Андрей Васильевич Кривошапкин

Голец Тонмэй

Роман

Вступление. Древняя легенда

Поет игривая речка Тонмэйчэн. Стоит забыться на миг, вслушаться в пение бегущей воды, и можно разобрать, о чем эта песня.

Поет она в разное время года по-особому: то весело и задорно, словно ликуя и радуясь жизни, то тревожно, будто опечалена чем-то, то с глубокими вздохами, как при ненастье или тяжкой болезни. Не зря же говорят, что любая река жива, что у нее живая душа. Она веселится и грустит вместе с переменами во Вселенной. В начале лета, когда тополиные леса и тальниковые рощи по обоим ее берегам одеваются в нежный зеленый наряд, а поляны покрываются ярко-пестрым цветочным ковром, речка Тонмэйчэн словно превращается в юную девушку-ламутку дивной красоты.

Когда на бездонном синем небе сияет яркое солнце и теплыми лучами ласкает серебристую гладь воды, речка Тонмэйчэн шаловливо переливается сверкающими изумрудами на быстрых перекатах.

Вода ее прозрачна, будто хрусталь. В глубине, под обрывами, среди причудливых, отшлифованных до удивительной глади камней, называемых ламутами «сата», видны темноспинные хариусы…

Свое начало речка берет у подножия могучего Гольца Тонмэя. Это он, как любящий отец, благословил свою дочь на долгий путь. Кочевые ламуты с незапамятных времен нарекли ее Тонмэйчэн. Она несет миру весть о славном Гольце Тонмэе, который во все времена спасал кочевой народ ламутов от голодной смерти.

Как поется в древней легенде, в былые века, начало которых никто не помнит, в этих местах простиралась бескрайняя тундра. Не было ни деревьев, ни тальников, ни даже карликовых кустов. Одни голые снежные сопки и бесконечные белые равнины.

Кочевники питались рыбой, ловя ее в окрестных озерах.

Жил среди них удачливый охотник по имени Ламут. Кочевал он по всей тундре от одного озера к другому. Зимой путешествовал очень далеко, по богом забытым местам, о которых даже и не ведали его сородичи. Возвращался с богатой добычей, привозя оленину, сохатину и вкуснейшее мясо уямкана – снежного барана. Никто не мог сравниться с ним в охотничьей удаче. Только он один мог выдерживать дальние кочевки в погоне за сокжоем или сохатым. Отовсюду к нему тянулись сородичи, чтобы кочевать вместе с ним по необъятной тундре. Так образовался небольшой, но крепкий народ.

Охотник Ламут славился еще и тем, что умел предсказывать погоду, знал, когда ожидать сильных дождей или снежных буранов.

Еще он умел лечить больных травами, листьями и ягелем. Угадывал судьбу, будто знал, что и с кем случится, кто и когда уйдет из жизни. Но чаще всего он изгонял болезни без всяких трав и листьев. При этом не говорил, а просто пел и этим таинственным пением исцелял больных.

Ламут жил в уединении, чуть в стороне от илуму сородичей. Когда вечерняя мгла накрывала стойбище, от его жилища доносилось тихое пение. Сородичи слушали и, светлея душой, засыпали.

Ламут говорил людям о том, что однажды он незаметно исчезнет, и предупреждал, чтобы те не искали его зря, ибо при всем старании не найдут. Предсказывал, что со временем их жизнь неузнаваемо переменится, что среди них появится сильный, смелый вожак, который спасет их от неминуемой гибели. А весь народ будут называть его именем – ламутами.

Однажды случилось то, о чем предупреждал Ламут. Он исчез, будто растворился в воздухе. Люди с надеждой ждали его возвращения, но тщетно. Старики говорили, что Ламут ушел на небеса…

Люди словно осиротели. А однажды нагрянула беда. В озерах вдруг исчезла вся рыба. Начался голод. Один из охотников по имени Чируни сторонился остальных родичей. Далеко от стойбища облюбовал он себе одно безымянное озеро, в котором еще водилась рыба. Чируни никому о нем не поведал. Часть улова, ни с кем не делясь, съедал сам, а остаток прятал. Все видели, как в озерах исчезает рыба и как худеют люди, но почему-то один Чируни оставался прежним, ничуть не страдая. И тут пришла новая беда. Озера стали высыхать.

Среди родичей силой, ловкостью и удачливостью выделялся молодой охотник Бэргэни. Он один без устали носился по безбрежной тундре в поисках рыбных озер. «Не может же рыба исчезнуть повсюду! – думал он. – Я непременно найду такое озеро, где рыбные косяки плескались бы от берега к берегу. Сам погибну, но спасу других».

Однажды Бэргэни в самом дальнем озере поймал крупных хариусов и поспешил к стойбищу, чтобы накормить сородичей. И тут он заметил вдали человека. Неизвестный копошился у берега под сопкой. Бэргэни решил выяснить, чем так увлечен этот человек. Он тихонько подкрался к незнакомцу и увидел, что тот ест рыбу, одну за другой. И тут он признал своего сородича Чируни.

– Ты что тут делаешь?! – воскликнул Бэргэни.

Чируни, застигнутый врасплох, затрясся от страха и закрыл голову руками, ожидая удара Бэргэни.

У ламутов существует древний обычай, передаваемый из поколения в поколение: никогда не забывай ближнего своего. Первым делом вспомни о нем и накорми, только потом заботься о себе. Бэргэни с малых лет впитал эту заповедь. Этот главный завет спасал северных людей, поэтому не погибли они и научились делиться друг с другом…

– Ты совершил большой грех. Дух озера не приемлет жадности. Так вот почему рыба тает, словно снег на солнце!.. Ты своей жадностью обрек на голодную смерть всех своих сородичей, Чируни… Вот о ком оказывается говорил небесный Ламут. Он ведь предупреждал нас! – с досадой молвил Бэргэни. Повернулся и пошел прочь.

Мрачное предсказание не заставило себя долго ждать. Рыба пропала совсем. Как ни старался Бэргэни, рыба не ловилась. Исчезла она и в том озере, где втайне лакомился Чируни. Удача случалась редко. Люди делились последним. Не забывали и Чируни. Они знали, что без их поддержки Чируни погибнет. Ведь бескорыстие у таежных детей матери-природы в крови…

Однажды Бэргэни, стоя на берегу самого дальнего озера, увидел гигантскую черную птицу, низко летящую над тундрой. Никогда в жизни не встречал он такой страшной птицы, у нее были огромный острый клюв и жуткие круглые глаза. Бэргэни заметил в ее когтях человека с длинными черными косами. Недолго думая, Бэргэни выхватил из-за спины лук, натянул тетиву и пустил стрелу. Стрела вонзилась в черную птицу, та выронила свою жертву и, тяжело взмахнув огромными крыльями, исчезла за горизонтом. От взмахов ее крыльев поднялся такой сильный ветер, что даже вода в озере стала выплескиваться на берег, а Бэргэни едва устоял на ногах. Он подбежал к упавшему человеку и отпрянул. Перед ним лежала девушка дивной красоты, она была без сознания. Он осторожно поднял ее на руки и понес к стойбищу.

К счастью, девушка оказалась жива. Она была совсем не похожа на кочевницу. Так они поняли, что где-то на земле есть другая жизнь и другие люди. А девушка, очнувшись, заговорила вдруг на их родном языке. Тогда сородичи окружили ее заботой, стали лечить травами, и девушка потихоньку начала выздоравливать. Однажды она назвала их ламутами.

– Я знала Ламута, вашего покровителя, – сказала она. – Теперь вы все будете зваться – ламуты.

Когда она поправилась, то кочевала вместе с ними. И тогда ожили все озера. Рыба в них заиграла. Девушка рассказала, что Дух окрестных озер осерчал на ламутов за то, что один из них пожадничал, думая только о себе, когда остальные голодали. Но Дух озер простил их, видя милосердие остальных, ведь ламуты не прогнали жадного сородича, а наказали того своей добротой. Девушка особенно благоволила к Бэргэни. Она поведала о том, что его имя не ламутское. И действительно, ведь Бэргэни помогал любому, кто проезжал по здешним местам. Однажды люди, говорящие на другом языке, побывали в этих краях и, пораженные меткостью охотника, стали звать его Бэргэном. Так прижилось это новое имя.

Как-то раз девушка, оставшись наедине с Бэргэни, сказала:

– Подошло мое время. Право, загостилась я у вас. Бэргэни, ты добрый человек. Я жила среди вас, как дочь, окруженная добротой и любовью. Знаешь ли ты, что ваши предки жили в лесах и охотились в горах? В награду за мое спасение и вы в скором времени станете жить лучше. Вас будут окружать леса и горы, защищая и радуя. Главная скала будет называться Тонмэй. Уямканы не пробегут мимо Тонмэя, всякий раз останавливаясь возле него. От Тонмэя возьмет начало красавица речка. Вы станете сытно жить в окрестностях кормилицы-скалы и обретете свое счастье.

Наступил вечер. Ламуты долго сидели у очага, слушая девушку. Говорили про обыденное: как прошел день, скоро ли переменится погода, что надо сделать завтра. А наутро девушка исчезла. Все поиски были тщетны. В тревоге прошел день. Наконец, с наступлением ночи ламуты улеглись спать. А поутру не узнали привычную местность и не на шутку перепугались. Страх обуял их души… заплакали женщины, а следом и дети. Стар и млад, будто сговорившись, кинулись в чумы и попрятались под шкуры. Им казалось, что вот-вот на них обрушится небо и сама земля перевернется… Куда делась бескрайняя тундра и многочисленные озера? Их нигде нет, будто испарились. Вместо них вокруг шумят густые леса, зеленеют цветастые луга, а за ними высятся горы с ледяными шапками на макушках… Среди гор выделялся могучий Голец с темным испещренным ликом. У его подножия с радостным журчанием струилась маленькая речка. Удаляясь от Гольца, она ширилась и грохотала на всю округу. Только тогда потрясенные ламуты поняли, что у них погостила сама дочь Духа земли, покровителя охоты.

Прошло время. Человек ко всему привыкает быстро. Так было и с ламутами. Как и предсказала необычная девушка, ламуты стали жить припеваючи. Снежный баран непременно останавливался у Гольца Тонмэя. В лесных чащобах пасся сохатый. Со стороны холодного студеного моря приходили стада диких сокжоев…

Голец Тонмэй возвышается над всеми окрестными горами, которые, как рассказывается в ламутской легенде, считаются его детьми. И тянутся эти горы гряда за грядой далеко-далеко на север. Сколько помнят вьюжные ветры, свободно гулявшие в суровые зимы по острогам ближних и дальних снежных вершин, сколько ласкает с ранней весны и до поздней осени щедрое солнце эти бесконечные леса, цепи неприступных скал и неисчислимые ряды распадков, столько по ним кочевал небольшой, но крепкий народ ламутов. Никто не знает, сколько снега выпало и растаяло за это время. Разве что знают об этом величавые горы – вечные спутники и свидетели рождения и смерти ламутов на пути непрестанных кочевий.

Вот что поведала древняя ламутская легенда о зарождении той земли, по которой с давних седых веков и поныне кочуют герои этой книги.

Глава первая. Противостояние

…Истинный ламут тот, кто вечно кочует

по таежным тропам и горным перевалам

и черпает силы у седых гольцов.

Ламуты – древнейший народ.

По большому счету, их немного.

Зато у них несгибаемый кремневый дух.

Гордые и сильные, честные и справедливые,

они никого не подведут.

Никогда.

Андрей Кривошапкин

– Ичээни-и! – летит над тундрой звонкий женский голос.

Белозубая улыбка осветила загорелое лицо молодого ламута. Он повернул голову в сторону холма, у подножья которого виден конусообразный чум, покрытый потемневшей ровдугой.

«Айсач заждалась меня, – радуясь, подумал ламут. – Пора к вечерней трапезе…».

Это был глава молодой ламутской семьи Ичээни.

– Иду-у! – крикнул он в ответ.

Начал было потрошить рыбу на берегу, но, услышав зов жены, запихал в старый мешок из рыбьей кожи жирных омулей. Днем, расставив сети, долго ходил вдоль берега протоки реки Колыма. «Рыбы много. Коли удачно порыбачить, будем вялить и коптить», – думал он, следя, как темноспинные рыбины теснятся в глубине водоема.

Ичээни вернулся к своим сетям. Сел в утлую лодочку, обтянутую рыбьей кожей, и медленно стал двигаться вдоль сети, вынимая из ячеек добычу. Подобрав весь улов, молодой ламут быстро собрался и скорым шагом двинулся к чуму.

– Айсач, гляди, сколько рыбы?! – Ичээни опустил на траву тяжелый мешок.

– О, гудей[1] Ичээни! Я так и знала, что вернешься с уловом! – радостно всплеснула руками Айсач.

На траве постелили выделанную замшевую шкуру и на нее вывалили всю рыбу.

– Помой руки и идем пить чай, – ласково позвала Айсач.

– А где Тонмэй? – оглядываясь, спросил Ичээни. Он сразу заметил отсутствие сына.

– Пошел к оленям…

Загорелое лицо Ичээни озарилось улыбкой. «Сын мой… Пускай учится быть самостоятельным», – подумал он и сказал:

– Я помню, мой отец улыбался, когда я, сам как рукавица маленький, не отходил от оленей… Он пра… – на полуслове запнулся.

В это время горящие угли зловеще затрещали. Айсач вздрогнула и глянула на мужа. Ичээни уставился на угли, посмотрел на Айсач. «К чему этот синкэн?[2]»

– Чую, что-то неладное случилось с твоими родственниками… – неуверенно произнесла жена.

Ичээни умолк и задумался, жена тоже притихла. Помолчав, Ичээни встал и вышел из чума. Присел на каменный валун и тяжело вздохнул. Подумал об отце: «Дух огня подал тревожный знак. Что там с отцом? Он всегда был крепким и сильным…» Он подумал об Айсач, вспомнил, как часто сбываются ее слова… «Однако Дух огня мог подать сигнал и по другому случаю. Необязательно отец…» – Пытаясь успокоить себя, Ичээни гнал дурные мысли. Он поднялся с валуна и зашагал в сторону синеющих вдали сопок. За ними пасутся олени. Тонмэй должен быть там. Он несмышленыш еще, сам с ноготок, а от оленей не отстает. Куда они повернут, туда и малец следом. За ним самим глаз да глаз нужен.

Пока шел по кочкаристой мари, вспоминал первую поездку с отцом. Будто это было недавно, представил безбрежные снежные просторы в окрестностях большого ламу[3], скованного ледяными торосами. Таежные ламуты часто в погоне за стадами диких сокжоев на оленьих упряжках добирались до ледяного ламу.

Ему по душе необъятная снежная ширь, ослепительная белизна снежного покрова, голые холмы, тянувшиеся друг за другом вдаль на восток. Очень скоро Ичээни, любознательный юноша, запоминающий все, что видели его глаза, полюбил бесконечную цепь этих заснеженных сопок. В них под снежным покровом таился сочный ягель. И это не все. Очень скоро молодой охотник понял, что эти сопки надежно защищают все живое от снежных бурь. А самое главное, тучные стада диких сокжоев облюбовали их окрестности. Откуда было знать юному ламуту, что сокжои приходили сюда, в таинственное царство сопок, с давних, незапамятных времен.

Всем сердцем и душой юноша Ичээни полюбил этот суровый, но добрый, по сути, безбрежный край снега и льда…

Мысль за мыслью, как паутины оленьих следов, потянулись воспоминания. Ичээни, теперь уже зрелый охотник, мысленно оглянулся назад и подробно вспомнил прожитое.

Вспомнил, будто это было недавно, как ездил с отцом к берегам бескрайнего северного ламу в погоне за стадами сокжоев…

Добрая улыбка осветила загорелое лицо молодого ламута. Перед его мысленным взором предстала милая Айсач, которая перевернула всю его жизнь.

А начиналось все так…

* * *

…Отец Ичээни, старец Гургули, слыл удачливым охотником. Он был крупного телосложения, сильный и выносливый. Пуще глаз берег верховых оленей. При кочевке или выезде на охоту часто их менял. Старался подолгу идти пешком, ведя за собой верхового оленя. Так он привык с молодых лет. И своим сыновьям привил бережное отношение к ездовым и вьючным оленям. «Больше ходите своим ходом. От этого не убудет ваша сила, а наоборот, станете крепче и выносливее, – часто повторял он. – Зато ваши олени сохранят силы…»

Старец Гургули в каждую зиму уезжал на долгую охоту к заснеженным берегам ледовитого ламу. Брал с собой одного или двух сыновей и еще кого-либо из сородичей. Старца манили дикие сокжои. Захватывающая охота на них пленила его с тех давних лет, когда он был молодым и ловким.

В таежных массивах, ближе к тундровым пастбищам, давно облюбовал он укромные места, где строил крепкие лабазы. Ремонтировал их каждую осень вместе с сыновьями. Это оправдывалось в охотничьей жизни. Порою охота удавалась. Бывало, всю добычу разом и не перевезти до стойбища. Тогда туши добытых сокжоев оставляли на лабазах, вывозя их в течение зимы. Делились со всеми сородичами. Зато домашних оленей не забивали на пропитание. Их берегли, как могли. Когда олени паслись рядом, ламуты были спокойны и уверены в завтрашнем дне. Так они жили долгие годы.

Гургули в отношении сыновей был в меру суров. Словесными нравоучениями не утруждал себя. За них ничего не делал. Сыновья, как он думал, сами всему должны учиться, наблюдая за ним.

Ичээни, с одной стороны, привык видеть отца всегда спокойным, порою надменным, немногословным и неулыбчивым, уверенным в себе и мужественным. Ему, молодому охотнику, хотелось походить на отца. Порою юноша ловил мимолетную улыбку отца. Правда, не очень-то понимал подлинную суть отцовской улыбки при его извечной суровости.

Однажды поздней осенью, когда вся земля притихла под тяжестью снега, старец Гургули вновь отправился к ламу. С ним поехали сыновья Ичээни, Гякичан и молодой сородич Дэгэлэн Дэги. К поездке готовились основательно. Подобрали сильных, выносливых оленей. Ехали долго.

Когда добрались до устья реки Инди, решили дать отдых оленям. Поставили чум. На следующее утро встали на широкие лыжи, обтянутые лосиным камусом и отправились осматривать охотничьи угодья, заодно выясняя, много ли сокжоев тут обитает… Ради них забрались в этакую даль. Вначале держались вместе. Но когда вдали показалась гряда белоснежных сопок с бесчисленными распадками, охотники остановились. Старец Гургули распорядился разъехаться по двое и обследовать местность. С собой Гургули взял старшего сына Ичээни, а Гякичан с Дэгэлэн Дэги направились в другую сторону.

* * *

…Широкие лыжи, обтянутые лосиным камусом, не тонули в глубоком снегу. Впереди шел и торил путь Ичээни. За ним – отец. Поднялись на сопку и, присев на снег, стали осматриваться вокруг. То здесь, то там заметны следы. Сразу стало ясно, что тут паслись небольшие косяки сокжоев.

Вскоре старец Гургули почувствовал сильную усталость. «Это годы мои дают о себе знать. Слабею, силы постепенно покидают меня», – с грустью подумал он, следя за ловкими движениями сына. «И я когда-то был таким же, как Ичээни. Не знал усталости. А теперь, видно, сыновьям становлюсь в тягость», – подтрунивал он над самим собой.

День прошел быстро. Выскакивали из-под ног пугливые зайцы. Поднимались с шумом стаи куропаток.

Старец Гургули все примечает. «Стало быть, по близости сокжоев нет, коли зайцы, да куропатки так близко подпускают к себе человека», – думал старец. Он помрачнел, ведь приехал в этакую даль, чтобы запастись олениной, а не любоваться всякой мелочью.

Кое-где, в основном на распадках, старец Гургули с Ичээни встречали небольшие косяки. Те вели себя осторожно.

– Эти сокжои почему-то пугливы, – чуть слышно пробормотал старец и краем глаза глянул на сына.

Ичээни, будто ждал отцовских слов.

– Ама, видно, до нас тут поохотились другие охотники и напугали сокжоев, – сказал он.

Больше сокжоев они не встретили. День подходил к концу. Воздух заметно густел. Начало смеркаться.

Вдруг отец присел на снег и подал знак сыну. Ичээни подскочил к отцу. Концом посоха старец указал вниз, в долину. Там стояли два чума, струился сизый дым, на привязи к нартам толпились олени.

Старец Гургули вглядывался в чумы. Затем бросил на сына тревожный взгляд и стал пятиться назад. Сын без слов понял отца. Обеспокоенность старого охотника передалась и ему. Отъехав подальше, старец Гургули остановился. Опустился на корточки и тихо проговорил:

– Мне показалось, что это хэеки[4]. Если это так, то скажу тебе, сын мой, нам будет очень туго. Как нам быть?!

– Ама, хэеки тоже люди. И у них, наверно, семьи, дети, старики, – проговорил Ичээни.

Старец Гургули в ответ ничего не сказал. Только пристально глянул на сына. По всему было видно, что старый ламут одобрительно воспринял его слова. «Не заметил, как сын мой Ичээни вырос. Ты только посмотри, как он ответил на мои слова?! Совсем, как старый ламут, проживший долгую жизнь… Да, он прав. Кто бы это ни был, они тоже люди, как и мы. Надо подъехать к ним с миром, а там все прояснится. А если встретят как врага?! Нас только двое… Жаль сына. Ему еще жить и жить вместо меня… Как же быть?» – такие мысли вертелись в голове старца Гургули.

Ичээни замер в ожидании слов отца.

– Как же нам быть, Ичээни? – наконец, спросил отец.

– Может, спустимся к ним, ама?

– Предлагаешь спуститься к ним?! А если нас убьют?

– Голец Тонмэй оградит нас от этого, – сказал Ичээни.

– Наш Голец Тонмэй далеко от нас… Впрочем, ты прав. Он нас в беде не оставит… Все же, может, вернемся к Дэгэлэн Дэги с Гякичаном и вместе обмозгуем, как нам быть и что предпринять? – Сомнения не отпускали старца Гургули.

– Ама, лучше сразу определим, кто они. Если враги, значит, так тому и быть. Тянуть нельзя, иначе они первыми нападут на нас.

– Толково говоришь, сын мой. Можно и так поступить… – Отец умолк и задумался, глядя туда, где в низине стояли два чума.

Ичээни ждал решения отца.

– Поступим так, сын мой. – Старец Гургули негромко кашлянул в кулак. – Мы не можем спуститься вниз к незнакомым людям. В таком случае Дэгэлэн Дэги и Гякичан не будут знать, что с нами… – В тундре люди подозрительны друг к другу. Это не потому, что они злые дикари, а потому, что кочевые люди живут замкнуто и всякий чужак мнится им врагом. – Если нас обоих убьют… Дэгэлэни Дэги непоседа, он немедля станет искать нас и угодит в ловушку. И все наши, кто остался у Гольца Тонмэя, так и не узнают, что с нами произошло. Сейчас вернемся к Дэгэлэни Дэги и посоветуемся, как быть дальше. Согласен?

– Я все понял, ама…[5]

Они повернули назад. Дэгэлэни Дэги обрадовался, когда подъехали Гургули и Ичээни.

Как подобает истинному ламуту, старец не сразу поведал о незнакомых кочевых людях.

Выпили чаю. Парни ждали, когда заговорит отец. А тот не торопил время. Видно было, как за день жажда измучила его. На вареное мясо даже не глянул.

Наконец он обвел всех взглядом и спросил:

– А как у вас, дети, день прошел? Что интересного видели?

– Сокжоя нынче что-то мало, абага[6], – заговорил Дэгэлэн Дэги.

– И мы мало их видели, – кивнул головой Гургули.

– А ведь раньше тучные стада паслись здесь, по тундре. Куда они делись, ума не приложу, – тараторил Дэгэлэн Дэги.

Он правильно сокрушается. Не в первый раз молодой ламут охотится со старцем.

– Куда они денутся? Возможно, более сочные пастбища облюбовали где-то. Тундра-то обширна, да и ягельных сопок много. Найдем их, коли с нами ничего не случится… – Старец Гургули отпил из кружки остывающий чай.

– А что с нами случится? Никто пока не болен.

Старец Гургули бросил взгляд на Ичээни, словно спрашивая: не пора ли поведать им о незнакомцах?..

Сын многозначительно глянул на отца, мол, повремени. А сам посмотрел на младшего брата и спросил:

– А ты, Гякичан, чего молчишь? Что ты увидел за день?

Гякичан улыбнулся и сказал:

– Хвостатых встретили…

Старец и Ичээни переглянулись.

…Ламуты с незапамятных времен о хищном звере привыкли говорить иносказательно. Это не от трусости. Боже упаси! Этим детям матери-тайги страх неведом! Наоборот, крепости духа и удали в них больше чем достаточно. Такт и уважение ко всему живому передается им с молоком матери из поколения в поколение. К волкам относятся с почтением, отзываются о них иносказательно. Чаще называют «хогдилкан», стало быть, «хвостатый». По народному поверью, хвостатый – умный зверь, с которым можно достичь понимания.

Ламуты верили этому. Стало быть, хвостатые будут обходить стороной их оленей.

– А почему молчали? Ну-ка, поведайте, что и как было, – велел Ичээни. Отец заметно ободрился. Под седыми бровями оживились глаза.

Гякичан и Дэгэлэн Дэги, перебивая друг друга, рассказали, как встретили двух матерых волков и погнались за ними. Звери тонули в глубоком снегу, они выслеживали сокжоев, но, натолкнувшись на людей, шарахнулись в сторону и угодили в непроходимые снежные заносы. На широких охотничьих лыжах молодым ламутам не стоило труда догнать их.

– А шкуры сняли с хвостатых? – спросил старец Гургули.

Тот замялся, глянул на Дэгэлэн Дэги.

– Нет, абага. Шкуры оставили при них самих, – виновато ответил Дэгэлэн Дэги.

– Как же так! Это же ваша добыча…

– Мы не стали добивать хвостатых, абага. Правильно поступили или неправильно, я не знаю. Но в глазах самки я увидел такое страдание, какое бывает только у человека. У меня не поднялась рука…

* * *

В чуме воцарилась тишина. Каждый погрузился в свои думы. Дэгэлэн Дэги, говорливый непоседа, на этот раз задумался не на шутку. Ему мнилось, что старец порицает его за то, что он оставил в живых этих кровожадных хвостатых. «Может, я поступил неверно? Надо было в самом деле снять с них шкуры, а я пожалел их. По правде сказать, мне оправдаться нечем. Я виноват. Хвостатые теперь выберутся из снежных сугробов и будут гоняться за стадами сокжоев, а нам останутся только их следы и обглоданные останки. Неверно я поступил…» – Дэгэлэн Дэги аж вспотел от тревожных мыслей. Глянул на Гякичана. Тот безмятежно полулежал на оленьей шкуре. Дэгэлэн Дэги позавидовал его спокойствию.

Старец Гургули достал из небольшого замшевого мешочка щепотку мелко-мелко нарезанного листового табака, набил трубку. Прикурил от лучины. Кисло-сладкий сизый дымок поплыл по чуму. Дэгэлэн Дэги сглотнул слюну…

А старец, закрыв глаза, несколько раз затянулся. После протянул трубку Дэгэлэн Дэги. Тот принял трубку и тоже затянулся. Краем глаза глянул на Ичээни и передал трубку ему. Тот сделал несколько затяжек и, в свою очередь, протянул трубку самому младшему Гякичану.

Трубка вернулась к старцу. Он прикрыл глаза и, казалось, весь был окутан сизой дымкой. Молодые ламуты ждали его слов. Наконец старец вынул трубку изо рта, тщательно обтер чубук и сунул трубку за пазуху. После этого, глянув на Дэгэлэн Дэги и Гякичана, молвил:

– Вы, ребята, поступили по-людски, как наши предки. Те были истинные ламуты. Я одобряю ваш поступок. – Морщинистое как неровный ягельный склон скалистой горы, шершавое лицо его заметно оживилось. Парни облегченно вздохнули. – Жизнь ламута трудна. Случаются и безвыходные ситуации. Вам еще предстоит пройти через многое. Человеку особенно плохо, если он злой. Надобно больше опираться на добро. Расскажу вам один случай из моей молодости. Я был тогда вашего возраста… Однажды жадная росомаха замучила нас, воруя мясные запасы, оставленные на лабазах. Я решил ее поймать. Построил ловушку. Обтесал пару бревен средней толщины. Подвесил. Поднастроил язычок. Заденет его – и бревна мгновенно задавят зверька. Подложил приманки. Дело было весной, во время таяния снега. Едва я скрылся за деревьями, как услышал, что ловушка сработала.

За сутки до этого на вершине сопки попались мне на глаза матерый волчище и его подруга, молодая волчица. Как раз было время волчьего гона. Они барахтались, резвились, не замечая меня. Казалось, что они с ума сошли от избытка чувств. Во время гона волки забывают о еде и быстро истощаются.

Волки учуяли запах моей приманки и прибежали. В таких случаях волк-самец подкармливает подругу, а сам терпит… Волчица заползла под мою ловушку, и ее придавило бревнами. На ее счастье я еще не ушел далеко. Обрадовался, попалась росомаха! Подбегаю и вижу: вокруг ловушки прыгает волчище. Весь отощавший, ребра выпирают сквозь шерсть. Грызет бревна, рычит, будто рыдает. Хочет вытащить подругу и не знает, как это сделать…

Увидев меня, он поначалу рассвирепел, шерсть на загривке встала дыбом, злобно зарычал. Тогда-то я понял всю его трагедию. Он терял свою подругу. Это за их любовью я наблюдал. Вот тут-то и у меня улетучился страх перед волком.

Не стал его отгонять. Пусть рычит, сколько ему хочется. Не обращаю на него внимания. Я парень был крепкий, жилистый. Мне ли бояться тощего волка. Это он отощал от любви… Я стал оттаскивать бревна в стороны. Волк на меня не нападал, а, наоборот, отошел чуть дальше и наблюдал. Я подоспел вовремя. Волчица была еще жива. Тихо скулила. Пыталась встать, но ноги подкашивались. Тогда я сам ее приподнял и положил на снег. Всю приманку и все, что оставалось в моей котомке, выложил перед стонущей волчицей, пускай подкрепится. Самец перестал рычать, а когда я уходил, он долго смотрел мне вслед… Через неделю на этой же сопке я увидел их обоих. Почуяв меня, оба протяжно завыли…

В итоге волчица понесла. Хищники уходили прочь, чтобы их детеныши, подрастая, не навредили мне, моим сородичам и оленям. Не думайте, что волки глупые. Никогда так не думайте. Это жестокие, но умные хищники. С тех пор мы почти не видели волков. Они не убивали наших оленей. Может быть, они нас даже оберегали, не подпуская других хищников… Кто знает, может и так. Доброта – большое дело. Вы правильно поступили, что не добили хвостатых. Пусть живут. Вот увидите, они нас не потревожат…

* * *

– Скажи, Дэгэлэн Дэги, как бы ты поступил, если б мы не вернулись сегодня? – спросил старец Гургули, когда сели за вечерний чай перед сном.

Тот засмеялся и ответил:

– Решил бы, что вы задержались. На охоте всякое бывает. То ли далеко подались, то ли удачно сложилась охота. На все время уходит.

– Это верно. Всякое бывает… – согласился старец. – А потом, когда нас нет и нет, какие меры предпринял бы?

– Потерял бы сон, это точно.

– А потом?

– С утренней зарей поехали бы на поиски по вашим следам.

– Вдвоем, что ли?

– Ну да, вдвоем… Не успокоился бы, пока не выяснил причину вашей задержки.

– Так и предполагал, Дэгэлэн Дэги, что ты потеряешь покой и засуетишься, – усмехнулся старец.

– Естественно, искали бы. По следам вашим поехали бы. Любой нормальный человек в такой ситуации потеряет покой, – ответил Дэгэлэн Дэги.

– А ты как думаешь, Гякичан? – Старик повернулся к младшему сыну.

– Хорошо, когда рядом с тобой есть верная собака, – отчеканил Гякичан, зная, что собака сама повела бы их по следам отца.

– Вы оба правильно рассуждаете. – Старец улыбнулся. – Хотите услышать мое слово?

– Говори, абага. Нам интересно, – воскликнул Дэгэлэн Дэги.

Тогда старец продолжил:

– Самый добрый помощник и советчик человека, это его голова. Думающий человек скорее найдет выход и выживет. Усекли? – Парни заулыбались. Вновь заговорил старец Гургули: – Сегодня мы наткнулись на становище незнакомых людей. Самих, правда, не видали, но над чумами вился дым… Стало быть, они там…

– Они нас опередили, раньше нас сюда добрались. Так получается, абага? – спросил Дэгэлэн Дэги.

– Выходит, так.

– Так они постараются прогнать нас отсюда. Это еще полбеды. Могут расправиться с нами. – Дэгэлэн Дэги не на шутку встревожился.

– Тогда подскажи, как нам быть, Дэгэлэн Дэги? – Старец Гургули казался невозмутим. – Может быть, незаметно уйти?

– Это невозможно, ама, – подал голос Ичээни.

– А что ты предлагаешь, Ичээни?

– Нам лучше открыто поехать к этим людям, – сказал Ичээни.

«И днем сын на этом стоял. Не меняет своего мнения. Это не слабость его, скорее сила», – подумал старец, но ничего не сказал. Вместо этого повернулся к Дэгэлэн Дэги.

– А ты что предлагаешь, Дэгэлэн Дэги?

– Я за то, чтобы сначала посмотреть, как поведут себя они.

– Это дельная мысль… А ты, Гякичан, почему молчишь?

– Я слушаю старших… – нашелся Гякичан.

Отец улыбнулся. Ичээни одобрительно глянул на брата. Один Дэгэлэн Дэги засмеялся.

