции из-за перерыва притупляется. Контроль тоже. Чуть не убил этого Джима.

— Сделаем. Потом давай физуху. И стань на весы в конце. Сдаётся мне, в Раше ты нагулял жирок.

В целом, посещение зала вышло удачным. Перерыв сказывается, но не фатально. А вот к предупреждению Марва стоит прислушаться. Тренер тоже не хочет меня отпускать, тем не менее, вряд ли кинет подляну вслед. Дон… Всё может быть.

Дома Ольга аккуратно спросила:

— В этом зале ты проводишь ежедневно по восемь часов?

— Я должен продолжить вопрос за тебя: не противно ли мне это, так?

— М-м-м. Да, именно это.

Они с Марией осмелились сходить в продовольственный мини-маркет, и моя… даже не знаю, как определить её статус… Любовница? Квазижена? Дочкина тётка? В общем, Ольга исхитрилась приготовить рагу со сложным гарниром, удивившись, как много продаётся полуфабрикатов. Возиться на кухне, начиная с исходников — сырого мяса или рыбы, а также сырых овощей — хотят далеко не все американские домохозяйки. Алевтина Павловна, отдам тёще должное, готовила обеих дочек с младенчества к замужеству за военным. Жёны-декабристки, следующие за судьбой в дальние гарнизоны и на ракетные точки, способны обеспечить пропитание супруга едва ли с подножного корма, не удивлюсь, если Ольга знает шесть рецептов супа из ягеля на бульоне из оленины.

— Классно готовишь. Про спортзал Марва — та ещё клоака. В перерывах между боями не обязан отрабатывать ежедневно там, тренируюсь дома, бегаю. Но непосредственно перед встречей — да, торчу там постоянно. Всю жизнь так провести не планирую, собираю начальный капитал. Пока придётся терпеть — и эти условия, и этих людей.

— Но воскресенье нам уделишь?

— С удовольствием. Морская прогулка или Диснейленд?

— Диснейленд!

— Море!

Обе выстрелили одновременно, Маша великодушно переменила выбор и согласилась на прогулку, «мультики и по телевизору посмотрит». Но в следующий уикенд — в Диснейленд обязательно!

Америка всё ещё была для них на девяносто девять процентов новинкой, где даже унитазы в туалетах разительно отличаются от европейских, другие вилки и розетки в доме, непривычные меры длины, объёма, веса… Вот с долларами освоились быстро, но только как их тратить, а не зарабатывать.

— Договорились. Море. Попрошу катер у Дона. Ольга, с тебя — продукты на пикник в море. Дельфина на шашлык не поймаем. А кроме развлечений, назрел серьёзный разговор. Я посоветовался, рекомендуют университет в Лос-Анджелесе, он — часть Калифорнийского госуниверситета. Там есть специализация «педагогика-психология», условно перекликается с программой минского иняза.

На самом деле, мне попалась огромная статья про этот университет, он самый большой на Западном побережье, так там утверждалось, а газеты никогда не лгут (сарказм). Посоветоваться? С кем? С Марвом, Доном или юными уголовниками из их волчьего питомника? Даже не смешно.

— Супер! — воскликнула тётя.

— Теперь о проблеме. В универ берут только выпускников калледжей. Обучение дорого и для меня.

— Так к чему разговор?

— Надо запросить в Минске справку о твоём незаконченном верхнем образовании. Для них и оконченное в Минске — вроде церковно-приходской школы. Всё же попытаюсь пропихнуть тебя на бакалавриат. Что касается денег, попробую решить с персональным траншем. Пока не хлынул поток экс-советских граждан, к беженцам из-за «железного занавеса» относятся с состраданием. Но и это не всё.

— Грузи уж по полной.

— Кампус находится на севере Эл-Эй. В получасе езды, если без пробок. В любом случае, городской транспорт тут отвратный. Всё заточено на личные авто. Без тачки под задницей ты — как жираф с оторванными ногами.

— Папа! Что за жестокость? То дельфин на шашлык, то жираф без ног.

— Это всё шутки, милая. Никто животных калечить не собирается. Наоборот, в Америке их оберегают, — самое потрясающее, дочь поняла сказанное на английском языке! Чего не знала, догадалась по контексту. И ответила по-английски, приправив обязательным «факом». Я обернулся к потенциальной студентке. — В любом случае, Оля, ты отправляешься на курсы вождения. Водительские права заменяют внутренний паспорт в США. По ним можешь даже пистолет купить. Машину тебе выберу, жаль, свой «форд» отдал.

Конечно, их появление принесло массу хлопот и существенные расходы. Зато жизнь наполнилась. Раньше после тренировок я убивал время на длительные прогулки, тупо таращился в телевизор и очень много читал. Книги — хорошо, но не тогда, когда потребляешь их в количестве больше желаемого.

Девочки присутствовали на бое с Синклером, он проходил в Калифорнии, сидели рядом с Доном на первом ряду. Поскольку мы с ним так и не подписали пока контракт, он сменил тон на ледяную холодность. Катер, правда, для катания давал.

Мой очередной противник орал про то, как уроет меня и съест без хлеба, наверное, больше всех предыдущих вместе взятых. Продолжал уже на ринге, брызгая слюной, делал вид, что набросится до официального начала боя, клоун.

Наконец, протопали по кругу девицы с цифрой «один» на щитах, я подумал, что могу пристроить Ольгу, хоть какой-то ей приработок на булавки, фигурой не хуже американских девиц. Потом выкинул её из головы, сосредоточившись на деле.

Дракончик на затылке потеплел, готовый к бою. Медитировал ежедневно, пусть без папы Кима, но заправился на все сто… Погнали!

Вопреки наскокам и демонстрации безудержной агрессии, Синклер начал крайне осмотрительно. Аккуратные джебы сменялись защитным положением руки у лица, ни тени промахов, замеченных в предыдущих боях.

Я спокойно двигался, изредка выбрасывая одиночные. Физически чувствовал себя уверенно, мог перейти в тупую атаку, засыпав соперника градом ударов, что-то наверняка дойдёт до цели, заставит раскрыться… А зачем? Передо мной — спарринг-партнёр, с которым имеет смысл попрыгать подольше, достаточно опасный, приходится думать о защите и осмотрительности, и никто не запрещает валить его, пока не грохнется копытами вверх. Идеальная тренировка!

К началу восьмого раунда публика, наверно, уже жалела, что купила билеты. На ринге не произошло ничего примечательного. Марв брюзжал в перерыве:

— Знаю, ты чего-то ждёшь. Но вот ни хрена не понимаю, что именно? Тебе платят сто тысяч за одно только участие в этом бою, когда начнёшь отрабатывать бабки, лентяй?

— А на какой раунд ты поставил на мою победу нокаутом?

— Вообще не ставил. И Пат боится теперь ставить на нокаут.

— Надеюсь, не на победу Синклера. Ладо, размялись — начнём.

В восьмом я принялся взвинчивать темп, лезть вперёд, пытаться прижать соперника к канатам. Он начал отвечать, не ввязываясь в обмен ударами. К концу раунда запыхался… То, что доктор прописал.

Я устроил ему физнагрузку в девятом и десятом, что сказалось: движения его стали чуть менее точными. Наверно, после нескольких пропущенных, пусть не самых сильных, но его бьёт чемпион мира, афро уже не так концентрировался на том, что ему втирали тренеры… Оп, левая после джеба вернулась к плечу и только через какую-то долю секунды поднялась к скуле. Ну, родимый, повтори на бис!

В оверхэнд правой я зарядил приличную порцию «пли». Его аж прогнуло от удара, левая поднялась к голове, на миг приоткрыв часть живота. Получи! Я принялся молотить со всей мочи с двух рук, не уверен, что хоть половина достигла цели, парень хлопнулся на задницу, всё так же прижимая перчатки к морде, что странно, обычно при хорошем сотрясении руки контролируются плохо.

— Стоп! В угол! Один, два, три…

Совсем недавно грозившийся стереть меня в паштет и скормить этот паштет бродячим псам попробовал подняться и услышал «десять». Нормальное положение тела он принял только к объявлению победителя и явно был не в состоянии дерзить.

Осталась мелочь — получить бабки с тотализатора. Я ушёл с ринга в раздевалку, где наткнулся на испуганно-виноватый взгляд Пата.

— Босс! Меня ограбили! Не дали денег!

Я ставил на себя тридцон. Поскольку считался фаворитом, заработал бы немного, от силы десятку. Потерять не только её, но и свои — не вариант.

В раздевалке суетился Марв, усиленно делая вид, что с Патом даже незнаком, заходили другие парни из волчьей стаи. Мне на глаза попался Джим-Кастет, безучастно сидевший на скамейке. Я опустился рядом.

— Видел мой бой?

— Ну.

— Хочешь дальше учиться у меня? Понадобятся твои способности. Меня тут хотят на бабки кинуть, а заработать должен был десять косарей. Вернёшь мои — пять тысяч твои. ОК?

— Я — в деле. Только на мне условное…

— Вот и не перегибай палку. Без увечий и простреленных ног.

— Мне нахер не нужен пистолет.

Он продемонстрировал кастет, неожиданно мелкий на фоне его лапищи. Подошёл к Пату, массажист отчаянно принялся крутить головой. Джим взял его за ворот, встряхнул как тряпку и поволок к выходу.

Когда я принял душ и переоделся в свежее, расклад был готов. Пат — тоже готов, половина физиономии заплыла гематомой, словно он выходил на ринг вместо меня, вместо передних верхних зубов зиял провал.

— Пат — крыса, — без обиняков просветил мой воспитанник. — Просрал чужие бабки. Закрыл твоими. Сказал: белый стерпит.

Супер! За минусом этой потери, отчислений Дону, налогов и прочих расходов я боксировал в ноль.

— Пат! С тебя сорок тысяч. Срок — неделя. Пять процентов в день.

— Где мне их взять⁈

— Твоя проблема. И вот вторая твоя проблема — Джим. Не смотри, ни Марв, ни Дон за тебя не вступятся.

Громила встряхнул несчастного так, что у того едва не высыпались последние зубы. Я достал кошелёк и отсчитал двести баксов.

— Джим, обещанную пятёрку получишь, когда конченный рассчитается полностью. Это тебе аванс за старания. В понедельник Марв отдаёт чеки с зарплатой, заберёшь в счёт долга чек Пата.

Он осклабился.

— Что-то ещё нужно?

— Да. Будешь обеспечивать безопасность моих ставок на каждом бою. Пат уволен.

Это морально ударило негра сильнее, чем зуботычины Джима.

А я понял, как обеспечу Ольге первый доход. Пусть делает за меня ставки, Джим прекрасно прикроет её. Даже без кастета он одним своим видом говорит: не связывайся со мной, если не хочешь расходов на дантиста, да и репутация у него тяжелее, чем монтировка в руке водителя-дальнобойщика.

Услышав про массажиста и о предстоящих обязанностях, тётя-мама пришла в лёгкий ужас. Расправа с Патом показалась ей реальной жестокостью, в отличие от шуток про дельфина и жирафа.

Мы катили вдоль побережья домой.

— Ты всегда так уверен в себе! Избитый боксёр вряд ли сядет за руль после боя.

— Не скажи. Я далёк от неуязвимости. Помнишь рассказ про бой без правил около Ташкента? Я до утра с трудом приходил в себя. Если бы меня так отделали здесь, пришлось бы снять гостиничный номер и пару дней отлёживаться.

— С проломленной лицевой частью? Два дня… Прости, я обещала верить тебе во всём.

Ночное шоссе было словно скатано в огромный рулон за горизонтом, разматывающийся со скоростью семьдесят миль в час и сматывающийся у нас за задним бампером. Редкие встречные машины обдавали нас слепящим светом, навсегда растворяясь за кормой. Вообще, салон авто в ночное время, освещённый лишь приборной доской, это очень интимное место. Машка спала на заднем диване, мы с Ольгой тихо беседовали о будущем и прошлом.

— Правильно делаешь. Будешь умницей, расскажу ещё кое-что. А пока о насущном. Мало исполнять мои поручения в точности. Ты должна учитывать весь расклад — кого прочат в фавориты, каковы другие ставки, сколько выигрыша сулит моя победа вообще, победа нокаутом или по очкам, победа в конкретном раунде. Имей в виду, надо показывать зубы. Твоей зубастой пастью будет Джим Кастет, но ты сама принимаешь решение отдать команду «фас». Тебя шокировало, что я посадил Пата на счётчик? Не столь важно, вышибу ли из него долг, целиком — маловероятно. Важнее, что все вокруг обязаны знать: я не прощаю попытку меня кинуть, иначе кидняк станет нашим постоянным спутником.

— Справлюсь ли я…

— А куда денешься? В Америке не принято пропускать шанс. Следующий или не представится, или представится не скоро. Ты приступаешь со следующего боя, в Лас-Вегасе. До этого мы должны найти, где и с кем оставим Машу.

— Это так необходимо?

Похвально, она была готова отказаться от денег ради безопасности моей дочери.

— Рано или поздно этот вопрос бы встал. Надо найти детское учреждение, где она будет находиться, пока ты на занятиях. Надеюсь, с тем или иным учебным заведением я утрясу. Бои исключительно по выходным, сможешь сопровождать меня даже на Восточное побережье, максимум, пропустишь один день.

— Я познакомилась с соседями. Очаровательная семья напротив, довольно сомнительные справа… Многие пользуются приходящими нянями. Могу спросить телефон тех, кого лучше всего рекомендуют. Но всё же… страшно. Девочка никогда не оставалась без кого-то из нас.

— Выписать бы одну из бабушек из-за океана.

С бабушками вышло забавно. Как только тёща выписалась из больницы, Вика увезла Алевтину Павловну в Ждановичи, туда же попросилась на лето и мама. Три женщины, вроде бы не разошедшиеся с мужьями, но и не живущие с ними. Все три приглашены в Калифорнию, ни одна не едет.

Осталось свести вместе наших отцов. Уж точно найдут общий язык на почве подозрений в измене Горбачёва (с супругой).

Через две недели, на излёте июня, мы всё же отправились в Лас-Вегас втроём, нашлась великолепная оказия, кому в столице азарта доверить Машку. Интересно, бой назначили в том самом отеле, где проходил матч памятный СССР-США, не так пафосно, как на больших спортивных аренах, но контракт сулил полтораста тысяч только за участие, полсотни за победу, почему бы и не съездить?

Тем более, выбора нет, я связан с Доном как сиамский близнец, мы продлили наш союз до октября восемьдесят седьмого.

Глава 11

СПИД не спит

Я встретил Джей и Рут в аэропорту. Глазастая Машка первая их вычислила в толпе, ввинтилась в ряды прибывших тем же рейсом и повисла на маленькой угольно-чёрной негритянке, тогда как её мама, чуть светлее, устремилась ко мне, чтобы тоже заключить в объятия, и мы впятером создали групповую картину исключительной межрасовой толерантности.

— Ты сияешь как отполированный металлический доллар. Сдала анализы?

— Да-а-а! — благовоспитанная дама из эскорта сенатора Соединённых Штатов принялась скакать на месте как девочка из Гарлема, даже не слышавшая о благопристойных манерах. — Прошёл и ВИЧ, и все сопутствующие! Ты — волшебник!

— Я только учусь. А может, тебе аспирин помог, со мной — просто совпало.

Оля стояла чуть в стороне и сделала вид, что не понимает о чём речь. Хоть была свидетельницей моего шаманства, совсем не обязательно знать про стыдную болезнь, тем более — про обстоятельства заражения. Я непростительно много с ней откровенничаю.

— В отель? Или сначала в ресторан — отметить? Я бы предпочла отметить! Только позавчера получила ответ, извини — не утерпела ждать месяц, чувствовала же, что иду на поправку! — Джей тараторила, слова текли из неё как из прорвавшегося крана. — Не могу поверить, что жива! И что буду жива ещё долго!

— Хорошо, но в отеле и правда неплохой ресторан, я там останавливался, когда ещё выступал за сборную СССР. Так что объединяем две цели… Джей! Давай для простоты признаемся перед Ольгой, что у тебя был вирус иммунодефицита, как ты его подхватила — не важно, твоей вины нет. И тот диковатый сеанс непонятно чего был попыткой тебя излечить от СПИДа, вероятно, именно он принёс победу.

— Да что скрывать… Мисс Ольга, ваш друг и родственник вытащил меня с того света. Я ему невероятно благодарна, сделаю всё, что смогу. Для того и прилетела в Лас-Вегас — сказать это лично.

— А поболеть за меня и вместе сходить на… Раскроем сюрприз?

— Конечно! — Джей хитро прищурила один глаз. — Ольга, вы Марка Нопфлера любите?

— Нет, только Валерия и Машу. А кто такой Нопфлер?

У темнокожей челюсть отвалилась. Наверно, также бы отпала при словах «А кто такой Пол Маккартни?» Хоть сравнение не в пользу Нопфлера.

— Джей, ты переоцениваешь осведомлённость советских граждан. Новые альбомы топовых групп попадают в СССР с запозданием в несколько месяцев, а то и через годы. Диск стоит почти как месячная зарплата инженера, и их не слушают, а сразу перезаписывают на десятки магнитофонных лент для продажи. По радио и телевидению очень изредка передают песни идейно стойких исполнителей из Болгарии, Чехословакии или Восточной Германии. Dire Straits в Союзе слышали только знатоки. Будь снисходительна, считай, что мы из Зимбабве.

— Валери, ты дашь фору многим американцам, а Ольга скоро подтянется. У меня для вас подарок: билеты на Dire Straits, у них мировое турне с презентацией альбома Brothers in Arms. Шутка ли, он девять недель продержался на первой строчке в чарте альбомов Billboard! Пойдем втроём, Рут покараулит Мэри в отеле.

В «кадиллаке» совсем не тесно впятером, особенно когда двое из пассажиров — маленькие и худенькие девочки. Джейн заняла место впереди и взяла на себя роль гида, знавшая Лас-Вегас куда лучше меня.

В Шоубот-отеле утащила на галерею вокруг бассейна, на немилосердную жару, чуть скрашенную тенью, оставив Ольгу и Машу на Рут.

— Валери, ещё раз: спасибо! И от меня всё, что угодно. Тем более, история может иметь продолжение.

— Какое?

— Ты хоть понимаешь, какие можно сделать деньги на лечении ВИЧ?

— Понимаю. Но я — пас. Тогда решился лишь потому, что ты — это ты. Не ради денег, хоть о них тоже собираюсь говорить. Пришёл окончательно в себя только через несколько суток. Поверь, завтрашний бой не идёт в сравнение с тем испытанием. Едва не сдох… Нет, я не набиваю цену. Просто хочу, чтоб ты знала реалии.

— А что ты заводил разговор про деньги? Мы не очень богаты, но…

— У тебя не прошу. А вот грант на обучение несчастной беженки из Советского Союза, поражённого радиацией, нужен.

— Стэнфорд? Беркли?

— Лучше — ближе. Она — лучшая няня для Мэри, да и просто не хочу их разлучать. Лос-Анджелесский государственный. Грант на обучение и стипендию. Кроме того, чтоб неоконченный институт в Минске сочли достаточным для зачисления на бакалавриат. Знаю, нарушение всех правил. Но и самолёт мы с тобой освободили, наплевав на все правила поведения в заложниках.

Она призадумалась.

— Как всё совпало! Вице-губернатор Калифорнии — демократ, миллиардер. Вопрос в его компетенции. И у него же сын попался на той же беде. Гомосексуалист, ВИЧ диагностирован год назад, прогрессирует. Как только начали умирать рок-звёзды и прочие публичные личности, запаниковал.

— Дарлинг… А кто ему проболтался про наш невинный эксперимент?

— Прости… Вэнс догадался, что у меня не всё ОК, узнал про ВИЧ. Естественно, заметил и положительные перемены, я не имею права ему врать.

— И сделал мне рекламу? Я не просил.

— Это не реклама! — она оперлась на перила. Отвела взгляд. Не на сто процентов искренна со мной. Даже если бы смотрела глаза в глаза, само собой очевидно. В политике стоит получше держать покер-фейс. — Никто ничего афишировать не собирается. Просто босс аккуратно спросил: не могу ли я решить их проблему.

Вот зачем она лично припёрлась в Неваду… А я-то думал — из-за хороших чувств к нам. Нет, отношение её ко мне и к Маше в самом деле прекрасное, но бизнес превыше всего. Особенно политический.

— Сколько же собрался мне предложить тот товарищ нетрадиционной ориентации?

— Он пока ничего не предлагает, Вэнс обсуждал перспективу исключительно со мной. Если откажешься, чем он объяснит отказ вице-губернатору?

— Разумно. Так сколько имеется в виду?

— Да сколько угодно! Это же вопрос жизни и смерти. Хоть целый миллион!

Тут она напомнила мне Ольгу, которая, аж зажмурившись, выдала предполагаемую цену дома в Санта-Монике — полмиллиона. Обе мелко плавают.

— Дорогуша! Миллион я гарантированно заработаю на четырёх-пяти боях, считая нелегальные ставки на тотализаторе и эксклюзивные интервью НВО. Не вспотев особо. Лечение СПИДа — чистой воды афера. Никакой гарантии успеха, вдруг не только не вылечу, но и наврежу обоим.

— У тебя эксклюзивное предложение, Валери. Сколько скажешь, столько и дадут.

— А без этого…

— Без этого я всё равно готова пробить Оле место в университете. Но куда сложнее. Кстати… Вы выглядите так, будто между вами что-то произошло. Спите вместе? Прости, не спрашивала бы, но со стороны слишком бросается в глаза. Когда вас встретила в Нью-Йорке, ничего подобного не было.

— Произошло в Балтиморе. Когда её сестра, она же моя жена, в очередной раз отказалась лететь в США. Да, одним случаем не кончилось, продолжается.

— Не лезу в ваши отношения. Только предупреждаю: если твоя супруга приедет, она вас раскусит мигом. Да Маша скоро догадается. Она умна и развита не по годам. Рискуешь напороться на скандал.

— И меня не получится использовать в рекламе демократов на выборах. Облик аморалес.

— Именно. Если официально разведёшься, другое дело. Развод не поощряется, но у спортивных и поп-звёзд такое сплошь и рядом, потому не порицается. Роман с сестрой жены при живой жене — однозначно в минус. Не переживай! Главное, Ольга — хорошая девочка, не оттолкни её. А я помогу чем смогу, обещала же.

«Хорошая девочка» на следующий вечер дебютировала в роли клиента букмекеров. Маша осталась с Рут и Джей. Пока мне разминал плечи новый массажист, Пат больше не ездит на мои выступления, я провёл инструктаж.

— Идёте с Джимом на пару. Выясняешь текущее соотношение ставок. Пятьдесят тысяч на меня. Двадцать — что одержу победу нокаутом. И пятёрку на нокаут в шестом раунде.

— Почему именно в шестом?

— Первые три раунда уйдут на разведку. В четвёртом и пятом я его измотаю, в шестом уложу.

— Тогда почему всего пять? Ты — фаворит, Марв говорил, большинство поставит на твой нокаут. А угадать раунд сложно.

Я встал с массажного топчана, поправил свои традиционно белые трусы, накинул халат.

— Мастерс — очень необычный боксёр. Я такой стойки ни у кого не видел. Нет гарантии, что успею к шестому. Так что поднимем несколько тысяч на обычных ставках. И потом, я увлекаюсь. Когда противник открывается, рука сама летит ему в пятак, не спросив разрешения. Рефлекс.

Ольга приблизилась вплотную.

— Боюсь я твоего Джима. Приставать не начнёт?

— Запросто. Но не к тебе. Слышала такую песню — Blue Valentines?

— Тоже Нопфлер?

— Нет, Том Уэйтс, и он про моего громилу вполне бы мог написать песню «Блю Джимми».

— Серьёзно? Я представляла… этих… ну, в общем, такими аккуратными. Жеманными. Немного женственными.

— Джим — он мужик даже по сравнению с другими мужиками, поэтому пользует их как баб. Если будет советовать что-то насчёт осторожности и безопасности — не отметай с порога. Уж у него-то опыт в грязных делах поболее чем у нас с тобой. Туповат с виду, но считает в уме лучше вычислительной машины. Проси его проверить деньги, букмекеры — то ещё жульё. Сразу высчитайте доход, от него ему в руки — пять процентов. Столько же тебе.

— Беленький! Твой выход! — окликнул меня Марв, прервав любезности со свояченицей.

Я не соврал ей, соперник выдался в самом деле необычный. Из тридцати одного боя на профессиональном ринге он продул семь, не очень хорошая статистика, но порой побеждал, и совершенно неожиданно, весьма именитых парней в тяжёлом и супертяжёлом весе. Если кто и способен прервать мою беспроигрышную серию, то тип вроде этого — непредсказуемый.

Впервые передо мной прыгал субъект, державший оба предплечья горизонтально, левая выше, закрывая голову, правая на нижнем этаже — защищая живот. Я принял бы подобное за что-то целесообразное в восточных единоборствах без перчаток, руки как на шарнирах смещаются вверх-вниз, сбивая удары противника с уязвимых точек на фюзеляже и голове. Но тяжёлые перчатки мешают реагировать достаточно быстро.

Естественно, Мастерс работал от обороны. Столь странное положение конечностей мешает бить в классической технике бокса — с последовательным включением поворота корпуса и мускулов руки. Уверен, каратэшный рубящий удар по горлу, короткий, резкий, без замаха, из такой позы запросто пройдёт, вот только в боксе участники боя всегда держат голову наклонённой вперёд, да и толстая перчатка не способствует. По записям предыдущих матчей он, улучив момент, взрывался сериями ударов, атаковал, бросив свою экзотическую защиту, потом резко отскакивал и вновь прыгал с горизонтальными руками. Его танец ничуть не напоминал скачки вверх-вниз или вперёд назад, как учат легковесов, да и практически всех новичков. Это было какое-то сумбурное коловращение, думаю, сам Мастерс не всегда знал, куда сиганёт в следующий миг.

Во втором раунде я уже примерно понял, что его одиночные суррогаты джебов никакой опасности не несут, без включения ног и корпуса они слабы. Гораздо опаснее его тройки, четвёрки и пятёрки, их проще было принимать, наглухо укрывшись, главное — выбросить руку вдогонку, когда тот закончит молотить и отшагнёт назад. Шестой раунд начал вырисовываться в деталях: делаю вид, что раскрываюсь в свинге, вытаскиваю его на атаку и без долгих предисловий валю встречным.

А он повалился от самого безобидного шлепка в четвёртом. Голова дёрнулась, словно в неё попал заряд картечи из двенадцатого калибра, завалился на канаты, при счёте «семь» трепыхнулся подняться и скис окончательно. Что забавно, к поднятию моей руки уже был свеж как огурец, прыгал, лез обниматься.

В раздевалке бурно обсуждали симулянта. Кто-то из боксёров вспомнил манеру защитников в соккере, то есть европейском футболе, когда получивший самое нежное касание игрок вдруг валится на траву и изображает адские муки от грубости соперника, тем самым клянчит у судьи штрафной удар.

— Ясен пень, заказуха! — вынес свой приговор Дон. — Пацан не менее поллимона баксов получил за цирк в четвертом. — Вал! Я готов дать миллион, если ляжешь под Спинкса.

— Со Спинксом я не буду однозначным фаворитом. Лучше уж под задохлика. Больше заработаем.

— Снова врёшь, — догадался промоутер. — Ни под кого не хочешь… Ладно.

Ольга, завершившая расчёты с букмекерами и Джонни, мы вышли в плюс больше чем на пятнадцать тысяч, расстроилась дико из-за пропавшей пятёрки на нокаут в шестом. Ныла по этому поводу, пока поднимались на лифте в номер за Мэри.

— Заканчивай причитать. Да, деньги. Продать их по шесть рублей, выйдет тридцать тысяч. Знаешь, сколько получает доярка в колхозе «Путь Ильича»? Меньше сотки на руки. Это её заработок за тридцать лет. Считай, за всю трудовую жизнь. А мы с тобой самую чуточку ошиблись, и фьють — улетели доллары к дружкам этого криворукого обманщика.

— А Пат тебя ещё круче обокрал…

— Отдал двадцать штук, просил снова пустить в долю на тотализатор, обещал отбить остальные. Но ведь место занято, ОК? Ты в бизнесе и дальше?

— Конечно… Если не сердишься за прохлопанные пять тысяч.

— Ты исполнила прямой приказ, — мы продолжали, уже топая по коридору. — Дальше сама будешь просчитывать, ставим ли на раунд или нет. Те же братья Спинксы ни за что не пойдут на договорняк. Но и рассчитать момент нокаута сложнее. Подумаем вместе. Как тебе Джонник?

— Я его боялась больше, чем букмекеров. Почти всё время молчал. Деньги пересчитал с умопомрачительной быстротой.

— И гонораром доволен. Первый раз назвал меня «сэр». Уважает. Представь, на второй с ним тренировке я одел лапы, хотел поставить ему двойки. Долботрах кинулся в атаку, целил не в лапы, а сразу в голову.