– Дети мои, драться с ними нам не следует. Нас мало. Они не уйдут по своей воле. А как быть? Нам бы найти с ними общий язык и охотиться вместе. Другого выхода не вижу, – уверенно молвил старец.

– Тогда поедем к ним на встречу, да? – быстро спросил Дэгэлэн Дэги.

– У тебя, Дэги, думающая голова. Да, поедем к ним.

– Все вместе? – Дэгэлэн Дэги хочется во всем определиться четко.

– Нет, поедем я и Ичээни. А вы вдвоем будете наблюдать. Мы зайдем к ним в чум. Коли не выходим наружу на своих ногах, стало быть, с нами плохо. А дальше пусть работают ваши головы. На рожон лезть не стоит. Вдвоем чего добьетесь? Только погибнете.

– А как нам быть тогда? – быстро спросил Дэгэлэн Дэги. – Вдруг с вами что случится?..

– О родных прежде всего подумаете, о детях… В случае чего, не мешкая, возвращайтесь к ним, к Гольцу Тонмэю…

Спать легли поздно ночью.

* * *

…Когда старец Гургули с сыном Ичээном подъезжали к чумам, залаяли собаки. Верховые олени не заставили себя понукать, сами поспешили рысцой. Умные животные почуяли близкий отдых.

Но никто не вышел им навстречу. Это тревожный сигнал. Обычно ламуты, кто бы ни приехал к ним, рады гостям. А тут их встречает один собачий лай.

Спешились. Верховых оленей привязали к копыльям нарт. Ослабили поперечные ремни седел. Ружья оставили при седлах. Верхние меховые дохи скинули с себя и положили на нарты. Старец Гургули чуял, что за ними следят сквозь отверстия чумов. Он медленно пошел к большому чуму. Сын Ичээни последовал за ним. Открыв тяжелый меховой полог, шагнули внутрь. В нос ударил теплый воздух и знакомый дух вареного мяса.

Внутри чума полумрак. Никого толком не видя, старец Гургули, приветствуя хозяев, громко воскликнул:

– Яв укчэнэс, дюлкан бэил?![7]

Тут произошло то, чего никак не ожидали ни старец Гургули, ни тем более Ичээни.

– Эрэк як адун?![8] Он-ко муткичим торэм долдарам![9] – громко воскликнул кто-то. – Вы ламуты?!

– Угадали. Мы ламуты от Гольца Тонмэя, – ответил старец Гургули, толком никого не различая в полумраке.

– Нам приятно видеть вас. Раздевайтесь, будьте как у себя дома, – сказал им кто-то невидимый.

Глаза ламутов постепенно стали привыкать к полумраку. Чум оказался полон народу.

Тот, кто приветствовал ламутов, был довольно пожилым человеком возраста старца Гургули. Рядом расположились молодые ламуты. Моложавая ламутка копошилась у медного котла, в котором варилось мясо. Юная девушка, судя по всему ее дочь, соскребала мездру с высохшей оленьей шкуры.

Старик вынул изо рта трубку и, обтерев чубук о шерсть мягкой шкуры, протянул ее старцу Гургули со словами:

– Мы рады вам.

Старец Гургули молча принял из рук хозяина чума дымящуюся трубку, сунул в рот и коротко затянулся. Затем с достоинством вернул обратно. Прожив долгую жизнь, он знал толк в обычаях ламутов. Он понял главное: хозяин встречает их с миром, потому с легким сердцем принял протянутую трубку.

– Мы тоже ламуты. Недавно добрались сюда, – вновь заговорил хозяин.

– Хотелось бы узнать, откуда вы приехали? – тихо проговорил старец Гургули. Он знал в лицо почти всех окрестных ламутов. А эти ему показались незнакомыми. Явно издалека.

– Мы с Колымы…

– Издалека… – Старец понял, что неспроста пришельцы добрались сюда. Он полагал, что после его слов хозяин сам расскажет, почему подались в такую даль. Но тот ничего не пояснил. «Со временем все прояснится само собой, – подумал Гургули. – А с расспросами повременим».

– Сначала познакомимся. – Старик оглянулся на своих. – Вот перед вами моя семья. Куда я, туда и они. Все мои вместе со мной. Меня зовут Кагана. С такими словами, прижав правую ладонь к груди, он слегка склонил голову. Потом кивнул на крепко сбитого парня: – Это мой сын Гидани. У нас все держится на нем. – После этих слов чуть слышно пробормотал: – Дух земли, не обессудь за мои слова. Не думай, будто я хвалю сына. Пойми меня, старого человека, правильно.

Старец Гургули понял хозяина чума: просит прощения у Духа земли, чтобы тот не осудил за похвалу сыну. У ламутов в самом деле не принято при чужих возвышать родных и близких, особенно детей. Это у них не поощряется. По их разумению это может привести к порче или сглазу.

Старик Кагана понял, что гости правильно восприняли его слова. Он продолжил:

– Это мать моих детей Кулума, – хозяин чума тепло глянул на все еще моложавую ламутку. Потом широко улыбнулся, глядя на девушку: – Моя единственная дочь Айсач.

Старец Гургули каждому слову хозяина чума отвечал поклоном седой головы. Так он демонстрировал свое уважение ко всем домочадцам.

– А эти молодые ламуты мои родственники. Вот этого зовут Онаки. – Старец кивком головы указал на лохматого парня. – Рядом с ним его младший брат Нолима. Мои верные помощники… – Кагана улыбнулся.

Он выжидающе посмотрел на гостя. Старец Гургули понял его, тихонько кашлянул в кулак и молвил:

– Меня с рождения нарекли Гургули… – Он поглядел на сына. – Это мой сын Ичээни.

Хозяин кивнул, вновь набил трубку табаком. Зажженную лучинку, поданную ему дочерью Айсач, поднес к головке трубки и затянулся. Вновь, как в первый раз, старательно обтер чубук и протянул трубку Гургули со словами:

– Покури, отец Ичээни, не торопи себя. Кури в свое удовольствие.

Глаза старца Гургули заблестели. Его давно тянуло покурить, но его опередил предупредительный Кагана.

Поговорили о сокжоях. Старец Гургули рассказал, что сюда они добрались на днях и еще не добыли ни одного. Вчера и сегодня пытались найти сокжоев. Но пока похвалиться нечем. Кое-где обнаружили с десяток, но этого мало, не стали их тревожить. И тут наткнулись на незнакомые чумы.

Старец Гургули вынул свою трубку с мешочком. Плотно набил ее табаком. Ичээни поднес лучинку. Старец молча протянул дымящуюся трубку старику Кагане. Тот, улыбаясь, принял трубку из рук Гургули и затянулся.

– У тебя табак крепче, чем у меня. Где берешь? – спросил он.

– Заезжал как-то якут-купец. С ним поторговались.

– С якутами, стало быть, торгуете?

– Бывает. Не так часто, конечно, как хотелось бы.

– Мы с якутами не знаемся. Что за люди? Можно ли с ними иметь дело? – спросил Кагана.

– Что сказать? Редко с ними видимся. Но якуты – большие торговцы. Торгуют многим. Достойные люди. Пока только это могу сказать, – ответил старец Гургули.

* * *

– Тебе не кажется, ака[10], что становится прохладно? – Гякичан, поеживаясь, повернулся к Дэгэлэн Дэги.

– Мне не холодно. Сидим неподвижно, вот и мерзнешь, – тихонько засмеялся Дэгэлэн Дэги.

– Что-то отец с братом задержались. Как зашли в чум, так и не выходят. Почему так? Как думаешь, ака?

– Мне и самому тревожно. Не нравится мне это.

– Это все Ичээни… Это он предложил идти к чужакам… – пробормотал Гякичан.

– Не осуждай брата. Ичээни прав. Прятаться не привык. Лучше сразу понять, кто они, враги или такие же охотники, как мы.

– Что происходит там, внутри чума? – переживал Дэгэлэн Дэги. – Старец нам что говорил? Ты помнишь, Гякичан? – Тот молча покачал головой. – Он сказал так: «Коли мы долго не выходим, возвращайтесь домой, к Гольцу Тонмэю». Разве ты забыл?

Гякичан продолжал пристально вглядываться в чумы.

– Ты чего молчишь, Гякичан? Нам лучше уехать отсюда, как сказал отец.

– Подождем еще немного, ака. Ведь ничего еще не ясно. Может, все нормально…

– Ты правильно говоришь, Гякичан. Пока ничего не понять. Если к врагам угодили, те долго не станут церемониться. Быстро расправятся и по следам найдут нас. Так что, ты прав, Гякичан. Вроде совсем малыш, а рассуждаешь мудрее, чем я… Подождем еще. Убежать всегда успеем.

– Я не убегу, – твердо говорит Гякичан.

– А про наставления отца забыл?..

Гякичан не ответил, только внимательно смотрел, не выйдут ли из чума отец и Ичээни.

* * *

Пока мужчины вели неторопливую беседу, женщина постелила оленью шкуру, на нее поставила продолговатый плоский стол, обтянутый рыбьей кожей. Быстро расставила кружки. Дочь аккуратно поставила посередине стола деревянный поднос с кусками вареного мяса. Мать налила в кружки чай. Дочь тут же на плоской жестяной тарелке подала аккуратно нарезанные лепешки.

От вареного мяса, только что вынутого из котла, валил пар, наполняя чум ароматным духом.

Старец Гургули глянул на сына. «Ну как ты, проголодался?» – будто спросили он. Сын не откликнулся. В это время юноша, следил за каждым движением девушки…

– Ну вот, познакомились, как нормальные люди. А теперь отведайте нашей еды. Чую проголодались, – проговорил хозяин.

Старец едва приметно плечом толкнул сына, мол, не отвлекайся, поешь, покуда предлагают.

– Отец Айсач, и ты тоже поешь с гостями, – позвала хозяйка, и старик Кагана пододвинулся к столу.

Пока едят старшие, парни ждут. Таков древний обычай ламутов. Когда в чуме гости, то все внимание им. И еда, прежде всего, подается им, причем самые лакомые куски. Детям и парням предстоит отведать еду после. Для них хозяйка оставляет их долю.

Гости поели, Гургули сразу определил, что это мясо упитанного сокжоя. Мясо мягкое, в меру жирное, отменное на вкус.

– Как по-вашему, сокжои в этих местах есть? – спросил Гургули.

– В нескольких речных долинах, кажется, обосновались. Мы их приметили. Правда, издалека. Пока с охотой повременили, чтобы раньше времени не вспугнуть, – сказал Кагана.

Старец Гургули вынул трубку и, раскурив, протянул хозяину чума. Кагана, будто ждал этого момента, с готовностью принял трубку. Покурили.

– А что скажет старина Кагана, коли мы захотим поохотиться на сокжоя с вами вместе? – подал голос старец Гургули, обращая взор на Кагану.

Кагана мягко улыбнулся и сказал:

– Холнэдь бэй торэнни – гянул бини торудэнни[11]. Дельную мысль говорите, старец. Совместная охота неоспоримо принесет нам всем удачу.

Обветренное смуглое лицо старца Гургули посветлело, он ответил:

– Хагды бэй торэнни – инэни нэринни…[12]

Кагана мгновенно уловил смысл сказанного, с улыбкой глянул на старца, словно увидел его впервые. Старец продолжил:

– Я доволен вашим ответом, почтенный отец детей…

Сошлись на том, чтобы охотиться вместе. Проводить гостей вышли сам Кагана и все домочадцы, подивились на верховых оленей горных ламутов. «Як-иси адун![13]» – восклицали они.

Отцы семейств еще раз закурили. Трубку пустили по кругу.

Ичээни незаметно посматривал на девушку. Та, казалось, не обращала внимания на молодого ламута.

Гости, которых Кагана назвал горными ламутами, с десяток шагов прошли пешком, ведя за собой верховых оленей. Ичээни придержал оленя за недоуздок, а старец Гургули легко вскочил в седло и поехал вперед.

Верховой олень Ичээни тут же крутанулся, чтобы не отстать. Молодой ламут не сплоховал, на ходу легко вскочил ему на спину.

Он не заметил восхищенного взгляда девушки.

* * *

Старец Гургули с сыновьями Ичээни, Гякичиканом и смекалистым Дэгэлэн Дэги перебрались к стойбищу колымских ламутов.

Глава колымских ламутов Кагана присматривался к чуму и нартам новых знакомцев, когда те отправились на охоту.

Зайдя в свой чум, Кагана закурил и задумался о чем-то.

Покуда глава рода думал, остальные домочадцы притихли и ждали, пока отец сам заговорит. Хозяйка чума Кулума с дочерью разложили на плоском столе вареное мясо, лепешки и разлили по кружкам крепкий чай.

– Подвиньтесь ближе к столу, дети, – подала голос мать, ласково поглядывая на детей.

Парни пододвинулись к столу. Они недавно вернулись с охоты. С ними обычно ездил сам Кагана. Но на этот раз он остался дома. Ему последнее время нездоровится. Он побаивался, как бы не разболеться всерьез вдали от родного очага. Всякое может случиться. Болезнь не станет спрашивать. Свалит нежданно.

Кагана глотнул чаю. Тихо заговорил:

– Мне показалось, наши новые соседи люди основательные. Их чум обтянут мягкими оленьими шкурами. Догадываюсь, что у них тепло. Нарты крепкие. Не сравнить с нашими.

– Ама, они же таежные ламуты. У них крепкого дерева, как на подбор, много… – Сын Гидани глянул на отца.

– Оно, конечно, так… Но я хочу сказать вот о чем. Это ребята умелые. Не всякий даже из крепкого дерева смастерит такие вещи.

– Ама, мы же всю жизнь по тундре кочуем, где деревья хилые… – вновь заговорил Гидани.

– Это верно. Поймите меня правильно, и ты, Гидани, и ты, Онаки, и ты, Нолима. Я про вас ничего худого не говорю. Хочу просто сказать, что эти ламуты сильные, достойные люди… – И парни, и мать с дочерью улыбнулись. Стало быть, они одобряют слова отца. – Ичээни крепко стоит на ногах. Движения у него быстрые, видно, ловкий парень, – вновь заговорил Кагана. – Кто-нибудь мог бы с ним побороться? – Кагана глянул на сыновей. Старик прослыл любителем устраивать оленьи бои во время гона, а также подбивать парней на борьбу. Для этого объезжал своих родичей, затевая борьбу или бег наперегонки.

– Гидани может с ним бороться, – откликнулся Онаки.

– Ты же сильнее меня! – засмеялся Гидани.

– Ладно. Будет еще время для игр, – подытожил разговор Кагана.

* * *

Совместная охота на сокжоев укрепила доверие между ламутами. Добычу делили на две семьи.

Старец Гургули задумал туши сокжоев увезти на обновленные лабазы. Житейский опыт подсказывал ему, что скоро наступит пора собираться в обратную дорогу, а все добытые туши сокжоев зараз увезти не выйдет. Однажды вечером он сказал:

– Дети, часть добычи надо бы увезти на лабазы. Дэгэлэн Дэги, возьмись-ка за это. В помощники бери Гякичана…

Кагана одобрил это решение.

– А у нас лабазов нет. В тундре нет хорошего леса, все добытое увозим с собой… – с сожалением сказал он.

– То-то у вас так много оленей, – одобрил Гургули хозяйственность Каганы.

– Правда, большая часть еще не объезжена. Приходится сразу запрягать в нарты… – улыбается Кагана. – Обратная дорога долгая. Уже все замело. Приходится заново прокладывать санный путь.

Гургули покачал головой. Он понял, колымским ламутам приходится труднее, чем им, живущим под сенью Гольца Тонмэя.

* * *

Ичээни, кажется, сам не замечает, как поневоле любуется юной ламуткой Айсач. Его поразила красота девушки. Она и хозяйка прекрасная. То с матерью готовит еду, то занята выделкой шкур или камусов, то шьет одежду. Парень ловил себя на мысли, что не встречал еще девушки, похожей на Айсач.

По утрам, когда пригоняют домашних оленей, Айсач, опережая мать, уже подманивала к себе дойных важенок и начинала дойку. В это время у важенок мало молока. Зато дойных важенок больше десяти…

…Охота на сокжоев удалась. Ламуты обоих родов состязались между собой в сноровке.

Старина Кагана за вечерним чаем с удовольствием говорил добрые слова о сыновьях старца Гургули. Восхищался их ловкостью и силой.

– Вроде и вы без дела не сидите, – говорил он сыновьям. – Каждый из вас старается не ударить лицом в грязь. Но до наших молодых гостей вам надо бы подтянуться. Я вас не укоряю. Тут, однако, есть доля и моей личной вины за то, что не подгонял вас как следует. Присматривайтесь к этому Ичээни. Как достойно себя ведет. Вот кто настоящий ламут.

Гидани тяжело сопел. Ему неприятны эти укоры. Но как не послушать отца? И оспаривать не может. Спорить с отцом не положено. Онаки молча поглядывал на брата Нолима.

Правда в том, что не только старина Кагана замечал достоинства Ичээни. И Гидани, и Онаки, и Нолима признали превосходство Ичээни. С одной стороны, им было досадно, а с другой – отдавали должное скромности Ичээни. Кажется, что он ничуть не старается показать свою сноровку и ловкость. У него все получается просто. Как и глава семьи старина Кагана, они признавали, что перед ними истинный ламут.

* * *

Ичээни в перерывах в охоте на сокжоев времени даром не терял. Изловчился ставить насты на песцов. Всякий раз без добычи не возвращался. Отец улыбался, когда сын подвешивал для «оттайки» на поперечных шестах свою добычу. На этих шестах обычно сушили одежду. В теплом чуме замерзшая добыча оттаивала быстро. Иногда он приносил по два-три песца. Дэгэлэн Дэги становился говорливее, чем обычно. У Гякичана тоже поднималось настроение. У старца Гургули глаза заметно теплели. Гякичану тоже хочется поохотиться на песца. Но отец говорил: «Коли все погонимся за песцами, то как нам быть с сокжями? Нам скоро предстоит обратная дорога. Долго добираться будем до Гольца Тонмэя. Небось все замело снегом. И дорогу кому-то придется прокладывать, и лабазы по пути ремонтировать. Пускай Ичээни один занимается ловлей песцов. Ему сподручнее. Много времени не теряет, все делает как старый удачливый охотник…» Все понимали слова старца. Парням по душе было умение старца не навязывать им свою волю, а словно советоваться с ними.

…Однажды Ичээни, по обыкновению, возвращался, объехав близко расставленные насты. Воздух постепенно густел. Это верный признак того, что подбираются вечерние сумерки. Но еще было светло. Впереди появилась гряда белоснежных сопок. Между ними заметны речки, иногда узкие, чаще пошире. Только издали, на расстоянии, сопки кажутся сплошной грядой.

Ичээни эти сопки знакомы. Охотники поднимаются на них, высматривая сокжоев.

За сопками, там, где карликовые кустарники, пасутся домашние олени… До чумов отсюда еще далеко.

Ичээни остановил верхового оленя и спрыгнул на снег. На макушке средней сопки он увидел человека. «Кто это? Может, это Гякичан? Или непоседа Дэгэлэн Дэги? Но, если это они, то почему без учага (верхового оленя)? Или это кто-то из сыновей старины Каганы поднялся на сопку?» Но Ичээни знает, что утром парни поехали по следам сокжоев…

Пока он гадал, человек покатился вниз на широких охотничьих лыжах.

Молодой охотник быстро вскочил в седло. Проехав немного, он наткнулся на косяк молодых оленей старины Каганы… А где остальные олени? Почему эти оказались тут?

Олени остановились, когда на их пути оказался Ичээни верхом на олене. Очевидно, эти молодые олени почуяли дух сокжоев, и, ведомые зовом предков, потянулись к ним…

Ичээни пронзительно свистнул, и олени, покрутив заиндевелыми мордами, повернули назад. Не давая им опомниться, охотник погнался за ними.

Впереди олени вдруг шарахнулись и, сгрудившись, остановились. Нежданно раздался голос Айсач:

– Надумали сбежать?!

Вскоре появилась и она сама. На охотничьих лыжах она обошла оленей и подкатилась к Ичээни.

– Как ты здесь оказался? Ума не приложу! – улыбаясь, заговорила она. Разгоряченная, она была еще красивее.

– А ты сама как очутилась тут, Айсач?

– Братья еще не вернулись. А я поехала наведаться к оленям, вижу: часть оленей потянулась в сторону моря. Смекнула, что молодые олени учуяли дух сокжоев и дали тягу. Поднялась на сопку и оттуда увидела их. Съехала вниз… Хорошо, что ты оказался на пути этих беглецов! Ты спас всех нас, Ичээни… Какой же ты молодец!.. – говорила Айсач.

– Погоним их домой! – откликнулся Ичээни, стараясь не поддаться чарующему голосу девушки.

– Да, ты прав, Ичээни…

– Ты, Айсач, поезжай на моем учаге, а я встану на твои лыжи. Так будет легче и быстрее.

Так они и поехали. Айсач подгоняла оленей. Ичээни не отставал…

На привале Айсач сказала печально:

– Знаешь, Ичээни, отец мой в последнее время болеет. Пока лежит снег, мы, видно, отправимся обратно на Колыму. Не знаю, выдержит ли отец дальнюю дорогу…

– Мне думается, дедушка выдюжит. Он еще крепкий.

– При вас он бодрится. А, оставшись один, все больше лежит. Сейчас за меня, наверно, переживает. Пока за этими гналась, не заметила даже, как день проходит. Поспешим, Ичээни…

Беглецы-олени копытили снег.

Ичээни пронзительно свистнул. Олени сбились в кучу и потянулись к чумам. Хотя до них еще не близко, олени чувствуют их теплый зов…

* * *

Узнав, что Гидани часть добычи собрался отвезти до перевала. Ичээни решил поделиться с отцом своими мыслями.

– Ама, как ты думаешь, если я поеду с Гидани?

– На охоту? – спросил отец.

– Нет. Гидани надумал отвезти часть добычи к перевалу. Я помогу ему.

– А что? Добрая идея. Ламут ламуту всегда помогает. Сегодня ты ему подсобишь, а завтра – он тебе. На том стоим, ради этого живем. – Старец Гургули тепло глянул на сына.

У Ичээни четверо нарт, крепких, широких. На каждые положил по четыре туши и крепко затянул кожаными ремнями. Упряжные олени рослые, с широкими торсами.

Вся семья старины Каганы провожала молодых охотников. Судя по их оживленным лицам, им по сердцу Ичээни. Юная Айсач не отрывала от него своих лучистых глаз…

У соседей олени темной масти, но невысокие. Они другой породы.

Первым выехал Ичээни. Его передовой олень, серой масти крупный вожак, с ходу пошел резво и размашисто.

…Ехали споро. Ичээни останавливал упряжку, чтобы дать оленям отдохнуть и остудить разгоряченные легкие горсткой свежего снега.

Гидани рассказывал о тех местах, где они проезжали.

– У тебя сильные олени, Ичээни, – добродушно улыбается Гидани.

Поехали дальше. Ехали долго. Наконец добрались до перевала и остановились.

– Здесь разгрузимся. Туши зароем в снег и поедем обратно, – уверенно говорит Гидани.

– А, по-моему, лучше бы, пока светло, перевалить через перевал.

– День-то проходит. Скоро смеркаться начнет, – сомневается Гидани.

– Минуем перевал… Потом и вам легче будет, когда поедете обратно всей семьей, – говорит Ичээни.

– Все замело. Сумеем ли проехать? – Гидани с опаской поглядел на ровный склон перевала.

– А потом как проедете? Вам же в любом случае не миновать этого перевала. Так ведь?

– Здесь, у подножия, чумы поставим и по частям станем перетаскивать поклажу и туши сокжоев на ту сторону.

– Много времени потеряете. Поступим так. Мы сейчас перевалим через эту сопку. Ты шибко не отставай. А что нам сумерки, да и ночь, когда обратно двинем налегке?

Бодрый голос Ичээни воодушевил Гидани. «Какой он уверенный! Сколько силы в нем…» – думает он.

Олень-вожак медленно, но уверенно стал подниматься по склону, с трудом преодолевая снежные заносы. Олень чутко улавливал по вожжам каждое движение хозяина, потому шел наискосок налево, потом постепенно вправо. Время от времени Ичээни останавливал караван, чтобы олени отдышались. Наконец поднялись на перевал. В лицо снежным зарядом ударил хлесткий ветер. Гидани далеко отстал. По свежей тропе его олени с трудом тянули нагруженные нарты.

Пока он поднимался, Ичээни, оставив караван, по снегу пошел вниз, намечая, как будет спускаться с нартами…

* * *

Над затаившейся снежной тундрой воцарилась лунная ночь. На темном небе светились бесчисленные звезды. Ночная тундра замерла. Окрестные сопки во тьме казались выше и сумрачнее. Все живое, будто околдованное силой звездной ночи, затаилось.

В чумах ламутов, несмотря на позднее время, никто не спал. Все прислушивались к ночи, не подъезжают ли парни. Но более всего надеялись на собак. Коли они молчат, стало быть, никто не подъезжает.

По подсчетам Онаки, до перевала не так далеко. Гидани с Ичээни что-то запаздывают. Может, нарты поломались. Мало ли что случится в тундре, которой не видно ни конца ни края.

Кагана лежит, тихо постанывая. Домочадцы тревожно поглядывают друг на друга, переживают. Обычно старик не обращал внимания на недомогания, все переносил на ногах. Впереди ждет долгий путь обратно на Колыму. Выдюжит ли? И парни почему-то не возвращаются…

И тут собаки залаяли. Ламуты обрадовались. Нолима не выдержал, выскочил наружу.

– Едут… Слышу скрип нарт! – воскликнул он.

Все облегченно вздохнули.

…Гидани первым делом напился чаю. Только после этого взялся за вареное мясо. Пока он утолял голод, все ждали, пока он заговорит.

Наконец Гидани отодвинул кружку. Айсач убрала плоский стол.

– Такого ламута, как Ичээни, я в жизни не встречал, – сказал Гидани. – По сравнению с ним я слаб, как ребенок. Он прошел перевал и там сложил туши сокжоев, да и остальные вещи. Невероятно, но это так. У него волшебные олени…

* * *

Утром в чум старца Гургули вошел Гидани и, глядя на старца, сказал:

– Амму эриддэн[14].

И тут же повернулся и вышел. Старец Гургули всех окинул взглядом, словно спрашивая, что могло случиться со стариком Кагана, коли отправил за ним сына?

– Иди, ама, – тихо молвил Ичээни.

Старец Гургули удивился, застав в чуме лежащего Кагана и его супругу Кулуму одних.

– Парни в другом чуме, – сказала женщина, поняв молчаливый вопрос старца.

– Какие сны снятся, друг Кагана? – спросил старец Гургули.

– Кажется, заболел, – едва слышно пробормотал Кагана. – Да еще долги прибавляются. Не смог вовремя ясак платить. Последние три года исчезли песцы и лисы. И соболь тоже давно не заметен в наших краях. Услышал, что за мной едут какие-то люди с оружием. Мы и подались в бега. Тундра обширна, не так-то просто меня поймать. Кое-какую живность тут приобрели. Мне надо вернуться и разобраться с ясаком. Хочу очиститься. Да вот вскрылась давняя болезнь. Доеду ли живым до родных мест, не знаю. Этого и боюсь больше всего. Пока живой, хочу расплатиться с долгами. Говорю про ясак. Других долгов ни перед кем у меня нет. Попросил тебя заглянуть ко мне, чтоб попрощаться. Мало ли что…

– Сильно не печалься, отец Гидани. Доедешь, куда нужно, – нарочито бодро отозвался старец Гургули.

– Я благодарю судьбу за то, что она дала возможность встретиться с тобой и с твоими детьми… Самое время нам расстаться друзьями, – сказал Кагана.

Они неплохо поохотились. Ичээни добыл много песцов. Надо знать, когда остановиться. Ламуты не любят жадничать. Стараются брать столько, сколько необходимо. Остальное пускай живет.

– Благодарю тебя, отец Ичээни, за отзывчивость, – еле слышно шепчет Кагана.

– Как же ты поедешь больной? – забеспокоился Гургули.

– Дети позаботятся. И Айсач с матерью рядом. Не беспокойся за меня.

Старец Гургули помолчал. Наконец произнес:

– Я отправлю с вами Ичээни. Он поможет вам добраться до родных мест и вернется обратно. Я за него спокоен. Не подведет парень.

Кагана приподнялся на локтях, глаза его блеснули радостью.

– Ты поступил, как истинный ламут, отец Ичээни. Я никогда не забуду твою доброту.

* * *

А у колымских ламутов в самом деле положение осложнилось. Заболел глава рода. До распутицы колымские сородичи должны вернуться к своим стойбищам у Колымы-реки. Тяжело им будет с больным добираться до родных мест. Дорога дальняя. Впереди пурга, снежные заносы, наледи, волки. Отец Ичээни предложил заболевшему колымскому сородичу помощь сына. Как-никак дорога далекая. Те с благодарностью приняли предложение старца Гургули. Сын потом сам найдет путь, ведущий к родному очагу.

Стоит тут поведать, как совпали желания отца и сына. У колымского ламута была красавица дочь. Ичээни про себя терзался сильно из-за того, что девушка из далекой Колымы овладела его сердцем. А бедный юноша без согласия отца девушки ни на что не мог надеяться.

Сам старец, отец Ичээни, тоже положил глаз на девушку. Вот кто могла бы стать хозяйкой семейного очага у его сына Ичээни. Он был впечатлен легкостью и ловкостью девушки в ведении кочевого хозяйства. Все умела Айсач: варила еду быстро и вкусно, легко управлялась с упряжными оленями, не уступала своим братьям в лове оленей маутом-арканом, хорошо ходила на лыжах и на охоте была удачлива. Чем не пара для Ичээни? Старик надумал по возможности послать свата к дальнему сородичу на Колыму. А пока посылал сына помочь довезти больного отца семейства до устья Колымы. Мудрый ламут от Гольца Тонмэя сам нашел удачный предлог для сватовства сына. Он поступил просто: отправил сына на смотрины, пусть увидят его в деле. Коли придется по сердцу, то сами поймут потаенные его мысли и сами решат отдать за него дочь…

* * *

Старец Гургули за вечерней трапезой повернулся к Ичээни и проговорил:

– Прав ли я или не прав – не знаю. За тебя решил, Ичээни, не посоветовавшись… Не обижайся.

– Ты мой отец. Как скажешь, так тому быть, – ответил Ичээни.

– Это верно. Но все же, по совести, надо бы сначала с тобой посоветоваться. Правда, тебя не случилось рядом… Вот и пришлось решить за тебя.

– Ты о чем говоришь, ама? – насторожился Ичээни.

– Старина Кагана сильно захворал. Торопится обратно на Колыму, пока есть санный путь. Но он сильно болен. Вот я и решил, чтобы ты помог им добраться до Колымы.

– Мне ехать с ними?! – заволновался Ичээни.

– Без тебя им будет трудно. Очень трудно и, как мне показалось, даже опасно. Поезжай с ними, Ичээни. Подсоби им, как можешь, – отец говорил негромко, будто сам с собой.

– Поеду, раз ты так решил, ама, – проговорил Ичээни. В эти мгновения перед его взором возник таинственный и чудный облик Айсач.

– Как мне кажется, сын мой, это знак родовой судьбы. Такое не каждому выпадает. Остальное от тебя самого зависит.

– Каждое твое слово, ама, для меня как дар судьбы. Песцовые шкуры забери, ама. Они пригодятся.

Старец Гургули промолчал. Вынул трубку, набил табаком и закурил.

– Слушай, Ичэнни, – заговорил он. – Шкурки бери с собой. Тебе они больше пригодятся, – старец вспомнил слова старика Каганы о неуплате ясака. Затем добавил: – То, что ты удачно поохотился на песца, это тоже знак судьбы. Не пытайся от него ускользнуть. Доверься ему… Кто знает, что ждет впереди? В жизни всякое бывает, лишь бы не упустить главное…

Глава вторая. Поединок

Ламут при любых обстоятельствах

хладнокровен и отважен.

Отличается редким благородством

и отходчивостью.

Мнительность и мстительность

не в его характере.

Андрей Кривошапкин

Абага знал себе цену. Не хотел уходить со своих таежных владений. Здесь ему все знакомо: каждый стланик, каждый родник в тени каменных глыб и густых зарослей, где богато растут лакомые каменки – ногли.

Зверь вольготно чувствовал себя здесь. Он был владыкой окрестностей Гольца Тонмэя. Многие собратья-медведи пытались силой отнять у него заповедные леса и густые стланиковые рощи. Часто завязывались между хищными зверями смертельные схватки за право быть полноправным владыкой тайги. Абага-медведь, от рождения крупный и сильный, не встречал себе равных. Всех соперников трепал, как хотел. Так жил вольготно и сытно, пока на его пути не повстречался отчаянный охотник. В таежном мире ничто просто так не случается. Все свыше пробуется на прочность. Тот, кто выдержит испытание, живет дальше, оставаясь хозяином таежной глухомани. Многое решает случай. Не промчись тогда мимо медведя раненый, истекающий кровью сокжой, ничего страшного не произошло бы. А тут абага-медведь не сплоховал. Легко настиг раненого сокжоя, свалил его одним ударом когтистой лапы и принялся лакомиться свежатиной. Между тем охотник настигал подранка, выслеживая по каплям крови. Это его добыча, поэтому он упорно шел по следам сокжоя, зная, что тот от него не уйдет. В полумрачном чуме его ждут с нетерпением голодные дети. Давненько не выпадало такой удачи, как сокжой. Правда, не уложил с первого выстрела. Раненый, истекая кровью, ушел… Но он его не упустит. Все равно настигнет.

Абага-медведь – ненасытный зверь. Вкусив свежую кровь и упитанную оленину, никому добычу уже не уступит. Зверь издалека почуял охотника. Зло рыча, затаился. Охотник же, всегда предусмотрительный и зоркий, лишь на секунду расслабился, хищный зверь внезапно навалился на него сзади и одним ударом раздробил череп. Так погиб отец молодого ламута Ичээни.