— А ты…

— Остановил ударом в живот. Коленом. Он повалялся на ринге с минуту, поднимается, едва дышит — со свистом. Я ему: «Ты — ОК? Продолжаем?» Он: «Конечно, мать твою». Негодяй, но с крепким стержнем.

В номере урчал телевизор, повторяли моменты нашего с Мастерсом боя. Машка скакала перед экраном, размахивая в воздухе крохотными кулачками и пародируя бокс. При нашем появлении заверещала:

— Папочка победил! Ура! Возьмёшь меня с собой в следующий раз?

Джей просто пожала плечами — ну что с ней сделаешь.

Я присел на диван рядом с тёмненькой.

— Получил по голове и принял решение. Поговорю с твоим страждущим. Только не обнадёживай его заранее. Он тоже в Калифорнии?

— В Кентукки. Прилетит как миленький. Но меня как бы нет, и я об этом ничего не знаю. Говорить будет босс. Хорошо, я передам: ничего определённого.

— Естественно — не сюда. Дай ему мой телефон в Санта-Монике.

Она чуть скривилась. Нет, чтобы радоваться моему принципиальному согласию. Если надеялась отчитаться перед Вэнсом о полном решении проблемы, что называется, с колёс, ровно тем же экспромтом, как в Балтиморе, то я никуда не спешил, прикидывая, на какую сумму раскатать губу. Только наличными, никаких счетов, иначе деньги уйдут проклятому «Вышнему».

Между нами пробежала тень. Когда речь идёт о деньгах и о бизнесе, а политика — это, в первую очередь, большой бизнес, такое практически неизбежно. Даже факт, что спас её от неминуемой смерти с долгим и мучительным угасанием, ушло на второй план. Калифорния — колеблющийся штат, отдающий на президентских выборах и в Конгресс голоса то одной, то другой партии, поэтому поддержка демократов весьма важна там, особенно в предвидении праймериз восемьдесят восьмого, где Вэнс намерен заработать очки.

Под деньгами на кону — жизнь моя, и не смекну, для чего играю. Как-то так пел Володя Высоцкий.

Пока я размышлял о великом, общем и вечном, Джей согнала тучку с лица. Впятером отправились в ресторан отметить победу, заказав отдельный кабинет, администратору, расшаркивающемуся перед героем вечера, я наказал отстреливать на взлёте журналистов, пытающихся вонзиться в наш семейный мирок, всё нужное их братия услышала на послематчевой пресс-конференции, сверх того — только через НВО. Я благодарил себя и Дона за контракт с телевизионщиками, давший возможность отшивать назойливых провинциальных репортёров, не пытаясь искать какую-либо иную причину. Потом вышли в общий зал, там началась концертная программа, пела местная звезда блюза, затем парень на электрооргане заиграл что-то релаксово-медленное под аккомпанемент бас-гитары и ударника. Пары танцевали. Убедившись, что мы далеко не одни с мелкими детьми, тоже отправились на тацпол, Машка кружилась с Рут, я поочерёдно с Джей и Ольгой.

В зале присутствовали мужики без дам, но никто не сделал даже поползновения пригласить кого-то из моего эскорта, хоть девочки на любой вкус — высокая белая молодая и мелкая тёмная чуть старше, обе вполне-вполне. Наверно, узнав чемпиона мира по боксу, боялись схлопотать. Зря, я прекрасно понимаю, чем мне грозит, если просто оттолкну пристающего тычком в грудь, тот немедленно грохнется на задницу, завопит «полиция, русский меня изувечил», назавтра готов иск на миллион долларов. В случае конфликта просто кликну секьюрити отеля — пусть разруливают, для энтузиазма суну по двадцать баксов в каждую пятерню охранников.

Наверх, в номер Джей, мы поднялись во втором часу ночи, я нес обеих малышек. Маша доверчиво обвила мне шею, Рут просто сопела на плече. Там они забрались на кровать и моментально уснули на пару — в одежде и сандаликах.

— А раздеться? Умыться? Пописать, наконец, на сон грядущий? — возмутилась Ольга.

— Не будь занудой! — усмехнулась Джей. — Дети хотят отдохнуть, и пускай. Это мы — плохие родители, не отправили их по кроваткам в десять. Приспичит — туалет рядом.

Мне подмигнула: дочки под контролем, можешь развлекаться.

Ну а что… Оля в коротком и сильно обтягивающем чёрном платье, прикрывавшем лишь до половины стройные бёдра в чёрных тонких колготах, была вызывающе сексуальна. К тому же хорошо выпила. Уцепив её за талию, повёл к себе в номер. Там обошлось без прелюдий. В соблазнении с её стороны, как это случилось в Балтиморе, больше не нуждался.

Всегда стараюсь быть с женщинами нежен, готовлю, ласкаю, работаю пальцами, чтоб к самому главному она зажглась до состояния «начинай, не то взорвусь!», но тут был не тот случай.

— Я хочу тебя с самых танцев! — Ольга буквально рычала, платье не дала снять плавно и эротически, сама сорвала через голову одним движением и буквально впилась в меня, перегружено адреналином и выбросами Ци ещё с боксёрского боя, адский коктейль булькал всё это время в крови, не находя выхода.

Это было что-то… Я не просто ворвался в женщину, которую желал. Как у вулкана срывает лавовую пробку и начинается извержение, так и меня понесло, второй раз последовал за первым без паузы.

Потом лежали, обнявшись.

Тут надо пояснить. Мы занимались этим самым с Олей после Балтимора довольно часто, не каждую ночь, но больше пары суток перерыва не случалось. Без особых нежностей, мои поцелуи и прочие эротические поползновения носили исключительно подготовительный характер, для мужчины куда больше удовольствия, если подруга охает, стонет, по нижней части животика у неё пробегают судороги. Ольга, похоже, не симулировала оргазм, наслаждалась искренне.

Но это был просто секс. Если с Викой перед Ленинградом, в Ленинграде и в Грузии тоже был просто секс, без всяких чувств, обычная разрядка полового влечения, то он был подгажен мыслями о её паскудных поступках, разрушении семьи, я спал не с женой, а с женским телом. С Олей же не было никаких отрицательных эмоций. Чувства вины, что «изменяю» супруге –нисколько. Девушка дарила мне плотскую радость, я её с удовольствием принимал и старался делать ей приятное, что тут такого?

В Шоубот-отеле я впервые не отпустил её, когда отдышался, и не перевернулся на спину, сохранив контакт нога к ноге, не более того, а продолжал обнимать. Поцеловал в густо накрашенные глаза. Свободной рукой заботливо накинул простыню на разгорячённое тело, чтоб не простыла под кондишном.

Что это со мной?

Ольга моментально засекла перемену.

— Я тебе нравлюсь?

— А как ты заметила?

— Ну-у-у… Сегодня ты более ярок и нежен чем обычно. Танцы с Джей тебя возбудили?

— Гораздо больше — под Eagles, Hotel «California», с тобой. Парень очень неплохо, кстати, сыграл гитарную партию, ты отлично двигалась. И на меня накатило.

— Я почувствовала. Бедром.

Она смеялась — тем самым хорошо узнаваемым смехом женщины, его ни с чем не спутаешь, уверенной в своей способности распалять мужчину и тем самым влиять на его поступки. Смехом превосходства.

— Дело, похоже, не только в сексе. Ты же знаешь, у меня абсолютная память. Однажды ты сказала в самолёте: «Иногда мне кажется, что я тебя люблю. Но в данную секунду выбросила бы тебя из самолёта без парашюта». Ты серьёзно?

— Да! Точно. Действительно, рассердилась, что ты темнишь, дразнишь, напускаешь туману. Выбросить — чересчур, но укусить за ухо — вполне.

— Прекрасно врубаешься, о чём я. О первой фразе.

— Ну наконец-то… — она привстала на локте, подперев им голову, очень выгодно оттенённая полумраком, такая вся загадочная, простыня чуть сползла, приоткрыв небольшую и очень приятную грудку. — Катнула между делом пробный шар и всё ждала, обратишь ли внимание. Сколько недель прошло! Практически месяц, завтра, нет, уже сегодня — первое июля.

Господа гусары, молчать… Я мелко мстил за самонадеянность, мелькнувшую у неё пару минут назад. Теперь сама выплывай.

— Я влюбилась в тебя в самую первую встречу, когда приволок нам с Викой тёплые куртки, маме — шубу. Можешь считать меня насквозь меркантильной, но это же так классно, когда мужчина не ограничивается «я подарю тебе луну и звёзды», в реальности преподносит лишь три чахлых красных гвоздички, такие, словно украденные от памятника Ленину. Настоящая забота… Просто за деньги я бы не продалась. А тут — внимание к совсем незнакомой девушке, угадал и с размером, и с фасоном, и с цветом.

— Так знал же размер Вики, тебе такая же на один рост больше! — да, не удержался, не гусар же.

— Какая разница… Всё равно — попал в точку. И каждый раз не забывал, что-то привозил, говорил комплименты. Как я сестре завидовала и ревновала — не передать. Стасу отдалась, потому что — он твой друг. Да, к нему тоже была неравнодушна, классный парень, высокий, мускулистый, остроумный. Но с тобой не сравнить.

Подобрала его как объедки со стола? Обидно за товарища.

— Я первая поняла, что Вика тебя не ценит. Не понимает своего счастья. Моментально пожертвовала им, когда ей стало с тобой неудобно. Всего лишь — неудобно! Не за декабристом же ехать в Сибирь, а за чемпионом в США!

— Она знала, что ты — тайная соперница?

— Знала, что завидую её успеху. Я не скрывала.

— И согласилась на нашу поездку в США без неё⁈ Тут у меня что-то в голове не укладывается.

— Наверно, в Минске произошло что-то, о чём мы не знаем, но на неё повлияло сильно. Она же не вполне адекватная. Ты знаешь, что лет в шестнадцать её водили к психиатру?

— Удивляй дальше.

— Это было ещё там, в Сибири. Я подслушала… Знаешь, дети любопытные. Да и сейчас такая. А как взрослая стала, не поленилась посмотреть медицинский справочник в библиотеке. В общем, ей поставили невротическое расстройство. Конкретно оно называется… язык не сломать…

— Давай по-русски.

— По-русски: обсессивно-компульсивное расстройство. В лёгкой форме, конечно. У больных навязчивая обеспокоенность, перфекционизм, желание контроля за всем и вся, ослиное упрямство с полным отсутствием гибкости. Соответственно — гиперконсерватизм и жуткое нежелание непрогнозируемых перемен. Конечно, у неё все эти синдромы заглушили, больше года глотала пачками всякие пилюльки. После замужества — изредка, втайне от тебя. Ты, занятый боксом и заработком денег, не замечал элементарного — она постоянно находилась в состоянии на разрыв. Хотела контролировать свою жизнь, но тут попробуй проконтролируй, когда дома папа — генерал и тиран. Решилась порвать, наступив на горло консерватизму, чтоб вырваться из-под его ига, но угодила под твой контроль, тобой не больно-то поуправляешь. Тип вроде Гоши — идеальный для неё вариант, ходит строем по команде. Приказала — кинется за неё в огонь и в воду, не спрашивая зачем. На редкость бесхребетный. Зачем ей лететь через океан? В США она вообще в безраздельной твоей власти.

— Да… Ты могла бы намекнуть.

— Какое намекнуть! Прямым текстом тебе говорила — она не приедет. Или ты хотел, чтоб мужу сестры рассказала об её психиатрическом диагнозе?

— Так рассказала же.

— Что не делает мне чести.

Я не удержался и врезал по больному, хоть, наверно, не стоило. Не надо было окончательно добивать приятное послевкусие, последовавшее за сногсшибательным сексом. Но брякнул:

— Многие психические недуги — наследственные. Генерал Щеглов с его «вспышка справа» — форменный психопат. А ты сама? Как себя чувствуешь?

Ольга села на кровати, поджала ноги, подтянула простыню к подбородку.

— Такая же шизофреничка, — сказала с обезоруживающей откровенностью. — В Америку и в полную от тебя зависимость боялась лететь до усрачки. Едва не сбежала прямо из терминала в Шереметьево. Но я очень люблю и тебя, и Машку. Тем более, со своим боксом ты не сможешь заменить ей одновременно отца и мать.

Я — дебил. Только сейчас осенило. В личном деле генерала Щеглова не могло не быть отражено, что его старшая дочь обращалась за психиатрической помощью. Странно, опекавшие меня парни из КГБ не предупредили о тревожном факте, когда писал рапорт о женитьбе на Виктории Щегловой. Наверно, кадровик глянул: потенциальный тесть — генерал-майор, начальник ВИЗРУ, стопроцентно благонадёжный, не подходит под стишок Высоцкого — жил в гостинице «Советской» несоветский человек, и достаточно. А вот при детальной проверке перед отправкой в США всё перелопатили до донышка, и Соколов дал задание не пускать Вику в Штаты, не нужна ценному агенту ходячая бомба под боком. Значит, шансы на её появление здесь раньше девяносто первого года — нулевые.

— Оль! Вернёмся в Калифорнию, ходишь к психологу, я сам найду компетентного и оплачу. Если назначит, пей колёса. Контролируй душевное равновесие. ОК?

— Ты меня не оттолкнёшь?

А вот это — Рубикон. Решение или-или. Как в тот день, когда стоял на заснеженном крыльце института иностранных языков, протягивая Вике кольцо… Кстати, надо ей набрать.

— Не оттолкну. А сейчас давай проверим некоторые твои наблюдения.

Что любопытно, разговоры с минского номера при звонке в Минский район — как с эхом от железного таза, слышимость так себе. Из Штатов, через немереное количество электрических цепей и контактов — лучше на порядок. Техника на грани фантастики.

Ответила ма, радостно доложила, что играется с Ваней, всё у них прекрасно, позвала Вику. Я очень мило поздоровался и перешёл к делу:

— Через две недели суд по твоему иску о разводе. Наверно, последнее слушание.

— Я отзову иск, раз всё нормально.

— Ничего не нормально. С моей стороны условия выполнены. Даже с Ольгой — содержу её, устраиваю с осени в университет, она помогает с Машей. А ты не приехала. Мне сказать своему адвокату в Москве — купить тебе билет в Нью-Йорк на ближайшие дни?

— Постой… Не сейчас, тут есть обстоятельства…

— Значит, я даю согласие на развод. Вызов в США аннулирован. Не желаю быть мужем с другого континента.

— Валера… — всхлипывания, переходящие в рыдания. — Как ты можешь?

— Терпел почти два года. Приехал — дал тебе шанс.

— Ва-ле-ра! Я не могу лететь в США, как ты не хочешь понять⁈ Никогда не смогу! Возвращайся, буду тебе лучшей в мире женой!

— Лучшие в мире так не поступают. Ждановичи не продаю, раз там моя мама. В остальном будем учиться жить как разведённые супруги, у которых есть общие дети, и нельзя окончательно ссориться, соблюдая их интересы. Формальные детали развода обсудишь с моим минским адвокатом.

— Валера! Дай Машу! Или Ольгу!

— Маша спит давно. Ольга в своём номере. Завтра передам, что ты хотела с ней говорить. Пока.

Стоя в одних плавках у телефона, слегка замёрз. Выключил кондиционер, ночью и на улице не особо жарко. А потом нырнул под простыню к Оле.

— Тебя знобит? Как же тяжело ты переносишь разрыв с ней…

Обняла меня. Не эротически — согревающе.

— Не самый тяжёлый разрыв. Бывало и хуже. Одна моя возлюбленная без затей перерезала мне горло во сне. Пока я хрюкал и катался по ковру, сбивая светильники и теряя кровь, ворвались стражники…

— Ты выжил с перерезанным горлом⁈

— Да ты что! Нет, конечно. Последнее, что увидел в своей первой оборвавшейся жизни, был мой легионер, заколовший гладиусом любимую женщину. Немолодой вроде мужик, а я влюбился без памяти как пацан в юную еврейскую наложницу.

— Стража… Наложница… Гладиус?

— Да, короткий римский меч. Семидесятый год, если не ошибаюсь. Без всяких «тысяча девятьсот».

— За что она тебя?

— Мы сожгли Иерусалим. Часть жителей перебили, остальные разбежались. Я как командир легиона забрал себе самую красивую пленницу. Кто знал, что они такие мстительные?

Ольга откинулась на спину.

— А ещё меня упрекаешь в сумасшествии. Наверно, я и в самом деле — псих, потому что хочу тебе поверить. Произнеси что-нибудь на древней латыни. Или древнееврейском.

— На арамейском, — я с напряжением выдал короткий спич, намертво врезавшийся в память, даже если бы она не была столь совершенной. — Означает: ты не ведаешь, что творишь. Эти слова мне сказал измождённый бородатый еврей с колючей веткой на лбу, висящий на распятии, когда я ему проткнул живот копьём. Сказал и умер.

Она аж икнула.

— Это был тот самый…

— Да, тот самый. За него я получил тысячи лет мучений в загробной тюрьме для грешников и вечное проклятие. Не повезло, правда?

— Всё!!! Больше ничего не говори. Не хочу ни правды, ни фантазий, ни Библии. Молчи. Просто обними меня. Пожалуйста!

Мы так и уснули в обнимку. Сказав Вике, что Оля находится в соседнем номере, я в последний раз скрывал нашу связь. Больше никакого притворства, мы — вместе. Даже если обоих сочтут чокнутыми.

Глава 12

Беззубый

Как верный ученик папы Кима, я постоянно таскал в чемодане видеомагнитофон. Теперь, конечно, кассетный VHS, а не бобинник.

Пока Ольга нежилась в кровати, успел на утреннюю пробежку, осуществимую, только пока на Лас-Вегас не обрушилось во всю мощь июльское солнце, затем заказал кофе в номер и принялся смотреть бои Леона Спинкса, моего ближайшего соперника, претендующего на пояс WBC. Сжалился, без звука.

Моя подруга проснулась на легендарном поединке Спинкса с Мохаммедом Али. Он проходил восемь лет назад, здесь же, в Лас-Вегасе. Претендент победил по очкам, легендарный Мухаммед Али продержался все пятнадцать раундов и ушёл с ринга покачиваясь, с лицом, заплывшим от кровоподтёков. Уступил тогда Спинксу чемпионский пояс WBC, ныне принадлежащий мне.

Интересный парень. Олимпийский чемпион, стал им на четыре года раньше меня. Бывший морпех, жестокий как кайман. В одном из боёв судья не остановил боксёров, когда соперник Спинкса повалился практически под ноги ему, но только оторвал колено от канваса, как Спинкс добавил ему в дыню, бедолагу унесли.

Счёт поражений и побед впечатляющий в любительском боксе и не ахти в профи. Зато несколько побед над суперименитыми противниками. Типичная тёмная лошадка, готовая уронить непобедимого и потом слить середнячку. Наверняка готовый на договорные проигрыши.

— Ой! Уже десять!

Ольга буквально подскочила на кровати, не обращая внимания на избиение Мухаммеда Али, натянула платье на голое тело и сунула ноги в туфли. Бельё запихала в крохотную сумочку.

— Куда торопишься? Кофе выпей, хоть остыл уже.

— Так у меня ключи от номера! Надо переодеться в халат и идти забирать Машку, кормить завтраком! А я бесстыдно валяюсь…

— Про халат. Хочешь скрыть, что ночевала у меня? Завязываем с конспирацией. Коль я заявил Вике, что разводимся, прекращаю игры в Штирлица и радистку Кэт. Корми Машку завтраком, если Джей ещё не постаралась, и двигай ко мне. Выработаем стратегию со ставками на следующий бой.

Она мазнула меня губами по щеке и убежала.

Я подавил желание повторить ночные утехи. Оля права — о ребёнке надо подумать в первую очередь, я слишком надеюсь на других — на неё или на Джей, всё же мужчина никак не может заменить мать, особенно если дочке не исполнилось и пяти. Вернулся к записям.

Бой за право начистить мне фейс Леон выиграл довольно легко и досрочно, камера запечатлела его довольную морду с уже вынутой капой и радостно раскрытой пастью без четырёх верхних передних зубов, отчего клыки казались непропорционально длинными для человека, оскал — тигриный, устрашающий. Затем продул по очкам рейтинговый. В общем, странный парень. После одной-двух побед непременно следует одно поражение, но не более одного проигрыша подряд. Возможно, этот тип слишком долго восстанавливается, всё же много старше меня, дерётся излишне часто для него. Теперь перерыв составил около трёх месяцев, вполне мог набрать неплохую форму.

Я сложил кассеты и газетные вырезки, заботливо предоставленные Доном, тут он был щепетилен как ни в чём другом. Это в двадцать первом веке я бы просто вбил «Леон Спинкс» в поисковую строку браузера, получил бы и видео боёв, и бесчисленные заметки о нём. Промоутер отрабатывает свои проценты, сэкономив мне время.

Две мои девочки появились через полчаса, Маша — вполне уже сытая, и мы потратили какое-то время, чтоб обсудить планы до похода в Сизар Пэлас, где ожидался концерт Dire Straits. Потом дочь останется на попечении Рут, а мы втроём пойдём глохнуть от британского рока. Я же снова включил видео с боем Спинкса. Пожалуй, младшая смотрела с большим интересом.

— Ольга, тебе рано принимать самостоятельные решения и делать собственные выводы. Но ты должна участвовать в процессе с самого начала. Почитай статьи о Спинксе. Я хочу услышать твоё мнение: на что ставим. Имеет ли смысл делать ставку на нокаут в определённом раунде, или пролетим как с Мастерсом.

— Хорошо… Валера, а у тебя случалось, что делал ставку на раунд и не смог закончить бой когда надо?

— Нет. Правда, были случаи, что не решался на такую ставку, и бой продолжался гораздо дольше, чем предполагал. Я могуч, но не всемогущ.

Газетные материалы, а там был и откровенный журналистский бред, она проглядела буквально за четверть часа. Говорила ещё с некоторыми ошибками, но читала вполне бегло.

— Пока могу сказать одно. Многие подозревают, что Леон ложится, когда мог продолжать сопротивление. Так что на шестой раунд или позже ставить рискованно.

— Не рискованно только на первый. Или я его уроню, или сам сдастся — нам на руку. Но в первом раунде не всегда просто нокаутировать.

— Пока что напрашивается второй или третий. Думаю, пояс WBC для него достаточно важен, чтоб пытаться выиграть и не соглашаться на договорняк. Он сам может поставить на любой после второго, чтоб определиться для себя, сумеет ли победить, оценить соперника в деле. Какой там призовой фонд?

— Мне полагается четыре сотни за участие и сотню за победу. Ему — не в курсе. Наверно, тоже сотка за победу.

— Тогда — простая арифметика. За пару раундов он должен смекнуть, что ему выгоднее — биться за эти сто тысяч, гонорары и за следующие бои будут выше, или синица в руках.

— Ты забываешь, он может заключить такое соглашение, что не оставит ему выбора — ложись в пятом раунде, или тебе переломают ноги.

— Зачем ноги? — удивилась Маша, и мы с Ольгой переглянулось, понимая, что производственные совещания проводить при ней неуместно.

— Хулиганы всякие, — объяснила моя помощница, на какое-то время утолив детское любопытство.

— На чём остановимся?

— Мне кажется, эти договорные не случаются раньше третьего-четвёртого раунда. Боксёры порой так осторожничают вначале, что у симулянта просто не будет повода упасть.

— Согласен. Значит — третий. Машуня, не проболтайся! На кону — большие деньги.

— Могила!

— Маленькая, не говори так… — охнула Ольга.

— Всё будет в порядке, мама.

— Я тебе — тётя, дорогая, — она присела перед ребёнком на корточки. — Мама тебя родила. Она тебя любит.

— Мама Вика — в Минске. Здесь у меня мама Оля, — упрямо отрезала Машка. — Мама Оля со мной, мама Вика не хочет ко мне. Кого я должна любить больше?

Мы это проглотили. Я лишь сказал новоявленной маме:

— До слушания дела в суде не давай Маше трубку. Сама Вика никогда не звонит, ей жаль денег. Хочешь услышать её или Алевтину Павловну, набирай ночью, когда Маша спит. А пока — идём в аквапарк!

Перед выходом я снял обручальное кольцо. На безымянном пальце остался след, со временем пройдёт.

Женюсь ли когда-нибудь ещё раз, на Ольге, к ней и правда неравнодушен, или на ком-нибудь другом, время покажет. Точно — не сейчас и сто процентов, что не в Штатах. Почти все рассказы о Тайсоне и других великих боксёрах континента пестрят историями о бракоразводных процессах, унёсших деньги, здоровье и нервы. Женишься — будь готов к разводу, и даже брачный контракт уберегает далеко не от всех грядущих проблем. Совокупный капитал Тайсона в лучшие его годы, если верить прессе (ну да, такой себе по надёжности источник), превышал триста миллионов долларов, при разводе отдал экс-супруге недвижимость, кучу бабла, из богатого человека превратился в умеренно обеспеченного. Вроде даже заявлял о банкротстве. Не хочу. Обязательства перед «Вышним» не оставляют свободы выбора. Зато идти или не идти в аквапарк или на концерт — это вполне в пределах моих возможностей.

— Рут возьмём? — немедленно спросила Машка.

Мама охотно отпустила её с нами, и мы проболтались там до обеда, потом ходили с детьми на аттракционы. Словом, к возвращению в отель обе девицы шатались от усталости. Ольга и Джей могли чистить пёрышки перед Сизар Пэлас в спокойствии, что юную парочку потянет на какие-то приключения. Тем более у тёмненькой части нашей компании взяты билеты на ночной рейс. А до этого предстояло шоу, и признаюсь, что ни в одной из командировок под солнце мне не довелось побывать на рок-концерте, ощутить всем организмом мощь музыки, которая лилась из колонок во много-много киловатт, под искры пиротехники и струи дыма, а также под вопли восторженных поклонников Dire Straits, которые орали во всю глотку, подпевая музыкантам, и порой заглушали их киловатты. Даже если не фанатеешь по Нопфлеру, такое действо захватывает и подхватывает, унося куда-то далеко и очень мощно. Домашнее прослушивание студийной записи не даёт и одного процента тех ощущений. Клянусь, лучше платил бы за билеты на рок-концерты, а не на боксёрский матч.

Ах, да, на Нопфлера на концерте не принимают ставок, вот досада…

Отзвучали главные хиты из нового альбома — Money For Nothing и Brothers in Arms, а больше всего мне полюбилась зажигательная композиция Walk of Life. Особенно её концовка: «После всей этой жестокости и пустых разговоров только песня и остается во всем этом раздоре». Ну, словно про нас, про боксёрский бой, где трёпа больше, чем реального дела, и оба участника получили по морде, пусть не до сломанной челюсти или трещины в скуле, но всё равно ощутимо, а теперь звучит музыка, она словно цунами смыла из сознания события предыдущих дней — хорошие и плохие. Если бы не оглушающие и вредные детям децибелы, взял бы Машку, посадил на плечи, та наверняка бы моментом заразилась атмосферой общего экстаза. Ничего, всё будет, только чуть подрастёт.

На выходе нашу троицу подрезали двое парней, не уступавших мне в росте и комплекции.

— Вы — Вал Мат’юшевич, русский чемпион по боксу?

— Громче! Плохо слышу!

— Мистер Нопфлер — ваш большой поклонник. Приглашает посетить его после концерта.

— Со мной две дамы.

— Тем лучше!

Обе согласно кивнули. Ещё бы! Половина зрительного зала, экзальтированная после Brothers in Arms, почку отдала бы за такое приглашение.

Подробно рассказывать про общение с музыкантами в люксе Сизар Пэлас не буду, там не было разгуляева с толпой проституток и килограммом кокаина, как обычно описывают тусовки рок-звёзд, возможно, что-то произошло после нашего ухода. Я получил в подарок их альбом с автографами всей четвёрки и клятвенно обещал прислать перчатки со своим автографом — прямо из Шоубота, как только туда вернусь.

В паузе между тостами и поднятыми бокалами Джей уцепила меня за локоть.

— Валери… Клянусь здоровьем своей дочери, не я это подстроила. И совпадением быть не может. Высокий седой мужик, болтающий с бас-гитаристом, это Бенджамин Коллинз, вице-губернатор Калифорнии, демократ и отец больного СПИДом пацана, за которого просил мой босс.

Даже без её подсказки заметил, что упомянутый тип кидал на меня взгляды, будто что-то хотел.

— Да, не совпадение. Твой мог набрать ему, услышав рапорт, что я согласен на предварительный разговор?

— Запросто! Но я просила — не тревожить тебя до возвращения в Санта-Монику.

Почему-то верил ей. Зачем врать? Немного узнав меня, Джей прекрасно понимает — давить методологически вредно. Узнаю буйволиный напор Вэнса. Ладно…

Я избавился от её хватки и шагнул к политику.

— Бен! Вы здесь ради меня или приехали слушать музыку?

— На прямой вопрос — прямой ответ, мистер Вал. Сочетаю приятное с необходимым.

— Пошли.

Он был худощав, благороден. Чем-то напоминал Эндрю Джексона с купюры в двадцать баксов.

Мы миновали двух секьюрити, охранявших вход в номер от слишком ретивых поклонников рок-музыки. В конце коридора нашёлся небольшой бар. Я взял колу со льдом, вице-губернатор — ничего.

— Итак, что вы можете нам предложить, мистер Вал?

Мы сидели на барных стульях. Темнокожий бармен уплыл на противоположный конец стойки, погрузивших в протирание бокалов, профессиональный спорт всех барменов в любой стране, кроме СССР — там слегка сполоснули и достаточно.

— Для начала — услышать, что же именно наплёл сенатор. Скажу, что не желал ничего обсуждать до возвращения в Эл Эй. У меня релаксационная пауза после боя.

— Но раз уж я здесь…

— То невежливо посылать вас на фак. Поэтому слушаю дальше.

Сквозь показную невозмутимость пробилось раздражение. Разговор начался абсолютно иначе, чем он представлял. Грузить должен был я, предлагать услугу, выдвигать условия, он торговался бы… А так, получается, нужно оправдываться.

— Вэнс сказал, что вы предлагаете уникальную услугу по излечению от СПИД. Я, признаться, не особо доверяю. Учёные в один голос говорят — такого лекарства не существует. Пока возможно лишь затормозить развитие, купировать сопутствующие заболевания.

— Абсолютно верно. В плане того, что лекарства не существует. По поводу моего предложения — полная фигня. Я действительно сумел избавиться от СПИДа, но не уверен, что мой метод сработает с другим. Естественно, никому ничего не предлагал. Вэнсу я обязан помощью при легализации меня и членов моей семьи в США, поэтому согласился принять вас в Санта-Монике. Без всякой гарантии, что возьмусь.

— Старый шут…

— Не будьте столь строги. Он наверняка хотел как лучше.

Я неторопливо отхлебнул колу, оттолкнув языком льдинку.

— Вы заразились СПИДом в США?

— Нет, раньше, в восемьдесят третьем. Тогда не подозревали об опасности этой болезни для боксёров. Мы разбиваем друг другу лица в кровь, брызги летят, непременно попадают в глаза сопернику. Вероятность инфицирования неизмеримо больше, чем при половом контакте. Не исключено, подцепил во время заграничного турне, точнее не скажу.

— И как справились?

— Рассказывать долго, поэтому упрощу. Видели татуировку дракона у меня на затылке? — я повернулся к нему на секунду задним фасадом. — Мне помогли восточные духовные практики, особенно занятия по цигун. Во время медитации внушаю себе, что энергия Ци накапливается в этом драконе, хоть он — всего лишь чернила под кожей. Собственно, подпитка тела во время боя и стала моим ключом к завоеванию олимпийского золота, а потом пояса чемпиона мира среди профессионалов. Секрета не делаю, много раз рассказывал в интервью.

— То есть эта… как вы её называете… энергия Ци — излечила?

— Нет, конечно. Помогли концентрация, самовнушение, мобилизация внутренних сил организма. Что-то менялось в крови. Мне так врачи говорили. Но эти изменения активны только несколько минут после медитации. Потом — самая обычная кровь, четвёрка, резус отрицательный. Иначе продавал бы свою кровь по миллиону баксов за кубический дюйм. Наверно, вообще бы не выпустили из СССР, вдруг Горби (с супругой) подхватит СПИД. Бен, я буду предельно откровенен: на то, чтобы освоить цигун до нужного уровня, нужны долгие годы, я начинал тинэйджером. Боюсь, у вашего сына столько времени нет. Примите мои соболезнования.

Он уже не скрывал злости.

— Вэнс заверил, что вы излечили одного из его приближённых. Так?

— Трепло… Я ставил условие: никому ни слова. Как теперь могу доверять члену Демократической партии?

— Да мне насрать на Демократическую партию! — Коллинз кинул взгляд в сторону бармена и продолжил тише. — Сейчас я, в первую очередь, не политик, а отец, теряющий единственного сына. Остались месяцы, максимум — год.

— Ещё раз — соболезную. Тот случай, о котором проболтался сенатор, произошёл спонтанно. Мой, так сказать, пациент, был лично мне симпатичен. Я рискнул, абсолютно безвозмездно. Едва не сдох сам, дня три едва ползал. Пациент был в куда лучшем состоянии, внешне вообще не заметно, что болел. Повторять на заказ не возьмусь, простите. Виски будете?

Вице-губернатор отрицательно крутнул рукой и призадумался на минуту, я как раз допил колу.

— Мистер Мат’юшевич, вы смотрели «Крёстного отца»?

— И даже женился на девушке, с которой смотрел этот фильм, сейчас разводимся. Неудачный пример.

— Значит, вам знакомо выражение: «Я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться».

— Сколько?

— Миллион долларов. Мало? А сколько вы зарабатываете за бой?

Как это по-американски — считать деньги в чужом кармане… Свой проверь, счетовод. Я намерен запустить туда пятерню ой как глубоко.

— Вчерашний рейтинговый — слёзы. Сумма контракта — полтораста. Пятьдесят за победу. Ещё за рекламу и кое-какие… Детали не важны. После отчислений промоутеру и налогов сотка тысяч останется чистыми. Официальная, не требующая отмыва.

— Всего сто тысяч? Так почему миллион…

— Следующий бой на защиту титула оценен в четыреста тысяч. В любом случае, я без особых проблем откладываю на будущее минимум миллион по итогам восемьдесят шестого года. Там уже пойдут контракты выше миллиона каждый, хоть бои будут несколько реже — раз в полтора-два месяца. А вы предлагаете рискнуть всем и заняться опасным для меня шаманством за жалкий миллион? Поверьте, боксом я заработаю надёжнее, легче и больше. Мы закончили?

Он отрицательно качнул головой.

— Как бы то ни было, вы — мой единственный шанс спасти сына. Пусть призрачно-ненадёжный.

— И к тому же чрезвычайно дорогостоящий, без гарантии успеха.

— Ну, нет успеха — нет денег.

— Рад был знакомству, мистер Коллинз. Всего наилучшего.

— Два миллиона!

Я снова опустил зад на барный стул.

— Скажите, Беня, вы — еврей?

Он вздрогнул, резко и коротко дёрнул подбородком в сторону.

— А вы — русский антисемит?

— Для русских это весьма характерно, тут вы правы. Как сказал царь-батюшка Александр III, «сердце моё радуется, когда бьют евреев». Но я из другого теста.

— Не антисемит?

— Не русский. Белорус. Вряд ли вы знаете, в чём разница. А о национальности я спросил совсем по-другому поводу. Вы похожи на еврея внешне, но те бьются за своих маленьких мамми до последнего. Когда дети вырастают, они те же мамми. Если бы у меня имелось всего два-три миллиона, а за лечение потребовали бы, скажем, десять, я согласился бы, не колеблясь. Продал дом, залез в долги. Ограбил бы кого-нибудь, но с чистой совестью сказал бы себе: сделал всё, что в силах человеческих.

— Десять… — он вычленил для себя главное. — Это ваша последняя ставка?

— Да что вы! Я сказал для примера. Вы сами вызвались сделать предложение, от которого не смогу отказаться. Вижу, вам необходимо подумать. Время есть, потому что ваш сын ещё держится, у меня пятнадцатого титульный бой в защиту чемпионства, не могу позволить себе вырубиться на три-четыре дня. Вижу ваш ненавидящий взгляд. Думаете, намерен элементарно нажиться на чужом горе? Что же, вы правы, именно так поступают все врачи, фармацевты и похоронные бюро, вопрос только в цифре. Меня суммы в единицы миллионов не устраивают, потому что рискую не только собой. Двое детей, немолодые родители, в качестве няни для младшей дочери привёз свояченицу, обещав оплатить ей образование в США. Бокс гарантирует необходимые доходы. Допустим, я не погибну, но пострадаю настолько серьёзно, что не буду способен выполнить эти обязательства. Сумма в десять миллионов и выше, причём наличными, без налогов, позволит им выжить долгое время. А если ваш сын погибнет во время шаманства? Процесс мучителен для обоих, ощущение такое, что закипела кровь. Вы захотите на мне отыграться. На этом откланиваюсь. Дочь ждёт в отеле. Наберите меня в Санта-Монике после пятнадцатого. Но лучше — забудьте об этом разговоре и примите приговор судьбы.

Я вернулся к Нопфлеру, пожал ему руку и даже приобнял, попрощался с остальными членами группы и гостями. Вице-губернатора среди них не было, он оставался в баре, когда я покинул его.

— Договорились? — шепнула Джей.

— Нет. Я зарядил десять миллионов и выше — за одну только попытку, без гарантии успеха. Он принялся мямлить и торговаться как базарная баба. Через пот, кровь и слёзы выдушил из себя цифру в два миллиона, жалкий жмот. Не переметнуться ли мне к республиканцам?

— Два миллиона — это очень, очень много. Но у Коллинза они есть. И гораздо больше, но не в наличных и не на счету. Часть вложена в недвижимость, другая часть — в ценные бумаги, что-то лежит на депозите. Конкретно не знаю, все так поступают.

Мы спускались на лифте, Ольга с тревогой прислушивалась к нашему разговору молча, не вставляя свои пять центов.

— Примерно ту же картину я и предполагал. Что же, активы на пятнадцать миллионов, не считаясь с потерями, не сложно перевести в четырнадцать наличными. С собой он их в могилу не унесёт и в гроб сыну не положит. Простите, Джей, он произвёл на меня впечатление расчётливой и эгоистичной скотины. Поэтому ни доллара ему не уступлю. Мне выгоднее остаться при своих, зарабатывать только с боксёрских дел и не лезть в сомнительный гешефт.

— Твоё право…

— А тебе скажу: через пару недель ещё раз пройди тесты. Для страховки. Кроме того, учти, никакого иммунитета от ВИЧ нет ни у тебя, ни у кого-либо другого. Пусть муж проверится — вдруг его наградила.

— Проверяли дважды. Нет.

— И второе: если придёт очередной алчущий излечения по протекции Вэнса, я сделаю круглые глаза и изображу крайнее удивление. Даже если будущий покойник принесёт в клюве сто миллионов. Передашь боссу?

— Конечно. Он будет крайне удручён, что с Коллинзом не вышло.

Мы уже шагали к стоянке такси, перед Сизар Пэлас они всегда кучковались, вернувшись с развоза зрителей после концерта.

— Выйдет. Утешит себя фразой «бедность не порок» и наскребёт десятку. Первый раунд — разведка, второй — нокаут. Это был только первый.

Я открыл дверь жёлтого «крайслера», пропуская обеих вперёд.

Настроение испортилось. Такие как Коллинз кого хочешь сделают антисемитом. Что у него общего с Ботвинником или Коганом? Да только пятая графа в паспорте, и то — в советском, в американском нацию не пишут. Этот — в первую очередь американец, с калькулятором вместо души.

Буржуй недорезанный, сказал бы папа Евгений, и редкий случай, когда бы я с ним согласился.

Не на того нарвался. Я — не Леон Спинкс, у меня все зубы на месте. И кусаются.

Глава 13

Законники

В Соединённых Штатах мой диплом юриста не стоит бумаги и картона, на которых он исполнен. Для юридической практики мне требуется подтверждение квалификации, для пользования законами — знание этих законов. Чего нет, того нет.

Самое простое решение — завернуть в Лос-Анджелесе к лоеру Дональда Дюка, обслуживающему боксёров — не катит по элементарной причине: Дон узнает все подробности обращения. Ну нафиг.

Через день после возвращения из Лас-Вегаса я сел в немытый с дальней дороги «кадиллак» и покатил в Сакраменто, тоже не ближний свет, в адвокатскую контору «Юджин О’Нилл и сыновья», стопроцентно не принадлежащую кому-либо из демократов или евреев. Парик на голове, скрывший дракончика, дымчатые очки и бутафорские усы основательно изменили мою внешность, так же как вырвиглазная рубаха-гавайка и ядовито-зелёные штаны.

Рыжая девица на рецепции глянула с недоверием:

— Вам назначено, э-э, мистер…

Назвать «сэром» она меня не сумела, не глядя ни на какие правила общения с потенциальными клиентами, это было выше её сил.

— Ма-акс Гу-удвин, — я нарочно тянул гласные на южный манер. — Мне назна-ачено. Пла-ачу наличными вперёд.

Пачка баксов, трофеев Лас-Вегаса, извлечённая из толстого бумажника, окончательно убедила: к ним наведался криминальный тип, возможно — наркодилер. Замечательный клиент!

— Одну минуту, сэр!

Ирландский коротышка услышал жалобную историю про безутешную тётушку, желающую излечить племянника от рака предстательной железы и готовую отдать его индейскому колдуну для исцеления за больные деньги — двадцать тысяч долларов.

— Чушь собачья, — согласился юрист.

— Так и я о то-ом же, сэр! Посоветуйте, этот уро-од нарушает законы штата Калифорния?

— Само собой, Макс. Если афера состоится, готов представлять ваши интересы в суде. Разденем самозванца до нитки, плюс получит срок за незаконную медицинскую практику.

Как раз то, что мне устроит вице-губернатор Коллинз. Нам не нужен такой хоккей.

— Проблема в то-ом, сэр, что колдун наста-аивает на отъезде. Где он может безнаказанно шаманить?

— За пределами США — много где. Для столь сомнительных афер предпочитают Пуэрто-Рико. Наши законы там не действуют, свои… несовершенны. В общем, если ваша родственница согласится на Пуэрто-Рико, вряд ли какой американский адвокат в состоянии помочь. Настаивайте на любом из наших штатов.

— Сэ-энкс, сэр! Вы очень помогли.

Значит, Пуэрто Рико. Ассоциированная территория со своими либеральными законами. Кстати, нужно их почитать, пока есть время. Ради десяти миллионов стоит напрячься.

Пока я налегал на книги в местной библиотеке, в Минске протекал очередной тур бракоразводного процесса — без какого-либо моего участия. Всё уже подготовлено и решено, бумажки истребованы, Рапопорт раньше времени вышел из отпуска.

Судья была та же, народные заседатели другие. Виктория заявила, что готова отказаться от иска, мой присяжный поверенный (шутка, таких нет в СССР) предложил ей не торопиться, так как уже ответчик настаивает на расторжении брака, он фактически распался, стороны проживают на разных континентах и не планируют съезжаться.

— Тогда я требую алиментов! — немедленно выпалила истица, снова сэкономив на адвокате.

Мой представитель вывалил справку с почты, из которой следовало, что с лета восемьдесят четвертого года и по сей день истец получила в счёт алиментов равными порциями ежемесячно двадцать три тысячи рублей. Ответчик выплачивает деньги в добровольном порядке и не уменьшил субсидирование, несмотря на то, что у него на иждивении находится старшая дочь, а также сестра истицы.

— Но он зарабатывает огромные деньги! — пыталась возмутиться Виктория.

— Кто же вам мешает? — спросила судья, впечатлённая размером переводов. За двадцать три тысячи покупается кооперативная двушка в Минске с раздельным санузлом плюс новенькая ВАЗ-2106, абсолютно недостижимое счастье для значительной части жителей белорусской столицы. — Валерий Евгеньевич трудится в спорте с детства, вы хотите присвоить плоды его подвига? Я вправе указать в решении, что каждый супруг содержит одного ребёнка и не выплачивает алименты на второго. Кстати, Семён Маркович, какова позиция ответчика относительно проживания детей?

— Всё очевидно! Как фактически сложилось, старшая дочь с ним в США, сын — с матерью. Вот заявление с подписью ответчика. Он настаивает на свободном доступе к сыну в каждый приезд в СССР и не возражает, чтобы истец встречалась с дочерью Марией, посещая для этого Америку.

Народные заседатели, возненавидевшие Вику после справки о двадцати трёх тысячах, зло усмехнулись. Америка, детка, это тебе не Бердичев, взять и прокатиться вот так запросто — не выйдет.

— Суд удаляется на совещание для вынесения решения…

«Удаляется» — это эвфемизм вместо слова «выметайтесь». На самом деле, судья с народнозаседательствующими понятыми осталась на месте, за дверь выкатились истица и Семён Маркович.

— Кстати, уважаемая Виктория Львовна. Поскольку на решение суда это не повлияет, сообщаю вам приватно, в коридоре. Мой клиент опасается, что вы снова будете тратить алименты на содержание сожителя, но не ребёнка. В случае, если появятся основания так полагать, он будет переводить по тысяче в месяц своей матери, та пусть оплачивает расходы на внука целевым образом — на одежду, питание, позже на школьную форму. На какую сумму вы готовы подтвердить ежемесячные расходы для Ивана?

Когда Рапопорт рассказывал мне по телефону об этой сцене, он горестно вздохнул. Старому адвокату бесчисленное количество раз приходилось видеть человеческую низость, но удалось не утратить восприятие. Супруга, после вступления решения в силу — уже с приставкой экс, побелела как полотно, потом разразилась нецензурной тирадой. Грозила всем и вся, правда — непонятно чем конкретно.

Её прервала секретарь судебных заседаний, пригласив в кабинет. Судья огласила резолютивную часть решения: брак расторгнут, в принудительном взыскании алиментов отказано, дочь остаётся с отцом, сын с матерью. Решение может быть обжаловано в суд города Минска, полностью копию решения с мотивировочной частью истец и представитель ответчика вправе получить в канцелярии.

— Валерий Евгеньевич! Вы таки выиграли суд, но я вас не поздравляю. Разрушение брака — всегда трагедия, поэтому соболезную.

Голос в телефонной трубке звучал без малейшего оттенка иронии.

— Да, Семён Маркович. Вы замечательно потрудились. Кроме обещанной суммы гонорара…

Знал бы Рапопорт, как калифорнийский проходимец подозревал меня в антисемитизме… В каждой нации находятся субъекты, дающие ненавидеть всю нацию. Но презирать всех на Земле — перебор.

— Ой, таки не нужно по телефону. Товарищу майору это неинтересно.

— Хорошо. С вами свяжутся в СССР. У меня последняя просьба. Срочно нужна справка из иняза, что Ольга Львовна Щеглова закончила девять семестров обучения, включая сведения о пройденных дисциплинах, а также результатах зачётов и экзаменов. Буду устраивать её в один из калифорнийских университетов.

— Ой вей… Сестра бывшей⁈ Молодой человек, со справкой помогу, но не более. Станете разводиться, у меня есть замечательные друзья в Соединённых Штатах. Обращайтесь!

И этот туда же… Хорошо, что Оля давно спит на втором этаже, свернувшись калачиком, и не слышит. Я тихонько поднялся по лестнице, скинул трико и улёгся рядом, не раскручивая на секс. Она не откажет, но завтра Леон Спинкс. Пусть меня как можно больше переполняют неутолённые желания, они дают силу. Тем более рано вставать, предстоит катить в Сан-Диего, это более полутораста миль на юг штата, где состоится бой.

Если думал сразу уснуть, то нарисовалась индейская хижина, фигвам называется.

— Развели? — голос сонный, но отчётливый.

— Да. Когда решение вступит в силу, будет не адюльтер с женатиком, а вполне добропорядочное сожительство двух свободных. Спи!

— Ну уж нет… Такое событие нужно отметить.

Её настойчивая и шаловливая рука уверенно нащупала то, что надо. И как я мог устоять?

Впрочем, утром чувствовал себя прекрасно. На триста девяносто пятом шоссе пристроился за машиной Дона, так и катили парой. Машка дрыхла сзади, а мы обсуждали ставки.

— Ты — фаворит четыре к одному. Три с половиной к одному, что нокаутом. Утром звонила в Сан-Диего. В лоб мало что поднимем.

Это я понимал. Как и то, что практически сразу после боя начнёт трезвонить Коллинз. Ну, не совсем сразу. Несколько часов или даже сутки обождёт, чтоб не выдать нетерпения, торгашеская морда.

— Второй раунд — нокаут. Все наличные на него!

— Сто тысяч… Ты уверен?

— Нисколько. Но смотри сама. Если буду танцевать долго, часть энергии Ци уйдёт. Думаю, прорежется вице-губернатор со своим голубым чадом, мне понадобится полная батарейка — без остатка. Через месяц дерусь с младшим Спинксом, идеальный интервал, чтоб восстановиться.

Подруга вздохнула.

— Подозреваешь меня в меркантильности, но я бы высказалась против аферы с Коллинзом. Хреново пахнет. Мы и так неплохо поднимаемся.

— Мне нужны неучтённые миллионы. О которых будет молчать Коллинз, не в его интересах шум. Кроме него знаете только вы с Джей и сенатором.

— Много.

— Меньше не получается… Дон убил бы меня, узнав, что такая сумма просвистела около его чёрного носа, а ему не досталось и рваного бакса.

Тот по-прежнему поливал впереди, выдерживая разрешённые семьдесят миль в час. Я «волгу» в СССР разгонял куда быстрее! Правда, ценой здоровья двигателя и шума в кабине.

Справа от хайвея волновался океан, на горизонте виднелись судёнышки разного калибра и пара довольно серьёзных кораблей.

— Знаешь, чьи денежки мы умыкнём, если я уроню беззубого ровно во втором раунде?

— Трави.

— Был такой советский анекдот. Парень допытывается у девушки: много ли у тебя было мужчин до меня? Она: до тебя всего одна любовь, но страстная, обильная и долгая. Он: какая? Она: моряки. Так вот, в Сан-Диего расположена самая большая база ВМФ США на побережье Тихого океана. Увидишь мужественные обветренные лица на трибуне. Сейчас причиним ущерб боевому духу личного состава американского флота больше, чем все ракетчики генерала Щеглова. Надеюсь, Дюк взял Джимми.

— А если нет?

— Найдём на месте других бодигардов. Но так — хуже. Джим Кастет — свой и понятный мерзавец. Практически на каждой тренировке пытается мне врезать, независимо от того, что мы отрабатываем. Получает в пятак, падает на канаты, но довольный… Ему нравится. Похоже, не только педераст, но и мазохист.

— С кем я только ни общаюсь в США по твоей милости… Сенатор — голубой, интриган, нахал. Вице-губернатор до хрипоты торгуется за каждый цент, не желая платить за излечение сына. Массажист тебя обокрал. Боксёры все как один — конченые отморозки.

— За последнее — отдельное спасибо. Но ты права. С ними и мне приходится вести себя соответствующим образом.

Через какое-то время любители заработать на тотализаторе вычислят Ольгу, делающую ставки, и будут знать, на что рассчитывает её боксёр. Уже сейчас ориентировал её вносить деньги в последний момент, когда большинство ставок сделано, и наш шаг не особо влияет на расклад.

Перед матчем Леон Спинкс очень смешно выкрикивал традиционные угрозы в мой адрес, потому что язык проваливался в дыру между клыков, парень шепелявил и присвистывал. Нет чтобы сделать какой-то легкосъёмный мост… Хотя вроде бы заказывал, золотой, но, говорят, Спинкса отловили в подворотне, отмудохали, невзирая на боксёрское достоинство, и отобрали протез. Зато в состоянии драться без капы, особенно если губы и остальные зубы не дороги, что уж теперь.

Первый раунд мы отыграли без особой изюминки. Правда, к концу он осмелел, заметив, что я не лезу на обострение, сам пошёл вперёд и организовал мне образцовый кросс справа, отчего мир поплыл и продолжал покачиваться, пока я не плюхнулся на табурет в перерыве.

— Ты охренел? — Марв не столько обмахивал меня полотенцем, сколько лупил по лицу. — Моя бабушка лучше боксирует! Или отправил свою тёлку делать ставки против себя⁈

— Можешь дальше завидовать, что тебе такие не дают.

Я поднялся на второй раунд и спокойно позволил беззубику преодолеть три четверти расстояния между углами, тот немедленно кинулся в атаку, намереваясь добить, и рухнул от первого же встречного хука. Не симулировал, я вложил в руку нормальный такой подарок от дракончика. Судья даже считать не стал, а после матча Спинкс, придя в себя, говорить не мог, хотя бы и со свистом, из-за перелома челюсти. Не боксёр, а мечта стоматолога.

Трибуны гудели. Конечно, кто-то что-то выиграл, поставив на мою победу нокаутом. Но большинство морд отливало грустью. Что я отправлю Леона отдыхать уже во втором раунде, мало кто угадал.

— Полмиллиона! — Ольга светилась как электролампочка, притащив в раздевалку большую спортивную сумку, набитую десяти-, двадцати- и пятидесятидолларовыми бумажками. Джим сиял за её спиной, поднявший непыльным образом больше двух с половиной штук, бокс ему положительно нравился.

Упрекал меня в излишней торопливости один лишь Дон: публика неохотно будет брать билеты на следующий бой, если раз — и нокаут.

— Виноват, босс! — я скорчил неискреннюю раскаявшуюся мину. — Тренер сделал мне замечание после первого раунда, что плохо боксирую. Ну, я и выполнил установку.

Марв только плечами пожал. Уж он-то точно догадался, что столь ранний нокаут и сумка зелёной американской капусты неразрывно связаны.

Обратно ехали глубокой ночью, утро ушло на поход в банк с арендой ячейки, улов наличными на счёт я не положил. А потом отправились выбирать первый олин «роллс-ройс».

Она меньше месяца ходила на водительские курсы, но поскольку имела права в СССР, к экзамену была уже готова… почти.

В общем, я ожидал, что среди уходящих вдаль рядов подержанных тачек выберет что-то сравнительно небольшое. Наверно — какого-нибудь японца, малолитражные американцы, то есть меньше четырёх литров, габаритами напоминали троллейбус. И она выбрала троллейбус!

— Замечательный выбор, мисс, — ворковал неотступно шагавший за нами продавец жгучей итальянской наружности, тарахтевший без умолку. Только что прозвучавшие увещевания взять европейский Гольф-2 как учебную парту для девушки он моментально предал забвению и принялся расхваливать универсал «Меркури Когуар» восемьдесят второго года. — Отличная машина и для вас одной, и для всей семьи, лучший друг для путешествий и пикников, такая вместительная.

— Дорогая, когда мы кого-то убьём, тело вывезем на ней без проблем.

Ольга не особо прислушивалась к нашим с продаваном разговорам о тысячах миль пробега, об объёме двигателя, о расходе бензина в галлонах на сотню миль, о последнем ТО, о кузовных проблемах и прочих скучных вещах, тихонько касаясь длинным ухоженным ногтем лаковой поверхности капота размер со стол на восемь человек. Тёмно-лиловый цвет с отливом и сверкающий хром некрашеных деталей взяли её в плен, соседствующие тачки по каким-то причинам подобрались строгих или тусклых тонов. А когда раскрыла дверь и опустила попу в мягкое кожаное сиденье, взявшись за руль из натурального дерева, я уже понял, что решение принято. Мне проще заменить в «когуаре» мотор, трансмиссию, подвеску, электрику, салон и переварить кузов, чем уговаривать девушку смотреть другие варианты.

Продавец поднял капот, демонстрируя непропорционально крохотный четырёхцилиндровый мотор внутри здоровенной ямы, рассчитанной на V8. Ну, хоть не будет гонять…

Естественно, её вчерашних двух с половиной тысяч не хватило на сияющую четырёхлетку. Я доложил своих, менеджер открыл рот словно крышку багажника, увидев стопку наличных вместо привычного чека. Его же попросил заправить бак по пробку, а машину перегнать в Санта-Монику и помочь оформить регистрацию, поскольку владелица ещё не получила водительской лицензии.

Машка, пока не имевшая права даже совещательного голоса, мало того, что одобрила покупку, но ещё и предала отца, забравшись перед обратной дорогой в универсал «мамы Оли».

Поскольку в таунхаусе гараж рассчитывался на единственное авто, и я не собирался обижать «кадиллак» ночёвкой под синим небом, «мерк» занял место снаружи, подперев бампером гаражную роллету.

Хозяйка источника повышенной опасности долго не хотела оторваться от него. Потом спросила: не опасно ли кидать «девочку» на улице.

— Посмотри вдоль домов — сколько ночует куда более роскошных тачек. Это в Минске я был вынужден кататься на УАЗе, потому что с него нечего откручивать. Помнишь Высоцкого и его песню автомобилиста, бросавшего машину без охраны? С которой сняли передний мост, руль и колёса?

Я по памяти рассказал ей стихотворение умершего барда, спеть как он, с хрипотцой, точно не смог бы.

— Ужас… Мы всего-то пару месяцев в США, а я уже успела отвыкнуть. У папы даже со служебной «волги» что-то украли.

— У нас пристойный район. В кварталах похуже случаются и угоны, и вандализм. Молодёжным бандам нужны подъезды, полуподвалы, гаражи, заброшенные мастерские и магазины, чтоб создавать притоны. Здесь — сплошь ряды частных домов, ничего подобного нет, полиция патрулирует. А вот кинешь машину у супермаркета, шанс на неприятности есть, но поскольку там их тысячи, он не велик. Ничего не оставляй в салоне. Пошли обмывать?

В двадцать первом веке она бы сфотала свою «Китти», да, уже придумала имя собственное тарантайке, и выложила в инстаграм: девочки, завидуйте! Сейчас, не сдержавшись, побежала звонить в Ждановичи, умножая и без того космические телефонные счета. А я ведь просил воздержаться, не дёргать Вику, наверняка не отошедшую после вчерашнего суда. Чувства бывшей мне до лампочки, но в её руках мой ребёнок.