Растерзанного охотника сыновья нашли на другой день…

Гякичан, средний сын старца Гургули, не задерживаясь, собрался в дальний путь за старшим братом Ичээни. Повел в поводу восемь рослых верховых оленей. Или настолько торопился, или по умыслу, но с собой не взял ничего. Разве только охотничий нож виден на правом боку.

Покойный отец, будто чуял свою скорую трагическую кончину, потому говорил сыновьям: «Если со мной что-либо случится, немедленно спешите за старшим братом».

Часто меняя верховых оленей, Гякичан ехал дни и ночи напролет, забыв про сон и отдых, пока не добрался до жилища Ичээни.

Тот сердцем почуял беду, едва глянув на изможденное лицо Гякичана. Велел тому поспать, а сам стал собираться в дорогу.

Трагическая гибель отца перевернула душу Ичээни. Он поклялся непременно найти хищника и отомстить.

* * *

Вернувшись к своим родичам, Ичээни незамедлительно принялся искать встречи с абага, виновником гибели отца. Медведя таежные ламуты боготворят, потому уважительно называют «абага», или «дедушка».

Ичээни отмахнулся от слова «абага», решив про себя: зверь есть зверь, никакой он для него не дедушка, а «кяга», то есть злой шатун. Сородичи поражались смелости молодого охотника. Теперь, после гибели старца Гургули, Ичээни стал главой рода. Ламуты приняли молодого вожака.

Абага-медведь по натуре хитер, равного ему вряд ли найти среди остальных обитателей тайги. Он быстро учуял появление опасного соперника и старательно избегал встречи с охотником. Но по всему было видно, что владыка тайги принял дерзкий вызов. Хотел напасть наверняка, ждал удобного случая. Он был терпелив. Нутром чуя двуногого, торопить события не спешил. Знал, что рано или поздно двуногий дрогнет и выдаст себя. А сам-то, таежный владыка, возьмет свое… Не ошибется.

Как-то Ичээни приснился сон. Будто в его сярму-чум медленно заходит бледный седой дед. Ичээни видит его впервые. Но ему чудится, будто когда-то он видел этого деда. Дед поначалу молчал, затем тихо проговорил: «Ты пока молод, Ичээни, потому безрассуден. Проживешь под солнцем долго. Покинешь этот мир своей смертью. До этого еще далеко. Так произойдет, если послушаешь меня и последуешь моим заветам. Знаю, ты за отца жаждешь отмщения. Вот и ходишь по следам абага. Он мирный, коли его не дразнить. Для меня он как сын… Ты убьешь его, коли догонишь. Но тогда кара настигнет всех ламутов. Когда же отстанешь от него, век свой на земле проживешь достойно. Выбери одно из двух…».

Сказав так, медленно стал отдаляться и исчез, будто улетучился. Ичээни тут же проснулся. Лежа на мягкой оленьей шкуре, вспоминал увиденный сон.

Тут Айсач, спавшая рядом, потянулась и зевнула, просыпаясь. Ичээни рассказал жене свой сон. Айсач задумалась над разгадкой необычного сна. Самому Ичээни сон показался явью.

Но вот жена тихонько поднялась, потянулась к очагу. Развела огонь. У каждой женщины-ламутки всегда под рукой заготовлены кусочки засохшего жира или копченого мяса для одаривания Духа огня в очаге. Айсач покопалась в чонгале[15], вынула небольшой кусок иссохшего оленьего жира и одарила им трепетно извивающееся пламя. То встрепенулось, словно радуясь дару. Айсач зашептала. Ичээни наблюдал за ней.

Наконец Айсач легла рядом, прильнула жарким телом к Ичээни и зашептала ему в ухо:

«К тебе приходил сам Дух Гольца Тонмэя, Ичээни. Он предостерег тебя от опрометчивых шагов и велел подумать…»

* * *

Ичээни всегда знал, что лучшего места, чем Голец Тонмэй нет нигде на свете. Пока высится рядом этот могучий Голец, ничего страшного с кочевыми ламутами не случится.

Голец Тонмэй в зимнее время защищает их от снежных метелей и нещадных ураганов. Все удары он принимает на себя. Правда, в нем всегда таится опасность нежданных, всесокрушающих снежных лавин, сметающих на пути все живое и неживое. Ламуты наперечет знали опасные снежные склоны, потому обходили их стороной.

К тому же Голец Тонмэй не одинокая скальная вершина. Собою он представляет нескончаемую горную гряду, у подножия которой, словно подпирая основание Гольца Тонмэя, поднимается цепь синих сопок, манящих к себе все живое. Здесь много ягельных мест и леса. Стада диких сокжоев давно облюбовали эти дебри, они часто выходят сюда со стороны моря и остаются надолго.

У Гольца Тонмэя бесчисленное множество распадков, ущелий и горных речек. Это безмолвное белое царство на сотни километров тянется на восток. Зимой на вершинах утесов висят облака, ниже стелются по склонам белые кружева туманов, стекают вниз сверкающие панцири утрамбованных снегов.

Казалось, сам Дух земли создал это чудо для ламутов, издревле облюбовавших эти чудные места. Голец Тонмэй стал для них священным покровителем.

Сам Ичээни, после женитьбы на ламутке дивной красоты из дальнего рода, не знал покоя от гнетущей тоски по Гольцу Тонмэю. Даже Айсач своей жаркой любовью не успокоила его мятущуюся душу. Видно, дух отца позвал его к себе.

Ичээни – сильный молодой ламут. Рано или поздно он все равно вернулся бы к родному стойбищу. Трагическая гибель отца лишь ускорила его возвращение. Ведь своим умением, всем, что было в нем нужного для кочевой жизни, своим охотничьим даром он обязан ему. Старец Гургули выпестовал из него умелого ламута, ставшего удачливым охотником – надеждой и заступником не только для родни и соседей, но и для тех, кто примкнул к ним, ища спасения от напастей и голода. Неслучайно он поклялся найти того кяга-шатуна, по-разбойничьи напавшего на отца, и отомстить во что бы то ни стало. Ичээни был убежден в том, что зло не должно возвышаться над миром. Его нужно искоренять из жизни.

Он обязан со злым кяга встретиться в открытой схватке. Он – не зверь дикий, чтобы нападать вероломно. Найдет того кяга и накажет. Крепок дух Ичээни, ни на миг не допускает мысли, что таежный владыка окажется хитрее и сильнее его. Он верил, что сам Голец Тонмэй на его стороне… Его Дух поможет ему отомстить за отца…

* * *

После той ночи, когда ему приснился сон, прошло несколько дней.

Однажды на исходе дня он спускался вниз по крутому склону и заметил медвежьи следы, терявшиеся в ягельниках. Охотник был осторожен, тихо ступал, надеясь первым обнаружить зверя. А как вести себя дальше, знает только он сам. Старался двигаться незаметно, держась в тени стлаников, каменных валунов и деревьев.

Кяга, зверь изворотливый, хитрый, опасный. Возможно, из густого стланика уже и сам следит за ним. Это не пугало охотника. Коли так, пускай нападает, быстрее встретятся лицом к лицу. Лишь бы исподтишка не кинулся сзади. Ичээни напрягал слух, прислушиваясь к любому шороху. Он уже понял, медведь учуял его, зверь знает, что его упрямо преследует человек. Медведь любит эти ягодные места, здесь и спелые орехи на густых стланиках. Но торопливо уходит от любимых лакомств, чуя идущего следом охотника. Страх от неведомой и невидимой силы человека ледяным холодом проникал в его душу. Зверь уходил, он избегал встречи с тем, кто упорно шел за ним по пятам…

Словно подтверждая свое превосходство над таежным хищником, на след зверя вышел молодой охотник… Его сила и опора – это зоркие глаза и храброе сердце.

«На сегодня хватит. Ясно одно: он где-то тут недалеко. Завтра продолжу поиск. Лишь бы мне самому первым увидеть его, а там видно будет, как вести себя…» – подумал Ичээни.

Небо хмурилось. Далеко на западе появились темные облака. Вечернее солнце клонилось к закату за основным хребтом Гольца Тонмэя. Ичээни решил возвращаться домой. Тут до его слуха донесся свист. Сделав несколько шагов, он оказался на краю глубокого каменного ущелья. Вдруг он увидел оранжевую грудь чамака-тарбагана[16]. Видно, это вожак семейства, почуяв опасность, свистом подал сигнал тревоги остальным.

Но кого опасается вожак-чамак? Ичээни почуял он или, быть может, шевеление уямкана или кабарги, любящих отлеживаться в тени, и теперь спускавшихся вниз на водопой? Может быть, это сам кяга бродит где-то тут рядом и злым взглядом всматривается в охотника?.. Все возможно в таежном мире.

Ичээни стал спускаться вниз, переступая с камня на камень. Любой спуск таит нежданные опасности, можно отступиться и, поскользнувшись, упасть… Только бы не сломать ноги или спину… Ичээни помнит наставления покойного отца быть всегда внимательным и предусмотрительным в горах. Там ты один на один с таинственным миром, помощи неоткуда ждать. Остается полагаться только на самого себя. В тайге, особенно в горах, слабому ламуту нет места. Ичээни улыбнулся: «Надо же, как все верно…» Скорее вниз, а там ждет не дождется его верховой олень. Утром, у ягельного подножия на длинном поводу привязал его к деревцу. Завтра продолжит преследование кяга-медведя. А теперь – домой, где его ждет Айсач. У нее всегда наготове горячий чай с оленьим молоком. Вспомнив о чае Айсач, Ичээни почувствовал такую жажду, будто все у него внутри иссохло…

* * *

Всю ночь шел дождь. Громовые раскаты сотрясали темный небосвод над стойбищем перепуганных ламутов. Казалось, молния вот-вот ударит и опрокинет их в бездну. Эти дети природы бессильны перед необузданной стихией. С головой закутавшись в мягкие куучу[17], молили Гольца Тонмэя, о спасении от неминуемой гибели, от удара молнии. Смятение царило в их обеспокоенных робких душах. Постепенно гром стал удаляться и теперь сотрясал небо над самим Гольцом Тонмэем, звуча в его темных каменных стенах долгим глухим эхом. Ламуты облегченно вздохнули. Они верили, что это Дух Гольца Тонмэя отвел от них беду…

«Голец Тонмэй заслонил собой и спас нас. Как бы мы жили без родного священного Гольца?.. Все бы погибли однако», – молча вздыхали бедные ламуты. Никто не проронил ни слова, но все думали одинаково. Женщины раздували тлеющие угли в очагах. Вспыхнувшие искорки, набирая силу, облачались в золотое одеяние. Обрадованные ламутки подкладывали хворост. Очаги, набирая силу, просыпались в жилищах. Безмятежный мир и радость наполняли чумы.

Молодые ламуты в такие грозовые ночи полностью теряют интерес к жизни и утрачивают извечную страсть к женщине. В такие ночи, по древнему обычаю, близость с женщиной обернется непременной карой. Это сильно действует на молодых, заставляя забыть о том, что они мужчины. Зато, как только наступают теплые солнечные дни и ночи, молодые азартно наверстывают упущенное. Все их нутро превращается в кипящий, неуправляемый, ненасытный символ неувядающей любви. Жизнь в согласии с матерью-природой позволяет им дать потомство. Сколько их потом выживет, от них самих уже почти не зависит.

Замкнутая жизнь ламутов всегда таила в себе множество трудностей и порою непреодолимых преград, граничащих со смертельными опасностями. Отсутствие связей с внешним миром, жизнь в кругообороте вечного кочевья приводили к тому, что при болезнях и несчастных случаях помощи ждать было неоткуда. Рацион питания, устоявшийся в жизни многих поколений, давно стал традиционным. Быть может, в этом и была их главная в жизни отрада и защита.

Ламуты – предприимчивые люди. Благодаря этому выживают при любых стихийных бедствиях. Этому способствует их удивительная живучесть. Найдут выход из любой, казалось бы, безвыходной ситуации. Они умеют готовить разную еду из мяса диких зверей. Сушат, варят, жарят. Не знают, когда снова выпадет охотничья удача, потому питаются экономно. В горных реках ловят хариуса. В основном живут на оленьем молоке. Для них это божий дар. Чай без оленьего молока не чай, потому пуще глаз берегут дойных важенок. Готовят из молока разные блюда. Когда жаркое солнце не торопясь качнется в сторону ранней осени, у ламутов жизнь меняется в лучшую сторону. Эта долгожданная для них пора. Правда, она недолго длится, в течение одного лишь августа. В это время комары уже не беспокоят. Олени на сочном разнотравье и на обильном ягеле быстро нагуливают «товарный» вид. У важенок прибавляется молоко. Только успевай их надаивать. Молоко, которое надоили, наливают в специально отведенную посуду и ставят в тени. Оно быстро остывает. После этого в остывшее молоко опускают сушеный пищевод снежного уямкана (барана). Вскоре молоко густеет. Вся семья садится в круг. Мать наливает в деревянные кружки готовое блюдо и дает каждому его долю. Это бесподобное по вкусовым качествам блюдо. Оно помогает поправить здоровье кочевым людям. Ламуты знают толк в этой еде, потому потребляют в меру. Излишество незамедлительно вредит.

По утрам таежные ламуты лакомятся сбивным молоком, которое называется керчях. Это блюдо готовится из остывшего молока. Оно и по составу, и по вкусу, как сливки.

Особым спросом среди ламутов пользуется кипяченое молоко. При кипячении молоко густеет, как каша. Вкус бесподобный. Стоит съесть немного, и у любого ламута прибавляется мужская сила. Кипяченое молоко используется ламутами и как целебное средство. Благодаря отменным питательным качествам оно помогало ламутам выжить в самые голодные годы. Так было на протяжении жизни многих поколений.

Чай и табак, железные топоры и ножи, лопаты, кайло, ружейные припасы: порох, дробь, свинец – самые желанные вещи в жизни ламутов. С трудом приобретая их, торгуясь с якутскими купцами, ничего не жалели, отдавая последнее.

И еще у кочевых ламутов был неиссякаемый мир напевной эвенской речи. И младенцы, и дети-карапузы, и молодежь, и старшие чувствовали себя людьми благодаря родному языку – этому непреходящему святому духовному богатству. Они жили в своем замкнутом мире и были счастливы. И главное, что объединяло их, – родной всесильный ламутский язык.

* * *

Новый день ошеломил ламутов сюрпризом. Яркие солнечные брызги золотым отливом осветили склоны и пики Гольца Тонмэя. На голубом небе ни облачка. Только на листьях тальников и берез блестели крупные дождевые капли. За ними хвойный лес, словно умывшись, сверкал ослепительной изумрудной зеленью.

Ламуты вышли из жилищ, радуясь яркому солнцу, зеленому лесу, помолодевшим тальникам и березовым рощам.

Выйдя из сярму, Ичээни зажмурился, потянулся всем телом, глянул на золотистый пик Гольца Тонмэя и по-детски широко улыбнулся. На фоне чистого неба Голец выглядел свежо и красиво. Под лучами солнца видны каменные бугры, ягельные склоны белели чистотой, нескончаемые распадки игриво побежали вниз.

Ичээни вздохнул полной грудью и низко поклонился Гольцу Тонмэю. И все сородичи по его примеру поклонились.

Ичээни вдруг почувствовал, что кто-то копошится рядом с ним. Оглянулся, счастливая улыбка осветила его загорелое лицо. Оказалось, это его десятилетний сын Тонмэй, подряжая ему, тоже кланяется Гольцу. «Пускай. На пользу пойдет ему это. Пусть привыкает к почитанию Гольца Тонмэя», – подумал Ичээни.

* * *

– Кто чем намерен сегодня заняться? – Ичээни обвел взглядом братьев и остальных сородичей.

– За оленями с детьми присмотрим… – негромко отозвался Этиркит, тихий и спокойный молодой человек. В семье в свое время он родился вторым сыном у главы ламутского рода. Он моложе Ичээни на два года.

Ичээни поглядел на стада оленей. Те, жуя жвачку, безмятежно лежали на явтаке[18]. По широкому лицу Ичээни скользнула улыбка и тут же исчезла. Значит, он одобряет желание Этиркита.

– А ты чем займешься, Гякичан?

– Торлэ бадудим-гу, он-гу[19]… – отозвался младший брат и бросил взгляд в сторону Гольца Тонмэя.

– Дельно думаешь, – одобрил намерение брата Ичээни.

«Давно не охотились. Кажется, у всех запасы мяса на исходе. Скоро затяжные дожди вновь пойдут. Надо бы запастись мясом. Вижу, как не терпится Гякичану. Пускай побалуется. Получится – хорошо, а если постигнет неудача, тужить не будем. Голец Тонмэй не даст умереть с голоду», – подумал Ичээни.

– А ты, Дэгэлэн Дэги, как проведешь день?

– Вот поймаю Токичана и поеду, посмотрю изгороди на речках. Сам видишь, Ичээни, грибов полно в лесах. Олени за такой лакомкой так побегут, что потом не так-то просто будет их догнать и вновь собрать вместе. Сам все это знаешь, не хуже меня.

– Так и знал, что мудрые слова скажешь. Однако якуты заскучали без тебя. Ты у них ни дня без дела не слонялся, – пошутил Ичээни.

Все засмеялись.

– Спохватились, наверное, когда поняли, что я подался в бега, – засмеялся и Дэгэлэн Дэги и глянул туда, где за горной грядой начинаются топи да болота и равнинные места, которые якуты называют аласами.

– Но ты, как всегда, о деле говоришь. Поезжай, проверь изгороди, – уже без улыбки отозвался Ичээни. – Об одном прошу. Будьте осторожны в тайге. Смотрите в оба. Тот кяга неуловим. Знает, что я иду по его следам. Это злой и упертый зверь. Плохо, что он не уходит прочь. Вместо этого все кружит по округе. Я сегодня вновь пойду и постараюсь найти его.

– И ты, ака, будь осторожен. Оставил бы в покое абагу, что ли… – промолвил Этиркит.

* * *

Для кочевых ламутов самая лучшая пора – когда наступают погожие дни. Солнечные дни воспринимаются ими как дар божий. Потому в такой день мужчины стараются сделать что-то по хозяйству. Кто-то мастерит топорище взамен износившегося. Другой чинит верховые и вьючные седла. Третий из специально вымоченной лосиной шкуры острым ножом срезает в меру широкие полоски в круг, стараясь нигде ненароком не срезать. После этого вырезанные кожаные полоски крепко затягивают по кронам нескольких деревьев для просушки. При этом обращают внимание на высоту, чтобы олени не задевали рогами. Из них изготовят маут-аркан или кожаную упряжь для верховых и упряжных оленей. До этого предстоит еще долгий труд по тщательной выделке заготовки.

У женщин свои бесконечные заботы. Одни женщины занимаются шитьем новых торбазов и рукавиц для мужей и детей на зиму. Другие приводят в порядок поношенную меховую одежду, обшивая порванные места. Шьют дохи и легкие тужурки из выделенных оленьих или уямканьих шкур.

Август – самое вольготное время года. С утра, как только кто-то из мужчин пригонит оленей, женщины ловят важенок и привязывают их к сирняю[20] или к специально приспособленным для привязки деревьям. Сразу не доят. Им важно, чтобы вымя у важенок наполнилось молоком. Детишки внимательно караулят важенок, чтобы оленята не высосали у них молоко. К этому времени года оленята уже в достаточной мере подрастают, чтобы самостоятельно пастись. Но они, как дети, любят полакомиться материнским молоком. С ними теперь ничего не случится при обилии ягеля. Важенок ловят и привязывают только в жаркий солнечный день. В ненастье важенки на свободном выпасе.

В кочевой жизни у каждого свои заботы. Никто без дела не сидит. Взрослые мужчины между собой держат совет, кого бы отправить на охоту. Все разом не могут выехать. Дел по домашнему хозяйству у каждого много.

Сегодня после того, как взрослые держали совет по поводу того, кто чем займется, глава рода Ичээни ушел в горы, настал черед ребятни. Здесь за вожака выступает старший сын Ичээни Тонмэй. Он распределяет обязанности. Сам Тонмэй, а с ним и старший сын Этиркита, Энкэт, и сын Дэгэлэн Дэги, Иркун, пойдут в лес за хворостом для растопки очага. А младшие братья, сын Гякичана, Гусэткэн, и младший сын Дэгэлэн Дэги, Талани, будут караулить дойных важенок. Те приуныли. Им хочется больше резвиться вокруг чумов, а сидение на дозоре возле дойных важенок, стоящих на привязи, быстро наскучит. Бывало, они не замечают, как самые шустрые оленята, крадучись, подбегают к матерям и начинают азартно сосать. Тогда раздаются раздосадованные возгласы женщин. Дети, сознавая вину, бросаются к оленятам и с трудом отгоняют прочь. Этим мальчики заняты до тех пор, пока солнце не начнет садиться за горы.

К малышам иногда подбегают на помощь сестренки. Но так получается не всегда. Девочки помогают матерям по дому или присматривают за младенцами.

Наконец-то наступает долгожданная пора для малышей, когда матери приступают к дойке олених, у которых вымя уже наполнено молоком.

Ламутским детям некогда вольно гулять. Они всегда заняты делом. Они живут по неписаным традициям и обычаям таежной кочевой жизни.

* * *

Старшие мальчики время зря тратить не стали. В лесу собрали много хворосту. Порубили его мелко, чтоб удобнее было при растопке. Каждый перетянул кожаным ремнем свою вязанку. Бодро зашагали домой. Но посчитали, что этого маловато, и Тонмэй снова зашагал в лес. За ним потянулись Энкэт и Иркун.

Энкэт на два года старше Тонмэя. А Иркун самый младший в тройке. Но вожаком признается Тонмэй. С ним не спорят. Его слушают и делают так, как говорит Тонмэй. В самом деле, толковый мальчик. Прежде чем решить что-то, Тонмэй внимательно выслушает обоих. Не спорит с ними, если даже не согласен. Затем спокойно объясняет свой выбор.

Ламуты не читают своим детям нравоучения, не опекают ни в чем. Ичээни, когда Айсач порой корила его за то, что он мало общается с сыном, усмехался и говорил: «В нем моя кровь, сама знаешь. Мальчонка смышленый. Видит, чем занимаемся, как мы живем. Правильно сам решает, как ему вести себя. Пускай растет свободным, как гусэтэ[21] и летает выше облаков, что висят по бокам Гольца Тонмэя…»

Вот и растет самостоятельным смуглый мальчонка Тонмэй. Как-то улегшись спать, мальчик случайно услышал, как мать поздно вечером тихо спросила мужа: «Ты почему настоял, чтобы первенца-сына назвать Тонмэй?» А отец тогда ответил: «Мы кочевали с твоими родителями и сородичами. Я любил тебя, ты это сама знаешь. Но ты не знала, как сильно я тосковал по Гольцу Тонмэю. Вот и нарек сына Тонмэем, чтобы вырос сильным и могучим, как Голец Тонмэй…»

Мальчик, чтобы дальше не слышать разговор родителей, с головой укутался в меховой спальник. Никто не учил, но душой понял: нехорошо подслушивать.

…Мальчики принесли много хвороста. Потом, довольные, ушли на поляну играть.

– Давай бегать наперегонки. Видите высокое густое дерево? – говорит Тонмэй.

– Видим, видим… – отвечают Энкэт и Иркун.

– Как только я крикну: «Гэлээ![22]», втроем побежим. Понятно? – Тонмэй взглянул на друзей. У тех щечки зарумянились в ожидании команды. Мальчики закивали, значит, поняли.

– Гэлээ! – наконец-то кричит Тонмэй, и все втроем срываются с места. Бегут плечом к плечу. Вот-вот добегут до дерева, неожиданно вперед вырывается быстроногий Иркун. У Тонмэя заиграла кровь. «Нет-нет, сейчас же обгоню Иркуна», – пронеслось у него в голове. Он прибавил и догнал Иркуна, теперь бегут рядышком, шумно дыша, с покрасневшими личиками. Так и добежали до дерева.

– Ты победил, Иркун! – запыхавшийся Тонмэй улыбается. Он приобнял взволнованного Иркуна. Счастливая улыбка озарила смуглое личико мальчика.

* * *

О добрых людях этого рода светлая молва передавалась ближним и дальним ламутам. Но иногда жизнь вносила свои коррективы… Это случалось тогда, когда из дальних ламутских родов вдруг появлялись охотничьи семьи и начинали кочевку рядом с ними. Так бывало иногда, когда уямкан или сохатый уходили с насаженных мест и охотники, гоняясь за ними, останавливались на охотничьих угодьях другого рода. Родовые ламуты не косились на новых соседей. В таких случаях пришельцы первым долгом навещали главу рода. Ичээни наставлял их, что земля для всех ламутов одна и что они должны кочевать по тем местам, которые им по душе. «Так велит Дух Гольца Тонмэя», – говаривал не по годам башковитый ламут. Поэтому пусть илуму[23] ставят там, где им удобно и душе угодно. К тому же добрые соседи-сородичи, как надежная непкэ[24] в неустойчивой кочевой жизни, когда удача на охотничьих тропах весьма переменчива. Пришлые сородичи подсобят, коли нужда нагрянет. Правда, ламуты рода Ичээни и сами никогда не задумывались над тем, только ли им принадлежат эти земли и вообще принадлежат ли они им. Они знали твердо одно: все заранее предопределено свыше самим Духом Гольца Тонмэя, никому не позволено нарушать его волю. Великий грех, если проявишь неуважение к нему. Тогда кара неминуема. Ичээни и его сородичи жили и кочевали сами по себе, не забывая о своем покровителе. Жизнь у них текла по своим неписаным обычаям. Без единого свидетеля, если не брать в расчет ночные звезды, в страстном любовном порыве они наживали детей и бережно растили их. Свободно охотились в огромном таежном пространстве. Никто не мешал им и сами они никому не мешали. Казалось, что так жили, живут и будут жить вечно, защищенные от всяких напастей скальными вершинами Гольца Тонмэй и густой стеной седой тайги.

Но жизнь была трудна и непредсказуема. Не было спасения от разных болезней, которые порой уносили целые семьи.

По веками сложившемуся порядку каждый род потомственно владел своими оленьими пастбищами и охотничьими угодьями, у одних они были побольше, у других – поменьше, кому сколько надо. Данный закон соблюдался неукоснительно.

* * *

Дэгэлэн Дэги по нраву веселый, безобидный ламут. История его жизни среди якутов вылилась в целое событие. Сами ламуты часто допытывались об этом у него. Немудрено, конечно, ламуту по воле случая оказаться в другом, непривычном для него мире…

Два раза в год к ним наезжали якутские купцы. Ламуты, привыкшие к обмену товарами, с нетерпением ждали их. Сами, как могли, тоже готовились, запасаясь меховыми заготовками – торбазами, в основном из оленьих камусов или сохатиных, для обмена. Своих верховых или вьючных оленей берегли. Без острой нужды не забивали. Зато поздней осенью, когда снег залегал на зиму, или по весне – охотились на дикого оленя. Удачная охота позволяла запастись мясом, шкурами, камусами. Охота на сохатого не всегда удавалась. Мужчины прикидывали, чем запастись, чтобы выгодно меняться с якутами. У женщин гораздо проще. У них всегда под рукой торбаза, рукавицы, дохи и все остальное.

Как-то на конных санях приехали два якута, купец Улахан Мурун и его работник Хачыкат. Накануне ламутам подвернулась удача. Без особых усилий добыли трех сохатых. Не всегда удачной бывает охотничья тропа. Но на сей раз Дух Гольца Тонмэя расщедрился. Сохатину поделили поровну на всех. Своей долей каждый ламут распорядился сам.

…Якутам крупно повезло. Ламуты охотно предлагали жирное мясо на обмен. Купец оказался неплохим человеком. Ламуты обзавелись топорами, ножами. Без них трудно в кочевьях. Но больше запаслись мукой, чаем и листовым табаком, который по-своему называли «чаркааскай тэбээк».

Купец Улахан Мурун ради свежей сохатины расщедрился. На радостях угостил ламутов «огненной» водой. Те быстро опьянели. Остатки мяса отдали просто так.

Улахан Мурун, зная, что обратная дорога дальняя и трудная, попросил у ламутов, чтоб те выделили ему в помощники кого-нибудь из своих. Те не стали долго торговаться. По-своему быстро поговорили о чем-то. Кивнули головой на молодого Дэгэлэн Дэги. Парень широко улыбнулся, согласно кивнул головой. Сошлись на том, что Улахан Мурун до таяния снега приедет еще раз и вернет им сородича. Перед обратной дорогой вновь угостил ламутов огненной водой.

Время пролетело быстро. Наступила весна, растаял снег, побежали ручьи. Купец не приехал с Дэгэлэн Дэги. Ламуты не знали, как быть. Поехали бы сами к якутам за парнем, да дороги не знают, снег-то весь растаял. О купце особо не думали. У того путей-дорог не счесть. Таких ламутов, как они, кочующих по тайге, много. А вот за своего Дэгэлэн Дэги переживали. Мало ли что… Кругом незнакомые для него места, да и якуты незнакомы. Их языка не понимает парень-ламут. Вдруг заболеет или что-нибудь случится. Ненароком могут побить… В конце концов сошлись во мнении, что Дэгэлэн Дэги просто так не пропадет, не исчезнет, как соринка, и вернется. С такой надеждой ламуты стали жить привычной жизнью, кочуя по окрестностям Гольца Тонмэя. Не заметили, как пролетело лето и наступила ранняя осень – монтэлсэ. Ночи стали темными и прохладными. Однажды поздним вечером, к удивлению сородичей, нежданно появился Дэгэлэн Дэги, весь исхудавший и повзрослевший. Ламуты по очереди подходили к нему и хлопали по плечу, а женщины нюхали его голову. Поведал о своей жизни у якутов. Купец Улахан Мурун их не обманул, а заболел, потому не смог, как обещал, санным путем вернуть ламутам их сородича. Дэгэлэн Дэги стал жить у куца работником на побегушках. Постепенно кое-как научился понимать язык якутов. Никакой работы не сторонился. Что ни скажут якуты, делал исправно. Научился даже косить траву. Зато сильно тосковал по своим сородичам, тайге и горам. Каждую ночь ему снился Голец Тонмэй. А сами якуты оказались добрыми людьми. Не обижали, но и не отпускали.

Не выдержал ламут, решился на побег. Однажды ночью, когда якуты спали, по бездорожью махнул прочь, лишь бы увидеть горы. Якуты жили обособленно на широкой поляне, которую называли «алаас». От тех алаасов гор не было видно. До них далеко. Дэгэлэн Дэги побежал наугад. Помогла пытливая память кочевника. Он запомнил, как ехал с купцом. А когда вдали смутно замаячили силуэты горных зубчатых вершин, облегченно вздохнул. Там его родная стихия… Только бы добраться до них.

* * *

На другой день после возвращения Дэгэлэн Дэги, радостный и довольный, навестил все чумы. Жизнь с якутами пошла ему на пользу. Вечером за трапезой в сярму[25] он вдруг засмеялся, чем удивил всех.

– Вы не поверите, якуты переменили мое имя, – пояснил Дэгэлэн Дэги. – Им трудно было привыкнуть к моему имени, и они стали звать меня Василийкан. Отовсюду я только и слышал: «Василийкан да Василийкан!». Сначала мне непривычно было, а потом обвыкся.

– Ба-сы-лай-кан, – разом забормотали сородичи. – Что же, хорошее имя! Давай и мы теперь тебя Басылайканом станем звать. Сам-то не возражаешь?

– Нет, я свое имя не меняю. Оно же мое от матери. Зовите меня так, как меня звала мать, – молодой ламут неожиданно заартачился и прилюдно отказался от нового имени.

Прошло время. Дэгэлэн Дэги женился на девушке-сироте по имени Чимчэн из рода ламутов, которые кочевали по западным нагорьям и рекам Гольца Тонмэй. Сам Дэгэлэн Дэги тоже без роду, жил сам по себе. Его отец погиб в горах под снежным обвалом. Мать и две младшие сестры умерли по болезни. Остался он один. Его позвали к себе Этиркит с Гякичаном, братья Ичээни. Братья и сосватали его, женили на Чимчэн. Девушка невысокого росточка, зато веселая по нраву, певунья. Сразу как только увидела Дэгэлэн Дэги, тут же запела:

Бэлтэнэкэн ясалчални,

Яв-ул итчэ-гу, тадук мянча,

Онотчанни ныртанакан,

Хэмэнни дырам, нумак бидин.

Глазки округленные,

Будто удивленно глядят,

Ноздри широченные,

Губастый, мягок видать.

Молодой ламут смутился. Не ожидал от девушки-сироты такой смелости, хотя знал, как большинство женщин-ламуток склонны к песнопению. Это верно. Ламутки песней передавали точный портрет человека. У них был природный талант. Когда ругали какого-нибудь за проступки, пели сердито. При ссорах склоняли в песне друг друга. Правда, ругались крайне редко.

Дэгэлэн Дэги в ответ не сказал ни слова, пораженный умением девушки словесно описать его. Ему понравился мягкий, грудной голос девушки.

Вскоре они поженились. Несколько ламутских родов собрались в честь зарождения новой семьи. Тут обошлось без привычных свадебных обрядов. Соединили судьбы двое сирот. Зато сородичи поддержали их гонками на оленях и песнями. От зари до зари не утихал ламутский танец – сээде. Естественно, подарили молодым несколько важенок с тонким расчетом, чтобы Дэгэлэн Дэги стал оленным ламутом.

Дэгэлэн Дэги с женой Чимчэн к возвращению Ичээни успели нажить троих мальчиков. Все родились с разницей в год. Сородичи по этому поводу радовались, но при каждом удобном случае подшучивали, мол, Дэгэлэни у якутов научился легко обходиться с женщиной. Естественно, мужчины потихоньку допытывались насчет женщин-якуток.