— Надеюсь, мама поднимет, — соврала Ольга, набрав номер. — Привет! Как вы там? Как мама, племянник? Да… Представь, я заработала на машину! Сама. Ну, Валера немного одолжил. Через неделю получу местные права. Какую? Большую, лиловую, как твой любимый лак для ногтей. Что? Конечно, ты зря не приехала.

Она зажала трубку ладонью.

— Просит Машу? — сообразил я.

— Да…

— Скажи — смотрит мультики с подружками. Если хочет, пусть сама наберёт нас через час.

Мелкая, услышав мои слова, смолчала, но явно намотала на ус. Коль взрослые лгут, и ей простительно. Вышло жутко непедагогично.

Стоило дать отбой, телефон зазвонил сам. Строгий солидный голос с того конца линии сообщил, что согласен на мою сумму сделки, но желает уточнить некоторые детали.

Кто бы сомневался?

— Завтра в десять у меня тренировка. Если вас не затруднит, приезжайте в Голливуд чуть раньше. Записывайте адрес…

— Коллинз? — догадалась Ольга.

— Да. Поплыл. Но «хочет уточнить детали», то есть что-то выторговать по мелочи. Неисправимый.

Разумеется, из Ждановичей никто к нам не постучался. Мы собрались втроём на кухне, на блюдце посреди стола лежали ключи от «меркури», в бокалах переливалось пузырьками шампанское, правда, Маша получила лишь сок.

— Мама, а когда я смогу хотя бы лизнуть шампанское?

Вот как… Метаморфоза от «тётя Оля» через «тётя-мама» и «мама Оля» завершилась. Теперь просто — мама.

Которая тут же совершила антипедагогический поступок, не отставая от меня, опустила палец в свой бокал и дала ей лизнуть.

— Фу! Кислое!

— Дорогая, у деток чуть иначе язычок устроен. То, что нам с папой вкусно, тебе не понравится. Когда вырастешь хотя бы до четырнадцати, я сама тебе налью рюмочку. Да, Валера?

— Ох… скорее бы вырасти как вы, папа и мама.

Я великодушно согласился с неопределённо-долгой перспективой налить, а после ужина нёс Машу на руках на второй этаж. Она сладко посапывала, не подозревая, насколько счастлива сейчас — в любящей семье, когда не нужно ни о чём заботиться, всё решат и обеспечат за тебя. Затем, приняв душ, отправился в свою спальню, где празднование приобретения авто вышло на новый уровень.

Меня же более чем устраивал мой «кадиллак», сравнительно бюджетная модель по сравнению с длиннющим белым лимузином той же марки, наутро припарковавшемся рядом у боксёрского зала, корма на два или три метра торчала за разметку парковки.

Прилизанный тип в костюме, игнорирующий июльскую жару, пригласил меня пересесть к ним, но я отказался и попросил, чтоб Коллинз сам опустился на моё переднее сиденье. Тип открыл заднюю дверь, выпустив вице-губернатора, те о чём-то коротко переговорили и влезли ко мне в салон вдвоём.

— Здравствуйте, Бен. Боюсь, количество осведомлённых о наших переговорах растёт как снежный ком, что снижает вероятность доведения сделки до исполнения.

Он, занявший место впереди, коротко мотнул головой. Подобный движ я видел в баре. Если это нервное и непроизвольное, беда, телезрители не любят нервных кандидатов от своей партии.

— Фил — мой адвокат. Сделку на столь крупную сумму я не заключу без его совета.

Наивный… Я не захотел перелезть в более просторный салон, так как подготовился к подобному обороту вещей. И кое-что подключил через прикуриватель к бортовой сети. Это что-то заморгало лампочкой.

— Ясно. В портфеле вашего адвоката или магнитофон, пишущий нашу беседу, или передатчик, транслирующий её туда, где крутятся бобины. Вы пытаетесь перестраховаться и ищите инструмент, чтоб меня прижать, если события начнут развиваться не так, как вам хотелось бы.

— Мне хотелось бы… — он уже не говорил, а шипел. — Я хочу, чтобы вы, взяв эту немыслимую сумму, старались изо всех сил.

— Не выйдет. Восточные методики построены на концентрации, в первую очередь — позитивной. Я не питаю к вам никаких добрых чувств, с каждым новым эпизодом общения антипатия к Коллинзам усиливается. То есть продолжение технически невозможно. Очень сожалею, что общий знакомый необдуманно свёл нас и вселил вам несбыточные надежды.

— Вы поплатитесь!

— О, ещё и угрозы… Будьте любезны покинуть машину, я спешу в спортзал.

Выйдя первым, дождался, пока парочка тоже выползла на солнцепёк, запер «кадиллак» и ушёл, не оборачиваясь. В стекле входной двери отражалась парковка. Законник что-то втолковывал Коллинзу, указывая рукой в мою сторону.

Сучье племя.

Американцы не склонны соблюдать законы, опираясь лишь на силу правосознания. Им нужна чёткая норма, прописанная или прецедентная, не столь важно, и шериф с дубиной на случай нарушения. Они перманентно судятся друг с другом, с штатом, с правительством США, кто-то даже умудрился подать иск против бога, когда крупно не повезло с погодой. И эту орду сутяжников обслуживает легион адвокатов, какой-то мощный процент от всего трудоспособного населения. Может, не в бокс стоило идти, а пробивать адвокатскую лицензию в штате Калифорния?

Кто-то где-то кому-то сообщил о размолвке с вице-, слух пополз, в чём я уверен, потому что через неделю меня очень вежливо, но столь же настойчиво пригласили в Сакраменто, в резиденцию самого губернатора. Отказаться? Зачем?

Если верить прессе, босс и его зам практически не общаются, принадлежа к разным партиям, и вице не принимает никаких решений, ничего не подписывает, пока губернатор стоит у штурвала. Второй лишь замещает первого в случае длительного отсутствия или тяжёлой болезни, что весьма нечасто.

Хайрем Рид выглядел менее импозантно, чем заместитель — ниже, круглее, моложе, нос оседлали очки с толстыми стёклами. Белый англо-саксонского типа. Из кабинета повёл на веранду с уютной тенью, сам был в сорочке с короткими рукавами и без галстука, подчёркивая непринуждённостью одежды неофициальный характер встречи.

— Мистер Валери! Я не большой поклонник бокса, но ваш взлёт заметен даже для несведущего. Виски или сигару спортивный режим позволяет?

Я сидел напротив губернатора в удобном плетёном кресле. Из такого обычно и вылезать не хочется, разве что дом загорится.

— За рулём и не курю. Был бы благодарен за кофе.

— Распоряжусь. На чём я остановился… Ах да, на спортивной карьере. Бокс популярен у американцев, боксёры — тоже. До меня доходили слухи о желании демократов привлечь вас к рекламе избирательной компании.

— Секрета нет — дальше предварительного прощупывания дело не двинулось.

— А почему не двинулось — уже секрет?

— Вам его раскрою. Сенатор Вэнс счёл, что может нагружать меня поручениями, которые я не хочу, да и не в состоянии выполнить.

— Вы про ситуацию с вице-губернатором Коллинзом?

— В частности.

Не зная, что известно Риду, я не торопился раскрываться.

— Мне рассказали поразительную историю, мистер Валери. Будто бы вы обязались излечить его сына от СПИДа, затем отказались.

— Так продайте её Голливуду, эту историю. На слух — завязка для отличного блокбастера.

Губернатор округлил глаза, потом усмехнулся.

— Вы не собираетесь комментировать глупости, я правильно понимаю ваш ответ?

— Но вам нужен комментарий… Хорошо. Я действительно излечился от СПИДа благодаря некоторым восточным техникам, к которым приобщаюсь с детства, сенатор Вэнс в курсе. Желая сделать приятное Коллинзу, тот похвастался ему — есть такой самородок. Коллинз пообещал мне целый миллион за чудо. Возможно, для какого-то цветного боксёра, только подобранного с улицы и используемого как живая груша для профессионалов, миллион — сказочная цифра. Но я неделю назад выиграл бой ценой четыреста тысяч, вплотную подошёл к миллионным контрактам. На кой чёрт мне упала сомнительная афера?

— Мне называли куда большую сумму, — возразил Рид.

— Я сам её назвал, умышленно нереальную, чтоб отцепился. Десять миллионов. Что вышло? Коллинз припёр ко мне адвоката заключать контракт по всей форме. Неужели он предположил, что я подпишу медицинский контракт в Калифорнии, не имея права на лечебную деятельность? Да хоть и на сто миллионов! Теперь он считает, что я — виновник скорой будущей смерти его сына. Поверьте, это не добавляет тепла в отношениях.

— Странный тип… Валери, пришло время раскрыть карты. У меня тоже диагностирован ВИЧ, хоть никогда не вступал в связь с мужчиной. Способов передачи инфекции несколько.

— Конечно.

— Я не столь богат как Коллинзы. Но жить хочу больше их. Согласны ли стать моим наставником в восточных методиках? Аванс в размере половины названной вами суммы я подготовил. Могу вручить прямо сейчас, без контракта и письменных обязательств.

Вот это оно, предложение, от которого отказаться невозможно. Да и глупо. Конечно, Рид далёк от образца, прописанного в моральном кодексе строителя коммунизма. Но мне несравнимо более симпатичен.

Решение далось легко.

— Господин губернатор, отменяйте все встречи на ближайшие четыре часа. Лучше — до конца дня. Если начнём с самого начала, с основ дыхательной гимнастики и концентрации энергии, не успеем до момента, когда ваше самочувствие начнёт резко ухудшаться. Есть способ, действенный. Правда, проверен он единственный раз, я учту опыт и допущенную ошибку, она едва не стоила жизни и мне, и пациенту.

— Он — выжил?

— Он здоров. Каковы ваши недомогания, вызванные утратой иммунитета?

Выслушав жалобы, я уверился: не нужно стремиться детской лопаткой перекидать кубометр песка за один присест. Тогда едва не сжёг себя и Джей, нафига это?

Возможно, Хайрем Рид поверил мне чисто на инстинктах. Он не выглядел впавшим в отчаяние и потому готовым на любое безумство. Безропотно выполнил все пожелания.

Через полчаса мы лежали с ним рядом на койках, соединённые трубкой для переливания крови. На какой-то момент наши кровеносные системы объединились… Нет, это преувеличение, но точно вступили в электрический контакт.

— Теперь привяжите руки и ноги господина Рида. Крепко. Процедура не из приятных.

Он кивнул единственному помощнику, допущенному к процедуре шаманства, тот шустро обмотал шефа электрическим кабелем, не самым комфортным, зато отыскавшемся прямо в кабинете.

— Готовы? Терпите!

Микрогалактика губернатора была куда меньше загажена и чёрными дырами, и тёмной материей. Я выжег все очаги ВИЧ, стараясь не обращать внимания на стенания с его стороны, Джей в Балтиморе проявила куда больше мужества, и сильно уменьшил поражённые зоны, частично убрав ущерб от приобретённых новых заболеваний. Мне самому процедура далась много легче. Хоть дракончик наверняка посветлел.

— Заканчиваем. Освободите его и уберите иглы.

Рид выглядел так, будто угодил под грузовик и не хотел из-под него вылезать.

— Нам обоим немедленно нужно поспать. Потом очень обильно поесть. Процедура отняла массу сил у каждого. Проснётесь — должен проявиться лечебный эффект.

— Вал… Клянусь всеми святыми… Было ужасно, но сейчас дышится легче, чем утром!

— Не обольщайтесь, Хайрем. Возможно, это только самовнушение. Понадобится ещё минимум сеанс, не исключаю — два. Тогда речь пойдёт о полном выздоровлении. Но иммунитета к ВИЧ не существует, всегда будьте осторожны.

Ужинали вдвоём на той же веранде, солнце клонилось к закату. Количество еды, сметаемое со стола, вдохновило бы мою покойную бабушку на самый великий кулинарный подвиг, не хватило бы продуктов, что дед таскал с хладкомбината.

— Валери… Я всегда буду столько есть?

— Разве что решитесь лопнуть. Организм восстанавливается. Завтрака достаточно лёгкого.

— Я невероятно благодарен… Вы — настоящий чародей. Вторая половина суммы будет в следующий визит. Когда он?

— В конце августа. Двадцатого дерусь с Майком Спинксом, и мне надо время оклематься после его кулаков. Сдайте анализы, сделайте рентген грудной клетки. Буду понимать, на что обратить внимание.

— Валери… — он, казалось, готов меня облобызать. Но вроде же гетеро. — У меня есть ещё несколько предложений.

Я вернулся в Санта-Монику после полуночи с пятью миллионами долларов в багажнике, протоколом о намерениях по поводу платной рекламы Республиканской партии на выборах восемьдесят восьмого, она принесёт мне ещё миллион или два за счёт спонсоров партии. Услышав о зачислении Ольги в университет, только плечами пожал — что за мелкий вопрос?

— Вы спасли меня от смерти. Считайте — уже учится, тридцать тысяч стипендии в год ей достаточно?

Ещё бы!

А главное, всё решили сами, без законников и головной боли. Эх, Коллинз…

Глава 14

Математик

Пресс-конференция перед боем со Спинксом-младшим состоялась достаточно рано, за четыре дня до боя. Услышанное на ней заставило призадуматься.

Леон Спинкс тоже присутствовал и даже ответил на несколько вопросов. Конечно, он не считает себя побеждённым. Кто бы сомневался, упал случайно, судья поторопился открыть счёт. Реванш? Да хоть сию минуту готов стереть русского угрёбка в порошок, пусть промоутеры договариваются об условиях. В общем, проигравший ничего нового не сказал.

Майкл Спинкс был чуть моложе, хоть старше меня на пять лет. Если обладал ораторскими талантами Цицерона, сей факт от нас скрыл.

— Леон, мать его, должен был уложить его, ага. Я не думал, что бой будет. Русский должен был лежать в больнице. Или в морге, мать его.

Естественно, выразил уверенность в своей победе, но без обычных душещипательных подробностей, например, как вырвет у меня печень и скормит её бродячим собакам.

А вот его тренер сумел меня удивить.

Во-первых, он был белый (почти), довольно молодой, до тридцати, во-вторых, интеллигентный, тоже почти, и в очках. Похоже, я его видел по телевизору на каких-то любительских соревнованиях, там встречались не только афро, но крайне редко.

— Леон был объективно слабее по всем статьям, — начал он, игнорируя возмущённое хрюканье беззубого. — Лёгкая победа над ним не должна вводить в заблуждение. Вал Мат’юшевич — совсем не тот, каким приехал из Советов. В наилучшей форме он находился, когда забил до смерти на ринге Майка Роджерса, почти два года назад. Я пересмотрел все бои Мат’юшевича, что смог найти, включая Олимпийские игры — восемьдесят и матч Советы-США, где он вырубил американского юниора Тайсона. Покадровые измерения скорости движения рук однозначно показывают: русский стал медленнее на десять-двенадцать процентов. Меньше движется по рингу, исключительно шагами. Он обладает очень крепкой головой, держит удар, быстро приходит в себя после потрясения. Никому не удалось выбить его рассечением брови, у его команды есть некий секрет, как быстро остановить кровь и заживить кожу к следующему раунду. Два года назад Мат’юшевич вообще пропускал мало. Сейчас больше надеется на стойкость. Он по-прежнему опасен. В состоянии нокаутировать любым ударом с обеих рук, особенно опасны апперкоты в корпус с добиванием в челюсть. Разнообразен, порой меняет стили, тактику и даже левостороннюю стойку на правостороннюю. Но делает это всё хуже. В восемьдесят четвёртом я даже не подумал бы дать согласие выпустить Майкла Спинкса против него. Сейчас выработан математический алгоритм, как использовать слабые стороны русского и нейтрализовать сильные. Мой боец уже освоился в супертяже, но он по-прежнему стремителен и быстр, как полутяж. Выше ростом, превосходит длиной рук. Мат’юшевич прошёл пик карьеры. Жаль, что его пояс не стоит на кону. Беспроигрышная полоса у него будет прервана, я знаю это столь же точно, как теорему Пифагора. Затем расстанется с поясом.

— Чем вы ответите, Валери? — обернулся ко мне ведущий с микрофоном, на котором чётко виднелись три буквы НВО, приносящие небольшой, но стабильный доход.

— Комментариев не будет. Два года я слышу в США от противников одно и то же: ща порву тебя как тузик грелку. Вон тот человек в очках, не запомнил его имени, пообещал мне это же, но в более куртуазной форме. И чо возразить? Я, конечно, изучаю противника. Но с большего мне похрен кого бить. Повторяю то, что говорил перед боем со Спинксом-старшим и до этого тоже: вызываю всех. Да хоть одновременно. Все вы — просто пушечное мясо.

Я осёкся. А ведь белый тренер прав! Я деградирую до уровня американского профи, даже речь моя теперь напоминает их словесный понос. Конечно, «Горбачёв-перестройка» тоже не шедевр словесности, но там был откровенный стёб, и не я выдумал эти глупости.

Интервью у нас брали в казино-отеле «Трамп-Плаза», что в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, здесь и же планировался бой, достаточно приличный по деньгам, восемьсот тысяч за участие и двести за победу. Мы прилетели утром командой из двенадцати человек, включая двух моих фемин, и планировали оставаться тут до самого рубилова, отдохнуть ночь и вернуться в Калифорнию на следующий день. Место шикарное, столбик в тридцать девять этажей, не особо далеко до побережья, по всем статьям — красота. Если не считать неприятного осадка на душе после холодного душа от вражеского тренера.

Пресс-конференция, чего уж скрывать, выбила из колеи. Спинкс-младший не представляет из себя ничего особенного, боксёры и выше классом падали от моих ударов как подкошенные, не в том дело. Если Дикки Риверс, его тренер, прав, мой закат гораздо ближе, чем казалось раньше. Начнутся полосы то побед, то поражений, гонорары будут падать, зачастую придётся ложиться на договорняках, разница лишь в том, что я не проматываю заработанное на кутежи и не теряю здоровье.

Когда вышли из зала, я перехватил режиссёра трансляции на НВО и потребовал срочно найти все записи моих боёв в США на кассетах VHS.

— У меня нет, сэр! — он с очевидностью трусил. — Разве что в нашем офисе в Нью-Йорке…

— Плачу двести баксов за каждый бой, если притянешь их завтра ко мне в отель не позже десяти до полудня. Ещё двести баксов за запись моей тренировки прямо сейчас, ОК?

Чудить изволите, барин… Но я оплачивал свои чудачества.

Организаторы боя в «Трамп-Плаза», со своей стороны, оплатили нам и группе Спинкса неплохие тренировочные залы, каждый с рингом, мешками, пневмогрушами и кучей спортивных принадлежностей. Я поставил оператора НВО с нужного ракурса и, размявшись, несколько раз пробил по песчаному противнику весь свой арсенал, не только излюбленные апперкоты, но и джебы, джолты, кроссы, хуки, оверхэнды, свинги. Из любопытства скинул перчатки и выдал серию цуки.

— Достаточно!

Оператор получил деньги и отправился переписывать снятое на бытовую кассету. А я работал на скорость.

Скорость! Скорость!!! И высочайший темп.

Ещё не отсмотрев отснятое, чувствовал правоту Риверса. Советские тренеры и вообще из любительской ассоциации главное внимание обращали на быстроту и точность, американцы — на силу и напор. Вот почему я слабею в той же пропорции, как Тайрел Биггс. Силы и напора хватит на троих, стойкость к ударам отменная, но отставание в стремительности скоро сбросит с пьедестала.

Начал догадываться, почему Дон не продавил поставить на кон мой пояс WBC против пояса IBFСпинкса. Конечно, по правилам IBF я должен был провести несколько рейтинговых боёв с «их» супертяжами и добиться права быть претендентом в обязательном бое по защите титула той ассоциации. Но правила нарушаются, договорённости — превыше всего. Значит, мой промоутер в меня не верит и желает, чтобы в следующий раз, в начале сентября, вышел в ранге чемпиона мира, снова в Неваде… Ну да, точно! В контракте прописан обязательный матч-реванш по заявлению проигравшего, я, естественно, буду жаждать спинксовой крови, тогда Дон запросто потребует от устроителей свыше миллиона каждой стороне, поставив на кон чемпионские пояса.

К чёрту его скепсис. Хочет — пусть ставит на противника. Осталось всего несколько дней, упущенное за два года не наверстать, но что смогу, то сделаю.

Девочки мои пребывали в недоумении, отчего благодушие сменилось злой сосредоточенностью, вместо вояжей на шикарные пляжи Нью-Джерси с утра до ночи торчу в тренировочном зале, в гостинице, обложившись кассетами, втыкаю очередную в видеодвойку, смотрю бои свои и чужие, часто останавливаю и трогаю картинку по одному кадру, порой прикладывая линейку к экрану и что-то измеряю…

Грёбаный Риверс, к сожалению, попал в точку. Скорость реакции по сравнению с замерами, которые делали давным-давно ещё папа Ким и Коган, упала примерно на десять-пятнадцать процентов, без специального стенда не определить точнее. Скорость движения руки тоже, бью теперь тяжелее, но медленнее. Перед Майклом Спинксом никакого преимущества нет.

В спортзале я послал Марва далеко и без хлеба, работая часов по восемь с мешком и грушей, после них — с Джонни-Кастетом. Молодой гангстер узнал, наконец, что такое прыгать на ринге перед олимпийским чемпионом, хотя бы с боксёрскими лапами. Несколько раз я просил показать его, на что он способен — бей куда хочешь, лишь бы не ногами, а то ногой и отвечу. Парень здорово прибавил за пару месяцев, у других столько не получалось и за полгода, проводил мощные серии. Запретив себе уходить в защиту, я стремился избежать ударов так, как учил Коган — уклонениями, нырками, изредка подставляя перчатку, когда уйти с линии огня не успевал. Что удалось за считанные дни — понятия не имею…

— Вал! Марв и Дон против тебя. Я слышал их гнилой базар.

Мы стягивали промокшие от пота трусы в раздевалке перед душем. Больше никого не было.

— Не боишься стучать?

— Они хрен догадаются. Не видели меня. Считают тупым недоумком. А я от тебя взял больше, чем от Марва, хрен ему в душу.

Если так…

— Может случиться, Джим, что в «Трамп-Плаза» они сотворят нечто такое скотское и очевидное, что буду вынужден рвать контракт. Мне Марв рассказывал: до моего появления Дон велел ему дать снотворное боксёру прямо во время боя, чтоб тот потерял концентрацию и слил.

— Парню, несогласному на договорняк⁈

— Именно. Тот едва не погиб. Прикинь, ты спишь на ногах, а тебе прилетает тонна в подбородок.

— Сука траханая… Да и Марв — сука.

— Не они такие, Джим, наш боксёрский мир таков, и мы с тобой не лучше. Но должны выживать. Я к чему веду, если порву с Доном, сможешь уйти со мной? Или у тебя суровый контракт?

— Какой нахрен суровый! Никакой бумажки вообще. Дон в любой момент скажет мне: отсоси, Джим. Или я ему: отсоси, Дон.

Я поднял самую скользкую тему.

— У него есть дружок, зовут Луис-Бомба. Если ты пошлёшь Дюка нах, за тобой не придут ниггеры Луиса?

— Пусть попробуют… Всех раскладов не знаю, Дюк торчит Луису лимона четыре. Когда в мае не добазарились об отсрочке, Луис меня с пацанами отправил к Дону, мал-мал подрихтовать.

— Что-то я, вернувшись из Советов, никакой рихтовки на роже Дюка не усёк.

— Так он сразу обоссался, — хохотнул мой спарринг-парнтёр. — Согласился увеличить цифру на миллион. И один лям отдать уже к первому сентября, остальное за год. Меня потом зазвали к Марву, уж очень впечатление произвёл, до усрачки.

— Вот как. Джим, ты — чел Луиса?

— Я — только свой. С Луисом был разовый. Дал мне двести баксов. Сам поднял лям. Я таких черножопых ненавижу больше, чем белых.

В далёком от завершения пазле мироздания добавилась ещё одна фигурная картонка. Финплан Дона мне теперь совершенно ясен. Конечно, на миллионных контрактах со мной, а ещё другие парни приносят, он выкрутится и отобьёт четыре миллиона за восемьдесят седьмой. Вот со взносом к первому сентября у него засада. Что он может? Поставить против меня? Продать кому-то гарантию, что я лягу под Майкла? Где-то около этого.

Проще всего самому достать лям из сейфа и сказать: держи, вычту из твоей доли до декабря восемьдесят седьмого. Но как ответить на его естественный вопрос: откуда ты, мать твою, знаешь про миллион до осени? Палить Кастета нельзя ни при каком раскладе.

Тогда последний и не очень хороший вариант. Пусть Дон не знает, что я его раскусил. Но придётся крутить головой на триста шестьдесят градусов, подляна готова прилететь и сзади, и спереди.

А ещё — нужно менять тренера. Хочу Риверса, что невозможно никак из-за почти неизбежного матча-реванша с Майклом Спинксом — по моей или его заяве. Никто в здравом уме не согласится на бой со ставками в виде двух чемпионских поясов, если оба боксёра занимаются у одного и того же тренера.

Утром накануне боя Ольга, наконец, осмелилась задать вопрос:

— Ставим? На какой раунд?

— Я, блин, даже не знаю, на кого ставить — на себя или на него. Не ставим вообще!

На боксёрские матчи она одевалась как вдова — в тёмно-серое, балахонистое и совершенно асексуальное, сейчас это были мягкие штаны из тонкой дымчатой ткани умопомрачительного размера, даже мне, наверно, велики, и такую же накидку — платок, из-под которой едва высовывались кисти рук, ноль косметики. Я спрашивал — не хочешь меня вдохновлять? Она: не хочу, чтоб меня лапали руками или хотя бы взглядами, пока ты в раздевалке, а я в зале или у букмекеров. Не нашел, что возразить.

Нацепила кепи и тёмные очки.

— Хреновое настроение. Ну, я тебе поднимала его как могла. Сейчас вытащу Машку из ванной, можем ехать.

Она могла забыть прокладки, дезик или водительские права. Но ребёнка — ни при каких обстоятельствах, «Один дома» и «Один дома — 2» не про неё.

Отвратительные предчувствия начали сбываться уже с первого раунда. Спинкс был не так уж силён, но избрал, или, точнее, Риверс ему велел, абсолютно грамотную тактику против более мощного, но низкорослого спортсмена. Он принял не просто левостороннюю стойку, а вообще развернулся ко мне боком, постоянно выбрасывая джебы, удерживающие на дистанции. В отличие от Стивенсона, державшего левую распрямлённой, этот работал рукой, один из двух десятков джебов доходил-таки до цели, и это были совершенно не символичные пощёчины, а полновесные плюхи, от каждой на миг сбивалась картинка перед глазами.

Я вынужден был непрерывно кружить вокруг него по часовой стрелке, пытаясь зайти с фронта — на дистанцию расстрела его головы и корпуса, оттого каждый раунд пробегал куда больше соперника, а силы не беспредельны. И этот бег по кругу не был безмятежен как вращение Земли вокруг Солнца, меня постоянно поджидала его правая кувалда, ничуть не уступающая по мощи моим ударам.

После пяти раундов, а всего пятнадцать, уже вымотался. Не скажу, что Спинкс свежее и смотрится как только что сорванный огурец в пупырышках, но я первый раз нарвался на оппонента, с которым тупо не знал, что делать.

Привалился спиной к углу, не воспользовавшись табуретом.

— По очкам все раунды — его, — «утешил» меня Марв, кэп-Очевидность.

— Я — панчер. Похрен, сколько пропустил. Вопрос — когда завалю.

— Если завалишь.

— Сам не знаю — когда. Дай попить.

Он сунул мне пластиковую бутылочку с трубкой, я прыснул в рот. Хоть вода перемешалась с кровью, сочившейся из мелких трещинок, капа не всегда спасает, когда прилетает знатно, показалось, что у жидкости есть какой-то странный привкус. Не сделав ни глотка, сплюнул на канвас, тем более пора было совать капу на место и в шестой раз идти навстречу Спинксу, сегодня — реально ни в чём мне не уступающему.

В шестом раунде рефери в первый раз открыл счёт. Мне. На ногах устоял, но но на пару секунд потерял ориентацию. Хорошо, судья нормальный, сразу зафиксировал нокдаун. Дай Спинксу хлопнуть ещё раз — и привет, очнусь в раздевалке.

— Выбросить полотенце? — спросил Марв в перерыве.

Вместо нашатыря, полагающегося после нокдауна, совал ту же бутылочку. Подозрение, что дело нечисто, переросло в уверенность.

Я швырнул её под первый ряд, между ногами Оли и Маши. Дочь как раз сосала газировку.

— Дай!

Она тотчас догадалась и, вскочив, протянула мне её на ринг. Жадно осушил до конца, Машуня оставила совсем немного. По правилам поить боксёра вправе только секундант, но к едреням правила, не знаю, что там мне могли намешать.

— Бокс!

В седьмом раунде я опять поплыл. Судья досчитал до шести, кивнул, но не дал команду продолжать, глядя мне через плечо. Я тоже посмотрел туда и едва не подпрыгнул как ужаленный, Марв занёс руку с полотенцем, чтобы швырнуть его на ринг.