Возвращение Ичээни воодушевило не только Дэгэлэн Дэги, но и остальных ламутов.

* * *

Поднимаясь на гору, Ичээни всегда придерживается двух правил. Никогда не подниматься по одной тропе и каждый раз спускаться по иным склонам. Правда, тропа эта заметна только ему одному. Приходится ступать по камням, где след не отпечатывается. Но цепкая память Ичээни никогда его не подводила. Каждый раз он поднимается или спускается по разным склонам, хотя его сородичи предпочитают торить заметные тропы в горах. Ичээни сам замечает эти повадки сородичей и думает: «У каждого свой выбор пути. Зачем мне пытаться учить их уму-разуму. Сами жизнь прожили, каждый ламут должен жить по своему уму».

Правда, в кругу семьи за трапезой или на воздухе возле чумов, где в ясную погоду любят кучковаться сородичи, Ичээни делился своими мыслями с сородичами:

– Мы все дети Гольца Тонмэй. Это он нас оберегает, кормит и защищает от напастей. Ни дня без него не обходимся. Поднимаемся наверх, кто как может. Кто-то выше, другой пониже. Оттуда смотрим вдаль.

Я не позволяю себе подниматься или спускаться по одной и той же тропе. Нельзя марать лик Гольца, оставляя заметные следы, потому всякий раз выбираю другой путь.

Иногда поднимаешься и вдруг – на сокжоя или рогача едва не наступаешь. Тогда все зависит от тебя самого. Насколько ты сноровист. Такую добычу, сами знаете, обычно я не упускаю. Это же дар самого Гольца Тонмэя. Пойди я по старой тропе, удача отвернулась бы. К тому же, когда торишь одну и ту же тропу, ненасытный кяга может тебя подстеречь. При подъемах, бывает, остановишься и смотришь вдаль. Я обычно ни на что постороннее не отвлекаюсь…

Сородичи молча слушали молодого вожака. По выражению их копченных до черноты лиц Ичээни он улавливал, как чутко внимают они.

Расторопный сынишка Тонмэй, подобрав под себя ножки, сидел рядом и, весь превратился в слух.

– Хэ-хэ… – тихо засмеялся Дэгэлэн Дэги, почему-то поглаживая рукой лохматую голову. – Я так, как ты, Ичээни, не могу. Привык по своим тропам ходить…

Остальные ламуты оживились.

– Ты, Дэгэлэни, перенял манеру якутов. Часто сам езжу к ним и вижу, как они живут. У них нет таких высоких гор, как у нас. Веселый, певчий люд. По лугам, где попало, не ходят. Вот где тропы так тропы! – Ичээни заговорил быстро, глядя на своего сородича.

Дэгэлэн Дэги означает Быстрокрылая птица. Когда без «Дэги», то зовут просто Дэгэлэни.

О Дэгэлэн Дэги есть еще занимательная история, достойная внимания… Она произошла, когда Ичээни жил далеко у других ламутов.

Но об этом в другой раз, когда появится удобное время.

* * *

Ичээни не спеша поднялся к ущелью, где на днях услышал тарбаганий свист. Пока поднимался, вспотел. Солнце щедро лило теплые лучи на морщинистый склон сопки. Одну из несчетных сопок на дальних подступах Гольца Тонмэй. Отсюда берет начало священная земля. Вокруг стоит тишина, будто и не было ночной грозы.

Когда охотник осторожно шагал по гребню ущелья, вновь раздался знакомый тарбаганий свист. Ичээни остановился. Оперся о березовую палку и стал внимательно всматриваться в темные каменные глыбы. На одной из глыб увидел взрослого тарбагана. По всему видно было, как он наслаждался солнечным теплом.

Ламуты этих зверьков по-своему называют чамак. У них теплая, пушистая шкурка. Якутские купцы охотно покупают их, меняют на чай и табак. Из этих шкурок ламутские мастерицы шьют зимние шапки, тонкими полосками украшают края торбазов, рукавиц и других вещей.

Вслед за уямканом, снежным бараном, этот редкий зверек с давних времен был достоянием каменных ущелий Гольца Тонмэй. У каждой тарбаганьей семьи есть свои излюбленные каменные крепости, где они пережидают опасность. Внизу, под каменными валунами, виднеется узкая полоска зеленого луга со звонко журчащим ручейком. В летнее время тарбаганы спускаются сюда на водопой. Осенью до первого снега здесь относительно тепло. Тарбаганы всей семьей роют себе зимнее жилище, в котором засыпают на ночь. Такое жилье по-ламутски называется бута. Глубина зависит от количества зверьков. В одной бута залегают до десяти-двенадцати особей. Это одно семейство, в котором самец, самка и детеныши. Подросшие зверьки начинают вести самостоятельную жизнь. Тарбаганы умные зверьки. Удивительно любопытны, но и весьма осторожны. Чуют любую опасность.

Они тщательно готовятся к зимней спячке. Дно бута застилают толстым слоем зеленой травы. Работают усердно, как муравьи. Залегают не как попало, а в определенном порядке. В самом низу, то есть на дне, первой залегает самка – мать детенышей. На нее ложится один из детенышей, затем второй, третий, так друг на друга. А на самом верху устраивается самец – отец семейства. Он же закрывает вход толстым травяным слоем. Первая же пороша накрывает жилище снежным покровом. Если охотник ранней осенью не приметил бута, то зимой под сугробами ничего не заметит, пройдет или проедет на верховом олене мимо, не подозревая о спящих под землей зверьках.

* * *

Ичээни не переставал удивляться таинству жизни. Вот, к примеру, эти тарбаганы. Казалось, что он знает их, как свои пять пальцев. На деле же совсем не так. У тарбаганов свой неведомый мир.

Ламуты охотятся на тарбагана не только ради теплой нарядной шкурки. Тарбаганина – отменное лакомство. Варят мясо тарбагана долго и едят, остудив. До варки отделяют мясо от жира. Используют жир при простудных заболеваниях. Растопив, натирают грудь и спину. В зимнее время жир используют в качестве жирника для освещения чума.

…Ичээни обнаружил тарбаганов почти на каждом валуне. Всем семейством вылезли на солнце, чтоб согреться. Ламуты, охотясь на них, не стремятся добыть все потомство. Оставляют впрок. В жизни всякое случается. Эти каменные утесы для ламутов, как надежные кладовые на все случаи жизни…

Ущелье узкое, продолговатое. С обеих сторон темнеют каменные стены. В тени зеленеют лужайки.

Ичээни широко улыбнулся. Но лишь только он сделал шаг, как вновь прозвучал пронзительный свист. В одно мгновение с каменных валунов словно ветром сдуло все тарбаганье семейство. Все попрятались по норкам.

«Какой же я бестолковый, – подумал Ичээни. – Будто в первый раз увидел этих тарбаганов!.. А вдруг кяга подкрадется сзади. Свалил бы меня, разиню, одним ударом. Однако он тоже на тарбаганов глаз положил. Встречаются его следы. Не только упрям он, но и злой. Чтоб схватить одного тарбагана, ворочает все камни вокруг. Он точно где-то рядом. Видно, шастает вдоль ущелья. Пойду-ка наверх, погляжу, что еще там интересного».

* * *

Медведь медленно уходил от своего преследователя. Он долго кружил по окрестным склонам, пытаясь запутать следы. Но скоро он понял, что человек не отстанет. Как ни крутился вокруг да около, двуногий этот вот-вот настигнет. Пару раз попытался залечь и затаиться, чтоб подпустить того близко, напасть внезапно и подмять под себя. Но всякий раз человек, словно чуял медведя, предусмотрительно стоял в стороне от стланика. Держался уверенно. Всем своим видом показывал, что нисколько не боится хищного зверя.

Медведь не зря прожил под солнцем, облюбовав склоны и распадки этой высокой горы. Он опытен. Нутром предчувствует, что его преследует сильный соперник, опасается нападать первым. Предпочитает уходить. Зверя манил перевал. Перевалит по ту сторону большой горы и оторвется от погони. Человек, когда увидит, что он уходит, отстанет. Расчетлив зверь. Он стар, но все еще в силе. И ему хочется еще пожить, походить по знакомым горам и лесным чащобам. Мог бы спуститься вниз к лесам, где можно спрятаться в буреломах, но там тесно, а вот лазить по склонам зверю нравится. Здесь и ягоды-каменки много и вдоволь орехов. Случается и за тарбаганами погонится. Зверь силен, он легко ворочает и раскидывает камни любой величины. Тарбагану не спастись.

Медведь еще накануне в ущелье наткнулся на тарбаганью семью. Захотел полакомиться свежатиной. Но помешала гроза. Зверьки попрятались в ислэ[26]. Их оттуда теперь не вытащить.

Эти места ему знакомы. Он поднимется выше, там есть чем полакомиться. Склоны становятся круче. Медведь идет по самой кромке ущелья. Благо, дождь прекратился, только моросил.

В это время сверкнула молния, и тут же разразился гром невиданной силы, будто темное небо разорвалось на куски.

Медведь вздрогнул и оступился на мокром камне. Его потянуло вниз. Он попытался удержаться, ухватиться за что-нибудь, но сорвался и покатился по крутому каменному склону. В темной глубине сильно ударился об острые камни. Зарычал и застонал от невероятной боли. Если бы он умел говорить, то непременно спросил бы сам себя: «Как быть? Есть ли выход из этой западни?»

* * *

Вечером в сярму Ичээни зашли Иркун и Энкэт, друзья Тонмэя.

Семья заканчивала вечернюю трапезу. Оба мальчика смутились. Видно, не хотели выглядеть голодными, специально подоспевшими к трапезе.

Тонмэй обрадовался друзьям. Это он пригласил их вечерком заглянуть и послушать, что расскажет отец.

Мать Тонмэя Айсач уловила, как неловко почувствовали себя мальчики. Светлая улыбка озарила лицо женщины. Она пригласила маленьких гостей к столу:

– Не стойте возле уркэпэнэ[27]. Подсаживайтесь к столу.

– Не стесняйтесь, резвые сонгачаны-оленята, – улыбаясь, подал голос Ичээни. Энкэт первым подсел к столу. За ним последовал Иркун.

Мать Тонмэя положила перед каждым жирные куски вареного мяса. По аромату мальчики догадались, что это была уямканина – мясо снежного барана.

– Ешьте, не стесняйтесь, а после расскажу сказку, – негромко засмеялся Ичээни, вспомнив просьбу сына.

Оба мальчика не заставили себя уговаривать. Налегли на мясо.

– Быстрее подрастете, коли хорошо будете питаться, – вновь заговорил Ичээни.

Энкэт улыбнулся глазками. Ему по душе пришлись слова отца Тонмэя. Оглянулся на Иркуна. Тот с аппетитом уплетал лакомые кусочки.

Они наелись так, что дружно отказались от супа. Тогда хозяйка чума налила в кружки прохладного оленьего молока. Мальчики охотно потянулись к молоку.

– Все равно, как сонгачаны… – одобрительно бросил отец Тонмэя.

Когда Энкэт с Иркуном поели, Тонмэй подсел к отцу и тихо шепнул:

– Ама, расскажи сказку.

– Ну, сонгачаны, теперь расскажу одну сказку. Это даже не сказка, а быль из жизни ламутов. Хотите послушать? – Ичээни взглянул на мальчиков и улыбнулся.

– Хотим, хотим, отец Тонмэя! – оба мальчика воскликнули одновременно.

– Сядьте поближе ко мне.

Мальчики пододвинулись.

Ичээни негромким голосом заговорил:

– Давным-давно по здешним местам кочевали и охотились наши предки. Жили трудно. Много чего им не хватало. Нам сегодня живется гораздо лучше, чем тем ламутам, о которых рассказываю.

Мы меняем у якутов мясо, шкуры, на многое необходимое нам. А в те далекие времена якутов не было. Наши люди жили тем, что даст им Дух Земли. Как и мы сейчас, те жили охотой на диких оленей.

Монтэлсэ[28] женщины с детьми собирали ягоды, орехи. Одна девочка-подросток заблудилась в тайге. О ней спохватились, когда настала пора возвращаться домой. Стали громко звать ее, думая, что она где-то рядом. Та не откликалась. Стали звать громче. Принялись обшаривать ближайшие заросли. Девочки нет. Все заплакали. Что же делать? Плачем делу не поможешь. К наступлению сумерек, вернулись к чуму. Надеялись, что вдруг вот-вот заявится заблудшая. Наступил вечер. Девочка не вернулась. Ночью темно. Улеглись спать. И наутро ее нет. Целый день искали в тайге. И мужчины подключились. Леса густые, где найдешь в такой глухомани заблудившуюся девочку…

Вскоре выпал первый снег. Девочка бесследно исчезла. Женщины умывались слезами. Подоспела зима. Затем настала ранняя весна.

Один из охотников, возвращаясь из охоты на сокжоев, обнаружил медвежью берлогу. Видать, матерый абага-медведь. Берлогу себе выкопал в буреломе. Охотник мог не заметить, да собака помогла. Стала вдруг лаять в чащобе. Поняв, что к чему, еле увел собаку. Наутро мужчины двинулись к берлоге.

Подъехали. Все тихо. Собаку держат при себе. В это время произошло чудо. До них донесся голосок пропавшей девочки. Охотники в страхе переглянулись. Неужели почудилось? Может, осенью тут прошла пропавшая, а звук ее голоса остался в воздухе? Говорят, что и такое случается. И тут из берлоги вылезает девочка. Ножки еле двигает и просит: «Его не убивайте!»

Заблудившись, она долго бродила по тайге, питаясь ягодами. Настали холода. Выпал снег. Девочка все ходила, надеясь, что ее ищут родители и братья. Сильно отощала.

Однажды она провалилась в глубокую яму, где было тепло, и моментально уснула. Так девочка оказалась в медвежьей берлоге, где уже сам зверь залег. Девочка, видно, долго спала, просыпалась и вновь засыпала. Медведь сам иногда бормотал и сосал лапу. Потом стал давать лапу и ей. Девочка прильнула однажды ртом к лапе и тоже стала сосать. Так она выжила. Однажды медведь проснулся, стал беспокоиться и рычать. И тут до слуха девочки донеслись людские голоса. Она поняла, что приехали на облаву медведя. Теперь убьют его, бедного, спасшего ее от смерти…

– Отец и братья обрадовались, обнаружив девочку невредимой. И все поехали домой. Медведя не тронули. Такая история. А где правда, где выдумка, мы не знаем, – закончил рассказ Ичээни.

Энкэт подал голос: «Отец Тонмэя, а почему ты гонишься за абага?» Ичээни помолчал, потом ответил: «Медведи, как люди, разные. Есть добрые, есть и злые. Мой абага, за которым хожу, злой. Из-за него мы все осиротели. Разве забыли, как он расправился с моим отцом? Если зверь почувствует, что мы его боимся, то он совсем обнаглеет. В открытую пойдет на вас, зная, что вы бессильны перед ним. Я хочу и за отца отомстить, и вас оградить. Ясно, дети?»

* * *

Медведь не сразу понял, что попал в западню. Поначалу надеялся, что как-нибудь выкарабкается. Бывало, за свою долгую жизнь не единожды попадал в передряги похлеще. К счастью, обходилось. Дожил-таки до старости. Сердито урча, обошел полутемный каньон. Вокруг сплошные стены… Зверь оторопел… Вмиг позабыв о боли в костях, заметался. Глубоко сидящие глазки загорелись злым огоньком. Раз за разом, кидался на выступы, но падал вниз. В отчаянии ревел, клыками начинал грызть камни. Выбившись из сил, замер на дне каньона. Из глаз потекли слезы… Словно опомнившись, вскочил на задние лапы, свирепо зарычал и в отчаянии упал на камни. Его била дрожь. Вряд ли он предполагал, что вот так нелепо закончится его жизнь. Немного передохнув, снова попытался выбраться. Все тщетно. Не за что зацепиться.

В течение долгой жизни еще ни разу не попадал он в такую западню. И раньше за ним не раз гнались двуногие со злыми собаками. Бывало, рвал собак, безрассудно кидавшихся на него, и уходил.

Во время брачных смертельных поединков отчаянно дрался с другими самцами. Всякое бывало. Одних одним-двумя ударами пускал в бегство, других рвал беспощадно. Попадались самцы посильнее его. С ними отчаянно дрался насмерть. Не отступал. Бился бесстрашно, не давая передышки врагу. И добивался своего, соперник уходил. В окрестностях здешних гор и говорливых рек живут подросшие его потомки, иные уже стареющие, со своими давно зажившими шрамами на мордах. В периоды гона, бывало, пересекались их пути-дороги с медведем-родителем. Даром эти звери не говорят, а при любой ситуации признают медведя-прародителя. Без боя уступали ему самку. Не зря про таежных медведей жива молва об их уме, хитрости и, как ни странно, справедливости. Видно, сама природа наделила их такими удивительными качествами.

…В конце концов медведь обессилел, пытаясь покорить каменную стену. Откуда появился этот каньон, зверь не мог припомнить. Сколько раз гроза грохотала над Гольцом, ударяя о камни огненными молниями, но ни разу не попадал он в такую западню. Не мог же дикий зверь понять, что каньон образовался после небольшого землетрясения. И он угодил сюда сам, будто желая в темном сыром каньоне окончить свой век и навсегда попрощаться с белым светом, незаходящим солнцем, таежной ширью и могучим Гольцом, со склонов которого простирался необъятный мир в вечной своей красе…

* * *

С утра Ичээни был в хорошем расположении духа. Быстро попил чай, поданный женой Айсач. Немного поел мяса. Взглянул на спящего сына Тонмэя и молча улыбнулся. В этой улыбке вся его любовь к сыночку. Жене Айсач ничего не сказал.

– Берегись, Ичээни. Помни о том, что давеча приснилось тебе, – молвила Айсач. Ичээни не отозвался. Он сам знает, что делать и как вести себя. Правда, жене ничего не сказал. Ему в последнее время не нравилось вольное поведение жены. Но что поделаешь, все-таки Айсач – мать его сына Тонмэя. Дня два назад шепнула, что ждет пополнения семьи. Это была нежданная новость.

Ичээни не привык открыто проявлять чувства, оставляя их в глубине души. «Посмотрим, как все сложится в семье. Важно, чтобы Айсач по пустякам не волновалась. Дух Гольца Тонмэя поддержит. Я это знаю», – думал он, бодро шагая по густому лесу.

Думать-то думал, а глаза оставались зоркими. На нем замшевая тужурка, подпоясанная кожаным ремнем. На правом боку привязан охотничий нож в ножнах из лосиного камуса.

В руках привычная березовая палка, длиной до его груди. Верхняя часть обтянута куском выделанной кожи, закрепленной ремнем. Палка как палка, которая в руке у каждого ламута при езде верхом на олене. Ружье не берет с собой Ичээни. Кремневое ружье ненадежно в его положении. Им кяга не добудешь, разве подразнишь только. Его оружие одна березовая палка, не считая ножа в ножнах. Со стороны никто не подумает, что человек этот гонится за медведем, чтобы схватиться с ним насмерть. Который день преследует он зверя. Знает одно: он как следует накажет кяга, убийцу его отца. Огорчает, что зверь умело уходит от него.

* * *

…День выдался солнечным. Ичээни легко поднялся к ущелью и увидел тарбаганов. Пусть греются на солнце и играют, лазая по каменным глыбам. Они никуда не денутся. Пока пусть ничто их не беспокоит.

Поднявшись к ущелью, остановился, опираясь на палку. Пробежал глазами по каменным валунам напротив. Мягкая улыбка озарила его лицо.

«Это хорошо. Кяга их не потревожил. И я не стану их беспокоить», – подумав так, Ичээни медленно отошел назад, потом скрылся за ближайшим стлаником. Пронзительного свиста не последовало. Это означало, что тарбаганы его не заметили.

Ичээни шагал между стланиками, держа палку правой рукой на весу вдоль тела. Это не простая палка. Это главное оружие охотника при единоборстве с медведем. При встрече со зверем, он быстро стянет тонкий ремень, обнажив острие меча, прикрепленного к палке.

* * *

Хищный зверь любит нападать первым и наверняка, встав на задние лапы, всей тушей наваливаясь на жертву. В этот момент охотник падает навзничь, выставляя копье, упертое другим концом в землю. Медведь, кидаясь на лежащего охотника, натыкался на острие меча грудью навылет, а охотник опрокидывает пронзенного медведя через себя. Медлить нельзя. Все происходит стремительно. Бывали случаи, когда древко копья, не выдерживая тяжести зверя, ломалось. В таком случае трагедии не миновать, медведь в одно мгновение растерзает неудачника. Ичээни этому научился, когда жил с сородичами жены Айсач. Таким способом он успел добыть семерых медведей.

Он надеется на себя и свое копье. Нежданно увидел медвежьи следы. «Э-э, стало быть, ты где-то тут рядом!» Ичээни огляделся. На сырой глине между камнями виднелись отчетливые отпечатки крупных медвежьих когтей. После ночной грозы глина не успела высохнуть.

Ичээни принялся обследовать местность, стараясь не терять из виду направления, куда шел зверь. Следы вели вверх вдоль ущелья. Но зверь мог повернуть направо и устроиться на сухой лежке под густыми кустами стланика. Нельзя исключать такой возможности. Любая невнимательность грозит смертельной опасностью.

Впереди на склонах гор начинается редколесье. Густые стланики остались позади. А медвежьи следы то появляются, то исчезают на камнях. Теперь ясно, куда шел медведь. За ущельем начинается крутой перевал. Видно, медведь намеревается перейти на ту сторону хребта. Если так и медведь решил уйти из этих мест, Ичээни прекратит преследование. Дальше преследовать его пешему охотнику безрассудно. Противостояние охотника и зверя закончится. Только Ичээни подумал об этом, как услыхал глухой медвежий рев. Ичээни вздрогнул и резко оглянулся: «Что это?! Откуда этот рев?!». Он прижался спиной к дереву пристально всматриваясь в каждый каменный валун, старую трухлявую корягу на склоне, неглубокие овраги. «Где он ревет?.. Или это сошлись два матерых медведя и дерутся?» Такое часто случается в таежной глухомани. Между тем рев вновь и вновь доносился до его слуха… Ичээни сообразил, что зверь один. Не слышно ответного рывка соперника. Но почему он так глухо ревет? Что могло случиться с ним? Ичээни, весь превратившись в слух, осторожно двинулся вперед.

Рев медведя успокоил Ичээни. Теперь он точно знал: зверь не нападет на него сзади.

* * *

За ущельем Ичээни наткнулся на каньон. Раньше он не замечал его. Да и сам каньон особо не приметен. Ичээни отчетливо увидел знакомые медвежьи следы. Видно, медведь проходил тут в сумерках по узкой кромке каньона.

Тут, словно напоминая о себе, вновь раздался медвежий рев.

Ичээни догадался, что медведь ревет из глубины каньона. «Вот оно как! Каким образом он оказался там?!» – подумал он.

Он осторожно двинулся вперед и вскоре увидел место обвала камней. В то же мгновение, как показалось, где-то рядом, почти под его ногами, заревел медведь.

Ичээни от неожиданности чуть не поскользнулся, он глянул вниз и наткнулся на свирепый взгляд медвежьих глаз.

«Как же он угодил в эту яму?!» – Ичээни сообразил, что медведь поскользнулся на сырых камнях и скатился в пропасть.

Теперь два непримиримых врага смотрели друг на друга. Ичээни определил, что сам каньон не очень глубокий, но каменистые стены для медведя неприступны, самостоятельно выкарабкаться он не может. Человек мог бы закидать зверя камнями. Тот сейчас беззащитен. Но Ичээни даже не подумал об этом, да и любой честный ламут так не поступит.

Ичээни присел на каменный выступ. Из-под его ног покатились вниз мелкие камешки. Медведь зло заурчал. Уже не ревет, как давеча.

Медведь заревел с новой силой и закрутился на месте. Подошел к противоположной стене и поднялся на дыбы. Передними лапами скребет по камням. Окажись на каменной стене хотя бы два-три выступа, он мог бы выбраться наверх. Ведь не очень-то и глубок каменный мешок, да не за что зацепиться.

Ичээни громко заговорил:

– Вот и встретились мы. Который день иду по твоим следам. А пошто убегал-то? Видать, чуял свою вину?.. Зачем ты погубил отца?! Он ведь за тобой не гнался… У тебя, кяга, поганая темная душа, ты убил отца вероломно, как последняя тварь напал исподтишка сзади. Так поступают только негодные трусы. Зря, получается, тебя превозносят и боятся мои сородичи. Ты не такой опасный, как я погляжу, зато хитрости и коварства у тебя хоть отбавляй…

Медведь притих. Сел, прислонившись спиной к каменной стене. Стал похож на согбенного старика. Он теперь не глядел на человека. Уронил лобастую голову на грудь и, видно, прислушивался к человеческому голосу. Время от времени по-стариковски тяжко вздыхал.

Ичээни вновь заговорил:

– Что мне делать теперь с тобой? Ты такой жалкий и слабый… А я-то предполагал, что ты молодой и сильный. Хотел с тобой драться открыто. Я не люблю юлить. Скажу, как есть. Я жаждал убить тебя своими собственными руками, а ты убегал, как последняя тварь, несчастный убийца отца…

* * *

Медведь будто все понимал. Подняв лобастую голову, бросил взгляд на человека и тихонько зарычал.

– Ламуты почитают тебя. За глаза о тебе плохо не думают. Один я сильно злой на тебя. Теперь знаешь за что. Знаешь, почему я гнался за тобой? Хотел проучить тебя за твой грех. Ламутов мало на земле. Вокруг нас никого нет. Трудно живем. Питаемся и одеваемся тем, что найдем. Друг друга поддерживаем. Никого не обижаем. Без отца трудно и мне, и моим сородичам. Я должен тебя теперь умертвить. За это сам дух Гольца Тонмэй меня не осудит. Зачем тебе дальше жить после такого греха? Выйдешь отсюда, вновь нападешь на кого-то из моих сородичей. А может, на узкой горной тропинке подкараулишь и меня самого. Я-то за себя постою, ты не сомневайся.

…Медведь сидел неподвижно, опустив большую голову. Ичээни тоже надолго умолк. Сидя на камне, вынул из-за пазухи трубку, набил ее щепоткой листового табака, чиркнув кресалом, закурил. Надолго задумался. Потом молча встал и ушел.

Медведь, не веря тишине, осторожно встал, кряхтя, походил вокруг. После нескольких попыток выбраться из ямы вновь свирепо заревел, лапами наотмашь ударяя по каменной стене…

Обессилев, улегся. Вдруг сверху посыпались камни. Медведь поднял голову и посмотрел вверх. Там вновь появился двуногий и опустил вниз сучковатое сухое, но крепкое бревно комелем вниз. Обложив верхний край камнями, двуногий снова исчез.

Медведь наблюдал за действиями двуногого. Когда тот снова исчез, медведь опасливо посматривал на дерево, словно опасаясь подвоха. Зверь этот по натуре не только злой и коварный, но осмотрительный и осторожный. Просто так на рожон не полезет. Сначала понюхает не раз и подумает.

Двуногий больше не появился. Медведь же то ли смирился со своей участью, то ли опасался новой встречи с двуногим. Он вновь улегся на живот. Положил морду на лапы и закрыл глаза. Много сил потратил, тщетно пытаясь выбраться. Неудача заметно обескуражила и обессилила его.

Медведь, кажется, задремал. Очнувшись, резко поднял морду. В ущелье стемнело. С недосягаемой вышины подмигивали звезды. Медведь прислушался. Вокруг царила гнетущая тишина. Зверь поглядел вокруг. Тяжело поднялся, подошел к сухой коряге и недоверчиво обнюхал ее, затем обхватил корягу лапами и замер. Он почуял, что коряга – его спасение. Но ему чудится, что двуногий где-то наверху и затаился. Он может обратно забрать корягу. Зверь издал глухой рев и всем телом навалился на корягу, будто боясь, что двуногий заберет ее, вцепился когтями намертво. Потом, наступив на сучок, осторожно потянулся и прислушался к себе и коряге, будто сомневаясь в ней. Замер, ожидая подвоха. Затем, затаив дыхание, вновь подтянулся по коряге наверх. Вот над краем появляется его лобастая голова, еще движение – и медленно выбирается на уступ всем телом. Не веря своему спасению, тихо зарычал. Приходя в себя, заревел яростно и снова притих… Ему чудится, будто двуногий издевается над ним. Удостоверившись, что никакой опасности нет, двуногим даже и не пахнет, зверь оглянулся на зияющее ущелье и торопливо двинулся прочь. Удалившись на порядочное расстояние, остановился и снова оглянулся назад. Видно, зверю хочется удостовериться в том, что за ним не идет его враг – двуногий. Снова медведь сделал несколько прыжков и остановился, не веря своему спасению. Зарычал, затем, не оглядываясь, пошел к перевалу, как можно дальше уходя от своего смертельного врага… Он теперь боялся даже его духа. Недавнее яростное желание во что бы то ни стало подмять его под себя выветрилось из его головы. Всесильный владыка таежных дебрей теперь поспешно уходил, не желая новой встречи с двуногим врагом.

Глава третья. Поездка к мямяльским ламутам

Удачная женитьба сродни судьбе.

Отогревает душу ламута и раскрывает дремавшие в нем внутренние силы.

Тонмэй нашел себе жену необычным образом. Дело было так. Старый Ичээни задумал женить сына. В последнее время только об этом и думал. Потому долго присматривался к девушкам и женщинам соседних родов. Ему хотелось, чтобы старший сын непременно женился на дочери кого-нибудь из знакомых сородичей. Так было бы выгодно во всех отношениях. Сын кочевал бы рядом. Могли бы в случае необходимости подсобить друг другу в кочевках и на охоте. Невестка должна быть непременно трудолюбивой, мастерицей на все руки, главным образом на шитье. Тогда только он, Ичээни, немолодой уже человек, мог рассчитывать на спокойную жизнь на старости лет. Да вот беда, поблизости не находилось подходящей невесты. На ком попало не женишь сына. Дело это серьезное, деликатное. Речь идет о продолжении рода. Кто останется после ныне живущих и продолжит их род? Попадется добрая женщина, значит, и дети пойдут такие же добрые. Ламуты испокон веков добры ко всему окружающему. У них широкая натура. Душевная щедрость – главное условие продолжения рода. Это качество у ламутов ценилось превыше всего. Ичээни не зря прожил долгую жизнь. У него обостренное чутье на добрых людей. Нельзя обременять жизнь распрями, ссорами и обидами. Нужно жить по добру и в согласии со всеми. Его помимо всего прочего тревожило и состояние оленей. Насколько их хватит? Сегодня-завтра еще пригодятся. А дальше что будет? От их состояния зависит будущее не только рода, а всех ламутов. Рачительный ламут бережет оленей не для себя, а для потомства.

Однажды он задумал снарядить сына в дальний путь к мямяльским ламутам. Поторговать оленями. Мудрый Ичээни подозвал к себе сына, посадил рядом и сказал задумчиво:

– Слыхал я, что у мямяльских ламутов добрые олени, крупные. Поехать бы туда и посмотреть на них.

Тонмэй уловил смысл сказанного, но промолчал. Он знал, что отец предпочитал высказывать мысли иносказательно, будто разговаривал сам с собой, потому решил дождаться, пока отец сам не выдаст свою затаенную мысль.

– Поменяться бы с ними оленями. Прежде всего корбэ-самцами, – не торопясь, будто сам с собой, продолжал рассуждать Ичээни. Затем умолк. Посидел некоторое время молча, углубившись в свои мысли. Но вот погладил седые волосы и поднял глаза на сына:

– А что ты думаешь, Тонмэй, о том, что я сказал? – Видно, ему не понравилось молчание сына.

– Не знаю, ама. Не думал об обмене оленями с соседями, – тихо отозвался Тонмэй.

– Я же не вечный, настанет время и меня не станет. Тебе придется самому найти ответы на такие вопросы. Знаешь почему?

– Не знаю, ама, – прямодушно откликнулся сын.

Ичээни нахмурился, но ничего не сказал. Кажется, ему не понравился ответ сына. Взял полено в руки, молча стал строгать стружки для растопки.

– Без оленей нам не выжить. Из года в год олени наши теряют вид. Разве не замечаешь? Кровосмешение оленей губит. Сам знаешь не хуже меня, без оленя нет нам жизни, – вновь негромко подал голос отец, отложив в сторону полено. Крупные кружева стружки аккуратно положил подальше от очага.

– Не очень-то замечаю, ама – сын удивился, уверенный в том, что их олени едва ли не самые крупные и упитанные.

– Оленям нужна свежая кровь. Самцами-корбэ надо бы меняться с мямяльцами.

– А они согласятся?

– Думаю, и у них такая же забота. Поезжай, Тонмэй, к богатому сородичу Горго. Далековато, правда. Зато у него оленей не счесть. Вот бы с ним поторговаться, а?

Тонмэй воодушевился.

– Охотно поеду, ама. Только скажи, оленей наших для обмена поведу с собой?

– С этим пока повременим. Поезжай налегке. Расскажи про мою просьбу и узнай мнение самого бэгэнэ[29] Горго. Как он скажет, так и поступим. Пока наладим связь с мямяльцами, а там посмотрим, как пойдут дела.

– Мне одному ехать? – спросил сын.

Отец ничего не ответил. Сидел задумчиво, будто не слышал вопрос Тонмэя. На этом разговор между отцом и сыном завершился.

На другой день отец переменил вчерашнее решение.

– Однако поедем вместе. Дорога дальняя, непроезжая. Одного тебя отпускать в такую даль как-то душа не велит, – за утренним чаем тихо молвил старец Ичээни. Он видно ночь думал о своей задумке. Просто так не доберешься к старику Горго. Мог бы сына одного или с кем-то отправить, да только доедут ли?.. Легко сказать, доедут… Обычно едут по наезженной нартовой дороге. А тут одна безбрежная снежная стихия. Полное бездорожье.

На подготовку к отъезду ушло несколько дней.

Молва о богатом ламуте Горго давно дошла до здешних мест. Рассказывали о его крутом нраве. Удивлялись щедрости влиятельного ламута. Тот любил попотчевать гостей. Богат или беден гость, это, говорят, Горго ничуть не интересовало. Главное, в каждом видел желанного гостя. Кроме всего прочего Горго еще любил устраивать разные игрища: оленьи гонки верхом или в упряжке по снежной целине, борьбу на ремне. У якутов научились перетягиванию палки. Рассказывают, он и сам иногда мерился силой с якутами. Особо ценил борьбу на ремнях. Ичээни и Горго знакомы давно, бывало ездили друг к другу в гости и по житейским делам общались по душам. Немудрено, что оба притерлись друг к другу. Два влиятельных ламута на каждой встрече обменивались думами о своих сородичах. Оба проявляли озабоченность отсутствием мало-мальски грамотного ламута в их горно-таежной среде.

«В жизни якутов многое меняется. Их жизнь интереснее нашей. Мы далеко отстали от них…» – с горечью говорил Горго. Ичээни не сразу откликался. Зная характер друга, Горго не торопил. Оба молча дымили трубками. Наконец Ичээни вынимал из рта свою старую трубку и говорил: «А для чего сравнивать нашу жизнь и жизнь якутов?» Горго тут же давал пояснение: «К примеру, я и некоторые мои сородичи замечаем, что якуты живут гораздо лучше. У них коров и лошадей много. Некоторые из них умеют читать и писать…» – «Погоди, Горго», – одергивал друга Ичээни. – «Якуты и ламуты живут своей жизнью. Каждому свое. Зачем сравнивать? Вот ты говоришь, что у них лошади и коровы. А у них есть олени? Нет у них оленей. Это же большая разница… Каждый из нас будет жить своей жизнью…» Вновь молча курят. Покурив, Горго выдает свою думу: «Каким образом мы можем добиться, чтобы кто-нибудь из наших детей научился грамоте?» Реакция Ичээни мгновенная: «Ты дельно тут говоришь, друг Горго. Грамота сродни лучу солнца…»

Так они беседовали. В конце концов сходились на важности обучения грамоте молодых ламутов. Правда, оба не знали с чего начать…

* * *

…На всю жизнь запомнит ту поездку Тонмэй. По-доброму вспомнился отец. Все знал наперед. Долго тогда добирались до владений Горго. Снегу в тот год выпало много. По бездорожью редкий олень проторит дорогу. В пути несколько раз останавливались на ночь. У Ичээни упряжные олени всегда отличались силой и выносливостью. Благодаря им Ичээни с сыном благополучно доехали до стойбища Горго. Оленей у того в самом деле было много. За сотни километров до стойбища снег весь был растоптан тучными оленьими стадами. До стойбища Горго, расположенного в глубине дремучего леса на заснеженной поляне, доехали ближе к сумеркам. Еще издали путники заметили крупную сярму, иногда ламуты такое жилище называют чора-дю. Поодаль виднелись еще несколько илуму[30]. Над ними вился густой дым. У подножия горы был виден добротно построенный кораль – загон для домашних оленей. При виде невиданных раннее упряжных оленей залаяли повсюду собаки.

Несколько рослых псов выбежали навстречу. В густеющем вечернем воздухе трудно определить их масти. Они дружелюбны к людям. Путники прямым ходом подъехали к чора-дю. Несколько ламутов из соседних илуму выбежали к гостям. Взяли у приехавших из рук вожжи, привязали оленей к дереву и освободили от лямок.

Гости скинули меховые дохи на нарты и, стряхнув снег с торбазов, двинулись к входной двери чора-дю. Тут навстречу им выходит высокий согбенный ламут.

– Ого, наконец-то! Чуяла моя душа, как вы подъезжаете. То-то вот уже несколько ночей мне плохо спалось. Но, поверьте, ничуть не волновался. Знал, едут издалека путники с добрыми намерениями. Чуял, чуял, что вы едете, – радовался хозяин, протягивая руки к Ичээни. Тот обеими ладонями снизу и сверху крепко пожал их. Это неписаный знак глубокого уважения у ламутов. По всему видно было, как обрадовался хозяин сярму неожиданному приезду сородичей. Старик Горго оказался высокорослым, сухощавым и подвижным. Велел забить сразу двух мангаев[31]. Соседи-ламуты быстро разделали туши. Хозяйка дома с дочерью занялись приготовлением пищи. Одновременно поили гостей горячим чаем с оленьим молоком.

После долгого чаепития вспотевшие гости положили чашки вверх дном. Это означало, что больше чаю они не хотят.

Будто увидев это, в чора-дю один за другим степенно зашли ламуты из соседних илуму… Они одеты в легкие кожаные тужурки мехом внутрь. На головах высокие меховые шапки-авун.

– Познакомлю вас с моими детьми и сородичами, – говорит Горго, поправляя жирник на медной тарелке, на тусклом свете которого едва видно продолговатое лицо Горго. – Садитесь теснее, чтоб всем хватило места. Гирге, ты присядь поближе к гостям.

Рослый долговязый молодой ламут пододвинулся к сидящему Тонмэю.

– Это мой старший сын Гирге, – громко сказал хозяин сярму.

– А за ним Боочи. Он моложе Гирге на полтора года.

Гости глянули на Боочи. Тот на голову ниже Гирге. В отличие от старшего брата оказался шире в костях.

– За ним третий сын Танмари… – улыбнулся Горго.

Парень бледнолиц, тонок.

Горго представил еще троих сыновей: Гидани, Чиктикан, Эрбэтчэн – самый младший. Назвал ламутов, которые с ними кочуют вместе. Токини – средних лет, Гякачан – молодой ламут, Гусэтэ – крепкого телосложения, Каганкан – пожилой ламут, отец молодых ламутов, которых назвал Горго. Женщины остались в своих илуму.

– Вот эти мальчики и их отец Каганкан давно кочуют вместе с нами. Они для меня как родные, – сказал Горго.

Вошедшие ламуты, кивая лохматыми головами, заулыбались. При тусклом свете жирника на их смуглых лицах заблестели глаза.

– Меня зовут Ичээни. А это мой сын Тонмэй… Я и Горго давно знакомы, не раз наши пути-дороги пересекались на кочевых зимовьях. Приехали мы от Гольца Тонмэя. Слышали о нем?

Все закивали.

– Голец Тонмэй – голова всех эвенских хребтов. Как не знать, знаем, – тихо подал голос Каганкан, отец соседей-ламутов.

Весь вечер не умолкая, Горго рассказывал гостям о жизни, об охоте… Оказывается, он ездил до берегов Охотского ламу[32], где тоже живут ламуты.

– Какие на вид те ламуты? – с любопытством спросил Ичээни, обрадованный вестью о неведомых ему новых ламутах.

– Такие же, как и мы. Говорят по-нашему, – смеясь, ответил Горго.

– Откуда ж они пришли или все время там жили? – Ичээни воодушевился, будто сбросил десяток лет с плеч.

– Об этом я их не спрашивал. Как-то погостил у меня почтенный ламут Анайбан. Он, как помню сейчас, говорил о том, что в былые времена ламутов было несметное количество. Жили они по соседству с желтыми людьми. Богато жили. Воевали время от времени с теми желтыми. Те, сговорившись с дальними соседями, в конце концов погнали ламутов с насиженных земель. Наши предки подались на север и затерялись в горах. Часть из них осела у Охотского ламу. Некоторые откочевали дальше, где темно и где садится солнце. Где только нет теперь наших сородичей… – тяжко вздохнул Горго.

– А откуда узнал обо всем этом Анайбан? – Ичээни много наслышан об этом удивительном ламуте, который рассказывал о былой и будущей жизни ламутов так, будто читает или видит сквозь толщу веков.

– Один он знает. Я не знаю, откуда ему на ум приходят такие откровения, уму непостижимо.

Поздно вечером, отведав вареного мяса, Горго сказал:

– Я рад вашему приезду. Живите у меня, сколько хотите. Дальнюю дорогу преодолели.

– Мы довольны теплом в твоем чуме, друг Горго. – Ичээни в самом деле был приятно удивлен щедростью хозяина стойбища.

Горго, как подобает сильному ламуту, мимо ушей пропустил благодарные слова гостя и продолжил:

– Оленям вашим тоже нужен отдых, пусть попасутся и восстановят утраченные силы.

– Ты прав, олени наши устали. Твое предложение мы принимаем с радостью. Правда, долгая езда по снежному бездорожью много сил отняла и у нас. – Ичээни молча воздал должное рассудительности хозяина и бросил взгляд на сына. Тот в знак согласия со словами отца едва заметно кивнул головой. У обоих, отца и сына, глаза говорили о том, что им в самом деле нужен отдых, пускай и упряжные олени наберутся сил.

После молчаливого обмена взглядами оба про себя решили шибко не торопиться в обратную дорогу. Горго обрадованно хохотнул.

* * *

Старец Ичээни наутро проснулся рано. Почувствовал себя отдохнувшим, будто это не он на упряжке преодолел долгий путь по снежному бездорожью. «Горго знаю давно, он неплохой человек и рачительный хозяин. Хотелось бы, чтобы он пошел навстречу нашей просьбе. Поймет ли?» – думал он, лежа в теплом меховом мешке из выделанных уямканьих шкур.

…За утренним чаем Ичээни рассказал о цели своего приезда.

– Дельную мысль говоришь, друг Ичээни. Я сам давно терзаюсь этим. Сам знаешь. Оленья кровь требует постоянного обновления. Тогда у дэлмичэ[33] появляется крепкое потомство.

Оба ламута поняли друг друга и легко нашли общий язык.

Гости задержались у гостеприимного Горго. В течение нескольких дней объездили, где на верховых оленях, где на упряжках, все оленьи пастбища. Горго с готовностью показывал свое богатство. Олени понравились гостям. Через несколько дней стадо загнали в кораль. По велению Горго пастухи отделили около сотни молодых оленей – явканов и сатты. Полуторагодовалых самцов ламуты называют «явкан», а будущих важенок – сатты.

– Берите этих. Пусть они помогут в размножении вашего стада, – широким жестом Горго показал на молодняк, загнанный в отдельный небольшой загон. Взрослыми самцами не стали меняться, зная, что те на новом месте не продержатся и дня, обязательно убегут обратно.

Тонмэй возился с оленями наравне с пастухами Горго. Ловкий и сильный парень на местных ламутов произвел приятное впечатление.

Внимание Тонмэя привлекла юная дочь Горго. Она была невысокого роста, глаза лучистые, щеки алые. Все звали ее Эку. Тонмэй незаметно следил за девушкой. Та доила важенок, помогала матери в выделке оленьей шкуры, в другой раз варила еду, тут же что-то шила. Словом, без дела не сидела и весь день крутилась, не ведая усталости.

– Пора бы Эку замуж выдавать, но нет подходящего жениха, – как-то тихо молвил за едой Горго и опасливо оглянулся назад. Самой девушки рядом не было. Вышла доить важенок. Старик Ичээни с сыном выразительно переглянулись.

– Чудит старик, – жена Горго недовольно покосилась на мужа. Горго молча пропустил мимо ушей слова жены, но недовольно крякнул.

– А какой тебе жених нужен? Молодых ламутов, как я вижу, много, – спросил Ичээни.

– Дело не в молодости. У молодых кости тонки и кровь жидка. Жених должен быть сильным и ловким. Где его возьмешь? – громко проговорил Горго, не взглянув на гостя.

– Если поискать, наверно, можно найти, – не унимался Ичээни.

– Я тоже ищу, друг мой Ичээни, старец мудрый. Весной устраиваю игры. Ставлю условие: тот, кто победит на оленьих гонках и всех уложит по борьбе, женится на моей дочери Эку.

– И сколько раз собирались на такие игры?

– Дочь подросла, потому два раза устроил игры. Парни хилые и слабые. Нынче весной вновь собираемся.

– Весна разная бывает по времени, – Ичээни дал понять, что тут нужно разъяснение.

– Друг Ичээни, как я понимаю, желает узнать о времени весеннего Эгден эвинэк?[34] – продолговатое лицо Горго засветилось улыбкой.

– Ты угадал. Эгден эвин до таяния снега или в начале лета?

– Эгден эвин мы проводим весной при снеге, чтоб провести гонки на упряжках.

– Вон оно как. Это удобно, – довольный крякнул старец Ичээни. Помолчав, спросил: – Слушай, отец Эку, неужели дочь свою собираешься выдать за первого попавшего человека? – поведение Горго для Ичээни показалось опрометчивым и, чего греха таить, легкомысленным.

– Ты меня не совсем так понял, друг Ичээни. Я не собираюсь выдавать дочь за первого лоботряса.

– Ну, допустим, какой-нибудь парень выйдет победителем во всех играх. Парень-то незнакомый, и ты готов за него выдать дочь?

– По нашему обычаю родители заранее договариваются между собой женить своих детей еще в то время, когда дети сладко спят в люльке. Ты же сам знаешь об этом обычае. Еще неизвестно, какими людьми вырастут младенцы, а их уже нарекли. Это же наш родовой обычай с давних пор. Или я выдумываю это? – Теперь Горго пристально посмотрел на гостя.

– Ну это допустимо, когда родители с обеих сторон дружат семьями, хорошо знают друг друга, а то и вместе кочуют, – Ичээни молвил невозмутимо.

– Такой брак в большей части бывает удачным. Детей с раннего детства готовят к этому. Одно плохо. У меня не было такого близкого человека, с которым я мог бы заранее договариваться о будущем дочери, – Горго с явным сожалением проговорил последнюю фразу.

– А твой жених-силач вдруг окажется в жизни человеком с дурным характером. Как тогда быть?

– Сильный человек обычно бывает добрым по натуре. У доброго человека здоровое потомство рождается. Вот и ищу сильных женихов. Не осуждай меня за это. – Горго тихо засмеялся.

– Доброта в крови у наших сородичей. Ты тут прав, отец Эку. Но я не стал бы выдавать свою дочь за незнакомца. Мне непонятны твои намерения, друг Горго… – как бы подтверждая сказанное, Ичээни покачал головой.

– Приезжайте. Может, и сами поучаствуете. – Горго мельком, будто оценивая, взглянул на Тонмэя.

– Посмотрим. Время покажет. Дожить бы до весны, – уклончиво ответил Ичээни.

* * *

Обратная дорога показалась гораздо легче. Та была езда по бездорожной снежной целине, по горным перевалам и узким речкам, закованным льдами. Сильно мешали сугробы. Оленей в упряжке меняли часто.

А дорога домой долгожданна и приятна и для старца Ичээни с сыном Тонмэем, и для упряжных оленей, которые заметно оживились. Олени хоть и не говорят, а все понимают. Их тоже, видно, манят родные ягельные места и собратья-олени. Они друг друга помнят и тоскуют, как и сами ламуты.

Удивительные существа эти одомашненные олени. Никто не знает, когда появились они на студеном Севере. Ламуты из поколения в поколение жили с непоколебимой верой в то, что олени ниспосланы им самим Духом земли, чтобы жили они в достатке, преумножая свой народ и оставляя след на земле. Вот почему для них олень – символ жизни и счастья.

* * *

Старец Ичээни ведет длинный аргиш из грузовых нарт. На них нагружены кожаные мешки, перетянутые тонкими ремнями. В мешках запасная меховая одежда, спальники, шкуры, разная утварь, включая медный чайник и котел для варки мяса, кружки, выделанное меховое покрывало чума и прочее.

К последним нартам привязаны длинные сухие жерди – ирука. Они волоком тянутся за нартами. В сумерках кочевые ламуты останавливаются на ночлег, не утруждая себя рубкой новых жердей, мерзлых и тяжелых. У кочевых ламутов все необходимое под рукой. Старец Ичээни сыновей и дочерей давно научил такой сноровке. Жерди ровной вытески, крепкие и сухие.

«Без надобности не рубите ирэт – тонкие деревца. Их не убивайте, пусть живут, сколько им дано тут расти. Они ведь тоже живые, у них есть душа своя. Были бы неживые, не меняли бы свой облик так неузнаваемо и так выразительно весной, поднимая дух всего живого на земле, и нас, ламутов, и оленей наших, и снежных уямканов на недосягаемых высотах Гольца Тонмэя, и разных зверей и близких нам птиц. Это Дух Гольца Тонмэя нам подносит такую радость. Мы не исчезнем бесследно, будем жить вечно, как Голец Тонмэй… Как наша Тайга…» – так говаривал он.

Старец время от времени оборачивается, поглядывая, как дружно идут следом свободные олени. Над ними вьется пар, это их дыхание клубится на морозе. За тонким маревом дымки едва виден силуэт Тонмэя на верховом олене.

Далеко позади еще одна оленья упряжка. Это едет молодой ламут Гирге, сын Горго. Он ведет за собой упряжку Тонмэя и грузовые нарты. Сзади на привязи еще два верховых оленя. В пути он заменит Тонмэя, подгоняющего свободных оленей.

Ичээни мысленно благодарит старого друга Горго. Это он задумал, чтобы Гирге помог соседям-ламутам перегнать оленей к стойбищу. Только истинный ламут способен на такую доброту. Ничего не попросил в награду. Старец Ичээни доволен поступком друга. На его месте и он поступил бы так же. Взаимовыручка в крови каждого ламута.

Уже едут четвертые сутки. Позади три ночевки. Не сразу удался этот аргиш. Молодые олени в первый день кочевья норовили вернуться к своим ягельникам, где они родились и выросли. Тонмэй гнался за ними неотступно.

Старец Ичээни не стал останавливаться в ожидании, пока сын догонит и приведет отколовшихся оленей. Надо ехать вперед. Медленно, но ехать, иначе и остальные олешки побегут восвояси. Тогда беда, упустят всех.

Издалека слышится голос Тонмэя. Несколько оленей прибежали и догнали основной аргиш. Остальные то пускались за аргишем, то убегали прочь. Верховой олень Тонмэя тяжело дышал. Значит, сильно устал верный учаг – верховой олень. Тогда Гирге громко крикнул. Олени дрогнули. И те, кто находился рядом, и те, которые убегали назад. Гирге погнал учага на подмогу Тонмэю. Олешки сбились в кучу. Увидели Гирге и, услышав его сильный голос, помчались догонять основной косяк.

…После этого Гирге ехал замыкающим. Молодые олени смирились. Отец и сын переглядывались друг с другом. Ичээни благодарно вспоминал старца Горго. На добро принято отвечать добром. Ведь в жизни как получается: сегодня ты удачливее других, добычей поделишься с сородичами, а в другой раз удача выпадет другому, а тот первым делом вспомнит о тебе. У ламутов такой неписаный закон, на этом держится вся кочевая жизнь.

«Не стану тянуть, – думает Ичээни. – Скоро снаряжу сына. Отберем молодняк и вернем должок другу Горго. Я взял у него оленей, то же самое нужно и Горго… Не забуду и этого молодого Гирге. Чую, это не простой ламут, он сильнее меня духом…»

Постепенно усилился вечерний морозец. Воздух заметно густеет.

Впереди из-под снежных сугробов шумно вылетает косяк белых куропаток. Их вспугнул легкий стук оленьих копыт. Куропатки веером полетели над речкой и вскоре исчезли в белом тумане березовой рощи на противоположном берегу. Это хорошая примета. Значит, впереди все путем, опасаться нечего.

За тихой речкой, сплошь обтянутый льдом, виден сумрачный лес. В глубине леса, у подножия белой сопки, их ждет становище, где путники отдыхали, когда ехали к мямяльским ламутам. Ичээни знает, что для ночевки лучшего места поблизости нет. Тут на склоне сопки сочный ягельник. Оленям будет хорошо. Их ждет сытная ночная пастьба. И сухостой что надо на растопку…

* * *

Гирге задержался у старца Ичээни. Сначала его тянуло домой. Но старец уговорил его остаться погостить, познакомил с сородичами и сыновьями. Гирге оказался общительным. Не прошло и трех дней, как он со всеми перезнакомился. Не отходил от Тонмэя. Они вдвоем успели поездить к оленям, поставить кое-где чэркэни[35] под горностая. Побывали и у Митэкэ. Всем понравился мямяльский ламут. С парнями и дрова рубил, и лед таскал, и нарты ремонтировал. Таких, как он, ламуты называют илкан бэй, что значит добрый, сильный человек. Он хорошо пел и легко отгадывал любые загадки.

Однажды вдруг говорит:

– Тонмэй, к деду Митэкэ поедем. – Тонмэй удивленно посмотрел на него. – Дед нуждается в нашей помощи.

– Откуда ты знаешь?

– Не спрашивай… Поедем быстрее.

Разговор этот состоялся при старце Ичээни. Тот ни о чем не допытывается, ни один мускул не дрогнул на его морщинистом лице.

«Неспроста все это говорит Гирге. Однако только он сам знает, о чем говорит», – подумал старец. Повернулся к Тонмэю:

– Сходи за оленями.

– Мы вдвоем пойдем за оленями. Так лучше, – быстро заговорил Гирге.

Парни быстро оделись и поспешили на сопку. Олени паслись там.

Когда шли по склону над обрывом, Тонмэй неожиданно поскользнулся и покатился вниз. Один бог знает, когда успел перекатать маут-аркан Гирге. Он кинул аркан, поймал Тонмэя и вытянул его. Спас друга. В тайге и в горах много неожиданностей. Даже такой опытный охотник, как Тонмэй, едва не погиб. Лишь об одном попросил он Гирге: «Никому не рассказывай об этом случае».

Поймав упряжных и верховых оленей, парни погнали упряжки к стойбищу Митэкэ. Прихватили берданы. Не доезжая, остановились. Упряжки оставили возле сосен. Сами на верховых оленях поднялись на гору. Оленьих следов тут не густо, но они свежие. Вскоре увидели самих оленей. Они вели себя спокойно. Их было немного.

Тонмэй оглянулся на Гирге, мол, дальше что будем делать? Тот выехал вперед и стал подниматься еще выше. Олени остались позади. Вдруг Гирге спешился, верхового оленя привязал к дереву, а сам вынул бердан из мосака – кожаного чехла. Кивнул Тонмэю, мол, следуй за мной.

Пешим ходом стали карабкаться наверх. Вскоре поднялись на сопку. И тут Тонмэй увидел, как три матерых волка подкрадывались к дремавшим оленям Митэкэ. Здесь были и верховые учаги, и упряжные олени. Не успел Тонмэй опомниться, как Гирге вскинул бердан и трижды выстрелил. Волки, взвизгнув, покатились вниз по склону.

Убитых волков тут же ошкурили.

Гирге говорит:

– Едва успели. Эти твари, ненавижу их, оставили бы Митэкээна и его семью без оленей. Сам понимаешь, ламут без оленя не выживет. Олень его последняя надежда.

Они спустились к чуму Митэкэ. Увидев волчьи шкуры, старик прослезился. Молча обнял гостя.

За чаем Гирге обвел всех взглядом и проговорил:

– Об этом никому не говорите. Эти хвостатые мстительны. Это не вы, а я с ними расправился. Пусть ко мне полезут, коли что.

Шкуры оставил Митэкэ.

– С купцами поторгуйся. Это все твое. Скоро они подъедут…

Тонмэй все же не выдержал, когда оба остались наедине, обо всем рассказал отцу.

…Погостив еще некоторое время, Гирге выехал в обратную дорогу. Его олени отдохнули, набрались сил.

Старец Ичээни и Тонмэй проводили его до первой ночевки в пути.

– Скоро увидимся. – Гирге пожал обоим ламутам руки и его резвые олени помчались домой…

* * *

Старец Ичээни надолго запомнил поездку к мямяльским ламутам. «Горго оказался рачительным хозяином. Видали, какие у него добротные амбары, да высокие лабазы. А изгороди-то какие?! Специально подбирал длинные деревья из молодого леса. Срубали их, обтесывали с обеих сторон и строили прочные изгороди. Старательно трудились. Не на один год, а надолго. – Рачительность старца Горго ему понравилась. С того дня как выехали из мямяльского стойбища в обратный путь старец Ичээни находился под впечатлением от увиденного у Горго. – Основательным ламутом оказался глава у мямяльцев. Как бы там ни было, сытно живут мямяльцы…»

Вернувшись из дальней поездки, старец больше молчал, думал о чем-то своем. На третий день после отъезда Гирге сказал сыновьям:

– Пока олени наши сами по себе пасутся, мы их не станем зря беспокоить частыми наездами. Так лучше будет. Гирге так велел.

– А мы чем тогда займемся? – спросил Тонмэй, вспоминая нового друга.

Отец, казалось, не слышит сына. Молча сидит с трубкой во рту. Сыновья ждут, пока отец выкурит трубку.

Вот он медленно вынул изо рта трубку, тщательно вытер чубук о ладонь. Поднял глаза на сыновей, переводя взгляд с одного на другого.

– Дети мои, добротно мямяльские сородичи живут. Тонмэй сам видел.

– А мы что, живем хуже их, да?! – удивленно воскликнул средний сын Этиркит.

– Я так не сказал… – негромко произнес отец.

– А что у них, в отличие от нас, особенного? – подал голос младший из сыновей, Гякичан.

– Умело топором работают.

– Мы тоже топором рубим дрова. Кое-что и мы строим… – возразил Этиркит.

– Разве я сказал, что вы не умеете работать топором? Тонмэй, расскажи братьям о том, что тебе понравилось у мямяльцев, – отец перевел взгляд на Тонмэя.

– Они крепко стоят на своей родовой земле… – начал Тонмэй и умолк, думая, что еще сказать.

– А мы что делаем? Разве не стоим на своих ногах? – засмеялся Этиркит.

– Не торопи меня, Эти. Дай подумать, – Тонмэй не обижается на брата. – Скажу вам честно: Гирге молодец. Он не похож на нас. Он сильнее и умнее, чем мы.

«Пусть общаются. Они еще так молоды. Какая жизнь ждет их впереди, никто не знает. И я не знаю. Пускай спорят и сами найдут правильную дорогу», – думает про себя старец Ичээни, глядя на сыновей.

* * *

В отличие от Тонмэя его младшие братья успели обзавестись семьями. Все это произошло почти незаметно, буднично. Стоит рассказать об этом.

Молодые парни часто ездили к соседнему ламуту Митэкэ, который кочевал на западной стороне Гольца Тонмэя. Ичээни знал, что у соседа трое незамужних дочерей. У Митэкэ по соседству жила его старшая родная сестра-вдова. Муж погиб при снежной лавине. Уже выросла взрослая дочь Татуки. Вот и зачастили братья к соседу.

Ичээни не придавал значения частым поездкам сыновей. Знал одно: его сыновья время даром не теряют, помогают по хозяйству Митэкэ, у которого одни дочери. Иногда сам гонял сыновей к соседу помочь по хозяйству. Однажды сам Митэкэ приехал к Ичээни. Предложил вместе поохотиться на сохатого. Нашел его лежку. Издали и самого сохатого увидел, не стал беспокоить, чтобы попытать охотничьей удачи с Ичээни. Мужчины уехали на охоту. Вот тогда-то у вечернего костра и затеял сосед разговор о своей дочери Холиге и Этирките. А после и дочь сестры сосватал за Гякичана.

Поначалу Ичээни опешил. Он понял, что Митэкэ нарушает логику брачных обрядов. Не стал даже слушать, повернул разговор. Даже был раздосадован бестактностью сородича.

Прошло время. Видел, как сохли его сыновья. Ночами ему не спалось, все думал, как обустроить их семейную жизнь. Ему хотелось, чтобы первым обзавелся семьей его старший сын Тонмэй. Отец придавал этому серьезное значение. Тонмэй продолжит жизнь отца. Для этого он должен жениться на достойной ламутке, желательно из состоятельной семьи. Ему придется за братьями присматривать. Старец в памяти перебирал все ламутские роды, которые знал. Мучился из-за того, что выгодного брака не предвиделось. Затем его мысли плавно перетекали к младшим сыновьям. Ведь случай сам идет в руки. Промедление может все погубить… Тогда трое его сыновей останутся бобылями, без очага, без детей… А дочерей Митэкэ разберут другие женихи. «Согласись, чего тянешь», – говорил внутренний голос.

Ичээни решил ехать к соседу.

Митэкэ не меньше его беспокоился о будущем дочерей. Он сам начал трудный разговор о дочерях.

Войдя в чум, Ичээни поздоровался с Митэкэ. Разделся и сел поудобнее. Затем вынул трубку, набил табаком. Лучинку сунул к горящим углям. Прикурил и глубоко затянулся. Ароматный дым окутал чум. Ичээни еще раз затянулся, потом вынул трубку изо рта, чубук тщательно вытер ладонью и протянул Митэкэ…

Тот подхватил трубку, сунул в рот, закрыл глаза и тоже затянулся. «О, какая радость! Какое счастье! Надо же, это ведь сам старец Ичээни приехал как сват!» – такие мысли лихорадочно завертелись в его голове.

Так два ламута решили сложный вопрос. Старец Ичээни сумел исправить сватовство. Теперь он сам, как отец сыновей, действует по обычаю ламутов. На другой день он отправился к сестре соседа. И тут обоюдное согласие было достигнуто. Так обзавелись семьями два сына.

Теперь сыновья живут и кочуют с семейством Митэкэ. В летнее время два рода воссоединяются для выпаса оленей. Гнус, комары, оводы-иргат не дают покоя оленям, когда их мало. Олени теряются, гибнут от истощения. А когда оленей пасут вместе, то и пастухов побольше, и олени прибавляются. А с осени аргишат по своим угодьям. Тогда старец Ичээни на время расстается с младшими сыновьями…

Как ни крути, сложна кочевая жизнь ламутов.

* * *

Сыновья время от времени наведываются к родителям. Однажды ненароком продолжили недавний разговор.

– У них крепкие изгороди. Амбары просторные… Мне еще лабазы понравились, – на этот раз начал старший Тонмэй.

– И мы строим изгороди, загоны. Разве не так? – Этиркит мельком глянул на отца, словно ища поддержки. Старец отдыхал, прикрыв глаза, спиной прислонившись к завернутому спальному мешку.

– Мне понравились их просторные амбары. – Тонмэй пропустил слова Этиркита.

– Амбары и у нас имеются, – воскликнул Гякичан.

Тонмэй улыбнулся, потом говорит:

– Тучные олени мне понравились. Много их.

Какое-то время разговор в таком духе продолжился между братьями.

Отец сел и заговорил:

– Надо почаще ездить к близким и дальним сородичам. Знакомиться и родниться. Вот мы вернулись из долгой поездки. Увидели, как живут мямяльцы. Оленей пригнали. Осенью мы тоже погоним туда своих оленей. В основном молодых самцов – явканов. Будем крепко жить, коли наладим тесные связи со своими сородичами. А пока поездим по нашим заимками и отремонтируем все наши постройки… Приедут мямяльские сородичи… Чтоб нам не краснеть со стыда и было что показать, – заключил отец.

Сыновья молча приняли слова отца и хотели было покинуть сярму…

– Куда торопитесь, не чужие же. Мяса для вас сварила. – мать не ожидая реакции сыновей, положила на землю, застланную свежей хвоей, плоский стол. А посередине поставила большой деревянный поднос, на котором дымились куски жирного мяса.

– Ешьте, дети… – отец улыбнулся сыновьям. В его улыбке таилась молчаливая ласка сурового на вид отца, повидавшего жизнь.

Сыновья не заставили себя уговаривать. Не чужие ведь они у своих родителей.

Глава четвертая. Женитьба Тонмэя

В окрестностях Гольца Тонмэя заметно посветлело. Его недосягаемый пик стал виден издалека, сверкая ровной белизной.

«Зима прошла. Отныне шаг за шагом начнет светать. А там, глядишь, и сама весна о себе заявит», – как-то утром молвил старец Ичээни, глядя на макушку горы-великана.

Прошло еще несколько дней. На вершине Гольца заиграли золотистые лучи солнца.

Ламуты вышли из чумов и, прикрыв ладонями глаза, стали смотреть на макушку Гольца.

«О, Солнце!» – шептали мужчины.

«Какое это счастье – дожить до нового Солнца», – говорили женщины.

Хотя солнечный луч только блеснул ненадолго и скрылся, никто не приуныл. Все знают: это предвестник весны. Скоро дни станут светлее. Для ламутов это – знак судьбы. Коли благополучно дотянули до первых солнечных лучей, значит, им дано жить и дальше.

Старец Ичээни в честь встречи Солнца велел забить двух мангаев – не телившихся упитанных важенок. Для ламутов настал радостный памятный день…

Прошло время. Теперь солнце появлялось каждый день. Стало заметно светлее. Снег на склонах Гольца и на его распадках заискрился. Речные долины от нахлынувшего обильного света будто пробудились и стали просторнее.

Ламуты много времени стали проводить вне чумов, где светло и солнечно. У каждого есть, чем заняться.

Тонмэй сидел на меховой подстилке у костра под ветвистым деревом и старательно строгал обрубок сухой березы под топорище. Привык готовить топорище про запас. В кочевьях вдруг возникнет нужда в замене захудалого топорища, а заготовка, заранее приготовленная, тут как тут, будто сама просится в руки.

Отец подошел незаметно и молча наблюдал за тем, как ловко строгает сын. Руки не суетятся, умело двигаются, подчиняясь воле сына, только круглые стружки медленно копятся рядом. Они тоже понадобятся при растопке очага в сярму.

«Уже повзрослел сын. Вон как умело строгает. И нож у него острый. Пора бы сыну остепениться. Сколько можно жить без своей семьи? Пора уже», – подумал старец Ичээни и вздохнул.