Следующие секунды HBO, наверно, будет раз двадцать повторять в эфире. Я устремился в угол, поймал полотенце в воздухе и влепил Марву такой хук, что он слетел с ринга спиной вперёд, упав на зрителей в первом ряду, оттуда донеслись возмущённые вопли, из другой части зала — смех.

А я, выплюнув капу, орал:

— У боксёра в красном углу смена секунданта! Продолжает Ольга Щеглова!

— Правила такого не предусматривают. Да и баба… — промямлил рефери.

Если бы он был куплен, то остановил бой окончательно, доказывай потом что хочешь. Но, видно, мои доброжелатели решили, что и без подкупа рефери, а это сложно и неоднозначно, вопрос решится с гарантией. Просчитались.

Я не вышел из боя, но продолжал проигрывать. Затылком чувствовал, как бледнеет, истощаясь, мой бедный дракон. Ну, или я — бедный, что уж там.

Ольга только махала полотенцем между раундами. Хорошо, что молчала, не лезла с «тренерскими» советами.

Пятнадцатый раунд. Стою на ногах, но не особо уверенно. Ещё ни одна американская скотинка столько передо мной не продержалась. Теперь сам старался не упасть — просто от истощения.

Но и Спинкс подвыдохся. Тем не менее, примерно за минуту до финального гонга решил поставить победную точку, водрузить вишенку на тортик. Бесхитростно выбросил левый прямой, столько раз приносивший ему очко.

Я успел стукнуть правой в его перчатку, отводя джеб, и чуть пригнулся, сократив дистанцию. Сколько там оставалось в дракоше, пусть слёзы, но уж до конца и до донышка, вложил в левый крюк, в его незащищённую пузяку. За ничтожную долю секунды перед тем, как мой кулак врезался брюхо соперника, увидел летящую мне в пятак его правую, от которой уклониться или защититься на в силах человеческих…

Бам-м-м!

Темнота. Очень слабое ощущение собственного организма.

Ой как хорошо…

Лежу. Не надо вставать, бежать, драться…

— Шесть, семь…

Как, уже семь⁈

Вскочил, моментально мобилизовавшись, голову пронзила резкая боль.

— Восемь, девять…

Я поднял перчатки к морде и махнул левой-правой, только дайте мне соперника, любого размажу. Если не упаду, сейчас для этого достаточно, чтоб на макушку села бабочка. Глазами искал соперника, по команде «бокс» он как вмажет, все бабочки планеты закружатся перед глазами, а потом мир провалится во тьму.

— Десять! — он показал руками — конец боя.

Сука! Я же поднялся, выпрямился, изобразил «готов к труду и обороне» как советский пионер. Неужели Ольга посмела кинуть полотенце⁈

Как же радуется Спинкс… Он продолжил беспроигрышную серию, уложив непобедимого Матюшевича. Ранее непобедимого. Кстати, где он?

Поскольку перед глазами двоилось и качалось, разглядел его только через пару-тройку секунд, маленький такой. А, потому что согнут, одной лапой держится за пуп, второй за канаты. Если не успел напрячь мышцы пресса и туда прилетела тонна… Ладно, заврался, такой силы удара уже бы не развил, но полтонны Спинкс точно схлопотал, и это, наверно, очень больно, когда пупок на миг соединяется с позвоночником.

Оля перелетела через канаты, обхватила меня и потащила в угол.

— Как бездарно слил…

Обнаружил, что во рту нет капы. Видно последний удар её выбил нафиг. Или вообще её проглотил.

— Ты выиграл! Чудом, но победил! Спинкс не смог разогнуться и принять стойку до счёта «десять»!

То есть рефери открыл счёт обоим? А такое бывает? Пока мозги, отбитые последним ударом поверженного афро, не пришли в относительный порядок, я соображал туго. С ринга видел перекошенную рожу Дона, безучастного Марва, прыгающую и аплодирующую Машку, немного пришёл в себя только к моменту, когда матюгальник под сводами зала оповестил о моей победе нокаутом, и рефери поднял руку, виновную в этом нокауте. Спинкс тоже оклемался, переминался с ноги на ногу, подпрыгивал даже, но я мало на него обращал внимания, озаботившись самым насущным делом — при первой возможности нырнул под канат и, упав на четвереньки, выудил из-под машкиного кресла бутылочку.

— Папочка, что это такое?

— Беги к Оле и от неё — ни на шаг!

Я аккуратно взял бутылку за самое горло, высоко поднял над головой и кинулся к выходу из зала, в противоположную от раздевалок сторону. Вообще-то порядок на матче обеспечивали секьюрити, но там я видел пару полисменов, к ним и мчался, беспардонно расшвыривая встреченных по пути.

— Офицеры! Мой секундант пытался меня отравить, дав пить жидкость с явно вредоносным веществом, потом пробовал нечестным образом остановить бой, выбросив полотенце. Я обвиняю его в покушении на убийство и в жульничестве с целью незаконного выигрыша на тотализаторе.

Любой полицейский в любой стране мечтает об одном: меньше работать. Но когда такое заявление выкрикнуто в присутствии полусотни человек, в том числе представителей прессы, плотно роящихся ближе к рингу, игнорировать подобное не получится.

Их было двое, мужик-мулат и женщина-латиноска, та мигом достала пакет и обернула в него вещдок, потом оба решительно двинули в сторону команды Дона.

Ночь мы провели в участке полиции Атлантик-Сити, и это была труднозабываемая ночь. Олю я вынужден был тащить собой, заодно, естественно, и Машу, проспавшую эту ночь у новоявленной мамы на руках, слева и справа от них сидели персоны, никак не подходившие для приятной компании.

Полицейские провели экспресс-анализ, в бутылочке оказался коктейль из сильного снотворного и одновременно запрещённого допингового средства. Если бы я не свалился от снотворного и, обдолбанный, каким-то чудом победил, мою победу можно было бы опротестовать. Наверно, паскудники в достаточной степени уверились, что моё здоровье куда крепче среднечеловеческого, и не загнусь от столь атомной смеси.

— Сержант Крепер, мистер Матюшевич. Мы можем поговорить наедине?

Офицер отвёл меня в отдельную комнату, отделённую от общего зала стеклом, и опустил пластиковые жалюзи. Он был белый, какого-то южноевропейского типа, или смесь с латиносом.

В Советском Союзе сержант милиции — нижний чин, уж точно не обременённый собственным кабинетом, офицерами считаются с младшего лейтенанта, а чаще — просто лейтенанта, и то они представляют собой низшую рабочую лошадку — участковых, следователей, оперов, инспекторов. В Штатах начинают служить с рядового патролмена, к нему уже обращаются уважительно «офицер», дорасти до сержанта удаётся мало кому, а уж выбившиеся в детективы считаются настоящими звёздами.

Я присел напротив сержантского стола.

— Слушаю.

— Начну с главного. Доналд Дюк предложил мне пятьсот тысяч, попросив замять дело.

— Вы арестовали его?

— Если мы будем хватать каждого, сулящего деньги, половина граждан США сядет за решётку. Я о том, что ваш промоутер настроен серьёзно. Прошу вас подумать, хотите ли вы настаивать на иске.

— Разве это не публичное дело?

— Не скажу, что полиция Атлантик-Сити кристально честная до последнего. Но за офис окружного прокурора не поручусь. Они запросто откажутся от возбуждения дела «штат Нью-Джерси против Доналда Дюка в связи с мошенничеством при организации боксёрского турнира». Иск о причинении вреда вам лично — дело частное.

— Продолжайте.

— У вас есть адвокат? Пока советую переговорить с мистером Дюком. Но — на ваше усмотрение.

— Давайте.

Хотелось посмотреть мерзавцу в глаза. А ещё я попросил включить звукозапись. Коп ухмыльнулся, кивнул и вышел звать моего босса, уже бывшего.

Он, с хозяйским видом завалившийся в кабинет, ни на йоту не выглядел виноватым.

— Ты хоть понимаешь, что натворил?

— То, что должен был сделать давно. Уйти от тебя и вывести на чистую воду твою грёбаную контору. Ты разорён. Если я правильно понимаю ситуацию, ты должен кучу бабла бандиту, откликающемуся на погоняло «Луис-Бомба». Вам не удалось развести меня на бабки под видом продажи дома, ты выглядел удручённым, он — злым.

Старый негр нервно хохотнул.

— Думаешь, я один у него на крючке? Если Бомба узнает, что из-за твоей выходки он не получит бабки, а Луис читает газеты, конечно же, всё узнает, ты — первая мишень.

— Сугубо для интереса — сколько ты ему торчишь?

— Пять миллионов.

— Наверняка это со счётчиком и штрафными. Изначально?

Он поёжился.

— Три шестьсот.

— Мне нравится такой бизнес. Хочу к Луису в долю. Как первый взнос принесу твой скальп.

— Твой он повесит рядом.

— Сейчас проверим. На Западном побережье около полуночи. Набирай его.

— Ты рехнулся?

— Дон, из нас двоих сумасшедший — ты, выпустивший салагу против чемпиона. Причём салага — это ты сам рядом со мной. Или мы разговариваем с Луисом по поводу реструктуризации твоего долга, или я закручиваю гайки. В курсе, что Марв подписал письменные показания полиции, что это ты лично ему дал бутылку с гремучей смесью, он предполагал, что там какая-то херь, но не смог тебе отказать?

— В суде он не подтвердит эти показания!

Ещё бы уверенности в голосе…

— Тогда сядет за введение полиции в заблуждение и препятствование расследованию. Уж офис окружного прокурора позаботится.

— Им-то что?

— В штате правят республиканцы. А я вовремя сменил флаг, теперь — одно из лиц их рекламной кампании. Чемпион мира по боксу Вал Матюшевич — за честный спорт и честные выборы. Тебя будут судить не по моему иску, а по иску офиса окружного прокурора. Хотя… стой. Тебе же лучше. В тюрьме Луис не достанет.

— Как ты меня задрал… Всё же было просчитано. Лёг бы под Спинкса. Ну, хер с тобой, сам не захотел, глотнул бы из бутылочки, поплыл, упал… И что? Не получили бы четыреста тысяч наградных за победу, так я бы поднял два миллиона, заткнул Луису пасть на время. На восемьдесят седьмой год предварительно уже на четырнадцать договорились! Твоя доля чистыми после налогов — пятёра только за участие. Плюс премии за победы. Кто теперь со мной захочет иметь дело?

Вот ещё один математик просчитал наперёд этот бой. Хреново считают без экселевских табличек, оба облажались. Вот только Риверс не вызывает у меня столь явного отторжения, хоть он, изгвазданный в нашем навозе профессионального бокса, не может быть отличником боевой и политической подготовки или моделью для морального кодекса строителя коммунизма. Без иллюзий.

Но пока надо разобраться со старым менеджером.

— Звони Бомбе, урод!

Зло зыркнув, Дон повиновался. Надеюсь, полиция штата Нью-Джерси простит нам счёт за этот разговор. Особенно если учесть, что с извинениями за беспокойство и с отказом от претензий к Марву я вручил сержанту Креперу пятьсот баксов. Нормальная цена за убийственную компру против Дюка, если тот по обыкновению захочет вывернуться и спрыгнуть с договорённостей.

Глава 15

Коней меняют и на переправе, если они негодные

Риверс открыл дверь, когда я ударами по ней перебудил, наверно, весь этаж. Он стоял в одних трусах, заспанный и явно рассерженный ранним пробуждением.

— Вал? Какого хера? И почему в такую рань⁈

— Ты хоть немного поспал. Я до утра разбирался в полиции с бывшим промоутером. Пусти, разговор короткий, но срочный.

Фактически ворвался к нему в номер.

— Тише! У меня девушка.

— А у меня бандиты, крышевавшие Дюка. Ладно, обещаю не орать.

Он обречённо опустился в кресло. Понял, что легко не отделается.

— Виски? Кофе?

— Потом. Если кратко, мой дебил торчит бандитам пять миллионов долларов. И он же подписал для меня контракты до конца восемьдесят седьмого на четырнадцать с чем-то миллионов за участие. Теперь он в заднице, контракты под вопросом, бандиты писают кипятком.

— Мне что с этого? Матч-реванш со Спинксом нужен, но…

— Но ты не подписал на него контракт. Пока. И не надо. У меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Ведь ты — не только тренер, но и менеджер обоих Спинксов? Владелец компании?

— Не единственный, но мажоритарный.

— Тогда есть шанс договориться. Я выкупаю контракты на четырнадцать миллионов за четыре миллиона и передаю тебе права на организацию боёв со мной с условием: выгода пополам. Второе условие: ты меня лично тренируешь. Будут и дополнительные, но они чисто технические, обычные. Адвокаты отполируют.

— По рукам?

— Нет. Я обещал Майклу матч-реванш.

Упрямая скотина… Хотя на его месте любой торговался бы либо искал подвох, ложку дёгтя в цистерне мёда. Это не так как в фильме «Итальянцы в России»: Андрюша, хочешь заработать миллиард? И тот без раздумий: «Да-а-а!»

— Сделаем. Отыграем восемьдесят седьмой, и продай права на мою эксплуатацию против Майкла любой другой конюшне, кроме Дюка, естественно, но он вряд ли останется в бизнесе. Ну, Дикки! Хороший куш. Сработаемся, переживёшь реванш со Спинксом, и снова споёмся. Единственный белый промоутер с единственным белым чемпионом-супертяжем!

Он, похоже, окончательно проснулся.

— Может, у вас у русских такое решается с налёту. Серьёзный бизнес начинается с подготовки, расчётов, анализа.

— Ты меня бесишь. Нужно принципиальное согласие. Ничем же не рискуешь! Бери адвоката, бухгалтера, да хоть батальон экспертов, и прям завтра шуруй к нам в Калифорнию. Там окончательно принимаем решение. Хочешь денег, не вкладывая ни цента — подпишешь. Нет — до свиданья, заключу контракт с любой другой компанией и буду лупить твоих ниггеров по миллиону за каждую отбитую голову.

— Да ты сам едва не продул!

— А знаешь, почему не продул? Ты сам рассказал про мои слабые места. Тогда, на пресс-конференции. Я успел за оставшиеся дни кое-что подтянуть.

— Чёрт…

— Тренер ты классный, но трепаться не надо. Ну, хочешь иметь в команде двух лучших супертяжей в мире — меня и Майкла? Беззубый не в счёт. Протокол о намерениях подпишем прямо перед пресс-конференцией. Не тяни время, сразу после неё я еду в аэропорт.

— Хорошо. Вал! А кто эта девушка, что тебе секундировала? И потом выпрыгнула на ринг? Хороша… — он оглянулся в сторону спальни, понизив голос. — Её бы только приодеть. Ты — с ней?

— Да. Ты прав, в костюме женщины она гораздо сексуальнее, чем в спецодежде для сопровождения на бокс.

Жаль, Оля не слышала этого комплимента. А услышанное в гостиничном номере, когда зашла ко мне перед выездом, заставило её выпасть в осадок.

— Дорогая! Могу ли я попросить тебя не приступать к занятиям в Лос-анджелесском университете и подыскать что-то достойное на Восточном побережье? Переезжаю, а без тебя нам с Машкой будет неуютно.

Она хлопала глазами, тоже невыспавшаяся, вот такой я сегодня злобный будильник.

— Валерик… Зачем?

— Всё только с твоего согласия. Помню свою ошибку с Викой и учусь. Будешь настаивать, учись в Лос-Анджелесе. Все мои обязательства останутся в силе. Дом в твоём распоряжении. Буду навещать и часто. Но, сама понимаешь, на таком расстоянии любые отношения испытываются на прочность.

Началось испытание на вшивость. На умение в очередной раз перебороть синдром, из-за которого меня потеряла её сестра. Ольга уже оформила бумаги, осмотрела кампус, выбрала место в общежитии, где собиралась ночевать в те редкие дни, когда не успевала вернуться в Санта-Монику. Мысленно уже жила там.

Она поднялась и шагнула ко мне, босая. Когда без каблуков, глаза у нас на одном уровне.

— Валер, скажи честно. Я тебе нужна? Не просто как мама Маше или грелка в кровати.

— Конечно — нужна! И как мама Маше, и в кровати ты тоже супер, и готовишь хорошо, и… И вообще. Без тебя мне будет плохо.

— А почему иногда рычишь в раздражении? Например, когда по восемьсот раз пересматривал свои старые бои? Я уж «кофе пить» боялась сказать.

Ага. Чётко выбрала время кинуть предъяву. На этот раз подыграем.

— Потому что я не совершенен. И очень ценю твоё умение терпеть мои несовершенства.

— Да скажи ты просто: я люблю тебя и не хочу без тебя жить!

Ах, так? Просто — значит в самом деле просто. Обхватил её и повалил на раскиданную кровать.

— Ай! Да не так!

— Так — это тоже любовь.

— Пошляк!

— Сокровище!

Оделись.

— Я на тебя обижена.

— Прости. На Восток переедешь?

— Да. Но мне легче было бы, если бы ты сказал нужные слова.

— А мне легче их сказать не под твоим давлением. А пока подумай: Гарвард, Массачусестс, Иель, Принстон? Я бы советовал Принстон, жить нам лучше в Нью-Джерси, будешь ездить на занятия недалеко. Там шикарная школа государственных отношений, тебе как гуманитарию самое то.

— А ты договоришься, чтоб меня приняли без экзаменов и со стипендией?

Продолжая атаковать меня вопросами, Ольга яростно красилась, восстанавливая порушенный мной макияж. Видно, что крушение устоявшихся планов прошлось ей гребнем против шерсти.

— Примут, но это частный вуз, со стипендией вряд ли что-то выйдет, и обучение очень дорогое. Но не дороже, чем ты для меня.

— Во-от! Умеешь же говорить правильные слова.

Усмехаясь, я прошёл в соседнюю комнату номера будить Машу и едва не отбил ей голову дверью, та стояла и подслушивала.

— Мы переезжаем на Восток? Давай в Балтимор! Ближе к Рут и Джей.

— Очень недалеко от них. Все вместе — и мама Оля с нами.

— Тогда я согласна.

А если нет, жила бы одна в Санта-Монике? Ну-ну.

Пресс-конференция была назначена на полдень, я успел позвонить губернатору Калифорнии, застав его дома. Если растоптанные бабочки не изменят положения звёзд, вскоре это кресло от республиканцев займёт Арнольд Шварценеггер, чьи фильмы останутся в прокате, и зрители кинотеатров будут умилённо восклицать: гляди как губернатор Калифорнии самолично мочит врагов демократии из авиационного пулемёта!

Нынешний заведующий штатом не отличался столь воинственным имиджем.

— Хайрем? Извини, что рано. Докладываю: выжил и скоро сможем встретиться. Как самочувствие?

— Да смотрел я трансляцию… Охренеть! — респектабельный во время нашей первой и пока единственной встречи, политик скинул маску полированного комода, сыпал матюгами как ординарный стопроцентный американец, о собственном самочувствии даже не вспомнил, фонтанируя энергетикой вполне здорового человека. — Я офигевал, мать твою, как Спинкс тебя распетушил. Только не говори, что это всё шоу и так задумано.

— Шоу. Но спонтанное. Честно — едва не сдох. Дня за три восстановлюсь и подъеду. Хайрем! Как у нас, ветеранов и столпов Республиканской партии, есть позиции в Нью-Джерси?

Он насторожился.

— А в чём дело?

Объяснил. Поклялся здоровьем бабушки-покойницы, что сдержу до последней запятой все обязательства по рекламе партии на президентских, на губернаторских и вице-губернаторских выборах в Калифорнии, отработаю контракт на Востоке и I’ll be back как тот же Шварценеггер-Терминатор.

— Он повторил эту фразу в «Коммандо».

— Гляди, станет популярнее тебя, займёт твоё место.

— Он и так популярнее… Но в губернаторы… Чёрт! Если киноактёр пролез в президенты, почему и нет. Ладно, поговорим на отвлечённые темы за коктейлем после сеанса. Принстон я тебе сделаю. Сам его выпускник, моя рекомендация что-то да значит. Но не торопись. Твоей девушке не нужно образование первой категории, там сложно учиться. Осмотритесь. В любом случае — помогу.

Уф… Боялся, что поторопился с обещаниями Ольге. Пронесло.

Перед пресс-конференцией Риверс, окончательно взбодрившийся и вошедший в адекват, предупредил: я сам расскажу журналистом про нас. Ёпс, рано журналистам! Ладно, чуть намекну, согласился он. Оставил на душе тревожность, пока сделка лишь чуть намечена, те же Бомба и Дюк — весьма непредсказуемые её участники, лишняя огласка вредна как литр коньяка для младенца.

Нет, он поступил правильно, лишь намекнул, вызвав просто бурю вопросов, на что мы пообещали внести ясность, когда срастётся. Или не срастётся.

Дон и Марвел участия не принимали, что естественно. Их я увидел только на регистрации в аэропорту, держались поодаль. Джимми крутил жопой, не зная к кому примкнуть — ко мне или к ним, я ему подмигнул: пока тихарись и дуй с тренером.

Снова журналисты, на этот раз в аэропорту Лос-Анджелеса, матч со Спинксом точно не был «боем века», оба — ординарные чемпионы, обладатели по одному поясу, бой даже не объединительный, зато по драматичности — захватывающий, победил более молодой, продувший все раунды и вырвавший победу за секунды до финального гонга, не говоря о полёте Марва спиной вперёд к зрителям и его последующем аресте. Я обвёл их глазами, увидел камеру с большими буквами HBO, стоявший рядом с оператором мужчина показал пальцами: ОК, жги. В общем, триумф Цезаря после Испанского похода и возвращения в Рим, продолжавший нас воодушевлять ровно до того момента, как такси привезло нас к дому в Санта-Монике, и мы увидели, во что он превратился.

Машка первая приняла самое правильное решение — зареветь.

Ольга только прошептала: «моя Китти!» и всхлипнула, после чего мы выгрузились из машины.

Вандалы не смогли выломать роллеты, проникнуть в дом или поджечь его, но здорово попортили фасад. Поперёк входной двери чернела надпись «сдохни».

«Мерк» изуродовали полностью — разбили стёкла, фары, проткнули колёса, располосовали салон.

Около места бедствия ошивалась пара зевак-соседей, полицейский нечто усиленно чёркал в блокноте.

— Здравствуйте, офицер.

Он моментом узнал меня.

— Сочувствую, сэр. Надеюсь, машина и дом застрахованы.

— Как полагается. Но небезынтересно узнать, чьих рук дело.

— Уже установили. Соседи видели старый пикап вашего тренера с группой молодых афроамериканцев внутри, к ним уже выехала полиция Лос-Анджелеса.

Вот такое эмоциональное воздействие на неокрепшие умы, надо понимать, оказал телевизионный репортаж из Атлантик-Сити. Марв для них — Бог-отец, Бог-сын и Бог-дух в одном флаконе, еретики хреновы, а белый посмел обидеть их божество. Примитивная реакция, на уровне животных инстинктов, непростительна, но объяснима.

Если у меня раньше шевелились хоть какие-то сентиментальные помыслы не расхерачить это бандитское гнездо вконец и даже выплатить Луису все пять миллионов долга паскудника Дона, чтоб тот как-то сводил концы с концами и продолжать пасти чернокожую шпану, они улетучились. Когда вошли в дом, первым делом набрал телефон бандита в его машине, эдакая мобила восьмидесятых годов.

— Бомба? Я — в Санта-Монике. Угрёбки Дона и Марва испортили мой дом. Обожди, не посылай меня нах, тебе есть до этого дело. Два миллиона у меня для тебя отложены. Миллион двести я намеревался отдать с продажи дома, но команда Дона в очередной раз поднасрала нам обоим. Теперь его не продать без ремонта, да и страховка не всё покроет. Давай так, я даю три восемьсот, он — миллион двести.

— С чего он их наскребёт? — вскипел гангстер. — Его дом в Голливуде заложен! Продать — всё до цента заберёт банк.

— А второй, где спортзал? Он, в теории, принадлежит Дону и Марву на паях. Но поскольку именно Марв облажался со своими отбросами, пусть теперь живёт в палатке на побережье.

Про дом со спортзалом Луис явно не думал, а тот на несколько сот тысяч в любом случае тянет, несмотря на неблагополучный район. Всё-таки земля в Голливуде. Наверно, именно за эту подсказку смилостивился и скостил мне сотку:

— Три девятьсот с тебя! Сегодня.

— Позже. Прилетит мой новый промоутер — оформлять покупку контрактов. За них и плачу два миллиона. Семь сотен отдам в сентябре, весь гонорар от боя со Спинксом — твой, проследи, чтоб Дон его не зажал. Не позднее октября намерен продать дом, но — сам понимаешь, риелторы не любят спешки.

— Я сам тебе пришлю бригаду отделочников. Чтоб на это неделе дом был готов и выставлен на продажу!

— Приятно иметь дело с серьёзным человеком.

Рассмеяться по поводу «серьёзности» партнёра по переговорам я позволил себе, только положив трубку. Хотя — не до смеха. А если бы мы находились около дома, когда налетела эта толпа — с обрезками водопроводных труб и даже стволами? Сам бы как-нибудь, но девочки…

Они прижались ко мне, гаранту благополучия в чужой стране, что-то не слишком хорошо выполнившему эту функцию.

«Китти» через пару часов уехала, провожаемая в последний путь хозяйкой, смотревшей вслед эвакуатору словно катафалку, увозящему гроб с родственником. Всего десяток раз погоняла за рулём, обкатывая новые права, схлопотала первый штраф, но всё равно была очень довольна, положила новые коврики в салон.

— Знаю, цвет не такой, как ты любишь. Бери пока «кадиллак». Повесим на него номера Нью-Джерси. Я куплю себе что-то поновее.

О том, что банковская ячейка через несколько дней пополнится ещё несколькими миллионами, умолчал.

Конечно, конец августа и начало сентября получились чрезвычайно сложными и напряжёнными, особенно переговоры по переуступке контрактов, Дон крутил и юлил до последнего, не желая оказаться на паперти, и, наконец, подписал необходимые бумаги, а также перевёл мне бабки за бой в «Трамп-Плаза», но лишь после прогулки с мальчиками Луиса, откуда вернулся с заплывшим глазом. Чтобы не напороться на ставших бездомными отморозков Марва из числа оставшихся на свободе, мы погрузили вещи в «кадиллак», я велел брать минимум, остальное — на новом месте, и покатили в Сакраменто в гости к Хайрему. Там провели три дня, включавшие в себя сеанс долечивания, совместное выступление перед телекамерами, где в обнимку с губернатором мы провозгласили новый лозунг-слоган: «Честному штату — честный спорт!»

В Эл-Эй всё же пришлось мотнуться ещё разок — дать показания в суде при избрании меры пресечения хулиганам Марва, троим светит от трёх до шести месяцев, заводиле — год, и пополнить ячейку. Всё, что нажито посильным и непосильным трудом…

В ночь перед отправлением на Восток меня посетил «Вышний».

— Сколько у меня денег?

Я рассказал, как вынужден был поступить после того, как Марв меня едва не убил, инопланетянин изобразил неудовольствие, что ослушался его приказа пять лет работать с Доналдом Дюком.

— Ты крупно ошибся, высший разум. Не изучил людей как следует, особенно их худшие стороны. Если бы замысел Дона воплотился до конца, я бы сдох, он поднял миллионы, ты остался бы без своей цацки.

— Сколько у меня денег?

Да задрал уже! Спрашивал только что.

— Прямо сейчас на счету два миллиона шестьдесят две тысячи.

— Пора вкладывать.

— Хорошо. Какой там стартап выстрелил в наилучшем виде? Биткоин? Электромобили «Тесла»?

— Матюшевич, ты — не бизнесмен. Для стартапа нужны предпринимательские качества. У тебя они оцениваются ниже среднего. Пока вложи в золото. Оно по сравнению с двадцать четвёртым подорожает в долларах многократно. Срочно нужно хотя бы десять миллионов.

— В следующем году — гарантирую.

— Тайсон заработал больше трёхсот!

— Но существенно позже. И я — не Тайсон. Он талантливее, сильнее, злее. Был. Теперь кто на пути? Холифилд?

— Уже не скажу. Общую историю ты практически не изменил, бокса в супертяжёлом весе — перекроил. Сейчас даже биография братьев Кличко неясна — с кем им биться. Бросать бокс не вздумай. Ты им зарабатываешь, я управляю инвестициями. Ни шагу в сторону!

Если твои финансовые решения будут столь же гениальны, как выбор Доналда Дюка, хрен ты заработаешь, а не восемьсот миллионов.

Наутро мы погрузились в «кадиллак» с забитым под завязку багажником, сумки стояли и на заднем диване, осталась лишь норка для Маши, и покатили на Восток.

Один рейтинговый бой пришлось пропустить и отменить, мы элементарно не успевали с Дикки перестроиться. Да и по поводу остальных он намеревался трахать мозги промоутерам соперников и устроителям боёв, после драки со Спинксом моё участие здорово поднимает сборы. Так что один пропущенный и неполученные за него доллары погоды не сделают, всех денег не заработаешь, как бы ни хотелось этого «Вышнему».