…Старец Ичээни еще в гостях у Горго чуткой душой уловил смятение в душе сына. Видел, как Тонмэй мимолетно бросал взгляд на дочь хозяина. Еще с тех дней старец Ичээни долгими ночами думал о будущем сына, в котором видел продолжение и своей жизни.

– У тебя неплохо получается, сын, – молвил довольный отец, стараясь отвлечься от мыслей о женитьбе сына.

Тонмэй взглянул на отца.

– Про запас строгаю, – отозвался он скромно.

– Правильно делаешь. В жизни это понадобится. Уже сам решаешь, как жить, что заготовить. Мне это нравится, – отец сел рядом.

«Ама меня хвалит. А я не заметил, как он подошел ко мне. Так можно и абагу проморгать. Нехорошо получилось», – думал между тем Тонмэй, продолжая строгать.

– Слышишь меня, Тонмэй?

– Слушаю, ама.

– Помнишь, старый Горго пригласил нас на весенний сэбдек?

– Помню. Он говорил Эгден эвин. – Тонмэй отложил в сторону почти готовое топорище и поправил дрова в костре, ожидая дальнейших слов отца. Он не скажет ему, как часто вспоминает про ту поездку к мямяльским сородичам, как при этом сердце начинает сильно колотиться, а его самого охватывает такая сладостная истома, которую раньше не испытывал.

– Горго кроме нас пригласил и соседних ламутов. Из тех, что живут у ламу[36], – заговорил отец. Голос у него тихий, ровный. – А сэбдек или Эгдэн эвин – одно и то же. Суть веселья в том, чтобы ближе знакомиться и лучше узнать друг друга.

– Наверняка собрал многих, – живо откликнулся сын.

– А что ты думаешь, Тонмэй, насчет поездки туда еще раз?

– Ама, ты предлагаешь мне поехать к абага Горго?! – заволновался Тонмэй.

– Ты меня правильно понял, сын.

– С кем я поеду? – впервые за весь разговор улыбнулся Тонмэй.

– Мы вдвоем поедем. Еще кого-нибудь возьмем с собой. – Отец вынул трубку, засыпал немного табаку, большим пальцем надавил сверху. Тонмэй поднес зажженную лучинку…

* * *

Подготовка новой поездки к мямяльским ламутам оказалась не из легких. Несколько дней потратили на отбор молодняка из оленьего стада. Для этого всех оленей загнали в кораль. Каждого оленя, отобранного для старика Горго, валили на снег и острым ножом на боку оставляли отметку. Отобрали порядка тридцати молодых оленей. Среди них около десятка самцов. Товарных оленей отпустили на волю. А молодняк поздно вечером смешали с упряжными и верховыми оленями. Пусть привыкают друг к другу. А затем всех выпустили из кораля. Взрослые олени знают куда идти. Они цепочкой потянулись к знакомой сопке за чумом. Там белого ягеля сколько угодно под уплотнившимся снегом. Олени легко копытят. Молодые олени пошли за старыми. Тонмэй остался доволен.

На другой день занялись починкой нарт. В грузовые нарты положили новые копылья про запас. В случае поломок в тайге трудно найти подходящий материал для починки нарт. Затем во вьючные сумы сложили запасные тарбаза, рукавицы, упряжь…

В это время к Тонмэю подошел Гякичан и толкнул в бок.

– Отец послал меня за тобой.

– Что с ним?

– Кажется, что-то случилось. Не знаю. Мне ничего не сказал. Сначала позвал Дэгэлэн Дэги. О чем-то переговорили. Когда Дэгэлэн Дэги ушел, отец послал за тобой.

Тонмэй зашагал к чуму.

«Что могло случиться с отцом? Собирались же вместе ехать, как в первый раз…» – на ходу думал Тонмэй.

Отец полулежал на оленьей шкуре, спиной прислонясь к спальному мешку, отодвинув его к стенке чума. Глаза полузакрыты.

– Ама, я пришел. Зачем позвал? Что случилось? – Тонмэй осторожно присел возле отца.

Старец медленно открыл глаза.

– Ты знаешь, сын мой, я, кажется, заболел…

– Что произошло, ама?! – Тонмэю вдруг стало жарко. Он распахнул на себе меховую тужурку.

– Не волнуйся. Встану… – едва слышно пробормотал отец.

– Скажи же, что с тобой?

– Возле нарт голова вдруг закружилась. Едва не свалился.

– Почему меня не окликнул, был же рядом.

– Не хотел тебя отрывать от дела. – Отец закрыл глаза.

– Сильно напугал ты меня, ама.

– Не беспокойся, сын. Пройдет. Пока полежу. Ты иди, занимайся своим делом.

Тонмэй вышел. Душа уже не лежала к поездке. Все мысли об отце: «Как я поеду без него? Может, отложим поездку, а там видно будет. Как же так, отец?! Ты же всегда был крепким и сильным. Нам казалось, что тебя ничто не свалит, ты был для нас защитой и опорой, как Голец Тонмэй. Ты же сам всегда говорил нам, что пока Голец Тонмэй стоит на земле, с ламутами ничего не случится. Я верил и верю твоим словам, ама. Знаю: пока ты жив, нам ничто не угрожает. Так ведь, ама?..»

Он встал и повернулся к Гольцу Тонмэю и почему-то увидел только его силуэт. Не понял, то ли в горах идет снег, то ли там, вверху, вьется снежная буря. Силуэт Гольца то исчезал, то неотчетливо появлялся. Вот тут-то Тонмэй почувствовал, как его щеки стали вдруг мокрыми. Может быть, это снежинки? Нет, не похоже. День стоит ясный. Ладонью коснулся лица. «Это же слезы текут… Мои слезы…» – подумал Тонмэй и оглянулся. Рядом никого не было. Тыльной стороной ладони вытер глаза. Теперь и Голец стал лучше виден. Тонмэй поклонился священной скале и тихо прошептал: «Прошу тебя, наш заступник и спаситель, Голец Тонмэй, подними на ноги отца моего. Он заболел нежданно. Помоги, как можешь…»

Ему показалось, что Голец Тонмэй посветлел. Тонмэй долго глядел в его сторону. Много веры и надежды было во взгляде молодого ламута. Вдруг будто новые силы влились ему в душу. Приободренный, он продолжил сборы. День проходил, незаметно подкрались сумерки. Только могучий Голец Тонмэй, словно подбадривая молодого ламута, возвышался над миром.

* * *

К вечеру отцу полегчало. Он подсел к столу, когда сыновья вынули из котла куски вареного мяса. Аромат наполнил весь чум. Это ни с чем не сравнимый дух, впитывая который каждой клеткой своего тела, ламуты чувствуют полноту жизни.

Ичээни немного поел.

– Тонмэй, кажется, я не смогу поехать, – наконец проговорил он.

– Как же мы без тебя, ама? – затревожился Тонмэй.

– Как бы ты, сын мой, ни относился ко мне, я не вечен. У каждого свыше точно обозначены начало и конец его земной жизни, так что привыкай жить и действовать без меня.

– А может, отложим поездку? Поедем, когда ты выздоровеешь, ама.

– Поездку к мямяльским сородичам откладывать нельзя… Нам дорого время, не следовало бы им разбрасываться. Поезжайте, Тонмэй. За меня сильно не горюй. Пока не тороплюсь к предкам. Пускай пока подождут. Я еще поживу. – Едва заметная усмешка мелькнула на усталом лице отца.

Тонмэй слова отца выслушал молча.

Старец по-своему понял молчание сына.

– С тобой поедут Гякичан и твой дед Дэгэлэн Дэги.

Услышав про Дэгэлэн Дэги, Тонмэй обрадовался.

«С ним интересно, но выдержит ли такую дальнюю поездку дед? Он такой же старый, как мой отец…» – подумал он.

– Ты не сомневайся в Дэгэлэн Дэги. Прими его, как меня. Он еще пригодится в твоей жизни, – сказал отец, будто прочтя его мысли.

– Ама, как ты скажешь, так и будет.

– Отберите самых сильных и выносливых упряжных и верховых оленей, – под конец вечерней трапезы распорядился отец. – А я пока вздремну.

* * *

Старый Горго с раннего утра возится возле чума. Придирчиво рассматривает грузовые нарты. Обходит каждую, затем переворачивает и смотрит, все ли ладно.

– Ама-а! – неожиданно раздается чей-то голос.

Старик обернулся и увидел сына Гирге.

– Это ты, Гирге? Испугал старика, – пробурчал Горго.

– Вижу, ама, годы давят тебя. Не почуял даже, как я подошел… – засмеялся Гирге.

– Говоришь так, будто радуешься моей старости, – пробормотал отец.

– Нет, ама… Не обижайся на меня. Я к тому, что так можно к себе подпустить коварного человека или зверя, не чуя его.

– Ты дельно говоришь… В самом деле, любая беспечность может подвести. Всякое может случиться. Ты прав, сын, в самом деле годы давят на меня, да и слух подводит.

– Нарты проверяешь, да?

– На днях откочуем отсюда.

Гирге знает про кочевку. Помолчав, говорит:

– Ама, наши соседи уже выехали…

– Какие соседи? – недоуменно спросил отец.

– Старец Ичээни снарядил к нам сыновей… – отвечает Гирге.

Старик Горго ничего не сказал, молча опустился на нарты. Он давно понял, что у сына дар предвидения. Сказанное им не заставляло себя долго ждать. Все происходило так, как говорил Гирге. Отец не стал допытываться и просто спросил:

– Стало быть, повременим с кочевкой?

– Лучше подождем тут. Я так думаю. А коли ты решился на кочевку, значит, так тому быть, – заключил Гирге.

– Ты прав. Здесь подождем их. А когда они выехали?

– Только выехали. Дорога неблизкая, сам знаешь, ама.

– Они едут одни?

– Оленей гонят к нам.

– Узнаю друга Ичээни. Он с молодых лет такой. Честный, настоящий ламут, – морщинистое лицо Горго осветилось теплой улыбкой.

* * *

С кочевкой решили повременить. Вместо этого сошлись на том, чтоб заняться хозяйством. С этой стоянки они будут добираться до Эгден Кунтэк[37] с ночевкой в середине пути. Когда всем стойбищем откочуют до Эгден Кунтэк, сыновьям старца Ичээни придется преодолеть лишнее расстояние. Ламуты давно облюбовали Эгден Кунтэк для встреч и традиционных игр.

В Эгден Кунтэк Горго решил устроить Эгден эвинэк. На игры съедутся ламуты близких и дальних родов. Горго еще в начале зимы отправил гонцов к разным ламутам, приглашая на весенний праздник. Хорошо, что к ним приедет сам старец Ичээни с сыном. Горго приятно будет еще раз увидеться со своим другом Ичээни.

В ожидании гостей без дела не сидят. Несколько семей по просьбе Горго откочевали до Эгден Кунтэк. Там они заготовят дрова для растопки. Наедут гости. Поставят свои чумы. После долгой езды они не должны тратить силы и время на заготовку дров для очага. Сородичи Горго заранее заготовят много сухостоя и завезут до места общей стоянки на реке Эгден Кунтэк. Это дрова для всех.

Заодно отремонтируют кораль-загон. Оленей станет много. Надо сделать так, чтобы в корале им не было тесно. Поездят по ягельным местам, чтоб проверить следы хвостатых. Заодно узнают, есть ли волки в тех местах или обходят стороной. Если наткнутся на следы, то надо уточнить, сколько особей. Так делают для безопасности оленей.

Дальновиден старый Горго.

Он попросил Гирге, чтобы тот оставался при нем. Когда сын рядом, отец спокоен, приходится с ним держать совет по разным житейским вопросам. Гирге – дельный, толковый парень. Отец сыну, конечно, так не говорит.

Оказалось, Горго, оставляя сына при себе, как в воду глядел. Через пару ночей тот пришел к отцу и говорит:

– Снегу много на пути едущих к нам соседей. Олешкам трудно на глубоком снегу. Ама, пожалуй, я поеду навстречу им. Как ты на это смотришь?

– Коли так, как ты говоришь, то надо ехать. Тебе виднее, Гирге. Ты просто так говорить не будешь, поезжай.

* * *

Молодые олени ложатся на снег и не поднимаются. Другой бы на месте Тонмэя отчаялся, не зная, как дальше быть.

Ехавший сзади Дэгэлэн Дэги догнал Тонмэя с оленями. Впереди поджидал Гякичан. Его упряжные отдыхают лежа. Им особенно тяжело, когда приходится грудью пробиваться сквозь толщу снега.

– Подождем немного, пускай отдохнут, – предложил старик.

– Опасно, дедушка, могут не подняться олешки.

– Я прожил на свете долго. Не припомню такого обильного снегопада. Моя маленькая голова не знает, как поступить. Ты парень с головой. Скажи, как быть дальше?

– Нам бы как-нибудь пробиться вон до того леса. Там бы остановились на ночь. В лесу снег мягче бывает. – Тонмэй спокоен.

– Уставший олень обычно не поднимается. Скорее подохнет, чем встанет.

– Мы во что бы то ни стало пригоним их к старцу Горго. Так велел мой отец, – твердо откликается Тонмэй. Он представил себе больного отца. «Коли не доедем до сородичей, усугубим болезнь отца. А прорвемся, значит, подымем его дух. Другого не дано. Когда это было, чтоб ламут приуныл и повернул обратно? Какой позор, коли не преодолеем эту снежную целину…» Мысли у Тонмэя вертелись в голове, как косяк оленей в тесном загоне.

– Дедушка, кажется, я нашел выход, – голос Тонмэя оживился.

Он упал на колени и стал молиться Гольцу Тонмэю с просьбой помочь им в пути.

– Тогда объясни. – Дедушка Дэгэлэн Дэги, всегда многословный и неунывающий, на этот раз как-то сник. Видно, сильно устал, да и годы давят.

– Сейчас оленей оставляем тут. Пускай покуда отлежатся. А мы втроем прорвемся вон к тому лесу. Олени почувствуют сладость дыма и по одному потянутся к нам.

– Дельно думаешь… – воодушевился старик.

– Впереди пойду я сам. За мной Гякичан. А ты, дедушка, поедешь за нами.

Тонмэй повел за собой верхового оленя. С каждым шагом проваливается в снег по пояс. С трудом выбирается.

К нему пробрался Гякичан. Остановился, чтоб отдышаться.

– Что решил? – спрашивает Гякичан. – Мои олени выбились из сил.

– Нам нужно как-нибудь вон до того леса добраться. – Тонмэй шумно дышал. – Не вешай нос. Поведу твоих оленей, чтобы пробить санную дорогу. А ты возьми моего учага. Устал ты сильно, как вижу.

Так и сделали.

Тонмэй, стиснув зубы, упорно продвигался вперед. Пускай медленно, но шел. Не останавливался. Оглянулся назад. Обрадовался, увидев во след идущий караван. Гякичан тоже пробивался пешком, ведя учага Тонмэя. А к нему за шею связал упряжных оленей дедушки Дэгэлэн Дэги. Остальные олени все еще лежали. Только их головы еле виднелись над снегом.

Тонмэй двинулся дальше. Снежный наст крепок, как лед. Еще немного, еще… Тонмэй вспотел, но не останавливается. И вдруг… О чудо! Снег стал мягче. Остановился, поджидая спутников. Когда те подъехали, Тонмэй подошел к ним.

– Лес вон рядышком. Заживем теперь. Снег уже помягче стал, – голос Тонмэя уже другой.

Настроение у его спутников заметно улучшилось. Отдышавшись, двинулись дальше. Тонмэй вновь вырвался вперед. Олени Гякичана и дедушки тоже оживились.

– Здесь есть сухие дрова… – донесся бодрый голос Тонмэя.

Наконец подъехали спутники. Тонмэй разгреб снег.

– Ягель! Есть тут ягель! Значит, заживем! – вскричал он.

Всех оленей распрягли и отпустили на волю.

– Дедушка, мы сами управимся. А ты посиди пока на нартах. Отдохни, – обращается Тонмэй к деду.

– Одной смертью умрем. Зачем мне сидеть?! – живо откликается Дэгэлэн Дэги.

– Гякичан, а это что?! Видишь? – отойдя шагов на двадцать, удивленно воскликнул Тонмэй. – Подойди сюда.

Гякичан подошел и увидел прислоненные к толстому суку громадного дерева старые шесты для илуму. Он и удивился, и обрадовался.

– Как я вижу, здесь когда-то останавливался охотник. Видно, с семьей. Место удобное. Бери их и ставь остов для илуму. А я дров нарублю, – сказав так, Тонмэй с топором двинулся в глубь леса. «Вот же рядом сухостой стоит. А он почему прошел мимо?» – удивленно подумал Гякичан.

Вдвоем быстро поставили илуму.

Тонмэй нарубил много дров. Дэгэлэн Дэги развел огонь. А Гякичан деревянным ковшиком наполнил котел и чайник зернистым снегом. Ламуты весьма разборчивы в этом деле. Каким попало снегом не станут наполнять посуду. Они знают толк в этом. Из поколения в поколение накопили знания о снеге. Верхние слои снега не пригодны для питья. В них микробы и источники разных болезней. Набирают только зернистый снег, состоящий из блестящих ледяных крошек. Он чистый и годный.

Над илуму потянулись вверх, словно радуясь, клубы густого дыма. Это был проверенный на вековых тропах кочевья непреходящий знак жизни.

Раз появился и струится дым, значит, жить можно. У каждого из путников есть чем заняться. Гякичан разбирает вещи на нартах, сортирует их. Дед занимается чайником. Следит и вовремя подкидывает порции зернистого снега.

Тонмэй натаскал сухих дров, нарубленных крупно. Такие дрова горят долго. А мелкие быстро прогорают без видимой отдачи. Ламуты и тут опытны.

Тонмэй свалил несколько молодых деревьев, собрал их мерзлые ветви и затащил охапками в илуму для подстилки.

– Вот это хорошо! – вырывается у Дэгэлэн Дэги. Видавший и преодолевший множество трудностей на своем долгом веку, дед радуется не только хвойной подстилке, но отдает должное трудолюбию и выносливости Тонмэя. «Совсем, как отец», – думает он.

Завершив дела, Тонмэй походил по лесу. За лесом вверх потянулась невысокая сопка. Окружающий таежный мир приятно удивил его.

– Здесь можно сколько угодно жить. И сухостоя много, и ягельные места вокруг. Выше сопка сплошь ягельная, – поделился Тонмэй, зайдя в чум.

В это время чайник, будто спохватившись, вскипел. Заварили. Гякичан острием ножа хотел было покопаться в котле, где варится мясо.

– Подожди, подожди, Гякичан! Зачем ножом-то в кипящий котел? – взволнованно вскричал дед. Гякичан, все еще держа нож над котлом, удивленно оглянулся на деда.

– Бери, вот этим ковыряйся, – он протянул ровную, крепкую лучинку, расщепленную из сухого полена. – Никогда ножом не тыкай в кипящий бульон.

– Почему, дедушка? Я дома все время так делаю, – откликнулся Гякичан.

– Твое счастье, что я этого не видел раньше. Грешным делом занимаешься. Ты ножом тычешь не только в кипящий бульон, а заодно и в душу огня на очаге. Этим можешь навредить и себе, и своим близким. Кто-нибудь из них ослепнет. Понимаешь ты это?! Или, самое малое, потеряешь нож.

Гякичан, будто уличенный в чем-то постыдном, быстро положил нож на подстилку. Взял в руки лучину, острием стал переворачивать в котле куски мяса.

Пока не спеша пили чай и ели мясо, над лесом и ближним краем снежной мари медленно растекался сизый дым.

Люди, занятые трапезой, не заметили, как обессиленные молодые олени, увидев дым и хватая его сладкий дух заиндевелыми ноздрями, стали медленно подниматься на ноги и друг за дружкой потянулись по свежему санному пути туда, откуда манил сизый дым спасения…

– Вы продолжайте чаевничать. Торопиться уже некуда. А я пойду к олешкам. Подниму их и пригоню сюда, – сказал Тонмэй и вышел из чума.

Тут же донесся его радостный голос:

– А олешки-то сами идут к нам! Как хорошо! Вот что значит запах дыма!

Гякичан выскочил за полог и громко засмеялся.

Следом не торопясь вышел Дэгэлэн Дэги. Радостно посмотрел на приближающихся оленей.

– Олени спасены, – тихо пробормотал он и поклонился во все стороны. Это был знак благодарности духам мари, леса и гор.

Этот случай подтвердил жизнеутверждающую силу едко-сладкого дыма костра на долгих вековых кочевьях. Никто не видел, никто не подсчитал, скольким ламутам вдохнул радость жизни этот неувядающий в веках синий дым костра, скольким вернул веру в свои силы и в свою звезду на скользких, порою непреодолимых путях-дорогах. Этих гордых и мужественных детей горно-таежной стихии ничем не удивишь и не поколеблешь. Сила непокорного духа и беспредельная жажда жизни позволяла им преодолевать любые трудности. Если бы ни эти беспримерные человеческие качества, то ламуты давно бы исчезли и канули в Лету. Удивительно и невероятно то, что при таких суровых условиях жизни они из века в век сохраняли свою природную человечность, доброту и верность друг к другу. Не умея ни читать, ни писать, они не одичали. Вечная неравная борьба за выживание не разобщила, а объединила ламутов.

По мере приближения к опушке леса олени выше поднимают головы. Разбредясь вдоль опушки леса, неторопливо принимаются копытить снег, чуя белый ягель под толщей снега.

Дэгэлэн Дэги всматривается вдаль. Его бледные губы шевелятся. Стало быть, дед благодарит Духа Гольца Тонмэя за вызволение из тисков погибели.

Ламуты возвратились в чум.

– День-два здесь останемся, чтоб олени отдохнули и попаслись на ягельной сопке. Завтра с утра я на лыжах пройду по мари и проложу дорожку. Думаю, наиболее трудный участок пути мы проехали, – поделился своими планами Тонмэй.

– Как ты похож на Ичээни в пору его молодости, – улыбается Дэгэлээн Дэги.

– Может, я внешне напоминаю отца. А во всем остальном мне не дотянуться до него, – скромно ответил Тонмэй.

Глава пятая. Последнее лето старца Ичээни

Сколько седых веков незаметно пролетели над таежным миром, жизнь в этих краях протекала вяло, без видимых перемен. Порою кажется, что осколки цивилизации даже близко не коснулись здешних мест. Но на самом деле это далеко не так. В этих местах жизнь всегда была нелегкой. Порою непредсказуемой. Здесь невозможно предвидеть природные катаклизмы, связанные со спонтанными наводнениями, обильными дождями, селевыми потоками – исла, а в зимнее время с долгими снегопадами, с пургой, со снежными лавинами, опасными наледями… Кочевые ламуты небольшими родами кочевали по редким таежным вьючным тропам в течение многих веков. Пока живется хорошо, они ни о чем дурном не думают, опасаясь как бы ненароком не приманить к себе несчастье и беды.

Ламуты поживут недолго у какого-нибудь горного ручейка или речной долины, затем быстро снимутся и откочуют на новую стоянку. Поначалу можно подумать, что они скитальцы без угла и малой родины. Но так может показаться на первый взгляд. Весь таежный мир, включая горные кряжи и долины, по которым ламуты кочуют из года в год, из века в век – это и есть их родина, дарованная им свыше самим Гольцом Тонмэем. Маршруты их кочевий никем не фиксируются. Да это и невозможно в силу того, что им неведомы такие блага, как бумага и перо. Зато они крепко-накрепко закрепляют в памяти места кочевий до мельчайших подробностей. Из года в год безошибочно кочуют по ним. И олени знают свои пастбища.

…Незаметно пролетели десятки лет над Гольцом Тонмэем. Немало снегу выпало на плато и вершины Гольца и столько же растаяло.

На берегу речки Тонмэй на старом пне задумчиво сидит седой старец. Одет он не по сезону тепло. Изношенная до замшелости меховая тужурка мешковато сидела на нем, на ногах легкие торбаза из выделанных оленьих камусов. Глаза устало полузакрыты, на крючковатых пальцах правой руки давно потухшая курительная трубка.

Это глава рода таежных ламутов старец Ичээни. Несмотря на преклонный возраст, он сохраняет ясность ума. В последнее время он часто стал задумываться о прожитом…

Сколько раз в долгой жизни проехал по таежным нескончаемым тропам, сколько лазил вдоль и поперек по окрестным и дальним горным кряжам и гольцам, по этим ягельным пастбищам, пася и карауля оленей. И сейчас у него сердце замирает, как вспомнит про лежбища уямканов[38] на склонах могучих скал. С закрытыми глазами находил излюбленные места обитания таежных великанов – сохатых. Мнилось, будто это было лишь вчера. А оказалось, что прошла целая вечность. Он сам, некогда юноша-непоседа, превратился теперь, как иногда думает он сам, в трухлявое дерево. От таких мыслей иногда в душе улыбается сам себе. «О какой вечности я тут задумался? Нет никакой вечности. Как обидно, что жизнь свою я уже прожил. Не успел оглянуться, уже состарился, превратился в немощного старика в тягость детям. Пора, однако, и мне откочевать в свой вечный покой. Что дети? Они уже сами взрослые, пора и им освободиться из-под моей опеки. Оттуда, из той жизни, которая в небесах, буду смотреть, как самостоятельно станут поживать мои дети. Коли надо, буду подсказывать, как жить дальше…».

Пред его мысленным взором замелькали наиболее заметные вехи его долгой кочевой жизни…

На земле все меняется. Это происходит в течение жизни одного человека. Молодой, ловкий ламут Ичээни в этом убедился сам. Когда ребенком гонялся за шустрыми оленятами, тут простиралась довольно просторная поляна. Рядом протекала говорливая речка мимо тальников и тополей. Сейчас не видно ни самой речки, ни поляны. Ичээни сам удивляется таким быстрым переменам в лике таежной жизни. Сколько помнит себя, без остановки кочевал со своими старшими родичами. Изредка, проезжая мимо, замечал малюсенькие тоненькие деревца, выраставшие по краям поляны. Года через два он снова проезжал с родителями по знакомой вьючной тропинке и с удивлением замечал, как быстро меняется все вокруг. Не нашел той поляны, по которой резвился малышом. Там, где ширилась поляна с сочной травой и цветами, шумел теперь молодой лес. Вот появились стройные деревца, которых тут видел совсем недавно еле заметными. Потом несколько лет сюда не заглядывал. Охотился на диких сокжоев по бескрайнему побережью вечно покрытого льдами ламу. Куда эти дикие олени повернут, туда кочевал он со своей семьей вслед за ними. Безусым юношей был, но уже слыл удачливым охотником. Все сородичи признали в нем меткого добытчика.

Вспомнил отца. Сильного и отважного. Он во всем следовал за ним. Хотел быть хоть малость похожим на него. Жалко, что отец рано покинул этот мир. Видно, так предопределено свыше. На ум пришел и тот абага (медведь), нечестно, исподтишка напавший на отца. Как долго он искал открытой схватки со зверем, да тот умело ускользал. Правда, и абага сам угодил в западню… Не знаю, правильно ли, иль легкомысленно поступил тогда, освободив зверя из западни. Зато потом не жалел о своем поступке.

Сыновья его давно обзавелись семьями. Дети растут. Это внуки старца Ичээни. Иногда, глядя на непоседливых внуков, старец светлеет душой: «Вот оно, мое потомство. Скоро, однако, я покину этот мир. Просто так не исчезну. Оставлю после себя свой земной след. Это мои дети, внуки и правнуки…»

Ему, как любому живому существу, хочется еще пожить, да вот в последнее время зачастила во сне мать Тонмэя. Определенно торопит его, чтобы перекочевал к ней.

Приходит, молча посидит и, часто оглядываясь, уходит. «Видать, по мне заскучала мать Тонмэя. Чую, чую, скоро встретимся… Подожди немного», – едва слышно шепчет старик, чувствуя, как с щемящей болью сжимается сердце. С тех пор как жена его, мать Тонмэя, откочевала в верхний мир предков, он на себе познал всю суетность жизни. Даже в кругу сородичей, рядом с детьми стал чувствовать себя одиноким. Оказывается, добрая Айсач собою заполняла всю его жизнь. Несмотря на свою старость, старец Ичээни понимал, что без нее, с которой десятки лет прожил мирно, жизнь теряет всякий смысл… Но он собирал всю волю в кулак и продолжал жить ради детей. Будут живы дети, сохранятся и ламуты. Они свободны, как солнце, ветер и воздух. Так и жили его дети и сородичи, не ведая о душевных терзаниях старца.

* * *

Весь седой, иссохший дед говорил мало, двигался вяло. Его немощь объяснялась старостью. Никто не знал, сколько ему лет. Ясность ума дед сохранил до последнего дня. Он, видно, чувствовал приближение конца своей жизни, потому никому конкретно не обращаясь, стал часто повторять: «Человек – гость на этой земле. Не может он долго задерживаться на ней. Не нужно печалиться, когда придет время уходить». С весны произошли изменения в его внешнем облике: замкнулся в себе, сиднем сидел молча, в глазах потух прежний азарт жизни. Когда сын Тонмэй намекнул о предстоящей кочевке, чтобы заручиться отцовским одобрением, на изможденном лице старца не дрогнул ни один мускул, будто не услышал слова сына. Тонмэй ближе подсел к отцу и собрался было вновь повторить сказанное, старец чмокнул губами и едва слышно молвил:

– Отныне, сын, сам решай, когда и куда откочевать. Сам видишь, каким стал твой отец. Сил уже нет, голова соображает не так, как раньше.

Тонмэй уловил затаенный смысл сказанных отцом слов и опустил кудлатую голову. Он привык, как велит древний обычай, все делать так, как скажет отец. От природы смышленый, Тонмэй быстр в действиях, слушая тайгу, знал когда откочевать и делать все прочие дела по хозяйству. При этом предварительно советовался с отцом. Последнее слово всегда оставалось за отцом.

Прошло время. Сын надеялся, что отец встанет, еще продержится. Но однажды отец подозвал его и едва слышно сказал:

– Воздержись пока от долгих кочевок. По обоим берегам реки корма для оленей хватит. Трава и листья сочные, на склонах гор ягель белеет как никогда.

Сын по-своему понял отца.

– Ты прав, отец. Олени на этих пастбищах нагуляют жиру. А мы с тобой осенью на сохатого еще поохотимся, запасемся на зиму жирным мясом, – нарочито весело ответил он.

Отец после долгого молчания тихо, почти шепотом, молвил:

– Видать, без меня, поохотитесь. Мать твоя заждалась меня. Давно зовет к себе. Давеча приснился мне сон, будто куда-то еду. Но дорога оборвалась. Дальше не видно ее…

С ранней весны, когда отец сильно ослаб, Тонмэй сердцем почуяв приближение беды, отправил гонца за братьями. Те сразу приехали, поставили чумы и стали жить вместе. Они и сами раньше приезжали и кочевали с отцом. Затем, понадеявшись на волю Духов, вновь откочевали к своим семьям. Им казалось, что отец еще поживет. Один Тонмэй, по обыкновению, жил рядом, не оставлял отца одного. Почил старец тихо и незаметно. Произошло это так. Однажды, вечером, поговорив с детьми, он заметно оживился. Тонмэй обрадовался, замечая перемену в отце. Вскоре старец уснул, а утром не проснулся. Тихо во сне отошел к предкам… У верховья реки на высоком холме покоятся останки ушедших сородичей. Похоронили его на родовом погосте рядом с могилой жены Айсач на правом берегу речки Тонмэйчэн на высоком Ясе[39].

Могилу вырыли рядом с могилой матери. Земля, как божий дар, без больших камней, не считая небольшие камушки, каких встретилось много. И тут сыновья удивились мудрости отца. Он все предусмотрел. Еще в молодости выторговал у якутских купцов несколько лопат и кайло. Все это спрятал недалеко от могилы любимой Айсач в яме под толстым ветвистым деревом. Об этом в свое время поведал старшему сыну Тонмэю. Без таких инструментов было бы трудно…

Было время, когда ламуты усопших сородичей хоронили на открытом воздухе. Тело покойного клали в выдолбленное дерево, закрывали и вывешивали высоко над землей, закрепив на двух деревьях, стоящих недалеко друг от друга. Между деревьями закрепляли крепкий столб, на котором вывешивалось выдолбленное дерево, с телом усопшего, покрытое ровдугой. Почему так хоронили? Это не обычай, просто голыми руками невозможно вырыть яму в мерзлой земле. Никаких инструментов для этого ламуты не имели. С погребением покойного особо трудно было в жгучие зимние морозы. К тому же такая открытая могила недолговечна. Снега и дожди, частые перемены климата делали свое дело – дерево гнило и со временем все рушилось. В самом начале, слов нет, это было удачной находкой. Она нашла широкое применение среды кочевых ламутов…

Затем ламуты научились хоронить умерших в земле… Это произошло тогда, когда ламуты стали соприкасаться с якутами.

Покойный отец заблаговременно высушил доски, из которых Дэгэлэн Дэги, сам тоже постаревший, но еще жилистый, изготовил гроб. Каждую доску проковырял острым ножом и закреплял крепким ремешком.

Дэгэлэн Дэги, как старший, старательно омыл покойного и переодел в ламутскую замшевую одежду, сшитую из ровдуги, заранее заготовленную еще при жизни Айсач. Это она старательно сшила эту посмертную одежду для мужа. Она спокойно разъясняла детям необходимость все делать заранее, ибо у всех ламутов одна дорога впереди. Жизнь заканчивается одинаково, кем бы ты ни был. У ламутов сильно, причем прилюдно, плакать не принято. Об этом мать тоже говорила.

Покойного положили в гроб. Рядом все личные вещи: курительную трубку из крепкого коренья, старый кожаный мешочек с крошками листового табака, старый нож в ножнах, заплетенный маут…

Забили крупного верхового оленя, на котором в последнее время ездил покойник, и двух упряжных оленей, с которыми при жизни объезжал он оленьи пастбища.