Глава 16

Памяти Брюса Ли

Американцы — нация подвижных людей, они ищут место работы или учёбы по интересам, готовы ездить ежедневно сто, а иногда двести миль в одну сторону. Далеко не все жители Нью-Джерси, получившие контракт в Филадельфии или в Нью-Йорке, катаются туда из своих уютных домиков. Многие, чтоб не торчать в автомобильных пробках или не трястись в пригородных поездах Нью-Джерси Трэнзит, предпочитают снимать крохотные конурки близ офиса и возвращаться к семье только на выходные.

Белорусы и русские, по моим наблюдениям, в основной своей массе ленивее. Поскольку Дикки облюбовал для себя и занятий с парочкой Спинксов городок Нью-Браунсвик, нам логично было ориентироваться на него. Мне нравится ходить на тренировки пешком. Ольга получала возможность ездить в Принстон или на электричке, или на машине, но, вот совпадение, в Нью-Браунсвике «случайно» обнаружился Ратгерский университет, государственный университет штата, в котором имелся бакалавриат в школе бизнеса. По статусности он если и уступал Принстону, то гораздо меньше, чем Минский институт иностранных языков. Конечно, для зачисления в Ратгер требовалось окончание соответствующего каледжа, вот именно к каледжу приравняли белорусский вуз, и это большой для него комплимент.

Наверно, Ратгер стоит считать градообразующим предприятием города. Его сердце — это здание Королевского колледжа. Неподалёку расположены Мюррей-холл, Милледолер-холл и Ван-Дек-холл. Главная улица города, она же главная университетская, именуется Калледж-авеню. Там нет никаких небоскрёбов и прочих образчиков дизайна из стекла и бетона, сплошь малоэтажная застройка, четыре-пять этажей максимум, не всегда сразу скажешь, эти дома появились только что, или им сотня-полторы лет. Всё можно обойти пешком за полдня, здесь живёт, включая студентов, наверно тысяч сорок от силы. Если вам нужна Америка в духе Манхэттена, в Нью-Браунсвике вы не по адресу.

Более того, городок куда ближе внешне и ментально к Западной Европе, чем лихая и распущенная Калифорния, подпираемая Невадой и особенно Лас-Вегасом. Здесь весьма заметно преобладали белые, почему-то особенно много встречалось венгров, а афро выглядели вполне пристойно, банда Марва смотрелась бы тут страшно неуместно и наверняка привлекла бы внимание полиции в первые же минуты с появления на улице.

В Нью-Джерси имеется свой Лас-Вегас, город казино, развлечений и прочих грехов, памятный всем нам Атлантик-Сити, но Нью-Браунсвик словно удалён от него на тысячи миль. Даже студенты, буйная, независимая и своенравная молодёжь, а учебный год уже начался, вели себя малозаметно. Да, их много на улицах и в кафешках. Наверно, вечерами и ночью пляшут на дискотеках. Но первое впечатление, что они… страшно сказать… думают в основном об учёбе! Странные.

— Ратгер! — решительно кивнула Ольга, не понимавшая, зачем куда-то кататься из этого студенческого оазиса.

Кто бы возражал, но не я. Штат республиканский, вуз государственный. Здравствуйте, грант и стипендия, а если они уже распределены, совершенно неожиданно найдётся свободный завалявшийся, словно под стол закатился. Думаю, в Ратгер я устроил бы маму Олю и без звонка из Сакраменто, потому что едва ли не с порога был приглашён вести занятия в университетской секции бокса, так сказать, давать мастер-класс хотя бы раз в месяц.

«Вышний» считает, у меня нет бизнес-таланта? Зато есть другие дарования.

Маша нашла единственное слабое место в выборе города: не на берегу океана, пришлось пообещать свозить её на атлантические пляжи.

Меня больше беспокоили цены на жильё, в начале учебного года взвинченные так же заоблачно, как в Лос-Анджелесе во время Олимпиады, с одной существенной разницей: я ныне более платежеспособен. Покупать недвижимость не собирался, что-то мне не везёт. Ждановичи де-факто отошли Виктории, Ване и обеим его бабушкам, там хорошо для всех, только не для хозяина. Осквернённый дом в Санта-Монике уж очень быстро пришлось выставить на продажу.

Поэтому — апартаменты, большая квартира о трёх спальнях и с обширным залом, сблокированным с кухней, в подземном паркинге два места, вся эта роскошь, она меньше моего таунхауса в Калифорнии, досталась за нескромные три с половиной тысячи ежемесячно. Правда, это в СССР любят месяцы, декады, кварталы и особенно продукцию, выпущенную для плана в конце месяца — абы с каким качеством. Американцы предпочитают неделю и год. Я подписался на два года, внеся плату за шесть месяцев вперёд и залоговую сумму.

Над головой висело обещание забрать с собой Джимми-Кастета, спарринг-партнёра и доверенное лицо для скользких поручений. Неожиданно узнал, что хлопоты по его переводу на Восток отложились до неопределённости. Имевший алиби на момент разгрома моего дома и машины Ольги, тот буквально через пару дней сам вляпался, задержанный за нападение и ограбление. С его послужным списком — не менее пяти лет. Жаль, но не особо.

Переселение из гостиницы в апартаменты на Олбани-стрит ознаменовалось мелким конфузом, странно, что он произошёл только сейчас.

Машка, вызванная к телефону во время звонка Ольги в Белоруссию, чтобы поговорить с Алевтиной Павловной, взахлёб рассказывала, как ей хорошо в Нью-Джерси вообще и в новой квартире в частности. Я слышал только голос дочери, но по её ответам догадался — на том конце вместе с бабушкой или вместо неё повисла Вика.

— Три спальни! Моя — самая светлая. Зато папина спальня красивая, из окна немножко видна река. Третья спальня… нет, не мамы Оли. Мама спит с папой в его спальне. Как у всех — папа с мамой. Что? Папочка, тебя!

Голос Вики был переполнен ехидством.

— Смотри, как удобно устроился! Конечно, при дочери или Ольге другую бабу не приведёшь. Так ты трахаешь мою сестру? Молодец!

— Дражайшая! — я старался, чтоб мой голос звучал ровно, Машка клеила ухо. — Мы разведены, решение суда вступило в силу. Мне до лампочки, с кем ты встречаешься, лишь бы не тратила на очередного Гошу деньги, предназначенные Ване. И ты, будь любезна, не лезь в нашу жизнь.

— Украл у меня дочь и ещё читаешь мораль? Подлец! Желаю Ольге удачи. Как муж ты — никакой. И у неё ничего толкового не выйдет.

— У тебя и такого нет.

Через океан прилетело возмущённое бульканье, потом раздались гудки.

— Что она сказала? — младшая сестра стояла рядом, взяв Машу за руку и смотрела в упор. Глаза были сухие и злые.

— Сообщила, что я просто использую женское тело, удобно так подвернувшееся — твоё, избавленный от заботы таскать всяких «б» со стороны. Что желает тебе удачи, а она понадобится, потому что я — никакой.

Тщательно избегал слова «муж». Де-факто за короткие месяцы пребывания в США, прилетели-то в конце мая, а сейчас лишь сентябрь, мы установили супружеские отношения. На Западе такое называют словом partners и во многом приравнивают к узаконенному браку. Тем не менее, не хотелось будоражить её и провоцировать вопрос: кто мы друг другу.

Тем паче Машка горой стоит за упрочение нашего союза.

— Папа и мама! Я больше не хочу разговаривать с Викой. Она — злая, мама — добрая. Не зовите меня к телефону.

— А с бабушками поговорить? — Ольга присела, чтоб глаза оказались на уровне глаз ребёнка.

— С бабушками — да. Но чтоб они поклялись: Вики нет рядом.

— И хрен кому докажешь, что мы не настраивали дочь против родной матери, — Ольга распрямилась и спросила её, а фактически обоих: — Машуля! Я тебя почти никогда ни в чём не ограничиваю и распустила в конец. А если отругаю? Или лишу пирожного?

Дочь горестно вздохнула, осознав крушение эпохи безнаказанности.

— Не хочу. Но если справедливо… То я согласна.

Страшная олина угроза ежовых рукавиц пропала втуне, потому что сама она тоже пропала, зарывшись с головой в Ратгер. При том, что её уровень общей культуры, начитанности и эрудиции после минского иняза и достаточно интеллектуальной там атмосферы был намного выше среднеамериканского. Зато она в двадцать два не знала массы элементарных вещей, известных пацанам и девицам на четыре года моложе, поступившим на первый курс бакалавриата.

Порой рыдала в подушку.

— Оль? Ты чего?

— Меня дразнят деревенщиной за плохой английский.

— Спроси, кто-нибудь из них знает русский? Белорусский? Ну хотя бы французский на твоём скромном уровне Б-1?

— Им похрен. Американский английский — главный язык планеты. Всякий, кто плохо говорит на нём, считается дикарём.

— А тебе дело до их мнения? Смотри сама. Меня не любят братья Спинксы за то, что отмудохал обоих, Дон и Марв за то, что их разорил. Вика считает меня подлецом за то, что увёз Машку. Вице-губернатор Калифорнии люто ненавидит, потому что не захотел заняться его сыном на его условиях. Бандиты Марва убить готовы за разрушение их гнездовья. Я молчу про своего главного доброжелателя — отставного генерала ракетных войск, а ещё про импотента Гошу, про всю армянскую нацию, я же их национального героя забил до смерти… Плюю с высокой колокольни и спокойно сплю, если только ты не отвлекаешь рыданиями.

— Валер… Если я брошу универ, будешь любить меня такую — необразованную?

— В странах Азиатского Востока чем менее грамотна женщина, тем больше она ценится, крупнее берут калым. А за кандидатку наук предлагают приданное, но всё равно их не берут.

— Ты неисправим. Просто ответил бы «буду любить», я успокоюсь. А тут целую притчу рассказал.

— Тебе же нравятся мои рассказы, хоть зовёшь небылицами.

— Да! — она прижалась плотнее. — Давай самую невероятную, шахерезадыч.

— Самую… Как я Юре Гагарину зуб лечил — подойдёт?

— Серьёзно? — она даже голову от подушки оторвала.

— Более чем. В отряде космонавтов я не стремился быть первым, очень хотел попасть на Луну, там ждало меня одно важное дело.

— Какое?

— Это отдельная история. Вот… А за несколько дней до его полёта у нас в Звёздном городке произошло ЧП. На тренировке погиб парень, сгорел заживо. Промучился несколько часов, чёрный, кожа лопается, сукровица сочится, лицо — одни глаза в смертельном страдании меж обгорелых век. И умер. У Юры на нервной почве, или, быть может, давно назрел абсцесс, короче, щека припухла, подскочила температура, он скрывал, очень боялся, что вместо него первым отправят Германа Титова. Смотрю — парень не в себе. Втихую и неофициально притащил его к одной милой докторше, та ахнула: ну как тебе в космос. И отправила к частнопрактикующему знакомому еврею. У Юры тогда с собой не было денег ни на стоматолога, ни на такси. Я ему дал из своих. Он забыл вернуть. Но уж так проставлялся всему отряду, что стыдно напомнить.

— Ну, хорошо, благополучно слетал…

— Ты смеёшься, да? При стартовом разгоне такая вибрация пошла, что думали — всю ракету с кораблём растрясёт, от бедного парня фарш останется. Потом двигатели не вовремя отключились, его забросило намного выше рассчитанного, все предварительные намётки по посадке ушли псу под хвост. При входе в атмосферу служебный модуль не отделился от спускаемой кабины, Юра уж попрощался с нами, пока связь работала. У Королёва предынфарктное состояние, всё пропало! Нет, обгорели крепления, модуль отделился, вышел парашют, выдохнули, а зря. Как Юра выпрыгнул из корабля, ты не удивляйся, он приземлялся отдельно, на своём парашюте… Так чем-то передавило дыхательную трубку. На военной подготовке противогаз надевала?

— Конечно. Как все.

— И все балуются, пережимая друг дружке гофрированный шланг от фильтра, да? Жуткие ощущения от удушья. Только подумай, он больше минуты летел с зажатым шлангом, и не отсоединить. Потом увидел — прямо под ним широченная Волга, а надувная лодка, что была пристёгнута к его амуниции, оторвалась и потерялась, двенадцатое апреля, вода шиздец какая холодная… Подняться в космос, чтоб задохнуться и утонуть, представляешь? Но он сумел спасти себя, выжил, стал самым главным героем в СССР. Естественно, подробности в советскую прессу не просочились, всё штатно и зашибись, идиоты говорили: какого чёрта ему такие почести, слетал пассажиром, но я совсем не уверен, что кто-то из нашего отряда справился бы на его месте.

— А я психую из-за того, что пара недоумков дразнит меня дикаркой… Валера! Я, конечно, не Юрий Гагарин, не мужественная. Но универ закончу. Если ты в меня веришь.

— И в тебя, и тебе. Спи!

— Да ты весь сон перебил. Лучше обними покрепче. И понахальнее.

От таких предложений не отказываются, тем более интимная разрядка оказалась очень кстати для обоих, в том числе для меня, увидевшего наутро женщину, бывшую одновременно спортивным и секс-символом для пацанов, дорвавшихся в конце восьмидесятых до видео. Я не фанател по драчливым боевикам, но под её обаяние попал сразу.

В университет мы с Ольгой ходили как на работу, потому что Дикки арендовал на сколько-то часов ежедневно их боксёрский зал для занятий со Спинксами, а теперь и со мной, там же я жучил любителей по просьбе дирекции вуза.

В этот день мой тренер больше половины времени занимался со мной упражнениями на скорость, больше напоминая уроки Когана и Кима, чем Марва. Груша и пневмогруша, серии ударов по мешку в гипертемпе, работа с тренером в лапах с подбадриванием «быстрее!», «быстрее!» вымотали меня основательно. Оттягиваться на любителях уже не тянуло, и сделал то, что давно планировал: заглянул познакомиться к каратистам. О них знал лишь то, что относятся к USKA, любительской руконогомахательной ассоциации. При всех преимуществах каратэ перед боксом с точки зрения утилитарного применения на улице, увы, профессиональные бои тогда мало кого привлекали. Каратэки платили за занятия и соревнования, а не зарабатывали на них. Чистые любители, не как я в обществе «Динамо». Уважаю.

В тренировочном зале, а стоило туда зайти парням и девушкам в белых кимоно, он немедленно и как по волшебству превращался в додзё, царила классика, стройные ряды как солдаты-первогодки на плацу отрабатывали групповые упражнения. Младший, надо понимать, тренер, худосочный мужчина лет тридцати, гортанно выкрикивал команды, спортсмены синхронно меняли стойки, выбрасывали удары руками и ногами, защищались блоками. Я это называю «каратэ-балет», небесполезный с точки зрения постановки техники, но мало что дающий по сравнению с занятиями тренер-ученик или парных под надзором тренера, зато выгодно: один сэнсей на четыре десятка физкультурников, каждый из которых несёт несколько десятков дольцев за сеанс.

Обер-сэнсей рассматривал происходящее в компании с невысокой и весьма эффектной молодой женщиной, чьи черты лица мне были смутно знакомы. Обер хотел было рявкнуть: нельзя входить в додзё во время тренировки, но осёкся, узнав. Женщина тоже глянула на меня и улыбнулась.

— Вот кого к нам принесло!

— Тоже безмерно рад личному знакомству с вами, мисс. На ковре вас не видел, но в кино вы очаровательны.

Синтия, урождённая Марковски, но известная миру по фамилии мужа как Ротрок, больше всего впечатляла своей хрупкостью. Самая известная женщина-рукопашница планеты была не выше ста шестидесяти, очень грациозная в спортивном костюме, умело пользовалась макияжем — не смотрелась декоративно как раскрашенная кукла и в то же время привлекательно. Олю бы ей в ученицы, та часто злоупотребляет, да и упругость мышц стоит подтянуть, как только выйдет из запарки с занятиями.

— Спасибо за комплимент. Какими судьбами? Бокс надоел?

— Как может надоесть кормилец? Каратэ не столь щедрое.

Обер нахмурился, Синтия — ничуть.

— Везде можно найти заработок, мистер Мат’юшевич. Я свой отыскала в кино. Поначалу в Гонконге, вы наверняка знаете, если смотрели «Да, мадам» или «24 часа до полуночи», сейчас пытаюсь охмурить Голливуд. Чак Норрис доказал: нет ничего зрелищнее восточных единоборств на экране.

— Да ну? Вышел уже «Рокки-4» со Сталлоне, сборы на голову выше, чем у фильмов с Брюсом Ли и Чаком Норрисом. Бокс по сути своей не столько единоборство, сколько шоу, поэтому привлекательнее и на ринге, и в кино.

— Но каратэ — эффективнее, — вставил пять центов обер, мужчина белой расы, хоть на таком поприще азиат смотрелся бы более кассово.

— Надо сделать постановочную сцену «боксёр против каратэки», — загорелась Синтия.

— Только постановочную, если пригласите тяжеловеса. У меня удар более тонны. Вам дублёры понадобятся как картриджи, бах — и неси следующего.

Кинозвезда развеселилась.

— Значит, вы понятия не имеете о возможностях мастеров восточных единоборств. Хотите пари? Я вас вызываю. Ставлю на себя сто баксов. Согласны? Разминайтесь.

— Чисто символическая сумма? Первый раз с такой сталкиваюсь, — я открыл бумажник и извлёк пять двадцаток, сунув их оберу. — Оператор будет? Сразу продайте сюжет — как завалили парня тяжелее двухсот фунтов. А сами…

— Почти вдвое легче, но это преимущество, а не недостаток.

Обер вызвался заснять. Правда, у него нашлась только плёночная камера. Конечно, без записи звука.

Массовка размазалась по стенам додзё. Никто не ушёл, бой чемпионов мира по боксу и по восточным единоборствам каждый день не случается. Глазели с восторгом.

Я снял обувь и майку, остался в трениках и с голым торсом. Синтия вышла на середину зала в кимоно с чёрным поясом, видимо, не расставалась с ним, как Оля — с косметичкой.

— Правила бокса или каратэ фулл-контакт?

— Каратэ! — самонадеянно заявила Ротрок и дала сигнал тренеру: — Баз! Включай камеру.

Много плёнки ему не потребовалось. НВО точно купило бы запись, только вряд ли моя партнёрша её продаст. Да и не захочет никому показывать.

Я с ходу врубил ей тяжеленный мае-гери в грудную клетку выше сисек, она никак не могла соскочить с линии удара, только приняла мою ногу на скрещенные руки. Как ни устойчиво стояла в дзенкуцу дачи, никакая, даже самая эротическая поза не спасет, если прилетело словно бампером грузовика. Синтию отшвырнуло и опрокинуло на спину, она попыталась перевести падение в изящный кувырок и встать, но не тут-то было, я успел перехватить её штанину и рвануть на себя. Затем зажать лапами ухоженную ступню с маникюром и крутануть, отчего чемпионка шлёпнулась пузом вниз. Дальше действовал совсем непоэтично, уселся попой на её тугой изящный зад, не выпуская ступню, выкрученную на болевой, но не до хруста костей и треска сухожилий, джентльмен всё же.

— Ты же боксёр, мать твою! — донеслось откуда-то снизу.

— Прости. Бокс — это профессия. Тут я развлекаюсь в свободное время. Сдаёшься? Или ещё покрутить?

По приколу я начал дёргать её за пальцы на вывернутой ноге, и бедная дама шлёпнула ладошкой по полу.

— Ты права. На каратэ тоже можно заработать. Гони сто баксов.

Ужинала она у нас — под вопросительными взглядами Ольги. Впрочем, та довольно быстро расслабилась, поверив, что наш контакт — сугубо деловой, а интимное прижатие попа к попе моя дорогая не видела.

— Валери! Объясни, откуда? Я слышала, за железным занавесом каратэ под запретом.

— Естественно! — поскольку Синтия привыкла в азиатскому Востоку, я заказал много всякого-разного из китайского ресторана, мы с гостьей орудовали палочками, Вика с Машей позорились с вилками. — Я занимался в СССР не каратэ, а боевым самбо. То же каратэ, только с некоторыми добавками из дзю-до, стиль для боевого применения в армии и полиции. Представь, совершенно не ставил перед собой задачу тебя победить, тем более — забить до полусмерти как на ринге. Нет, всё проще, надо зафиксировать хулиганку без серьёзных травм и доставить в полицейский участок.

Машку, бесцеремонно вмешавшуюся, занимало иное.

— Миссис Синтия! Папа говорит, в бокс девочкам нельзя. А в каратэ?

— Запросто! Тебе сколько?

— Пять… Скоро!

— Так попроси папу, чтоб записал в секцию к Базу. Дети занимаются без спаррингов, у него очень бережная метода. Мисс Ольга, попробуйте и вы. Быть может — понравится.

— Непременно!

Я чуть не подавился. Вика была спортивнее младшей сестры, Оля и велосипед-то не очень жаловала. Но, гадом буду, учуяла в Синтии Ротрок конкурентку и ни в чём не желала уступить.

А это идея! Обеих в охапку — и к Базу. Великие драчуньи вряд ли из них получатся, но пусть качают общую физуху.

С Синтией мы болтали до темноты, она осталась ночевать в свободной комнате и уехала на такси лишь под утро, обещав замолвить словечко знакомому продюсеру, чтоб меня глянули на пробах, когда в следующий раз занесёт в Калифорнию. Спортивный возраст уйдёт, а съёмочный только наступит.

Очень, очень хорошее предложение. Вторым Брюсом Ли не стану, у него и актёрские данные были отменные, но чем чёрт не шутит.

Папа, мама и я — вместе спортивная семья. С октября восемьдесят шестого это был и наш слоган.

Правда, не всегда получалось вместе. Машу определил в частный пансион, где она проводила будние дни со сверстниками и сверстницами, пока мы с Олей в университете. Там же оставалась на ночь, когда выпадал бой на выезде. Например — в Великобритании, которая Ольге показалась «Америкой наоборот».

Глава 17

От Лондона до Лос-Анджелеса

С переездом в Нью-Браунсвик я почувствовал, что вторая машина с семье не нужна. Ольга с упоением рулила «Микки-Маусом», так по необъяснимой причине теперь именуется «кадиллак», сидела за рулём, когда везла нас утром в университет, назад я добирался пешком, обычно раньше её, забирая Машу из пансиона, при нужде катался по городку на велосипеде и очень редко брал машину сам. Полугодовой опыт вождения поднял Ольгу в её собственных глазах до небес. Когда мы с ней устроились в микроавтобусе организаторов матча-реванша в Лондоне, встретившем нас в аэропорту, взирала на происходящее с некоторым превосходством «коренной американки», особенно на левостороннее движение: всё у них не так, всё у них наоборот. К тому же здесь зимой было холодно и очень сыро, куда хуже, чем у нас в Нью-Джерси, хоть и там близость океана не улучшала погоду.

К январю восемьдесят седьмого я провёл всего четыре боя под знаменем Дика Риверса, но это были гораздо более выгодные мордобития, чем у Дона. Купивший права на мои матчи, но не особо стеснённый предварительно оговоренными условиями старого промоутера, Дикки непременно выкручивал руки и менеджерам соперника, и устроителям очередного бокс-шоу. Внешне интеллигентный, без всех этих «я тебя нахрен по стене размажу», перекочевавших с ринга в переговорные офисы, он чётко понимал, до какой черты стоит напирать. Несколько контрактов мы не подтвердили, если та сторона не соглашалась на коррекцию условий, и матчи сорвались, а апеллировать к Дону Дюку бесполезно, банкрот всё равно что труп.

В результате только лично мне капало больше миллиона за бой чистыми, после вычета налогов, с учётом премии за победу. И да, тотализатор, Оле на шпильки, с двух-трёх поединков можно покупать по целому шпилькостроительному заводу. Согласен, немного преувеличил.

К матчу-реваншу с Майклом Спинксом Дикки придумал ход конём, уступив на месяц контракт со мной одной европейской конторе под грабительский комиссионный процент: половина выручки. Зато интерес к матчу был подогрет недетский. Мало того, что на кону стоят сразу два пояса чемпионов мира — мой по версии WBC и его по версии IBF, победитель унесёт оба. К тому же организовали выездное шоу в Великобритании, цена билетов на стадион «Уэмбли» стартует от двух тысяч фунтов, если брать в первый ряд — больно даже для королевской семьи, но, говорят, билетов уже не достать.

Странно, да? «Уэмбли» построен как стадион для футбола. Ладно, что-то увидят сидящие на креслах внизу, на покрытии, положенном на траву. Но с высоких трибун любоваться на две крохотные муравьиные фигурки и потом лично хвастаться, что своими глазами видел поединок Спинкс-Матюшевич, да ещё выложив две тысячи фунтов, как минимум глупо. НВО в мельчайших деталях покажет все нюансы по телевизору, повторит десятки раз ключевые моменты.

Правда, можно сходить на стадион, затем смотреть повторы по телеку, чтоб разобраться — что именно увидел «вживую».

Наш альянс с промоутером Спинкса не был никакой тайной, поэтому Майкл, науськанный тренером, многократно заверял журналистов: за время совместных занятий в зале изучил меня вдоль и поперёк, знает мои слабые места, даже те, о которых сам не догадываюсь. Поэтому у белого шансов нет.

— Я поставил на вас, сэр! — белозубо улыбнулся водитель «фольксвагена», катившего к Лондону по мокрой дороге, принимающей на себя серые хлопья снега. Погода в Англии ничем не могла меня удивить.

— Правильно сделал!

С сиденья в глубине буса пришлось кричать. С Олей говорили нормальным голосом.

— У нас довольно много времени. Валера, ты же знаешь Лондон?

— Современный — не особо. Когда посадил тот злополучный Ил-62, гулял несколько часов по городу. У меня другое предложение. Поехали в Чичестер. Это к югу от Лондона. В годы войны там была авиабаза. Мне нужно посетить несколько могилок. Нет, если хочешь — оставайся на шопинг. Правда, рождественские распродажи давно закончились.

— Мне в Нью-Йорке хватило, свободных денег нет. Раз так — то Чичестер. Потом расскажешь, кто там похоронен.

Конечно, я не держал её в чёрном теле и запросто подбросил бы несколько сотен сверх того, что Оля получала с тотализатора плюс небольшая университетская стипендия. Но учил, таким образом, бюджету. Вика, к примеру, всегда обеспечивалась в объёме куда большем, чем требовалось, и развратилась. Учился и я — обращению с женщинами, в этой командировке, по существу, впервые был женат.

На этот раз совместного бла-бла-шоу не предусматривалось. НВО в доле с ВВС устроили мне пресс-конференцию отдельно.

— Мистер Мат’юшевич! Что вы ответите на уверенность Майкла Спинкса, готового победить вас в ответном бою?

— При чём тут Спинкс… Я выходил на ринг и на ковёр две сотни раз в СССР — в боях по правилам бокса и боевого самбо, советский стиль каратэ для армии и спецслужб. Признаюсь, был один прокол, мне засчитали поражение за неявку на финальный поединок из-за травмы, полученной в полуфинале. А так — сто процентов побед, в боксе — большинство нокаутом. В профессиональном боксе ещё никто не продержался со мной до финального гонга. Почему именно Майкл, не спорю — боксёр приличного уровня, но не более того, должен прервать серию непобедимости? А хвастаться, что «размажет», «уроет», «закатает», пока сам не ткнулся пятаком в канвас, это они все горазды.

— Но он же вас побеждал! — не унимался тот же репортёр.

— В смысле? По числу ударов? Какая разница, я же панчер, заточен на сокрушительный финальный удар. Спинкс простоял на ногах дольше всех, честь и слава. Но теперь я его знаю досконально. До пятнадцатого раунда не протянет.

Он вряд ли удовлетворился ответом, но уступил место следующему. Тот, услышав о моих каратэшных похвальбах, сориентировался и задал вопрос: почему не снимаюсь в фильмах, в совершенстве владея техникой нескольких единоборств.

— В октябре мне тот же вопрос задала Синтия Ротрок. Мы встретились в додзё в Нью-Джерси, поработали в паре.

Хорошо, что человек, задавший вопрос о кино, в кино разбирался, реплика «А кто такая Синтия Ротрок?» была бы неуместна, но вполне вероятна, восхождение каратистки к голливудской славе лишь начиналось.

— Кто победил?

— Конечно — она! — я выдержал паузу. — Победила обаянием. Что же касается предложений от киношников, их поступило, круглым счётом, ноль. Моя внешность не столь эффектна, как у Синтии.

Сразу из студии я спустился к бусу, где ждала меня Ольга, вооружённая термосом и сэндвичами.

— Валера, ты же миллионер. Но такой любитель халявы.

Мы перешли на русский, несколько непривычно после многомесячного перерыва — аж с Балтимора, зато водитель и оператор компании НВО вряд ли могли понять хоть слово. Вопрос с транспортом и иными расходами по поездке в графство Кент я решил предельно просто, сообщив менеджеру, что намерен почтить память героев, защитивших Великобританию в тысяча девятьсот сороковом в ходе «Битвы за Англию».

— Потому и миллионер. Много раз говорил: даже у миллионеров принято считать каждый доллар. Бесплатный тур по стране, чем плохо. Надо только купить цветы.

— Скупердяй. Да, не по отношению ко мне. Но вообще. Лучше скажи, зачем нам Чичестер на самом деле.

За окнами мелькали пейзажи Южной Англии, Сассекс, в это время года унылые. В Ждановичах наверняка лежит снег, приглашает стать на лыжи…

— Около Чичестера, дорогая, находилась авиабаза Тангмер Королевских ВВС Великобритании, защищавшая Лондон от воздушных ударов с юго-востока. Многие наши погибли. Кто не упал в море, а разбился над островом, особенно при посадке, или уже на земле умер от ран, хоронили там же, около Тангмера. В самом Чичестере размещалась диспетчерская служба, представь большой такой зал, туда стекались доклады о воздушной обстановке, на огромной горизонтальной карте двигали игрушечные самолётики, символизировавшие настоящие авиационные группы. С лётчиками в эфире общались исключительно девушки, за это диспетчеров назвали «хором красоток».

— Ясно. Тебе-то какое дело?

— Одну из них в этом хоре звали Мардж Остин. Её убило ночью немецкой авиабомбой. Наверно, того немца отпугнули зенитки, он отбомбился не по Тангмеру, самой важной цели, а куда попало — по жилым домам в Чичестере. Сорок четыре года назад. Меня тогда не было в Англии. Последний раз я подходил к её могилке в сорок четвёртом, перед переводом в Лондон. Ну и парни из нашего авиакрыла… Представь, утром с ними пьёшь кофе, обсуждаешь планы на вечер, а кто-то к вечеру нашёл покой на дне Ла-Манша, кто-то сгорел в разбившемся «спитфайре», и хоронили очень условные останки. Собака моя там погибла, голден-ретривер по кличке Рик, совсем молодой, младше Рекса. Его похоронил механик моего «спитфайра» и не сказал где, чтоб я не искал и не расстраивался лишний раз.

— О Господи… Ты летал на истребителе во время «Битвы за Англию»⁈

— А я не рассказывал? Ну, ты не спрашивала. Сбили раз — над самим Лондоном, выпрыгнул с парашютом очень низко, переломался и обгорел. Но ты же знаешь, на мне всё очень быстро заживает.

В очередной раз она не знала — верить ли. Звучит, конечно, дико и неправдоподобно из уст субъекта двадцати пяти лет о романе с женщиной, умершей в сорок третьем. Но Ольга уже усвоила: я никогда просто так языком не ляпаю. Даже когда шучу.

Надгробный камень Мардж я нашёл моментально, словно был там не в сорок четвёртом, а вчера. Положил цветы, телевизионщиков просил не снимать. Вот уже в Тангмере произнёс патетическую речь — о военном братстве, о союзе Америки, Великобритании и СССР против нацизма, что рушится «железный занавес», отношения налаживаются, и вообще — Горбачёв-перестройка, ура. НВОшникам очень понравилось.

А я прошёлся по взлётно-посадочной полосе, между плитами которой торчала жухлая прошлогодняя трава. Где-то здесь недалеко вроде бы авиамузей… Я сам себе — авиамузей. Только не открытый для посещений.

— Ты её любил? — осторожно спросила Ольга.

— Был привязан. Наверно, не более того. Вероятно, после войны она стала бы миссис Хант, я жил в Британии под этой фамилией. Грустил, что погибла, сильно грусти, но не чувствовал той боли, нахлынувшей, когда немцы в Мадриде убили Марию. Тогда с ума сходил. В паре с другим лётчиком, представь — деревянный самолётик, обтянутый тряпочками, фактически — воздушный змей с моторчиком, у него не лучше, отправились на штурмовку франкистской авиабазы. Самоубийство чистой воды, но до крика хотелось мести. Естественно, сбили, прыгнул с парашютом, едва выбрался к республиканцам.

Ей хватило такта не задать логично вытекающий вопрос: а если я погибну, будешь скучать по мне как по Мардж или как по Марии? Пришлось помочь, перевести разговор на другую тему.

— Когда стояли под Ханоем, нас, советских лётчиков, водили в деревню, угощали. Желающих обслуживали местные девушки, это считалось очень почётным поручением местного комсомола. Отказаться было — их обидеть, мол, ты некрасивая. И там тоже была одна. Встречалась со мной, пусть не из возвышенной любви, какое там, но очень сердечно относилась, заботилась. Понимаешь, вьетнамцы считали, что мы будем более яростно бить американцев, защищая женщин на земле, если эти женщины стали близкими. Очень верный посыл, кстати. И вот однажды, это было в семьдесят третьем, произошёл мощнейший налёт на Ханой, мы сражались до последней ракеты, до последнего снаряда. Кого-то сбили из американцев, кого-то из наших сняли их «фантомы». Мы не давали отбомбиться по городу, он густонаселённый… Как и немцы, те побросали бомбы где придётся, чтоб быстрее улепётывать. Вернулся, пошёл в деревню снять стресс, а вместо её дома — воронка от авиабомбы. Вот так.

Ольга, всегда и всё примеривавшая к себе, поёжилась.

— Убило троих твоих любовниц? Да ещё эту, в Иудейскую войну, закололи копьём… Валера, мне сколько жить осталось?

— Много. Почему-то здесь проклятие не действует. В школе я совратил учительницу английского, долго встречались. Живая-здоровая, замуж вышла. И с Викой ничего не случилось, она сама — моё проклятие, но ей всё простил за Машку. Так что, спи спокойно, дорогой товарищ, Родина о тебе помнит.

— Я с тобой с ума сойду! Хоть мозгоправ в Калифорнии уверял: с головой в порядке. Любой нормальный человек давно бы смеялся с твоих фантазий. А я не могу. Слушаю, и всё словно взаправду. С подробностями, которых не выдумаешь. Точно знал, где мисс Остин похоронена, — она хмыкнула, заметив единственный повод для иронии. — Тебя послушать, так ты, гражданин США, пачками убивал граждан США во Вьетнаме?

— Ничего подобного.

— В смысле?

— Во Вьетнаме, точнее — над Вьетнамом, у меня совсем немного побед. Вот в Корее — это да. Там и служил дольше, и воздушные бои были интенсивнее. Сбивал и «сейбры», и мелюзгу попроще, и Б-29 «Суперфортресс». Мой МиГ тоже раз сбили, парашют отнесло на юг, выбирался через линию фронта, северокорейцы приняли меня за американца, хотели шлёпнуть на месте.

— Престань! Я сейчас закричу!

— Хорошо. На сегодня достаточно. Да и Лондон скоро.

Если бы сказал, что умудрился оживить кикимору, умершую в начале двадцатого века девушку, и переправил её в двадцать первый век, Ольга, боюсь, начала бы биться в конвульсиях, потом вызвала психбригаду — и для меня, и для себя.

На следующий день, точнее — вечер, был «Уэмбли», колосс спорта, вместе с дополнительными рядами на футбольном поле, уместилось, наверно, тысяч шестьдесят зрителей. Дубак, но трибуны битком наполненные. Хорошо, обошлось без снега и дождя, даже без тумана, не понимаю, как можно устраивать шоу на открытом воздухе в Лондоне, когда январь.

Пока наматывал бинты, Оля, зануда, в третий раз спросила:

— Миллион на первый? Уверен?

— Не исполнишь — уволю. Будешь жить на одну стипендию как студентки иняза.

Умчалась. Без Джимми-Кастета в арьергарде, осмелела, каратистка страшная, с электрошокером и газовым баллончиком в кармане и миллионом фунтов в дипломате. Можно и чек, но никак не хочу светить свои операции через банк.

Я выскочил на ринг в тренировочном костюме, там сбросил его, оставшись в трусах и майке. Зрители, отдавшие от двух до пятидесяти тысяч фунтов за счастье любоваться мной и Спинксом, вправе узреть наши мускулистые и немного волосатые тела.

— Бокс!

Как и ожидалось, Майкл решил повторить тактику первого боя, добавив пяток сюрпризов. Стал ко мне ровно левым боком, выбросил джеб, предсказуемо ожидая, что смещусь влево, пытаясь выйти ему во фронт, где подстерегает наготове правая. А я прыгнул в противоположную сторону и, практически у него из-за спины, пробил ему снизу вверх в челюсть из-под его руки, пока она не вернулась в исходное. Конец боя.

Подхватил тело подмышки, не давая грохнуться на канвас и что-то повредить, Спинкс — ценный расходный материал для конторы «Риверс Промоушн», в которую я войду на равных правах с Дикки, оформив документы сразу после «Уэмбли». Аккуратно опустил бывшего чемпиона на пол, рефери даже счёт не открыл, махнул — всё кончено. С левой перчатки капала кровь, натёкшая из открытой и разбитой пасти побеждённого.

Три секунды после гонга… Самый скоростной и самый необычный нокаут в истории профессионального бокса. Тут что интересно, в боксе запрещено поворачиваться спиной к сопернику, но это нарушение того, кто повернулся. Рефери мог бы сделать замечание, правда, лежавшее у моих ног тело вряд ли бы его услышало. Во всяком случае, никто никаких претензий мне не выкатил.

Три секунды! Они принесли мне четыре миллиона долларов чистыми на счёт и восемь миллионов фунтов чеком, Оля побоялась брать выигрыш налом, такое нести и охранять одновременно — тяжело. Обналичила чек только на следующий день, наняв частную охрану, и перевела в доллары. Даже сотками — зело здоровенный чемодан, почти двенадцать миллионов баксов, хоть пару миллионов распихали по ручной клади. Большая часть добычи всё же осталась в банковской ячейке. Чертовски неудобно оперировать крупными суммами налом.

Мне, откровенно говоря, жаль зрителей. Мы находились со Спинксом на ринге перед боем минуты две, три секунды бой, пять минут — вынос тела, награждение победителя и переход ко мне пояса IBF. Вы для того платили от двух до пятидесяти штук? Кто случайно моргнул после гонга, вообще ничего не успел увидеть, разве что меня, держащего противника над палубой как матрос «Варяга» раненого товарища.

На следующее утро после неизбежных интервью, я отправился отдуваться один, Майкл с переломом челюсти не особо коммуникабелен, и восторгов Ольги по поводу чека, в гостиничном номере материализовался «Вышний». Наверняка высмотрел в изменившейся истории бокса, выложенной в интернете, как быстро мой соперник потерял пояс и здоровье.

— Тайсон на бое со Спинксом заработал больше.

— И тебе — здрасьте. Ну, сам же говорил, из меня плохой предприниматель. Зато в золоте и в гонораре, что получу за Спинкса, уже набирается десять миллионов. Практически с нуля и за полтора года — не самый плохой вариант.

— Начинаем инвестиции в ценные бумаги. Для начала заключи контракт с инвестиционной компанией.

Она — мутная, зарегистрирована на острове Джерси около Великобритании, какая-то офшорка. Скорее всего, инопланетный супермозг знает, что благополучно доплыла до двадцать четвёртого года, пережив крушение «Леман Бразерс», одиннадцатое сентября и прочие катаклизмы, встряхнувшие финансовый рынок.

Сделал, не сложно. Деньги «Вышнего» переведу им, когда вернусь в Нью-Джерси. Улизнув от Ольги и Риверса, набрал из уличного телефона-автомата известный только мне номер, договорился о встрече, на которую явился, долго проверяя, нет ли хвоста за мной или за собеседником. Вроде нет, но мои возможности контрслежки ограничены.

— Как к вам обращаться? — спросил советский дипломат.

— Зовите Джон Доу, так проще.

Мохнатый парик, борода, тёмные очки, накладной нос, прикид хиппи, он меня, конечно, не узнал, хоть видеозапись сверхкороткого боя и мою позу матери Терезы, заботливо поддерживающей пострадавшего, увидели, наверно, даже все младенцы в Британии.

Я базарил по-американски, старательно имитируя говор Калифорнии, он малость отличается от принятого на Восточном побережье.

— Что имеете сообщить?

— Работаю в тесном контакте с республиканцами. Конкретно — губернаторы двух ключевых штатов. Слышал разговоры об их прогнозах на президентские выборы следующего года. Первым номером идёт Джордж Буш, вице — Джеймс Куэйл. До праймериз далеко, тем не менее, их предположения основаны на уверенности. Шансы оцениваются как выигрышные, американцы считают, что близки к победе в Холодной войне из-за смягчения политики Советского Союза. Ждут развала Варшавского договора.

— Пусть ждут. Как Буш относится к СССР?

— Так же, как пишет пресса, позитивно к улучшению отношений. Разделяет скепсис демократов по поводу клоунады с СОИ. Как бывший военный лётчик, он ратует за обычные вооружения. Передайте товарищу Снегову, я намерен выйти с Москвой на плотный контакт в середине года. Он знает, каким образом.

Снегов — это генерал Соколов, мой куратор в ПГУ.

— Обязательно. Всё?

— На сегодня — да. Снегов знает, как меня отыскать при необходимости.

Планируя поездку в СССР, спешу задобрить комитетчиков и заверить, что тружусь на них в поте лица. Полезно. Их сложнее развести, чем «Вышнего», информированность о текущем моменте несравнимо лучше.

Снял с себя камуфляж в подворотне между мусорными баками, в один из них сунул хипповую одежду, выбрался через дворы на параллельную улицу. В Лондоне восемьдесят седьмого, тем более в холодную январскую погоду, сравнительно малолюдно, на неприятности нарваться шанс невелик. Вот после мигрантского нашествия — другое дело.

В отеле захватил Ольгу и потащил в ресторан — отмечать «помолвку» с Дикки, но в холле произошёл инцидент, мне навстречу вырулил Леон и, устрашающе щерясь беззубым ртом, начал выкатывать претензию, что покалечил брата. Он уже знал, что я отныне — совладелец «Риверс Промоушн». Дыхнул перегаром и спросил:

— Ну и как мне к тебе обращаться, белая гнида?

Он практически кричал, его начали обступать секьюрити отеля, но не рискнули приблизиться вплотную, всё же парень недавно был чемпионом мира по боксу в супертяже, держали разумную дистанцию.

— Неужели не понятно — как. Повторяй за мной: чего изволите, белый хозяин?

Естественно, расистское оскорбление я тихонько шепнул, его могли услышать только Ольга и Спинкс-старший, тот немедля кинулся драться. Его вырубил ещё быстрее, чем младшего. Пропустил мимо себя, подсечка, удар в почку ногой, обутой в лакированный штиблет для ресторана. На маваши гери в голову и прочие высокие удары стопой не подписывался — штаны порву.

Его, лежащего ничком на полу, охранники скрутили достаточно смело. Я спровоцировал парня с умыслом, считая, что для нас тот старпёр — просто балласт. Уже выработал ресурс, годы ушли. Жестоко, но таков профессиональный бокс.

Ольга бочком обошла клиента. Привыкла, что я расправляюсь с противниками на ринге, но вот так, без подготовки, без разминки, без правил, это получилось впервые. На её лице написано: ты в любую секунду готов бить людей?

Ну да, готов. Не я такой, окружающие виноваты.

Торжественные посиделки с Риверсом прервал шикарный господин, очень вежливо спросивший разрешения побеседовать со мной. Он настолько контрастировал с братьями Спинксами, что я позволил ему сесть за наш столик.

— Займу вас всего на одну минуту. Я — Роберт Чартофф, продюсер и сценарист фильма «Рокки», — он протянул визитку. — Сильвестра Сталлоне знают все, сценаристов куда меньше.

— Сочувствую, Роберт. Я — ближе к артистам, моё рыльце сегодня увидел, наверно, каждый пацан в Британии и США.

— Именно. Поэтому предлагаю вам кинопробы в Голливуде. У Metro-Goldwyn-Mayer назрел кризис, если вы вдруг следите за нашими перипетиями, знаете. Её выручит только новый шедевр с узнаваемым лицом в главной роли, лучше чтоб оно было не набившее оскомину. Сталлоне точно не вариант.

— Роль кого? Страшного русского бандита, которого грохнет американский супермен? Сразу — нет.

Мои настоящие жизни более достойны описания в романе и в сценарии, но даже Ольга со скрипом верит, точнее — не смеет сомневаться вслух, что я воевал в Испании, в Англии, в Корее и во Вьетнаме, она ещё про ЦАХАЛ и Ближний Восток не слышала. Что тогда ждать от киношников и зрителей?

— Зачем же, — возразил Роберт. — Вы настолько раскручены, что имеет смысл писать сценарий именно под ваш образ. Вернётесь в Соединённые Штаты, будьте любезны набрать мой номер. Ещё раз прошу извинить.

— Теперь ты у меня ещё и будущая муви-стар. Уведут! — невесело пошутила Ольга.

Она отчасти права. Контракт с MGM означает долгие поездки в Калифорнию. Расставание и гемор. Можно, конечно, подгадать съёмочные дни на её каникулы и взять с собой, но на эти каникулы я уж подумывал сгонять в Белоруссию. Пусть увидится с мамой, Маша — с бабушками, не нужно рвать эту связь. Там, правда, Вика… Не покусает руку дающую.

— Тебе тоже найдём «кушать подано».

— За хороший гонорар, — поддел Риверс.

Он, конечно, не в курсе, что Оля всего за три секунды разбогатела на шестьсот тысяч долларов наличными. Впрочем, барышня сама этого ещё не осознала. Естественно, партнёр догадывается, что я балуюсь тотализатором. Но что предвидел нокаут в первом же раунде и был столь в нём уверен — это вряд ли.

В любом случае, надо слетать на кинопробы. И забрать кое-что из персональной ячейки в банке.

В США отпечатаны купюры в пятьсот и более долларов достоинством. Но они не ходовые. Связываться с чем-то крупнее сотки не рекомендуется.

Хорошо хоть, восемьсот миллионов не требуется добыть наличными.

Глава 18

ДЮСШ имени Матюшевича

Стасик за время службы в ОБХСС утратил спортивную форму, раздобрел. Да что там лукавить — начал толстеть, а при его росте выше меня имел все шансы перевалить далеко за центнер.

Мы сидели на веранде моего дома в Ждановичах, прошло чуть больше года, как я свалился сюда в апреле восемьдесят шестого. Со двора доносились женские и детские голоса. Сейчас не нужно было в суд, не требовалось срочно увозить детей от радиации. Просто — тянет. Без особого практического смысла. Но в жизни порой надо позволять себе иррациональные вещи.

Вика держалась замкнуто и отчуждённо с первого дня нашего приезда. Смотрелась теперь хуже Ольги, та, хоть и не отличалась образцово-правильными чертами лица, здорово выигрывала за счёт ухоженности, спортивной подтянутости, подобранной со вкусом дорогой одежды. Главное, её личное состояние вплотную приблизилось к миллиону. Через два года закончит бакалавриат далеко не худшего университета в США, обеспечена, я уж не особо нужен для дальнейшей безбедной жизни, это настолько питает женщину внутренним позитивом, придаёт уверенности в себе, что красоткой покажется и одноногая.

— Валера, гляди, ща твою маму хватит инфаркт.

Было от чего. Машка, вооружившись ручкой от швабры, показывала ката с оружием. Пусть не столь эффектно, как Синтия Ротрок, но все стойки и переходы, а также сочетания ударов палкой, второй рукой и ногой смотрелись вполне адекватно, пусть с детской несколько неуклюжей моторикой. Ванька прыгал вокруг и вопил от восторга.

— Да. Начнёт с каратэ, там и курить научится. Срамота. Ладно всё о нас. Сам-то как?

— Обычная ментовская жизнь, — он плеснул себе коньячку, заботливо привезённого с собой, явно не боялся за руль с запахом. — В ОБХСС главное — настругать палок. Ну, или очков в отчётности. На моей территории спиртзавод «Кристалл», время от времени иду туда на проходную и щупаю выходящих со смены, кто глаза прячет. До двух литров чистого спирта под одеждой — статья. Меньше двух — административка. Месячный план по поимке расхитителей социалистической собственности выполнить ой как трудно.

— А спирт утилизируете путём смыва в унитаз.

— Само собой. Но чтоб добру не пропадать, сначала пропускаем через свой организм. Потом — да, в унитаз, как в протоколе уничтожения записано.

Коньяк закусывали красной рыбкой с лимоном, стандартное советское эстетство. В Штатах такого сочетания не встречал, да и вообще там больше предпочитают виски или джин из крепких напитков.

— Мелко плаваешь, Стасик. Лучше бы в спорте остался.

— Так я не достиг твоих высот! Олимпийский чемпион, это тебе не коников из говна лепить. А я? Обычный мастер спорта. Таких в СССР сотнями выпекают ежегодно.

— И, конечно, ты даже в теории не рассматривал выезд на Запад на ПМЖ.

— Нахрен я кому там нужен.

— Ты не прав. Энергичные и инициативные нужны везде. Но тут другое дело. Ты пригодишься как раз в СССР. А когда могучий и нерушимый околеет и развалится, то в независимой Беларуси.

— Да ну… Так уж и развалится?

— Скоро. Совсем скоро. Скажи спасибо Горбачёву (с супругой) и его предшественникам тоже. Страну — жалко, государство — нисколько. Теперь вникай. Осенью приняли Закон «Об индивидуальной трудовой деятельности граждан СССР».

— Ещё бы. С мая вступил в силу. То, за что раньше в ОБХСС винтили граждан, отныне — разрешённая частнопредпринимательская деятельность.

— В твоём раздражении виноват засевший в тебе мент, а не тот Стас, с которым мы куролесили или освобождали захваченный самолёт. Слушай сюда. Социализм — это государственная собственность на средства производства и абсолютный запрет на частный бизнес. На твоих глазах идол социализма покрылся первой и достаточно глубокой трещиной, разрешена частная деловая инициатива. В Грузии у Резо и его друзей сплошной праздник, то, чем республика промышляла десятилетиями как бы подпольно, теперь разрешено — только в путь. Белорусы зашевелятся чуть позже, а там подоспеет новый закон, позволяющий брать наёмников.

— И к кому мне наняться?

— Ты — дурак? Сам становись буржуем, эксплуататором наёмной рабочей силы. Денег дам — за долю в бизнесе.

— В РОВД не разрешат. У нас запрещено совместительство.

— В жопу твоих ментов! — я чуть позволил себе захмелеть и не выбирал выражения. — Уходи оттуда.

— Нельзя. Надо выслужить двадцать пять лет.

— А что тебе сделают? Ты же типа юрист. Любой запрет силён санкцией. Если просто сдашь пистолет в дежурку, сложишь форму на пороге начальственного кабинета, удостоверение — сверху, и уйдёшь, кто тебе что сделает?

— У меня ребёнок, жена в декрете.

— Ты ещё расплачься! — друг юности начал меня не на шутку злить. — Вот такими как ты, робкими и бесхребетными, вскоре начнут рулить новые белорусские буржуи. Сам выбираешь — быть угнетателем или угнетаемым. Правда, остаётся вариант расти в ментовке и брать взятки с угнетателей.

— Пока самого не посадят.

— В точку. Я предлагаю легальный и гарантированный заработок — взращивание советского молодняка для занятий профессиональным боксом. Подготовленных мордобойцев у нас с руками оторвут западные менеджеры. Заплатят валютой.

— Кто?

— Наша компания «Риверс Промоушн», у меня пятьдесят процентов акций. Да и многие другие. Привнесём в профессиональный бокс чистую струю любительского спорта. В Законе «Об ИТД» есть разрешение заниматься репетиторством. Чем не репетиторство? Готовишь пацанов к урокам физкультуры. Насколько я помню, звание мастера спорта даёт право на тренерскую работу без высшего спортивного образования. Всего-то надо: арендованное помещение, инвентарь, с ним помогу, и набор пацанов с кулаками и честолюбием. Коган ещё практикует?

— Конечно.

— Подумай, может — возьмём в долю. Евреи быстрее всех соображают, где выгода в деньгах. Надо, кстати, его навестить. Не каждый тренер похвастается таким уникумом как я.

— Ты сохранил прежнюю скромность, — Стас махнул рукой и налил по второй. — Чемпион мира?

— По сравнению с прошлой весной уже два пояса, WBC и IBF. За год надо взять третий, буду абсолютным.

Правда, добавится ещё одна ассоциация, готовая поставить производство чемпионских поясов на поток.

— Круто…

— С такой рекламой, ДЮСШ под патронажем и с участием абсолютного чемпиона мира по подготовке новых чемпионов мира… Представил? Папы-мамы понесут бабло в клюве, лишь бы главный тренер секции хотя бы протестил их чадо на перспективность.

— Давай всё же с Коганом.

— Я верю в его профессионализм. А в личную честность — только в твою. Надеюсь, ты не ссучился и не окрысятничал в ментовке.

— Век воли не видать!

— То-то же.

— Валер! А зачем тебе это надо? Деньги хорошие по совковым меркам, но ты же миллионами ворочаешь.

— Десятками миллионов. Но не одними бабосами всё определяется. Я в Беларуси родился, жил, стал боксёром.

— Чувство долга перед Родиной…

— Стас, не хами. Не надо казённых фраз. Просто это мой народ, моя земля, мои люди. Россия тоже, но она слишком большая и разная. Как дом, в котором столько комнат, что все никогда не обойдёшь. А дом нужен как перчатка, свободный, но облегающий. Как у меня были Ждановичи.

— Клёвое место.

— Само собой. У меня ещё имелся дом в Санта-Монике, недалеко от берега Тихого океана. Пляж, пальмы. «Кадиллак» в гараже. Продал его почти за полтора миллиона. Там обстоятельства заставили, но всё равно, воспринимал его как временное пристанище. В Нью-Джерси временно снимаю апартаменты. Всё временное. Штаты для меня — тоже.

— А Ольга?

— Вот она — надолго. Ты дебил, Стася, что такую девку оттолкнул.

— Я — дебил? — он аж на стуле подскочил. — Сам ты… С ней невозможно было, всё спрашивала, как там Валера выступил, как там у Валеры — всё нормально? Хоть член вашей семьи, могла выспросить у тебя или Вики. Ревновала к Вике по-чёрному. По-моему, со мной трахалась только потому, что я твой друг. Кто такое вытерпит?

Из её уст слышал несколько иную версию. Ладно, обойдёмся без очной ставки и выяснения истины. Не столь важно.

Неприятный и неизбежный разговор с бывшей состоялся в тот же день с глазу на глаз. Там же, только во дворе, под соснами.

— Ты всё же решил остаться с Ольгой.

— Год. Полёт нормальный. Никуда не спешим. Машка в восторге.

— Готовый ребёнок. Как удобно!

Её неприятно поразило, что дочь упорно отказывалась говорить по-русски. Американский английский Вика понимала только через пень-колоду, сама отвечала по-русски, и тут уж малая включала «моя твоя не понимай». Правда, потом засветилась, что с бабушками и братом довольно бегло щебечет на великом-могучем, только фразы строит сугубо по схеме подлежащее-сказуемое, как в английском, потому что думает на этом языке, сказанное — самоперевод.

Я не выпендривался и в Минске со всеми говорил по-русски, даже с Ольгой и Машей, если присутствовал кто-то ещё.

— Удобно. Мы планируем ей братика или сестричку, когда Оля закончит бакалавриат. Американский университет — не минский иняз, там впахивать приходится с утра до ночи. Никто, конечно, не заставляет. Ты вправе переносить предметы на следующую сессию, учиться вместо трёх четыре или пять лет, грант от правительства США всё покрывает, нам его по блату выделили. Но наша Ольга с первого месяца закусила удила, когда одногруппники начали её дразнить восточной дикаркой. Сейчас уделывает их по большинству предметов. А ещё четырежды в неделю ходит на каратэ, заодно водит Машу. Сама понимаешь, у Машеньки пока это как игра, а Оля хулигану средней руки запросто что-то отобьёт.

— Хорошо устроились. Рада за вас.

Никакой радости в голосе, естественно, не подмешалось. Как и другого. Ноль эмоций. Некоторая усталость, лёгкое разочарование в жизни. А ведь ей всего двадцать шесть, расцвет молодости. Или это психическое расстройство влияет? Естественно, ничего не сказал из услышанного от Оли. Зачем ссорить их, и так ровно относятся друг к дружке лишь с явным усилием.

— А ты?

— Замуж не вышла. Как-то жизнь устаканилась, остались здесь три бабы да маленький мальчик, он быстро вырастет. Ничего не хочу менять.

Две пенсии и тысяча из Грузии. Хватает, пока рубль не рухнул в пропасть.

— Всё само изменится.

— Твои пророчества не сбываются.

— Все сбываются. Чернобыль взорвался. В Казахстане начались национальные волнения. Горбачёв допустил частное предпринимательство, в следующем году у частников появятся наёмные работники. Капитализьм, детка, наступает. Наслаждайся последними двумя-тремя годами старого мира.

— Или двумя-тремя десятками лет. НЭП уже был в истории СССР. Ничего не случилось.

— Ладно, сама убедишься. Затворничаешь, никакой личной жизни? Ни Гоши, ни какого-то другого бойфрэнда?

— Гоша уехал. Не простил, что в прошлом апреле вернулась к тебе. Сама… Когда прижмёт, хожу на танцы в ближайший пансионат. Мужики без жён приезжают. Жениться не торопятся, а ночку скоротать — ни один не отказал.