По обычаю ламутов похоронили без лишних слов и плача. Только сыновья молча смахнули навернувшиеся на глаза слезы.

Седло, вьючные сумы, упряжь покойного аккуратно сложили на высоком лабазе в нескольких шагах от могилы. Сверху накрыли оленьими шкурами, а затем берестой, чтобы защитить от дождей и снегов.

Все получилось как нельзя лучше. Ламуты, тихо переговариваясь между собой, сошлись на том, что покойный старец Ичээни при жизни жил безгрешной жизнью, был совестлив, честен и справедлив, потому и похороны удались.

Ламуты строго соблюдали древний обычай, потому про ушедших из жизни говорили только хорошее. Но при этом все допускали, что старец Ичээни сильно отличался от сородичей, будто был из другого мира. В самом деле, он жил праведной жизнью, слыл справедливым, честным и порядочным. Ламуты всегда с почитанием помнили, как он великодушно спас абагу-медведя, попавшего в западню…

Молва об удивительном поступке Ичээни потом передавалась из поколения в поколение…

Так закончилась земная жизнь удивительно скромного, но сильного духом ламута по имени Ичээни…

А сама жизнь, как Голец Тонмэй, непоколебима и стойка. Она, как символ живучести и силы ламутов, устремлена вся в будущее сквозь грядущие века…

Глава шестая. Магия сновидений

Настала первая осень без старца Ичээни. Тонмэй все лето провел в заботах об отце. До последнего надеялся на лучшее, что старец вот-вот поправится и встанет на ноги. Знал, что отец от природы был крепким. Редко, бывало, простужался, и быстро поправлялся. Он, с его твердым духом, не выдержал ухода из жизни матери детей Айсач и заболел сам. Произошло то, что и должно произойти…

На днях Тонмэй во сне увидел отца. Тот выглядел молодым и нарядным. Почему-то не подошел, а издали подал голос: «Не горюй, сын, обо мне…» И все. После этих слов исчез.

…Илкэни легко поднимается по твердому насту. Это даже не наст, а растоптанная оленьими копытами широкая колея. Уже несколько дней подряд по утрам он пригоняет по этому склону оленей к илуму. А к вечеру они сами поднимаются по нему на ночную пастьбу.

Рассветает медленно. Ночная тьма сопротивляется, хочет подольше властвовать над миром. Будто понимая, что слабеет перед набирающей силы утренней зарей, цепляется теперь за каждый куст. Но все тщетно. На фоне белого снега все отчетливее выступают силуэты горных вершин. Мысли Илкэни в унисон с его быстрой ходьбой быстротечны, потому вспомнил сон отца. Ему чудится, что из-за дальнего поворота на самой вершине лысой горы вот-вот появится девушка в ослепительном белом одеянии. Ему ничуть не страшно, наоборот, было бы любопытно на нее посмотреть. Чувство страха не для него. Ему просто хочется хотя бы издали краем глаза взглянуть на это чудо. Как бы поступил он, появись вдруг она наяву прямо сейчас? Может быть, попытался узнать, кто она и откуда родом? Но понимает, что, возможно, растерялся бы. Все могло быть.

Между тем он уже дошел до белоснежного склона. Деревья остались позади. Двигаясь, он внимательно всматривается в снег. То здесь то там видны снежные лунки – следы ночной кормежки. Олени копытили снег, добираясь до ягельного покрова. Судя по всему, они паслись спокойно. Видны следы их лежанки. В самый разгар ночи, видно, олени улеглись и слегка вздремнули, предаваясь долгой жвачке. Потом поднялись и продолжили пастьбу. Следы свежие. Олени где-то тут, поблизости. Илкэни не терпится, хочется поскорее добраться до них и пригнать до илуму.

На одном месте, судя по разметавшимся следам, олени беспокойно шарахнулись. Определенно чем-то напуганы. Может, хвостатые учуяли их… Тогда беда. От хвостатых спасения почти нет. Илкэни прибавил шагу. Ему важно вовремя подоспеть, тогда он успокоит оленей. А может абага пожаловал? Тогда еще страшнее. При мысли о медведе Илкэни похолодел. В это время, за лето нагуляв жиру, медведь залезает в свою берлогу. Зверь, блуждающий по снегу, опасен не только для оленей, одинаково опасен он и для человека. Такой зверь становится шатуном. На волка еще можно накричать, а на медведя крик вряд ли подействует. Шатун бросается на все живое, лишь бы оно двигалось. Ему важно утолить голод. У юноши ружья нет с собой. Лишь нож на боку, да палка березовая в руке. Он, напрягая зрение, пристальнее оглядывается вокруг, боясь наступить на новые медвежьи следы, а то ненароком недолго наткнуться и на него самого. Приятно-то как, когда ничто тебя особо не беспокоит. Постепенно Илкэни успокоился. Тут он увидел самих оленей. Они почему-то сгрудились на одном месте. Головы подняли высоко и смотрят назад. Илкэни громко крикнул: «Чо-о!» Олени услышали человеческий голос и повернули морды в его сторону. Для них человек, находящийся рядом, надежная защита от любой опасности. Это ими усвоено давно. Вот и сейчас они дружно потянулись к нему. Подойдя на близкое расстояние, вытянули шеи и всматриваются в человека. В их темных, миндалевых глазах улавливаются и любопытство, и успокоение. «Что с вами, друзья? Чего испугались?» – проговорил Илкэни, когда олени тесным кольцом обступили его. Они, будто понимая, молча мотали рогатыми головами. Илкэни погладил рукой по холке ближних оленей, ласково приговаривая: «Успокойтесь, теперь я с вами. Пока сами медленно спускайтесь вниз, а я посмотрю вокруг, узнаю, кого вы так боитесь». С этими словами Илкэни повернул оленей к спуску. Когда те вышли на тропу, ведущую вниз, он пошел обратно. Ему важно выяснить, чем же так встревожены олени?

Пройдя немного по снежной целине, вдруг отчетливо увидел на снегу свежие медвежьи следы. «О, какой ужас!» – в одно мгновение с головы до пяток прожгла жаркая волна. «Как быть?!» – В нерешительности потоптался на месте. Немудрено испугаться, ведь он еще ни разу не видел живого медведя. Его прошиб пот. «Возьми себя в руки и успокойся», – будто говорит внутренний голос. Да-да, как бы там ни было, важно выяснить, что произошло. «Если с испугу поверну обратно, то что скажет ама. Знаю, ничего не скажет, только молча взглянет. Он же надеется на меня. Ама часто говорит о том, что у каждого человека вся жизнь предопределена, вплоть до того, как он уйдет из жизни…» – думая так, слегка успокоился и заставил себя идти по следам зверя. Шел, не наступая на следы, рядом, чуть стороной. «Сомнений нет, только что абага прошел. Отпечатки лап отчетливо видны. Будто человек босиком прошагал. Интересно, почему следы маленькие? Неужели это медвежонок, оставшись сиротой, блуждает тут?» – лихорадочно думал Илкэни, продолжая изучать следы. Не будь рядом оленей, он скорее ушел бы восвояси. А тут олени, такие близкие и родные живые существа. Как он их бросит в опасности? Будь что будет, надо выяснить ситуацию. Вновь вспомнил о девушке, которую увидел отец во сне. Почти в ту же минуту сквозь марево ранних утренних сумерек с ужасом увидел впереди себя нечто темное, движущееся. Юношу мгновенно обожгла ужасная мысль: «Это сам абага. Как мне быть? Может, повернуть обратно и побежать вслед за оленями? Но ведь ама не раз рассказывал, как вести себя при встрече с абагой. Нельзя убегать, говорил он, иначе зверь в два прыжка настигнет и растерзает на месте. Нет, он не убежит, будь что будет. До зверя два ружейных выстрела. Тот явно уходил. Но странно, почему так неуклюже бежит? Делает отчаянные прыжки, затем в прыжке всем корпусом поворачивается назад, чтобы посмотреть, не идет ли кто следом. Только тут Илкэни осенило, что он, оказывается, имеет дело с онаки[40]. Он даже повеселел: зачем тут шастал этот зверь? На оленей хотел напасть, что ли? То-то бедных оленей напугал. Илкэни задумал проучить наглеца. Резко оттолкнувшись, он бросился вдогонку за онаки. Коварный зверь почуял опасность и помчался изо всех сил. Илкэни прибавил бег. Снег не очень глубокий. Зато ямы то тут, то там. Бежать трудно. Но заставил себя прибавить. Чувствует, как шаг за шагом догоняет зверя. Тот кувыркается теперь по самой кромке снежного обрыва. Вниз спрыгнуть, видно, не решается, боязно. Склон довольно крутой. По самой кромке поверхность твердая. Чувствуется, что тут под снегом мелкие камешки. Илкэни побежал быстрее. Вот он уже почти настигает онаки, но тут же отшатнулся назад. В нос ему ударил тяжкий вонючий дух, юноша чуть не задохнулся. Тут же опомнившись, вновь догнал онаки и, замахнувшись, ударил ее палкой по спине. Зверь прогнулся, зарычал, но продолжал бежать. Илкэни обрушил несколько ударов куда попало. Тут росомаха перевернулась и упала навзничь, пытаясь впустить в ход задние лапы. Тонмэй не раз рассказывал сыну о такой повадке онаки. Илкэни нет резону кидаться на нее, потому вновь ударил палкой, пытаясь достать голову. Онаки увернулась от удара, вскочила проворно на ноги и дала деру по самой кромке обрыва. Внизу начинаются скальные склоны. Илкэни вновь нагнал зверя. После очередного удара палкой росомаха кубарем покатилась по склону. «Кажется, попал в голову и добил», – радостно подумал Илкэни. Онаки хитрый. Редко попадается на глаза человеку. Илкэни сегодня крупно повезло. Он догнал и добыл хитрую онаки. Оленям своим помог. Отец и мать порадуются за него. Пора возвращаться к оленям. О сильно вспотел, снял шапку. Над головой вьется пар. Илкэни горд за себя. День начался как нельзя удачно…

* * *

Пока Илкэни гонялся за онаки, олени, успокоенные, медленно подались вниз по склону. Шли не торопясь. Часто останавливались и копытили ягель. Онаки внесла сумятицу в их рассудок, потому давеча им стало не до ягеля. Теперь они наверстывают упущенное. Благо горный склон весь покрыт сочным ягелем. Олени привыкли каждое утро спускаться к людям, потому медленно, но шли и сегодня.

Илкэни догнал оленей на середине лесистого склона сопки. Не стал торопить понуканием. Олени почуяли человека. Вели себя спокойно. Спускались медленно, по пути поедая белый ягель.

Когда Илкэни пригнал оленей к илуму, окончательно рассвело. Отец и мать вышли навстречу. Сестра только выглянула.

– Что-то задержался дольше времени, – негромко бросил отец.

– Я тоже начала тревожиться. Всякие мысли лезли на ум, – улыбнулась мать.

– Из-за онаки задержался, – ответил юноша.

– Онаки?! – удивленно вскинул брови отец. – Что она делала?

– Кружила вокруг оленей.

– Аринка[41]… – выругался отец. – А дальше что было?

– Стала убегать от меня.

– А ты?

– Погнался и, догнав, ударил несколько раз палкой.

– Молодец. Не растерялся… – засмеялся отец, – поймал старого учага по кличке Нимат за шею и оседлал его.

В это время мать подманила солью дойных важенок. Оленухи тесно обступили женщину и теребили за рукав, прося соли. У Нелтэк свои дойные оленухи.

– Илкэни, возьми Тосапана[42]. На нем поедешь, – распорядился отец.

Юноша подошел к рослому оленю и надел недоуздок. Повел его за собой и привязал к дереву недалеко от илуму. Закрепил седло, подтянул подпругу. У этого оленя на лбу белая отметина, оттого и такая кличка.

Мать с дочерью быстро подоили важенок и тут же отпустили их.

– Жажда не замучила? – спросила мать у сына, ставя плоский стол перед мужчинами. Сейчас самая пора почаевничать.

– Есть немного. После беготни за онаки захотелось водички, – улыбнулся юноша.

– Неспроста тебе попалась онаки, – проговорил отец, присаживаясь к столу. – Меня она избегает.

– А тебя, ама, все звери сторонятся, потому что ты сильный, – к разговору подключилась Нелтэк.

– Это ты зря, дочка, так все звери убегут от меня, и я перестану их добывать, – шуткой отзывается отец.

– Я заметил, что олени озираются. Это меня и смутило, – заговорил Илкэни.

– Немудрено испугаться. А ты сам не испугался? – спросил отец.

– Еще как испугался, – честно признался Илкэни.

– Наверное, подумал о хвостатом?

– Да, было и такое, – улыбнулся Илкэни.

– Еще чего не хватало! – перепугалась мать при мысли о волке.

– Но я больше боялся абага, – признался юноша.

– Еще бы. Кто не боится его, коли он не залег в берлогу. Такой зверь страшен. – Отец перестал улыбаться. Он на миг представил себе голодного медведя, и ему стало страшно за сына.

– Дух Гольца и тут помогает, оберегая нас от встречи с абага, – прошептала мать.

– А дальше как было? – спрашивает отец.

– Иду, значит. Внимательно всматриваюсь в следы на снегу. И вдруг, о ужас, увидел следы абага.

– Да ты что?! – воскликнул отец, откидываясь назад.

– Страшно-то как! – подала голос сидевшая рядом Нелтэк.

– Ок-сиэ![43] – Мать побледнела.

– Но следы почему-то маленькие. Подумал, не медвежонок ли?

– Вот оно что… – громко засмеялся отец. Он уже понял, что к чему.

– Потом увидел его самого. Еще темновато было. Сначала показался большим. Смотрю, какая-то темная масса бежит от меня.

– В темноте даже мышонок кажется большим. Далеко было?

– Примерно на два ружейных выстрела.

– Не так далеко. А ты что?

– Погнался за ним.

– Не подумал, что у него клыки и он сильный зверь? – спросила мать.

– Некогда было об этом думать, эне.

– Ишь, какой бесстрашный! – мать только для виду пожурила сына. Сама на седьмом небе от радости – сын невредим, вот сидит перед нею.

– И догнал онаки? – спросила сестра Нелтэк.

– Она же не так быстро бежит. Куда денется на коротких ногах? – вопросом на вопрос ответил Илкэни.

– Бывает так, что иногда и собака не догоняет, – заметил отец.

– Неужели? Что-то не верится, – смуглое лицо сына озарилось улыбкой.

– Долго гнался? – спросил отец.

– По-моему, не очень.

– Так и ударил палкой?

– А что делать оставалось, коли погнался и догнал…

– Онаки как себя повела, когда ты набежал на нее?

– Рычала.

– Это опасно. Не правда ли, ама? – Нелтэк повернулась к отцу.

– Потом даже перевернулась на спину, а потом вскочила и помчалась дальше.

– Это ее хитрость. Если собака настигает и кидается на нее, она задними лапами и острыми когтями рвет живот, отшвыривает, глубокие наносит раны. Опытная собака сразу бросаться не станет.

– Когда второй или третий раз настиг ее, так завоняла, чуть не задохнулся, – засмеялся Илкэни.

– Мукэ[44] – это тоже защита. Даже собака не переносит эту вонь, – отец смеется. – В занятную ситуацию попал, сынок.

– Весело было. – Илкэни ободряло внимание родных.

– Слушай, а потом как же онаки все же от тебя отбилась? – допытывается отец.

– Палкой несколько раз сильно достал.

– А дальше что было?

– Она камнем покатилась вниз по крутому склону.

– Странно.

Так оживленно беседуя, не заметили, как опорожнили чайник. Затем, одевшись, вышли наружу. Илкэни плотно прикрыл уркэпэн – полог илуму.

– Сегодня повременим с охотой. Поедем за твоей росомахой, – определил отец.

– Мойто берем с собой? – спросил Илкэни.

– Стоит ли? – Тонмэй посмотрел на небо. Взгляд выдал его сомнение, не поздно ли. Обычно он выезжал на охоту спозаранку, когда еще темно. Сегодня припозднились. К тому же надо беречь силы собаки. Еще пригодится. Пожалуй, не стоит брать Мойто на онаки. Не тот зверь. – Нет, Мойто не возьмем… – заключает отец.

Собака поняла, что говорят о ней. Виляя пушистым хвостом, посматривает то на одного, то на другого. Отец повернулся к дочери:

– Нелтэк, привяжи Мойто.

Девушка хотела дотронуться до шеи Мойто, но пес ловко увернулся и побежал прочь.

– Мойто! Иди сюда! – позвал Тонмэй. Пес привык повиноваться голосу хозяина и, прижав уши, подошел. Тонмэй кожаным ремнем привязал его к тонкому деревцу.

– Зато нам хорошо, охранять нас будет, – обрадовалась Нелтэк.

Тонмэй с сыном взобрались на оленей и поехали. Пес заскулил и печально смотрел вслед отъезжающим. Каково ему оставаться на привязи, когда душа рвется на охоту, а горы манят… Порыскать по склонам и распадкам ничем не заменимое удовольствие для пса, приученного к охоте. Тонмэй знал толк в охотничьих собаках. В таежной жизни много зависит от собаки. Если умело поднатаскать на охоте, то собака становится самым надежным другом для охотника. В трудную минуту никогда не подведет. Такая собака ценится на вес золота. Нельзя по пустякам гнать охотничью собаку. Мойто одинаково ходит и на сохатого, и на уямкана. Он и медвежатник смелый. Тонмэй знает цену Мойто, вот и бережет.

…Они проехали по всему горному пастбищу. Обследовали все следы. Онаки пришла с верховьев реки. И наткнулась на оленей. Долго выведывала, подкрадывалась. Ее, возможно, испугал звук костяшек на кангалде[45]. По следам видно, как она отошла подальше, затем вновь вернулась. Держалась в отдалении. В это время и появился Илкэни. Вот они следы убегающей онаки.

– Вот тут я побежал за нею, – возбужденно сказал Илкэни.

Отец ничего не ответил, только кивнул головой. Поехали дальше по следу.

– Долго гонялся, – удивлялся отец, поглядывая на следы. «Шаг у Илкэни широкий. Вон как размашисто бежал, будто сохатый», – подумал он.

Наконец доехали до того места, откуда скатилась онаки-росомаха. Как ни всматривались, внизу ничего особенного не видно. По этому обрыву не спустишься, объехали стороной и спустились по пологому склону.

Внизу нашли место, куда упала онаки. Следы ее потянулись вниз, к лесу.

– Вот хитрюга, обманула тебя, – засмеялся отец.

– Неужели ушла невредимой?

– Она свернулась колобком и специально бросилась вниз. Только так сумела уйти от тебя.

Илкэни поморщился от досады. Сильно не повезло, конечно.

– Ладно. Не расстраивайся. У тебя вся охота впереди. Еще не раз встретишься с онаки. Одно хорошо, теперь она далеко уйдет от нас. Ты крепко проучил ее, сын.

* * *

После происшествия с онаки прошло несколько дней.

Тонмэй всегда любил утреннее чаепитие с родителями. Эта привычка вошла в его жизнь. Каждый раз ему казалось, что у Эку чай самый вкусный, как и у его матери.

Пил чай небольшими глотками, не спеша.

– Как тебе спалось, отец Илкэни? – тихо спросила жена.

– Как обычно, по-моему. – Тонмэй посмотрел на жену, словно спрашивая, почему, мол, спрашиваешь.

– Мне показалось, что спал ты беспокойно.

– Разве? Почему так говоришь?

– Мотался, бормотал.

– Иногда бывает, – улыбнулся Тонмэй. – Вчера устал в горах.

– Даже кричал во сне.

– Ты права, мать Нелтэк. Мне приснился сон.

Эку кинула на мужа быстрый взгляд. Она знала, иногда ему снятся вещие сны.

– Расскажи, какой сон тебе приснился? – попросила она, подливая чай.

– Действительно, странный сон. Будто еду я по горам. Высокие скалы покрыты льдом и снегом. Скользко. Боюсь, как бы не сорваться в пропасть. Учак мой идет осторожно, на ощупь. И вдруг с вершины скалы сорвалась снежная лавина. Я едва успел отпрыгнуть в сторону. Лавина с гулом устремилась по распадку. Это меня спасло. И тут до меня донесся крик: «Тонмэй, спаси меня!». Я увидел девушку, красивую как солнце, которую уносила снежная лавина. Не помню, как маут оказался в моих руках. Метнул маут и поймал девушку за поясницу. Тяну к себе. А она легко поддается, идет ко мне, будто летит над лавиной. Посадил ее на верхового оленя, и мы стали подниматься на вершину. Иду легко, не чувствуя усталости. Когда мы поднялись на самый верх, девушка сказала: «Ты спас мне жизнь, Тонмэй. Не забуду твою доброту». – И, превратившись в птичку, вспорхнула ввысь и исчезла. Тут и я проснулся… К чему такой сон мне приснился? Как ты думаешь, мать Нелтэк?

– Трудно сказать, – задумалась Эку. Обычно ей приходится отгадывать сны мужа. Правда, Тонмэй редко видит сны. Бывали, конечно, мимолетные сны. Они не запоминались. Иногда только крепко запоминались ночные страхи. Но вслед за ними приходили какие-то события. Вот почему сейчас задумалась Эку. Видать, сон непростой.

– Снежная лавина не к добру, – сказала она.

Муж в знак согласия кивнул головой и, не удержавшись, спросил:

– Почему так думаешь?

– Лавина все ломает и рвет, несет несчастье.

– Пожалуй, ты и тут права.

– А то что спас девушку – это к радости. Может, к удачной охоте.

– Пусть сбудутся твои слова.

– Поднялись на вершину легко – к благополучию, – не реагируя на слова мужа, продолжила она.

– А почему, по-твоему, девушка превратилась в птичку? – послышался неожиданно звонкий голос Илкэни. Он высунул голову и с улыбкой поглядывал на родителей.

– Проснулся, сын, – улыбнулся отец.

– Ты не ответил на мой вопрос, ама…

– Ну мне так приснилось. Откуда мне знать, почему девушка стала птичкой, – улыбнулся отец. Видно, ему неловко оттого, что не может доходчиво объяснить сыну свой сон.

Илкэни надел на ноги тэбун – унты с коротким голенищем, которые носят дома.

– У тебя хороший сон, ама. Только не пойму, отчего девушка превратилась в птичку. Еще эти горы ледяные… Это, наверное, те горы, которые я видел вчера во сне…

– Видно, это какой-то Дух… – Эку поспешила поддержать мужа.

– Ты говоришь так, будто все видишь наяву, – отозвался Тонмэй.

В его словах улавливались одновременно и нежность к жене, и удивление по поводу ее предположений. Эку ничего не ответила. Ее теперь беспокоит снежная лавина. К чему бы это? Ясно одно, это не к добру. Если беду предрекает, как ее избежать? Эку покопалась в чонгале, вытащила из кожаного мешка копченого жиру и бросила кусочек жиру в пылающий очаг: «Помоги нам, Дух Гольца Тонмэя… Отведи от нас всякие напасти, Великий Голец».

* * *

Пока не спеша пили чай и пытались отгадать тайны сновидения, горизонт стал медленно светлеть. Утренняя заря набирала силу.

Тонмэй стал переодеваться в теплую меховую одежду. Сын Илкэни последовал примеру отца.

– Слушай, отец Илкэни, – сказала Эку, – твой сон напоминает легенду о том, как прекрасная девушка спасла ламутов. Тебе тоже приснилась славная девушка. Ты ее спас. Она из твоих рук выпорхнула птичкой и улетела, сказав, что не забудет твою доброту. Мне думается, что тебе приснился хороший и, кто знает, возможно, вещий сон.

Тонмэй посмотрел на жену. Помолчал, о чем-то думая. Потом улыбнулся и сказал:

– Знаешь, твои слова легко вошли в мою душу. Будем верить в лучшее…

Тонмэй с сыном поднялись и вышли. У каждого свои обязанности. Илкэни побежит за оленям. Отец нарубит дров на растопку.

– Нелтэк, проснись, уже утро, – тихонько сказала мать, повернув голову в сторону полога дочери. Нелтэк не заставила себя уговаривать. Быстро оделась. Эку готовила дочь к самостоятельной жизни. Первейшее условие хорошей хозяйки – умение рано вставать. Это тяжкое испытание для любой женщины. Кому не хочется в предутреннее время полежать и понежиться в теплой постели? А дел и забот так много, приходится крутиться, не замечая, как быстро проходит день и уже наступает вечер. Позором считается для любой ламутской семьи, когда девушка долго спит по утрам. Лежебока обычно ленива, рожает и растит себе подобных детей. Эку боится, как бы ее собственная Нелтэк не выросла в сонливую женщину. Нелтэк – подвижная девушка. Пытается во всем разобраться сама. Умеет готовить еду и шьет неплохо. Эку вслух никогда не хвалит дочь. Как бы не сглазить. Одним неосторожным словом можно легко перечеркнуть ее будущее. Многословие не в характере ламутов. Они целиком полагаются на Духа Гольца Тонмэя.

Эку сама рано поняла необходимость самопожертвования ради благополучия семьи, научились рассчитывать только на себя и на свои силы. В этом кроется секрет прочности ее брака с Тонмэем. Молча молит Духа Гольца Тонмэя, чтобы тот был благосклонен к ее дочери… Мать верит, что Нелтэк встретит свою судьбу нежданно, как она сама впервые увидела молодого сильного Тонмэя…

Глава седьмая. Сокжои

По склону сопки из последних сил бегут два оленя.

Впереди оленуха, за нею олененок. У оленухи вывалился язык, крупные клочья пены падают на снег. Она тяжело дышит, все чаще на ходу опускает вниз голову и хватает снег. Тревожно оглядывается назад и видит, как безнадежно отстает ее детеныш. Олененку в самом деле тяжело. Его оставляют силы, он судорожно дышит и хрипит, издает протяжный зов: «Ав-ав!». Это даже не зов, а стон. В этом зове последняя мольба к матери-оленухе, чтобы та не покинула его.

Справа над сопкой возвышался сумрачный Голец. На фоне ослепительного снежного покрова испещренный вековыми расщелинами, темный лик Гольца виден отчетливо и выпукло. Голец казался живым существом, неприступным в своем величии. Он будто видел, какая драма разыгрывается у его подножия. Казалось, он обращался к оленухе: «Не оставляй малыша! Не видишь разве, как далеко он отстал. Не оставляй его, бедняжку, подожди!»

Оленуха, словно услышав это, остановилась и с тревогой оглянулась назад. Олененок слабел на глазах. Он бы упал в изнеможении не в силах выкарабкаться из тисков снежных сугробов, но твердый наст проломила мать-оленуха. Поджидая детеныша, она успела слегка отдышаться.

Олененок на слабеющих ножках, покачиваясь, подошел к матери и улегся на снег. Оленуха нежно понюхала детеныша. В ее больших бархатистых глазах выступила влага. Как помочь, как его спасти?..

Олененок появился на свет полгода назад на берегу студеного моря. За лето он подрос. Повсюду поспевал за матерью-оленухой. Ближе к ранней осени косяк диких сокжоев двинулся к гористой местности. Там ягеля и сочных трав всегда в достатке. Олени знали эти места, потому охотно шли сюда. Так бывало из года в год. Зимовали в тени лесов, спасаясь от пронизывающих влажных ветров. Олени тучным косяком пробрались сюда ранней осенью. Чувствовали себя блаженно, когда ничто, казалось, их не потревожит. Выпал первый снег. День за днем прибавлялся снежный наст. В одну из ночей, когда стадо отдыхало после сытной кормежки, пронзительным ужасом нагрянула нежданная беда. «У-у-у!» – на разный лад отовсюду хором раздался волчий вой, вызывая панический страх в сокжоевых душах. Для них нет никого страшнее, чем волки. Сокжои, вздрагивая, вскочили и плотно сгрудились большим колышущимся комком, над которым зависло белое облако от их горячего дыхания. Сквозь ночную темень замелькали длинные тени. Стая голодных волков подкралась со стороны моря и напала на безмятежно дремавших сокжоев. В морозном воздухе защелкали клыки. Сокжои в ужасе рассыпались в разные стороны. Вероломство во все времена непременно давало нападающим легкую победу и кровавый пир. Удалось это и волкам. Клыками, словно лезвиями, они беспощадно резали зазевавшихся сокжоев. Белый пушистый снег обагрился кровью. Голодная стая, обезумев от запаха и вкуса горячей крови, забыв о стаде, принялась утолять голод, разрывая туши зарезанных сокжоев. Большие куски мяса волки проглатывали не жуя. Основной косяк диких сокжоев все же сумел уйти от хищников.

Рослая оленуха оторвалась от стада и, ведя за собой детеныша, углубилась в лес. Она, видно, решила переждать опасность в одиночку. Долго пробиралась вперед. Детеныш не отставал. Ближе к вечеру остановились в глубине лесистого ягельника. Так прошло несколько тревожных ночей. Оленуха с олененком постепенно успокоились. Тем не менее держались бдительно. Она опасалась не столько за себя, а сколько за жизнь детеныша. Ожидание неминуемой гибели истощило обоих. Два слабых, беззащитных существа, они были одни среди белого безмолвия в окружении немых скал.

Нет никакой защиты от волчьих клыков. Силы слишком неравны. Оленухе и до этой беды не раз приходилось спасаться от волчьих набегов. Она знала, что на равнине волки берут измором, догоняют любого, даже сильного сокжоя-самца. А вот в горах им не всегда удается схватить жертву. Оленуха осторожно держится теперь у гор. Это ее последняя надежда на спасение. Но не тут-то было. Она учуяла волчий дух. Вздрогнув, бросилась вверх, в глубину леса. Далеко позади скрипнул плотный наст снега. Это волки спешат по их следам. Два сокжоя помчались сквозь лесную чащобу, мимо тальников, по склонам невысоких сопок, по нежданно открывшейся широкой мари. А пятеро волков цепочкой, след в след, уверенной легкой рысью шли по следам обреченных животных. Опытные хищники берегли силы для решающего броска. Самка с детенышем далеко не уйдут. Волки знали это. Других сокжоев тут не чуется. Следы заметны, не спутаются. Хищники спокойно догонят свои жертвы и набьют желудки свежатиной.

После той ночной трапезы, насытившиеся волки отдыхали пару дней. Затем, обглодав остатки мерзлых костей, стая кинулась в погоню за косяком диких оленей. Опытный вожак сразу определил что к чему. Он пропустил вперед стаю во главе с волчицей, а сам уклонился от рысканья по плотным следам оторвавшегося стада. Пусть играют в свое удовольствие, пускай догоняют сокжоев. А вожак, матерый старый волк, устремился по следам оленухи. За ним побежали четыре молодых волка. Вожак настроился на легкую добычу. Полакомившись свежатиной, догонят остальную стаю и как раз подоспеют на волчий пир. Наберутся сил, отлежатся и отдохнут. Жизнь стаи продолжится.

…Олененок, лежа на снегу, дрожал. Теплое дыхание матери-оленухи успокоило его, он задремал. Казалось, он не чуял никакой опасности. Видно, настолько сильна была его вера в мать. Оленуха, чувствуя ледяное дыхание смерти, все чаще оглядывалась. Тревога не покидала ее, а теперь нарастала с каждым мигом. Вдали за марью показались темные силуэты волков. Важенка громко фыркнула и с места прыгнула далеко вперед. Сделав несколько больших прыжков, вновь остановилась и с хорканьем оглянулась на детеныша. Страх поднял его на ноги, и он кинулся к матери. Оленуха помчалась вверх по склону сопки. Скорее преодолеть эту сопку, и дальше, в манящие гребни высоких гор. Спасение только там…

* * *

День выдался ясный, солнечный. Окрестные снежные горы сияли белизной. Тонмэй с сыном верхом на оленях едут вверх по горной речке. У Тонмэя на связке запасной олень с седлом на холке. Мойто на коротком сумкане привязан справа к седлу Тонмэя. Охотники остановились.

– Ама, как тут красиво! Вон видишь, какие чудесные горы? – сухощавый Илкэни вслед за отцом ловко спрыгнул на снег. Он восторженно глядел на белые вершины.

– Что с тобой, Илкэни? Как будто видишь снег в первый раз, – усмехнулся отец.

– Когда снег еще не выпал, горы были как горы. – Глаза юноши сверкали радостью.

– А какие они были? – Отец решил поддержать сына.

– Серые и темные какие-то были. Как-то не выделялись особо. А вот сейчас, когда выпал снег, вчерашних гор не узнать. Люблю снег, ама! – воскликнул юноша.

– Это Дух Гольца учит тебя, сын мой, своим секретам, смотри вокруг внимательно и учись все распознавать. Мы подъехали к самому Гольцу Тонмэю, – тихо проговорил отец.

Юноша кивнул.

– Ну поедем дальше. Надо успеть доехать до Гольца и, долго не задерживаясь, вернуться домой. – Отец пешим ходом двинулся вперед, ведя за собой верхового оленя.

В это время года он обязательно приезжал к Гольцу Тонмэю. Снег выпал недавно, уже отлежался на земле, сух и тверд. Самое время для охоты на уямкана. Он нагулял жиру, мясо мягкое, во рту тает, ни с чем другим несравнимое лакомство. Выпадет удача, можно добыть не одного уямкана, а несколько. На зиму впрок пойдет. Мясо теперь не портится.

В окрестностях Гольца Тонмэя полно излюбленных лежбищ уямканов. Никто не знает, когда они появились. Сколько поколений кочевых ламутов находили здесь спасение от голода. Этого тоже никто не считал. Осенью уямканы охотно пасутся тут. Охотники, обычно не отвлекаясь на другие лежбища, первым долгом обшаривают эту местность. Они знают, если здесь нет живности, то вокруг и подавно пусто. Время даром не теряют, отсюда прямая дорога обратно домой. Кочевнику время дорого, а дел по хозяйству всегда хватает.