Невольно вспомнился старый детский анекдот про Петьку и Василия Ивановича, раздобывших шепелявый граммофон с заедающей пластинкой: «Шлюха… Шлюха… Шлюхай товарищ, война начинается…»

Впрочем, её личное дело. Плевать. Лишь бы Ваня не страдал, а он под присмотром двух бабушек.

Мама рассказала, что регулярные походы за потрахушками были далеко не самой странной девиацией её поведения. Вика задолбала и свою мать, и бывшую свекруху патологическим консерватизмом. Носила одни и те же вещи, пока не стыдно было их одевать, многие — ещё купленные в браке со мной, взамен приобретала только точно такие же или максимально близкие, не считаясь с изменениями моды, что для молодой да с деньгами — полный нонсенс. Готовит исключительно одно и то же. Ваню, наверно, кормила бы детским питанием для годовалых, если бы не протест бабушек, и причитала — лучше всегда оставайся маленьким, а то вырастет и бросит её как Маша. Наверно, будет ездить на «Ниве», пока та не сгниёт и не рассыплется на куски.

— Валер! — спросила ма, когда Вика точно не могла слышать. — А у Ольги-то хоть всё нормально с головой?

— Пока не жалуюсь. Все мы чуть-чуть психи. Посмотри на Евгения или отставного генерала Щеглова.

Первый возглавил кружок большевиков-ленинцев при домоуправлении, борцов с оппортунизмом Горбачёва (с супругой), второй с такими же военными пенсионерами устроил пикет с лозунгами «Нет предательству СССР!», «Нет соглашениям с США!» и прочими нетленными изречениями. Годом раньше их бы прижали обоих, сейчас такое входило в норму жизни. Генерал Соколов, с которым откровенничали в Москве в ожидании нашего рейса в Минск, нехотя признал: прогнозы Госдепа (на самом деле — моё послезнание) оправдываются с пугающей точностью.

Экс- и будущая тёща, чем-то отдалённо напоминавшая в этом старшую дочь, судорожно цеплялась за осколки прошлого, мыслила прежними категориями, что простительно по возрасту.

— Дети! А там, в Америке, у вас тоже свой дом?

— Пришлось переехать из Калифорнии на Восток, Валера продал, — не без грусти сообщила Оля, слишком хорошо помнившая обстоятельства отъезда. — Теперь снимаем апартаменты.

— То есть своего ни кола, ни двора… Что за апартаменты? Большие?

— Не особо. Чуть больше вашей на Пулихова и внизу гараж для «кадиллака». В Нью-Джерси дорого всё. Даже с нашими доходами.

— И сколько вы платите в месяц? — допытывалась неугомонная.

Мы сидели на веранде, ма так глубоко не колупалась в нашей экономике, Ольга с безучастным видом возилась с Ваней. Я сделал страшные глаза: не надо цифр при Вике, той снова моча в голову стукнет про алименты. Поэтому младшая призналась шёпотом:

— У нас годовая ставка. В месяц выходит три с половиной тысячи долларов.

— Ой! Это же почти две с половиной тысячи наших рублей…

Мы с Олей не сдержали хи-хи, ма постаралась отвернуться, чтоб не обидеть Алевтину Павловну. На чёрном московском рынке, реальном, а не «официальный курс», валюта начала расти, точнее — рубль обесцениваться. То есть за съёмную квартиру в пригороде Нью-Йорка мы отдавали в месяц больше двадцати тысяч советских деревянных, в самом Минске за столько можно купить кооперативную той же площади в собственность.

Ольгу распирало, но она сдержалась и не похвасталась, что сама подняла около миллиона, когда Алевтина Павловна заботливо расспрашивала — хватает ли ей стипендии, нормально ли я даю денег на Машу. Только заявила: мы вместе с Валерой оплачиваем расходы семьи, и закруглила тему.

В конце восьмидесятых пропасть между благосостоянием американцев, даже средних, а мы жили куда выше среднего уровня, и благосостоянием советских граждан росла с угрожающей скоростью. Я смотрел на Ждановичи, словно на машине времени попал в Помпеи за пару лет до извержения вулкана.

И всё равно возвращение в США далось через силу. Дом обладает магнетической притягательностью. Вернусь в Беларусь, непременно отстрою ещё один, не в Ждановичах, конечно. Не раньше самого конца девяностых, когда в стране наведётся маломальский порядок. Тогда же там появится интернет со скоростью, позволяющей работать со Штатами и другими баблостроительными площадками планеты.

Пока же я управлял финансами в самом дедовском режиме, получая от «Вышнего» указания не реже раза в день, он давал команду купить или продать акции, я ретранслировал приказы их по телефону. Поскольку весь профит от сделок оставался у инвестиционной компании, сумма первого взноса обещала за год удвоиться, так пришелец наберёт миллиард и без моих боксёрских заработков. Он требовал всё равно ещё и ещё, но не контролировал столь плотно, как грозился.

К осени я привлёк вторую компанию, на этот раз зарегистрированную в Ирландии, и тоже стал накачивать её миллионами. Инопланетянин, на мой взгляд, действовал грамотно и осторожно, не складывая яйца в одну корзину, предпочитал сделки с пакетами ценных бумаг на сумму не более пяти-семи миллионов, просто пыль для фондового рынка США, ни на что не влияющая и не привлекающая внимания.

Ольга десятки раз замечала, как я внезапно, обычно по утрам, вдруг впадаю в лёгкий ступор, втыкаюсь взглядом во что-то ей невидимое под потолком, бросаю непонятные и бессвязные реплики, потом снимаю телефонную трубку и отдаю гениальные команды брокерам. Однажды, это уже был октябрь, спросила за утренним кофе, я только отлип от телефона и уминал глазунью с беконом:

— Снова озарение?

— Да. Ты же слышала — надо продать и купить сразу с двух аккаунтов.

— И ты никогда не даёшь деньги с этих бизнесов в домашний бюджет. Понимаю, нам без того достаточно. Но…

— Но ты, наверно, поняла и другое. У меня очень веские мотивы разделять безналичный поток, когда я отдаю инвесторам деньги, шлёпнувшиеся на мой личный счёт от «Риверс Промоушн» и НВО, и от нашего мошенничества на тотализаторе. Дорогая, в одном ты права, сам думал начать разговор. Найди заслуживающую доверия брокерскую компанию, подпиши с ней договор от своего имени. Закинем туда пару миллионов — от меня и от тебя по одному, поровну, ОК? Я буду делиться с тобой озарениями, ты — давать распоряжения о покупке и продаже акций. Нормальная бизнес-практика для студентки второго курса бизнес-бакалавриата, не находишь?

— Конечно — согласна. Но у меня два условия.

Яичница вдруг показалась менее вкусной. Даже Машка отложила вилку, прислушиваясь.

— Первое и главное. Больше никогда не называй меня «дорогая» таким тоном. Будто «за углом и дешевле есть».

— Нету! — закричала доча. — Я смотрела, никого там нет.

— Хорошо, солнышко.

— Уже лучше. Второе. Ты расскажешь, зачем тебе столько денег на счетах двух инвестиционных контор. Сколько ты собираешься там скопить?

— Я собираюсь привлечь ещё до десятка таких агентств и дорастить капитал до миллиарда.

— Ох… Ладно. Но ты не ответил на вторую и главную часть вопроса.

— «Главное» было про «дорогая».

— Укушу. Дам пяткой в лоб, когда не ждёшь. Колись — зачем? Хочешь купить остров? Или Молдавию?

— Всё куда проще. Хочу спасти человечество.

— Как? Отчего?

— Ну, моя дорог… моё солнышко, это уже третий вопрос. Мы договаривались лишь на два. И на него отвечу, но всему своё время. Миллиард нужен ближе к две тысячи двадцать четвёртому году.

Моя бизнес-леди отреагировала как обычная женщина, а не деловая акула:

— В двадцать четвёртом буду уже старая.

— Ты хорошо сохранишься. Обещаю и постараюсь.

Она тоже постаралась чем могла, доходы нашей компашки с Каймановых островов шли ноздря в ноздрю с лавками, управляемыми «Вышним». Конечно, я не мог его просить мониторить состояние нашего бизнеса, ибо сочтёт прямым хищением, но в целом получалось неплохо.

С Голливудом случился облом. Киноартист из меня так себе, изображать протагониста положительному герою отказался, роль дублёра, снимаемого со спины во время записи ногомахательных сцен, не особо оплачивается. Разве что развлёкся — потанцевал на ковре с Дольфом Лундгреном, Жан-Клод ванн-Даммом и другими звёздами рукопашки. Что сказать об исходе спаррингов… Любите кинозвёзд по их экранным образам супергероев и скажите спасибо, что никого не покалечил.

Зимой на восемьдесят восьмой я выполнил норму ГТО на звание абсолютного чемпиона в супертяжёлом весе, завоевав третий пояс. Обвешанный ими от горла до причинного места, фотографировался с Бушем во время предвыборной кампании, республиканского кандидата пока никто не называл Буш-старший. Какую-то лепту в его победу внёс, наверное.

Я в чём-то превзошёл Тайсона в той версии истории, потому что размножение ассоциаций бокса с суррогатными титулами вице-чемпиона, континентального чемпиона и какого-то серебряного чемпиона спортивные обозреватели неизменно связывали с легендой непобедимого Матюшевича. Она сыграла мне, в конце концов, отвратительную службу и практически лишила нас с Дикки заработка от моих выходов на ринг.

Меня откровенно боялись. Победители в супертяже, переколотившие других конкурентов в данной «всемирной» песочнице, получали обязательство встретиться со мной, с заранее известным всем результатом. Поскольку интрига умерла, собрать под меня полный «Уэмбли» или «Мэдисон Сквер Гарден» уже не смог бы никакой гений рекламы. Я снова вернулся к камерному формату относительно небольших залов при отелях-казино в Атлантик-Сити, фактически домашних, или на выезде в Лас-Вегасе. Когда пари — в каком раунде уложу очередного обязательно претендента — приелись, уже не старался тянуть представление и бил с ходу, причём противники охотно падали и ждали счёта «десять», весьма далёкие от нокаута. Раз в три-четыре боя попадался энтузиаст, вообразивший, что я привык к поддавкам, и желающий проучить. Таких учил я, чтоб следующему неповадно.

Когда заработок с моих боёв опустился ниже миллиона, позор для абсолютного чемпиона, мы с Ольгой предложили Дикки слить один — ради возвращения интереса. Он махал руками — ни в коем случае, имидж непобедимого русского богатыря слишком ценен для паблисити «Риверс Промоушн». Через пару дней придумал интересный компромисс.

Весной девяностого мы запустили в Атлантик-Сити боксёрское шоу, не считающееся официальным боем в рамках любой из ассоциаций. Я вызвал на ринг всех желающих, посулив пятьсот тысяч за одно только участие, ещё пятьсот — за мужество выстоять против меня три раунда из пяти, всего на шоу-бокс пришли трое тяжеловесов и супертяжей. Естественно, не все трое на ринге одновременно против меня одного, а один за другим, с двадцатиминутным перерывом чемпиону на отдых.

Развлечению предшествовал довольно неприятный эксперимент, мы с Олей провели его вдвоём, даже Дика не посвящали. Она надрезала мне скальпелем бровь, после чего останавливала кровь, а я давал краям ранки чуть схватиться. Через пару часов ненаглядная била мне цуки в глаз, вызывая рассечение. После трёх повторений, болезненных, лупила она от души, мы выработали нужный алгоритм.

Первым против меня вышел пацан с восемью победами на профринге, честно сказавший журналистам перед боем: нужны деньги на лечение матери, онкологически больной. Подыгрывая ему, гонял парня лайтово три раунда, в начале четвёртого он поднял руки и признал поражение. Сентиментальная американская публика аплодировала обоим — ему и мне, хорошее начало.

Второй откровенно хамил в худших традициях профи-бокса США. Его уронил на двадцатой секунде первого же раунда.

Третьим мы выбрали головастика. Опустив чёрную башку, наголо выбритую и татуированную, он кинулся вперёд, отчаянно пытаясь меня достать хоть как-нибудь и чем-нибудь, спасибо, что не лягался ногами. В конце первого раунда я сделал вид, что бросаюсь навстречу, намереваясь войти в ближний бой, мы треснулись лбами, надрезанная ранка лопнула, и глаз залило кровью. Ошеломлённый головастик узнал, что победил самого Матюшевича! Пусть лишь техническим нокаутом и на показательных выступлениях, а не в официальном поединке, но всё же.

В рекламном слогане ДЮСШ имени непобедимого Матюшевича придётся добавить «ну, почти непобедимого».

Происшествие всколыхнуло боксёрский мир и на год вернуло мне сборы, оказывается, и столп тяжёлого бокса имеет шанс рухнуть, потом разочарование победило. В девяносто первом я повесил перчатки на гвоздик — публично перед телекамерами, причём самые известные, с неотмытой кровью из пасти Спинкса.

Поскольку бизнес с инвестициями в ценные бумаги отнимал совсем немного времени, я стал придумывать себе новое занятие… и поступил на физмат Ратгерского университета. От «Вышнего» не скрывал — стараюсь исполнить его поручение, поэтому вынужден разбираться в науке и технике хотя бы на уровне последних человеческих достижений.

В две тысячи седьмом гражданин США и Республики Беларусь, профессор Ратгерского университета Матюшевич, кто не понял — это я, учредил в Российской Федерации Кавказский институт прикладных физико-математических исследований, арендовав под него на девяносто девять лет десятки гектар в горной местности. Слишком далеко от августа двадцать четвёртого, но со следующего года начнётся быстрое и необратимое ухудшение отношений с США, откуда идут инвестиции. Нужно было застолбить территорию, куда опустится корабль межзвёздного проходимца, и оградить её от ненужных наблюдателей.

«Вышний», много раз говоривший, что для изготовления его запцацки требуются новые отрасли и прорывные, по человеческим меркам, технологии, без сопротивления разработал программу исследований и открытий, разумеется, давно сделанных его цивилизацией. К началу двадцатых годов у нас было полтора миллиарда долларов на сорока с чем-то счетах в девяти разных странах, подготовленные специалисты и два лауреата Нобелевской премии, включая меня, первого боксёра с отбитой головой, достигшего подобных высот. Хоть и не своим умом.

Эпилог

Эпилог

Моё субъективное время нагоняло реальное со скоростью приблизительно десять лет за один день, то убыстряясь, то притормаживая, не спрашивайте — почему. Знаний ординарного земного профессора физики для этого мало. День Х, когда моя вторая реальность налетит на прежнюю, где обосновался «Вышний», пришёлся на пятнадцатое августа.

Я удалил всех сотрудников института и охрану ещё накануне девятого августа, сохранив только автоматические средства защиты и не желая свидетелей вынужденной посадки инопланетного корабля. Своему заместителю вручил конверт с минским адресом, получатель — Ольга Матюшевич, с наказом отправить заказным.

Представляя скорость Почты России с приписываемым ей лозунгом «И пусть весь мир обождёт», прикинул, что раньше чем через дней десять письмо не достигнет адресата. Машка и Ваня в Европе, далеко от места событий. Наши с Олей двойняшки тем более: Михаил на МКС, Зина — в антарктической экспедиции. Супруга рвалась за мной на Кавказ, но я обещал сам вернуться в Минск шестнадцатого. Соврал, не впервой.

Конечно, мог зарядить письмо на почтовый сервер, задав отсроченную отправку. Но инопланетный гад видит интернет насквозь, любые пароли и самые многоуровневые системы защиты, похоже, даже не замечает. Поэтому писал от руки, боясь, что внутри базы даже отключённый от сети компьютер ему подконтролен.

«…Когда ты будешь читать эти строки, не уверен, буду ли я ещё жив…»

Фу, какая банальщина! На компе исправил бы, чёркать не хочется, как и переписывать заново. Сойдёт.

'Уверен, ты в глубине души догадывалась: я прибыл из будущего. Совсем недалёкого — из девятого августа две тысячи двадцать четвёртого. Оттого удивлял тебя феноменальными предвидениями про распад СССР, про одиннадцатое сентября в США, двадцать четвёртое февраля в России и Украине, седьмое октября в Израиле. Не исключаю, что-то мог бы поменять и даже предотвратить, но не стал, не зная наверняка последствий вмешательства. Боялся, что изменения не дадут мне выполнить главную миссию. Без патетики и преувеличений — спасение человечества. В том числе тебя и наших детей.

В тот день девятого августа в горах Кавказа совершила аварийное приземление инопланетная космическая станция, управляемая искусственным интеллектом. Желая исправить повреждения, ИИ отправил меня в прошлое, в зародыша, ещё не получившего душу в материнском чреве. Так я родился в семье Матюшевичей с единственной задачей: заработать к две тысячи двадцатым годам порядка миллиарда долларов и обеспечить изготовление нового агрегата вместо сломанного.

Инопланетянин поддерживал со мной связь через толщу десятилетий и постоянно шантажировал отменой отправки в прошлое. Тот Валерий Матюшевич, появившись на свет без знаний о моих предыдущих жизнях, избрал бы совершенно иной путь, получился бы обыкновенный советско-профессорский недоросль, а не боксёр.

Хуже всего, он бы не встретился с Викой и с тобой, а если и так, какие у тюфяка были бы шансы вызвать интерес у инязовских красавиц, генеральских дочек? Значит, Маша, Ваня, Миша и Зиночка просто бы не родились. Каждый день с момента зачатия я боролся за их жизнь.

Сражаюсь и сейчас.

Если думаешь, что та хрень, собранная в окончательном виде на заводе «Дженерал Дайнемикс», поможет инопланетному пришельцу улететь, то как бы не так. Постепенно я узнал назначение основных узлов станции и пришёл в ужас. Для нас она — «Звезда смерти» из «Звёздных войн».

Сделанный в Америке блок представляет собой вакуумную камеру, в которую из накопителя будет перемещено антивещество, удерживаемое в равновесии особым полем, разгадать его природу — жабры коротки. Я распечатал и оставил в Минске все записи технологических процедур, расчётов, быть может, учёные с более умной головой, чем отбитая у чемпиона по боксу, сумеют раскрыть секрет.

Как только главная энергетическая установка заработает, на Кавказе появится источник холода. Он должен за столетие понизить среднюю температуру на планете на двадцать два — двадцать три градуса. Потом ИИ отправит хозяевам мессидж: постель заправлена, прилетайте.

Аборигенная фауна и флора, включая человечество, им без надобности.

Тот же энергоблок запитает продвинутую систему защиты. И сейчас наш враг прикрыт весьма тщательно, станет абсолютно неуязвим.

Скажешь, банальный и заезженный сценарий из ненаучной фантастики? Верно. Но суди сама. Естественный отбор действует и на Земле, и в космосе. Экспансионистское мышление даёт несомненные преимущества в выживании. Представь кота Леопольда, пропагандирующего общечеловечьи и общекошачьи ценности в стиле «ребята, давайте жить дружно», и террориста с автоматом, готового без раздумий стрелять. Леопольд и симпатичнее, и ближе нам ментально. Но ставку на исход их поединка, пусть в краткосрочной перспективе, я сделаю на автоматчика. Добро, конечно, победит зло, но при одном условии: если это добро выживет. Сейчас, похоже, надвигается критическая ситуация.

В программу для «Дженерал Дайнемикс» я внёс одно крохотное изменение. Рабочие чертежи вводятся в станок ЧПУ через локальную сеть, она не подключена к интернету, наш враг не в силах прочесть. Как поправка отразится на работе установки, могу только предполагать. На всякий случай убрал всех сотрудников подальше от института. Включение главного энергоблока космической станции произойдёт около полуночи.

Я — живучий, ты в курсе. Постараюсь уцелеть.

Все шестьдесят три года моего существования посвящены одной цели — испортить инопланетянину его аппаратуру окончательно. Ради вас.

Жалею лишь об одном, слишком редко говорил, как люблю тебя и наших детей'.

Конечно, спустя несколько дней и за пару минут до роковой черты многое бы написал иначе. Если бетонная стена толщиной три метра с плотной сеткой стальной арматуры внутри выдержит, и выберусь из передряги живым, перехвачу письмо и объясню всё сам.

Ой, да кого я обманываю! Ясно же — себя.

За стеной проснутся силы, готовые изменить климат всей планеты. Оптом. А в вакуумной камере имеется выточка всего в несколько микрон. Асимметричность энергетического кокона, вызванная этим дефектом, не даст удержать в тисках безумное пламя аннигиляции. В теории.

И «Вышний», и предоставленные им материалы просто вопили о необходимости выдержать идеальную симметрию. В идеале изготовление и финишную сборку подобного оптимально провести в космосе, но даже арендовать МКС или китайскую станцию на низкой орбите проблематично, ИИ счёл риск исполнения на Земле приемлемым.

Агрегат, он размером с ведро, тащили на Кавказ в герметичной упаковке. И теперь что-то поздно менять, я смотрел на табло обратного отсчёта, при четырёх нулях не надо нажимать никакую кнопку, автоматика запустит процесс гибели Земли сама. Или гибели моего института, увидим.

…00–04…00–03…00–02…

Вдруг услышал злой и раздражённый голос ангела Юры: «Марк? Ты где болтаешься шестой день!», но ответить не успел.

Всё исчезло.

Кто пережил настоящую смерть, а не клиническую, знает, после предсмертных мук не бывает никакого тоннеля и света в его конце. Тем более если погибаешь мгновенно, и мозг не успевает обработать болевой сигнал, словно вообще ничего не произошло. Ровно так, как в пятидесятом, когда во время полёта столкнулся лоб в лоб с немецким реактивным «Швальбе», и обе крылатые машины вместе с пилотами в тысячные доли секунды превратились в огненный шар, где не сохранилось ничего живого.

Между смертью и появлением в преисподней проходит какое-то время. Видно, оно нужно новопреставленной душе, чтоб просочиться через переход между мирами и получить направление от ангелов на воздаяние за грехи, сколько именно — сейчас скажут.

Я упал на кафельный пол. Когда-то он был деревянным, потом из грубого камня, теперь выложен щербатой плиткой как в приёмном покое районной сельской больницы.

Встал и без приглашения уселся на стул перед столом, занятым двумя демонами в людском обличье. Оба пялились в стеклянные мониторы образца нулевых годов и не спешили обратить на меня внимания.

Ну, естественно — прямой путь а зону для зэ-га. Убивал, лгал, развлекался прелюбодейством, пока не сошёлся с Ольгой, да и с ней формально грешил блудом, пока не зарегистрировали брак. Уж точно не святой великомученик. Соответственно, выброшен в приёмную часть для определения меры воздаяния за грехи и отправки в отряд зэ-га.

— Привет, мужики. Как служба? Знаю, на экранчиках — мои подвиги. Лет на тридцать-сорок в заключённые грешники попаду, как с куста.

Сидевший ближе ко мне аж зеньки вытаращил от услышанного.

— То есть ты не удивлён, что умер?

— А как иначе? Сидел около энергетической установки, заведомо неисправной, и хрен убежишь. Не убьёт, так ранит.

— Какое ранит! — второй демон повернул ко мне свой монитор с картинкой, спутниковое фото впечатлило. Не то что институт, гору как корова языком слизнула, на её месте образовалась впадина. — Ага… так это твоё художество?

«А город подумал — ученья идут».

Я колупнул пальцем столешницу словно смущённый нашкодивший школьник.

— Думал, оно шпокнет, а там как бабахнуло!

Жаль, что искусственные интеллекты не имеют загробного пристанища для бессмертной души по причине отсутствия оной, иначе бы «Вышнего» потрошила бы такая же парочка и ломала головы с крохотными рожками — что с сим чудом делать. Что «Вышний» погиб, сомнения неуместны. Он ютился в коробке из очень прочного и твёрдого металла, но это, конечно, не танковая броня. Хиросима — просто хлопок петарды рядом с моей пиротехникой, горжусь.

— Интернет буквально извергается сообщениями, — комментировал демон, вернув себе монитор. — Взрыв оценочной мощностью до мегатонны вызвал нормальное такое землетрясение, в населённых пунктах, а это десять километров и далее, повреждены здания, вылетели стёкла. Хорошо, что пострадавших нет. Госдеп США вопит о нарушении Россией договора о запрете ядерных испытаний… О, российский МИД сообщает: готовится протест правительству США о преднамеренной диверсии на научном объекте, получавшем финансирование из американских фондов. Военкоры пишут о теракте.

Примерно такую реакцию я и представлял. Лучше бы сказали спасибо, что не детонировал весь запас, рассчитанный на глобальное управление климатом в течение сотни лет.

— Парни! Вижу телефонный аппарат. Внутренний? Наберите, будьте любезны, 0–33, тридцать третью небесную канцелярию, ангела зовут Юра. Вот так просто, без завитушек, Юра. Скажите, Марк ждёт его в приёмной вашей зоны.

Демон, показавший катаклизм, потянулся лапой к трубе, но его остановил первый.

— Обожди! Тут святоши совсем охренели.

Ко мне теперь повернулся стеклом второй монитор, на запрос «Марк» выдавший крайне пренеприятный текст: тридцать третья небесная канцелярия разыскивает упомянутого прикомандированного демона Марка, самовольно сбежавшего в мир живых девятого августа. Вероятно, использует запрещённый артефакт, позволяющий избежать обнаружения. При поимке применять любые меры принуждения — вплоть до полной ликвидации.

Мать вашу так и растак… Выходит, небеса и близко не располагают технологией контроля за временем и реальностями, какая имелась у покойного инопланетянина. Я изменил прошлое человечества, пусть в крохотной его части, соответственно — и прошлое тридцать третьего ангельского стада. Поскольку девятого августа «Вышний» в новой версии истории не развлекался уничтожением туристов и инструкторов, в загробный мир не ссыпались их души, значит, здесь не известно о нависшей тогда опасности. Стало быть, Юра элементарно не помнит о моём задании! И с девятого августа, по его мнению, я благополучно дезертирствую.

Правда, он почувствовал меня на пару секунд, когда личное и реальное время сравнялись. Что сделает? Понятия не имею.

Напарники успели перекинуться парой фраз.

— Эй, Марк! — начал первый. — К святошам тебе нельзя. Выпишут всё что угодно, вплоть до Великого Ничто.

— Только не это! Меня опускали в него. В педагогических целях.

— Рецидивист! — хохотнул второй. — Ты мне нравишься. Давай я вкину тебе в плечи символические тридцать…

— Смотри, у него самопожертвование. Пусть со странным намерением «спасение человечества»… От кого?

— Хотел как лучше, получилось как всегда, — признался я, понимая, что историю с «Вышним» ничем подтвердить не смогу, из реальности и из базы данных загробного мира она стёрта начисто.

— Ну, мотивация имеет значение. Да хрен с тобой, двадцать лет зоны. Меньше — подозрительно. Спрячешься. Грехи спишутся, допустят до Божьей Благодати. Так что теперь ты не Марк, а раб божий и заключённый грешник Валерий Матюшевич. Клянусь, ангелам мы тебя не заложим.

— Замётано. Спасибо, пацаны. Кстати, где мой положенный глоток счастья?

Ох, какое это чудесное ощущение! В Божьей Благодати и восторг обладания любимой женщиной, и радость от единения с могучей крылатой машиной, и миллион любых других радостей, доступных на Земле или в раю. Одновременно. Жаль, всего секундное. Специально, чтоб осуждённый знал, чего он лишён за прижизненные грехи, получая мучения вместо высшего кайфа.

— Благодарствую! Вы — классные пацаны. Пойду, наверное.

Наверно, впервые за много тысяч лет операторы приёмной удостоились похвалы. А я шагнул в дверь, нарисовавшуюся в только что непроницаемой стене, и втянул носом до боли знакомый и за многие сотни лет ставший привычным запах — дыма, человеческой боли и безысходности.

Снова зона. Снова унылые ряды зэ-га, заключённых грешников, бараки для проживания, пыточные. Вертухаи переругиваются на латыни загробного мира, я делаю вид, что не понимаю, новопреставленному уроженцу СССР не положено.

Начальник отряда встречает новичка традиционным тычком в челюсть.

Да кто так бьёт! Котик лапкой — и то сильнее. Надо найти Рокки Марчиано и устроить чемпионат ада по боксу. Для нас с ним всё кончилось, нечего бояться и терять, он больше не разобьётся в авиакатастрофе, я — не взорвусь. Покойники, бывшие люди — смелые люди, как пел Володя Высоцкий, тоже давно усопший.

Хуже, если тридцать третьей канцелярии снова понадобятся агенты для сомнительных дел в мире под солнцем. Там не глупцы, святоши со временем соотнесут мнимое дезертирство с катастрофой на Кавказе и моё мельтешение на радаре за миг до взрыва. Вычислить меня, уточнив, что за душа скатилась оттуда в преисподнюю, и наградить очередным невыполнимым заданием им не составит труда. Шабес-демон не имеет права выбора, нравится или не нравится не имеет значения, изволь выдернуть шашку наголо — и в бой!

Конец

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Назад в СССР: Демон бокса – 3

Content

Назад в СССР: Демон бокса — 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Nota bene