Тонмэй неслучайно по первому снегу выехал на охоту именно сюда. Сейчас они поднимутся на перевал. Оттуда до заветной скалы рукой подать.

Илкэни, продолжая восхищаться видами горной глади, не отставал от отца. Время от времени посматривает на собаку. Мойто, охотничья собака черной масти с белым ошейником на шее, ведет себя бодрее обычного. На него подействовала перемена в горах и извечное ожидание встречи со снежными уямканами.

Верховые олени идут ходко. Отец еще дома предупредил сына о том, что во время езды по горам не следует подавать голос.

– Помни, мы на охоте. Молча поглядывай вокруг. Только на остановках можно негромко поговорить.

– А мне говорить хочется, ама.

– Воздержись. Потом наговоримся.

– А почему нельзя разговаривать?

– Голос при снеге слышен хорошо, далеко отдается в горах. Зверь слышит издалека.

– А летом?

– Летом деревья, листья, тальники поглощают звуки, не так громко слышны они.

Помня об этом разговоре, юноша молча восторгался красотами природы.

Подъем на сопку был долгим. Тем не менее выносливые олени без труда поднялись наверх. Отец, не доезжая до гребня сопки, возле одинокого деревца спешился. Юноша последовал его примеру. В этот миг Мойто вдруг встрепенулся. Он резко потянул поводок, навострил уши, хвост свернул в круг и жадно стал обнюхивать воздух.

Тонмэй молча оглянулся на собаку. Мойто немного притих, но глаза загорелись ярко. Юноша тоже заволновался. Мойто явно что-то учуял. Это обрадовала его.

Вдруг отец пригнулся, затем сел на снег. Повернулся к сыну и молча кивнул головой, мол, иди, посмотри.

Илкэни, пригнувшись, подошел к отцу и сел рядом. Отец шепнул:

– Сокжои…

– Где? Много их? – тщетно всматриваясь, чуть слышно спросил сын. Ему пока ничего не видно, хочется подняться во весь рост, чтобы вблизи увидеть живых сокжоев.

– Не высовывайся, – шепнул отец.

– Что будем делать, ама?!

– Олени быстро приближаются… Их что-то вспугнуло, – продолжил отец, выглядывая из-за спины верхового оленя.

– Сколько их?

– Важенка с теленком.

Илкэни чуть привстал и, выглянув из-за спины отца, увидел бегущих оленей. Те поднимались прямо к ним по склону сопки.

– Чэт! – сильно одернул собаку Тонмэй.

Олени показались на расстоянии ружейного выстрела и бежали теперь на виду. Они были серой масти, крупные и рослые. Опытный глаз сразу определил, что это сокжои. Видно было, как сильно они устали. Олененок далеко отстал. Бежал он, кажется, на пределе сил.

Мойто вдруг зарычал. Тонмэй увидел волков, показавшихся из-за дальнего пригорка. Хищники большими прыжками догоняли оленей.

– Илкэни, видишь хвостатых? – шепотом спросил отец, вынимая бердан из кожаного мосака, висящего у седла.

– Вижу, вижу, ама… – Илкэни стало жарко. Он впервые видит живых хищников. Ему стало боязно.

– Не бойся, сын, – тихо шепнул отец.

Илкэни удивился необычному спокойствию отца. Ни один мускул не дрогнул на его скуластом лице. Даже голос показался обычным.

Между тем олени подбежали вплотную. Одним выстрелом отец мог бы свалить оленуху. Но он сидит неподвижно, даже бердан не зарядил. Те увидели людей и шарахнулись, затем помчались наискосок и вскоре скрылись за изгибом сопки. Какое надо иметь сердце, чтобы оно не остановилось в одно мгновение, когда убегая от одной беды, наталкиваешься на другую, ничуть не меньшую. Оленуха чует и ту опасность, которая вечно исходит от двуногого.

– Ама, почему не стреляешь? – шепнул Илкэни. Отец промолчал. Казалось, он не замечает диких оленей. Наконец он поднялся и, крадучись, повел верховых оленей назад к одинокому деревцу. Сын последовал за ним.

– Возьми ружье, – сказал Тонмэй, крепко привязывая оленей к основанию деревца.

Илкэни привязал своего учага рядом и вытащил из мосака старый бердан.

– Пошли, – коротко бросил отец и в несколько прыжков очутился на прежнем месте. Илкэни поспешил за ним. Волки цепочкой двигались по оленьим следам. Ветер дул им в спину, они не учуяли людей.

Отец на четвереньках пополз вперед, за ним сын. Отсюда виден весь склон. Волки трусцой поднимаются по склону. Вожак время от времени опускает морду в снег, ловя терпкий олений дух. После этого делает несколько бросков вперед. По склону вверх тяжело подниматься и волкам.

Отец, стараясь не шуметь, потянул затвор, достал патрон и вогнал его в ствол бердана.

Волки близко. Отчетливо видна лобастая голова вожака. У Илкэни зарябило в глазах, ему показалось, что весь склон сопки заполнен волками. Он даже вспотел. Впервые в жизни видит так близко этих страшных хвостатых. Много слышал об их свирепом нраве. Ему боязно. Не знал, что бы он предпринял, если бы рядом не было отца. С другой стороны, Илкэни недоумевает, сейчас многое непонятно в поведении отца. «Почему ама не стал стрелять в сокжоев? Они же были совсем рядом!.. Можно было изловчиться и маутом поймать. Ама бы не промахнулся. А он даже не взглянул на них. Что он задумал? Мы же поехали добыть мяса, а оно было рядом и уплыло. Или ама хочет непременно добыть уямкана? А тут эти хвостатые… Раньше ама не охотился на них. Даже следы обходил стороной. Говорил, что духи обидятся, если затоптать их следы. Тогда жди расплаты. А тут, судя по всему, ама вознамерился стрелять в хвостатых. Ничего не понимаю», – думал юноша.

В это время хлесткий выстрел из бердана разорвал застоявшуюся тишину. Эхо выстрела, нарастая, отдалось в чреве ближайших гор, затем, постепенно отдаляясь, застряло в темной глубине Гольца Тонмэя. Вожак стаи, взвизгнув, подпрыгнул вверх и кубарем скатился вниз по склону. Эхо первого выстрела не успело стихнуть, когда раздался новый выстрел, и второй волк ничком упал на снег. Остальные бросились в рассыпную. Охотник встал на ноги, больше не стал стрелять. Опершись на ствол бердана, смотрел на удиравших хищников. Пошарил пальцами по пуйларику. «Патронов мало, а можно было бы еще пару раз пугнуть хвостатых. Горазды нападать на слабых», – со злостью подумал он, но вслух ничего не сказал. Повернул голову в сторону сына и сказал:

– Ну что, испугался, сын?

– Боязно… – честно признался юноша.

– А почему не стрелял?

– Ты же сам сказал, ама, без твоего разрешения не стрелять.

– Ты правильно поступил. – Отец улыбнулся и направился вниз к убитым волкам. – Посмотри за учагами и спусти Мойто, пусть побалуется.

Учаги почувствовали близость волков и разом вздрогнули, когда Илкэни нежданно появился перед ними. Увидев человека, замотали головами. Мойто неторопливо заскулил и крутанулся на месте. Илкэни ловким движением развязал поводок, и тот рванулся вперед, дыбом поднял загривок и кинулся на неподвижную тушу вожака, остервенело рыча, стал рвать за горло и уши.

Не всякая собака осмелится на такое. После того как Мойто повозился с мертвым волком, его снова посадили на ошейник. Охотник постоял над убитыми хищниками и едва слышно заговорил: «Не таите злобу. Я ведь поднял на вас руку не по своей воле. Дух Гольца Тонмэя повелел, чтобы мы, где бы ни были, всегда защищали слабых. Не вздумайте мстить мне, моим близким и моим оленям. Дух Гольца рассудит нас». Только после этого он принялся свежевать волчьи туши. Он быстро ошкурил их. Шкуры аккуратно завернул и крепко привязал к седлу запасного оленя. Олени пугливо отфыркивались.

– Сегодня не удалась охота на уямкана. Не унывай, – сказал отец, перед тем как двинуться в обратный путь.

– Хвостатые помешали, – согласился Илкэни – Но посмотри, ама, день-то ранний еще. Мы могли бы поискать уямкана.

– Дух Гольца Тонмэя предопределяет каждый поступок человека. Значит, нам не суждено сегодня поохотиться на уямкана. Едем домой, – твердо ответил отец.

– Зато хвостатых добыли.

– Не говори так, будто бахвалишься. В какой-то степени мы поступили неправильно. Хвостатый злой и мстительный зверь. Возможно, не отстанет от нас. Но, с другой стороны, мы уберегли от верной гибели оленуху с детенышем. Мы не хищные звери, вот почему я не стал стрелять в оленей. В данном случае мы сильнее их. Нельзя обижать слабых. Это большой грех. Запомни это на всю жизнь.

Обратно ехали быстро. Учаги явно оживились, шли ходко. Им хотелось поскорее добраться до сярму. А там их ждет отдых на ягельнике.

Тонмэй погрузился в свои мысли. «Однако сокжои пришли с моря. Как и в прошлые годы, решили зимовать в наших краях. В горных плато, речных поймах, распадках корма много, да и ветра мало. Опасно, когда волчьи стаи рыщут по их следам. Нет на них никакой управы. Задерут всех оленей, или раскидают по одиночке. Тогда оленьи стада вымрут. Олени исчезнут. И нам станет туго. Выживем ли мы тогда? Ламут без оленя не ламут. Жалко оленуху с олененком. Ну сегодня мы им подсобили. А завтра что будет с ними? Хвостатые окольными тропами могут вновь настигнуть их. Тяжела и непредсказуема судьба сокжоев. Дай ты, Дух Гольца, покоя нам и тем оленям. Прошу тебя ради детей и внуков моих. Пожалей моих сородичей – ламутов».

Очнулся от глубокого раздумья, когда с помощью шаловливого ветерка в ноздри ударил кисло-сладкий запах дыма. Огляделся вокруг. Кругом знакомая местность. За поворотом речки в глубине леса родовое стойбище. Приятно-то как, когда подъезжаешь к домашнему очагу!.. Тонмэй повеселел, но вновь вспомнил про оленуху с олененком и грустью наполнилось его сердце.

* * *

Голец Тонмэй отчетливо виден отовсюду. Поблизости нет подобного гольца, который мог бы тягаться с ним размерами и значимостью в жизни не только кочевых ламутов, но и других живых существ, обитающих в его распадах, ручейках и окрестностях.

Голец недосягаемо высок и неприступен. В то же время в нем таится множество укромных мест, богатых сочными лугами. Ламуты их называют по-своему тоганками. Они, эти лежбища снежных баранов, с разных сторон защищены причудливыми каменными валунами, потому их трудно обнаружить. Зато уямканы с горных склонов зорко следят за всем, что происходит в низине.

Склоны Гольца испещрены несметными биракчанами-ручейками, стекающими вниз и впадающими в говорливые горные реки.

Чем выше, тем темнее лик Гольца. Он похож на древнего богатыря из ламутской легенды.

До середины Гольца глаза радует неподражаемо буйный зеленый наряд. Здесь зеленый лесной массив при солнечных лучах переливается сказочной изумрудной прелестью.

Местами громоздятся сочные массивы вечнозеленного стланика. В них богато растут крупные орехи – излюбленное лакомство бурого медведя.

Чем ниже, тем крупнее становится таежный лес. В этих местах в основном растет даурская лиственница вперемежку со всякой зеленью. Это сосны, тополя, березы и тальники. На полянах травостой. Здесь надолго останавливаются сокжои и сохатые, нагуливая вес.

Снежные бараны – уямканы стремятся подняться до крутых глыбистых сопок, откуда перед ними открываются необъятные дали.

Лисиц, росомах и всякой другой мелкой живности тут не счесть.

Голец Тонмэй – защита и родной дом для многих поколений сильных духом кочевых ламутов. Годами они кочуют по окрестным охотничьим угодьям и ягельным сопкам.

Правда, тут и в летний период нелегко охотиться из-за множества природных препятствий. Надо иметь крепкий организм, несгибаемую волю, сильные руки, стойкие ноги и пытливый ум. А зимой тут ни проехать на верховых оленях, ни пройти пешком. Обледенелый снег на крутых склонах превращается в неодолимую преграду. Смертельно опасны снежные лавины и для снежных уямканов, и для оленей, и самих охотников. Ламуты предпочитают охотиться по подножиям Гольца и по таежным урочищам. Те, кто слаб и немощен, ищут равнинные, спокойные места.

В зимнее время Голец Тонмэй величаво белеет снежным покровом. При ясной погоде великолепен он весь в сплошной белизне. А когда грянет пурга, он исчезает во мгле белого тумана.

Ламуты, от мала до велика, не забывают про легенду, о которой сказано было в самом начале этого сказа.

Они вечно хранят в душе благодарную память о Духе Земли в облике девушки-красавицы…

Тонмэй вечерами часто пересказывал своим близким эту легенду. Они слились с нею всей душой, веря в судьбу и древнее предание.

* * *

Вчера Тонмэй с сыном полдня занимались подготовкой нарт и наружного снаряжения к перекочевке.

А мать семейства Эку с дочерью Нелтэк наводили порядок внутри жилища. Утварь и посуду складывали в просторные сэруки[46].

Днем не торопясь пили чай, ели вареное мясо. После Тонмэй поехал проведать оленей. Илкэни нарубил сухостой на растопку.

Послезавтра с утра перекочуют поближе к Гольцу Тонмэю.

Сегодня Тонмэй с сыном Илкэни перегоняют часть своих упряжных и ездовых оленей, а также молодняк, важенок. У них несколько ослабевших самцов, у которых недавно прошел осенний гон.

Последние два дня Тонмэй не находил себе места. Ему не давала покоя мысль о сокжое с олененком. Как обезопасить их? Волки не оставят их в покое, пока сокжои не уйдут на крутые склоны. Оттуда и обзор хороший и ветры доносят дух всякого зверья.

Там, наверху, под снегом и листва, и ягель. Олени не пропадут. Но оленуха надолго не останется в тех местах. Ее потянет вниз тоска по оленьему косяку. И она, отдохнув, спустится на поиски своих близких, невзирая на опасность.

Тонмэй принял решение. Коли по воле судьбы ему удалось спасти их от неминуемой гибели, то теперь он позаботится о них. Очевидно, так определено самим Духом Гольца Тонмэя.

И вот они перегоняют свое небольшое стадо к одной из речек недалеко от Гольца Тонмэя. У жилища оставили тех оленей, на которых завтра перекочуют сами.

* * *

Впереди едет сам Тонмэй с двумя связанными оленями. Сын Илкэни не спеша погоняет оленей. Они охотно идут след в след за верховыми оленями хозяина. Даже не отвлекаются на лишайники под снегом. Каждое дерево, каждый куст им знакомы давно. Видно, чуют, куда их перегоняют люди.

Вскоре показалось устье речки Аявмачин, впадающей слева. Олени ускорили ход. Высоко поднимают головы и всматриваются вдаль, предчувствуя скорый свободный выпас. Эти места им хорошо известны обилием ягеля на склонах.

Отсюда Голец Тонмэй не виден. Сейчас люди и олени подъехали к его дальнему подножию. Впереди небольшая поляна, обрамленная негустым лесом. С обеих сторон невысокие взгорья, заснеженные деревья плотным массивом тянутся насколько видит глаз. За взгорьем ровная ягельная местность. Затем начинается второй подъем. До третьего взгорья темнеет лес, правда, постепенно редея. А дальше склоны становятся все круче, могучие каменные глыбы встают ярус за ярусом сплошной стеной. Еще выше вперемежку с нескончаемой снежной пургой в вечном стихийном движении плывут густые белые облака.

Многоярусные склоны священного Гольца Тонмэя оберегают ламутов, постоянно зимующих в небольших речных долинах, их оленей, пасущихся на ягельных взгорьях и снежных баранов, обитающих на заоблачных высях и впадинах, от снежных лавин.

Отец и сын снимают топоры, привязанные к задней головке седла, и начинают заготовку сухих дров на растопку. После этого в речке поискали лед. Не сразу нашли. Осенью вода в ней иссыхает рано. Пошли наверх и только у подножия одной темной небольшой скалы нашли лед в яме. На себе притащили две льдины. На первое время им хватит этого.

Отец говорит:

– Пока я буду готовить место под жилище, ты займись-ка костром и вскипяти чай. Не знаю, как у тебя, а у меня горло пересохло от жажды.

Илкэни это дело знакомо с детства. Он любит разводить костер. Куда бы ни поехали, они оба в первую очередь берут с собой небольшой закопченный медный чайник, заварку и куски отварного мяса. Не всегда, конечно, удается попить чаю у костра. На охоте или в погоне за оленями всякое может случиться, в иной раз в пургу попадешь, спасение в скромной провизии.

Это первое требование кочевой жизни, которое неукоснительно соблюдается.

– Теплый день подходит к концу. – Судя по голосу, отец доволен.

– Я тоже так думаю. Не заметил, как прошел день, – бодро отозвался сын.

Не торопясь попили чай. Поели вареного мяса.

– Олени что-то быстро поднялись наверх, – подает голос Илкэни.

– Их ягельники манят. Они знают эти места. – Отец даже не взглянул на свежие оленьи следы на склоне ближней сопки.

– Ама, ты до вчерашнего вечера не говорил о кочевке. Почему?

– Знаешь, Илкэни, наши сокжои должны остановиться где-то тут повыше.

– Те двое, что ли? – У Илкэни загорелись глаза.

– Да, они.

– Поохотимся на них, да?! – радостный возглас, против воли, вырвался у Илкэни.

Отец будто не услышал слов сына. Он смотрел на гаснущие угли костра. «Сын мой подрастает. Скоро настанет время и его женить. Силы в нем много, вот и хочется ему гоняться за уямканами, да за сокжоями… Это юность в нем о себе заявляет. Жизнь поживет и рачительнее станет ко всему…» Вслух сказал:

– Мы их приручим.

– А как, ама? Они же дикие.

– Ну и что? Олени друг друга на расстоянии чуют. Сокжои примкнут к нашим оленям. Вот увидишь. Мы их тревожить не будем. Пускай привыкают.

– Ты, ама, говоришь так, будто сокжои уже с нашими оленями.

– Я знаю, о чем говорю. Поживешь с мое, тогда сам будешь так же говорить, как я.

– Увидим… – улыбается сын. Ему не верится, что дикие сокжои будут пастись с домашними оленями. Шутит, однако, ама.

Только подходя к своему верховому оленю, Илкэни увидел, как отец успел поставить новые остовы чора-дю.

– Ама, как быстро ты поставил эти остовы! А те, которые сейчас держат нашу чора-дю, оставляем?

– Пока оставим на месте, прислоним к дереву! Все равно пригодятся. Мы же вернемся обратно когда-нибудь. Если не мы, то кто-то из наших сородичей использует их. В жизни всякое случается. Нет, мы их не бросим…

* * *

Илкэни проснулся рано. В меховом пологе было темно. «Почему мне не спится? – подумал он. – Обычно в это время я крепко спал. Может быть, это знак того, что новый день окажется интереснее, чем предыдущий? Но ведь вчера была кочевка…»

Остановились на новом месте у подножия сопки, где, по словам отца, много белого ягеля. Все было интересно. Особенно чаепитие в новом илуму. Еще слова отца о том, что те сокжои, за которыми гнались волки, должны остановиться где-то тут. Такие ягельные места сами манят оленей…»

Тут до слуха юноши донеслись слова отца, обращенные к матери:

– Мать Эку, положи в кожаную котомку немного мяса и заварки. Сегодня вернусь поздно.

– На охоту собрался? Вроде у нас еще мяса на несколько дней.

– Не на охоту. Разве что подвернется какой-нибудь рогач… Обследую местность. Надо выяснить, где особо опасны снежные лавины, чтобы держать оленей подальше от них.

– Один поедешь или с Илкэни? – спросила жена.

– Илкэни поедет со мной.

Тут Илкэни не выдержал, быстро поднял низ полога и высунулся наружу.

– Как тепло поспал на новом месте. Вы даже не представляете.

Тут отец и мать заулыбались.

– Настоящий таежник всегда просыпается рано. Его и удача ждет на охоте, – мягко говорит отец.

– Погожий день ожидает нас, ама. Тепло, ни ветерка не чуется.

– Это нам с тобой в подмогу, – улыбается отец.

– Садись, сын мой, на место. Сейчас обоим чаю налью, – мать уже положила плоский стол перед Тонмэем. Илкэни занял место за столом.

– Ополоснул бы лицо, что ли… – сказал отец.

– Ты же, ама, сам говоришь, чтобы перед охотой не умывался, иначе все следы на пути умоешь, – быстро среагировал юноша.

Отец засмеялся.

– Это верно. Но сегодня не на охоту поедем.

– А куда поедем, ама?

– Разве забыл про сокжоев? – улыбаясь глазами, спросил отец.

– Нет, не забыл. Часто думаю о них.

– Это хорошо. Сегодня поищем их. Они должны быть где-то недалеко.

– Поохотимся на них, да, ама?!

– Нет, охотиться не будем. Нам важно их разыскать… Пока попьем чаю.

* * *

Сокжои, важенка и олененок, натерпевшиеся ужасу за день, позабыли обо всем на свете, подгоняемые страхом, поднимались все выше по склону скалы. Твердый снежный наст с трудом пробивался их точеными копытами. Важенка понимала, какую грозную опасность представлял собой сплошной снежный склон. Идти напролом невозможно. Впереди таится угроза разрушительной снежной лавины. В таком случае спасения нет. Природная интуиция подсказывала важенке, чтобы она старалась пройти по кромке снежных заносов, где там и сям из-под снега виднелись темные валуны. Важенка шаг за шагом осторожно продвигалась выше. Олененок теперь не отставал от матери. Наконец они добрались до ровной местности между глыбистыми голыми отрогами.

Важенка попыталась копытцами пробить снег в надежде, что там под толщей снега отыщется хоть немного белого ягеля. Ходила кругом и копытила снег. Олененок, обессиленный, улегся. Важенка поняла, что под снегом одни мерзлые камушки и спрессованный песок, потому подошла к олененку, ласково понюхала его и улеглась рядом.

Скоро наступит ночь.

Важенка знает, появись тут хвостатые, они станут для них легкой добычей. В темноте бежать некуда. Если даже побегут, то тут же увязнут в снегу. Тогда волки догонят их…

Одна надежда на ночную тьму. Обнадеживало еще и то, что все же поднялись довольно высоко по опасному снежному склону.

У важенки едва не остановилось сердце, когда вчера она набежала прямо на двуногих. С ужасом услышала над собой раскаты грома. И вот тишина. Ни волков, ни двуногих. Невероятная усталость объяла двух оленей, беззащитных детей дикой природы.

Это удивительно мирное существо по имени дикий сокжой, которого иногда называют диким оленем. Быть может, единственный недостаток сокжоев в том, что они панически боятся человека и легко становятся добычей волчьих стай, снующих по всей тундре.

…Подремав немного, оленуха проснулась и чутко прислушалась к тишине…

* * *

После утреннего чаепития отец распорядился так:

– Илкэни, сходи за оленями. Они должны быть где-то тут близко. Ягель тут обильный. А я займусь заготовкой дров на растопку.

Мужчины вышли из илуму. Вместе пошли к сопке. Отец впереди, а сын сзади. Там, на склоне, сопки много сухостоя. Отец сейчас срубит несколько сухих деревьев. Юноша резво начал подъем на сопку. До него донесся спокойный голос отца:

– Не торопись, Илкэни. Поднимайся спокойно. День длинный, береги силы.

Илкэни остановился и оглянулся на отца. Удивительный человек его отец. Еще ни разу не слышал, чтобы он с кем-то ругался. А с ним и сестрой Нелтэк он всегда доброжелателен. Много не говорит, достаточно краткой его фразы, чтобы она дошла до сердца детей. «Мне бы стать таким же уверенным в себе, как отец», – подумал он и почувствовал, как волна нежности к отцу разлилась в груди. Вновь повернулся к сопке и по следам оленей не торопясь стал подниматься наверх. Вскоре по следам стало видно, что олени брели по склону. Тут и там образовались лунки на снегу, обнажая белый ягель. Это мордами копались олени. Судя по следам, они тут задержались. Видно, здесь они паслись вчера вечером. Постепенно оленьи следы потянулись вверх. На вершине сопки образовалась довольно обширная площадка с редкими деревьями. Здесь оленьих следов уйма. Много лежанок на снегу. Стало быть, олени тут паслись, затем улеглись на ночную жвачку.

Вот следы пошли вправо к редкому лесу. Илкэни пошел по следам. Рано утром олени паслись между ерниками. Вокруг много крупного помета. Это говорит о том, что оленям тут вольготно. Юноша остановился и осмотрелся вокруг. Отец часто рассказывал о ягельных сопках, где олени быстро нагуливали жир. Стало быть, он рассказывал об этих сопках. Красивая местность. Илкэни поймал себя на мысли, что ему здесь дышится легко и свободно. Как было бы хорошо прямо вот здесь поставить илуму и пожить некоторое время. Вон на склоне много сухостоя. Обзор хороший, далеко и отчетливо видно. Пройдя дальше, наткнулся на истлевшие до белизны отстои и старые-престарые шесты. Они стояли, как древние старики. Как долго они так стоят, никто не знает. Коснешься их чуть-чуть, они рухнут на землю. Илкэни почему-то показалось, что эти истлевшие шесты вот-вот рухнут на снег от одного его дыхания, потому осторожно обошел их стороной. За леском увидел оленей, занятых утренней кормежкой. Вот он стоит священный олень-самец белой масти. Он почти слился с белым снегом. Только выдают его мощные рога. Во время гона его рога не обрубали. Отец велел оставить самца с ветвистыми рогами. Когда среди оленей несколько самцов, то острые концы отпиливали, чтобы в период брачных боев быки не наносили друг другу ран.

А с неотпиленными рогами бык чувствует свою силу и может защитить косяк домашних оленей от одинокого волка или рыси.

«Хэ-эй!» – крикнул Илкэни. Олени, как по команде, подняли головы. Потом друг за другом двинулись к спуску. Они знают дорогу. Каждое утро раздается знакомый для оленей возглас, они не заставляют себя подгонять. Так было всегда и до рождения Илкэни, и сегодняшних оленей. Это называется неразрывной связью времен. Кочевых ламутов по всему обширному таежному миру с его могучими горными кряжами и бурными реками крайне мало. Сколько веков незаметно пролетело над этой таежной глухоманью, сколько живности исчезло и превратилось в пыль, но седая тайга по-прежнему живет своей жизнью. Ламуты из века в век обживали эти бескрайние широты, очеловечивая тайгу и горные вершины.

…Возле илуму олени остановились. Тонмэй поймал трех верховых оленей. Эку с дочерью Нелтэк поймали дойных важенок и подоили их почти на ходу. Осенью у важенок мало молока. На чай едва хватает. Но и это ощутимая подмога для сил и здоровья. Лучше, чем простой кипяток или чаек со слабой заваркой. Оленье молоко целебно. Один Всевышний знает, как благодаря оленьему молоку многие ламуты доживают до глубокой старости.

– Илкэни, оседлай Гиркуна, – велел отец, подтаскивая к сыну серой масти молодого верхового оленя. На нем часто ездит Илкэни, это смирный и надежный олень.

Отец оседлал Корбэкэна, на котором обычно ездит в горы. А второй олень считается запасным. Его тоже оседлали. В горах всякое случается. Вдруг подстрелишь какую-то живность, тут и пригодится запасной олень с седлом.

Наскоро попив чаю, мужчины выехали.

– В очаге поддерживайте огонь. Пусть горит, – распоряжается Тонмэй. И это верно. Для женщин огонь в очаге единственное средство защиты от холода и злых духов в облике диких зверей.

Каким бы ни был злым и кровожадным любой хищник, медведь или волк, он не попрет на илуму-чум, излучающий тепло и едкий дымок. Медведь может, конечно, подойти близко, но инстинкт самосохранения в нем развит сильно, он хитер и умен, поэтому отступит. А волк не терпит запаха дыма, зная звериным инстинктом, что за этим слабым дымком таится тот, кто сильнее и ловчее его самого.

Таежных ламутов, слов нет, можно по пальцам пересчитать, но сильны они духом. То-то они давным-давно оседлали века и на их горбах дожили до наших дней.

* * *

Когда выехали, Илкэни подумал, что сейчас они поднимутся по свежим оленьим тропам на сопку, откуда недавно пригнал оленей.

Ан нет, отец поехал вверх по речке, где по берегу, где по камням, которые сейчас едва заметны под снегом.

По обоим берегам лесистые сопки, а над ними белеют неприступные склоны голых величавых скал. Почти у каждой скалы видны отличительные приметы – темные кадары – скалы. Они неподвластны снегам. На крутых каменных стенах негде снегу зацепиться.

Илкэни во все глаза любуется причудливыми видами скал. Едущий впереди отец пристально всматривается вдаль.

Он въехал в лес и остановил верхового оленя. Спрыгнул на снег и окинул сына взглядом.

– Ну что интересного увидел, сын, на новом месте?

– Мне очень нравится все вокруг, – живо откликнулся Илкэни.

– Вот здесь, на этой поляне, ты родился, – улыбнулся отец.

– Правда?! – воскликнул Илкэни – Но я не вижу поляны.

– Здесь была довольно широкая поляна. Видишь ли, любая местность незаметно меняется. Влияние природы сильно и неотвратимо. Каждый год вырастают новые кусты, тальники и деревца, – сказав так, Тонмэй шагнул за высокие деревья. Вскоре он окликнул сына:

– Подойди сюда, Илкэни.

Юноша, ведя за собой верхового оленя, подошел к отцу и увидел небольшое сооружение в виде игрушечного илуму.

– Что это, ама?

– Это голомо. Все, что связано с тобой при рождении, сложили здесь. Это твое родовое гнездо.

– Неужели? Как интересно, ама, – улыбнулся юноша.

Отец вынул трубку, набил ее табаком и не торопясь закурил. Рукавицей смахнул снег с ближайшего пня и сел.

– Тут стояло доброе дерево. Мы срубили его. Ветвями прикрыли голомо. А из кроны заготовили доски для грузовых нарт, а частью настелили лабаз. Он стоит в глубине леса. Оленям тут нравилось. На сопках много ягеля. Здесь уютно. Сухостоя много. Ты родился после первого снега до сильных морозов. У нас, ламутов, есть поверье о том, что человек, который родился после первого снега, живет долго и небедно. Когда клали в голомо все, связанное с твоим рождением, мысленно желали тебе счастья. Сегодня я специально привел тебя к твоему родовому голомо… При случае, возможно, сюда скоро переедем.

Илкэни, слушая отца, посветлел не только ликом, но и душой…

* * *

С первыми проблесками утренней зари оленуха-сокжой встрепенулась. Но опомнилась вовремя: рядышком, прислонившись к ее теплому боку, тихо посапывал спящий детеныш. Оленуха осмотрелась вокруг. Студеный ветер, налетел со стороны. Запаха хищников он не принес. Это придало ей уверенности в том, что они спасены. Но надолго ли?

Ночная тьма отступала медленно, цепляясь за каждый каменный выступ. Силуэты гор стали вырисовываться все отчетливее.

Оленуха оглянулась туда, откуда пришла. Там, далеко за буро-белым массивом плотных облаков, простирается раздольная ее обитель – тундра и кромка земли вдоль белого моря без конца и края… Могла бы повернуть обратно, но страх перед стаей хвостатых, как вчера, вновь объял ее. Она разбудила детеныша. Оба поднялись на точеные ножки. Два беззащитных существа зорко всматриваются во все стороны, чутко прислушиваются ко всякому шороху или движению. У сокжоев обостренный слух – первая опора и защита. Они улавливают любой шум за несколько километров.

Оленуха нерешительно шагнула вперед и остановилась. Олененок прижался к ней. Стоя на выступе, она решила пока не уходить. Впереди вроде бы все тихо. Оленуха шаг за шагом осторожно двинулась краем снежного ледяного панциря. Держится ближе к выступающим из-под снега темным камням. Где камни, там снег держится твердо, опасности схода лавины нет.

Впереди ландшафт меняется, вдали показались лесные массивы. Там ягельные места. Раз ягель, стало быть, там олени. Оленуху тянут к себе не олени, а ягельные места. Коли подвернется удача, они вдвоем надолго останутся на том ягельнике. Там попасутся вдоволь, отдохнут, придут в себя и наберутся сил.

Пока добирались до ягельного лесного островка, на горном плато быстро рассвело. Оленухе, рожденной в безбрежной тундре, здесь все было в диковинку.

Внизу, на сопке, между деревьями пасутся олени. Некоторые из них все еще дремлют.

Оленуха радостно встрепенулась, увидев пасущихся сородичей. Оглянулась на детеныша.

Осторожность – веками испытанная защита. В этом неизвестном гористом таинственном мире в живых остается то живое существо, которое не лезет на рожон, а больше доверяется древнему испытанному инстинкту самосохранения – осторожности, осторожности, еще раз осторожности…

Оленуха решила держаться подальше от незнакомых оленей. Мало ли что?..

* * *

– Пойдем, Илкэни, покажу тебе старый лабаз. – Отец бросил взгляд на голомо и, не оглядываясь, пошел в глубь молодого леса. Илкэни последовал за ним.

Еще издали они увидели высокий добротный лабаз.

Подойдя, Тонмэй попробовал качнуть его, но лабаз стоял крепко.

– Давненько не виделись, дого, – тихо проговорил он и провел ладонью по стволу подпарки. Тут же нахлынули воспоминания. В этих горах есть несколько лежбищ уямканов – снежных баранов. Ламуты каждую осень после первого снега навещали эти лежбища, которые называли – билэк, то есть излюбленная местность, мимо которой снежные бараны не проходили.

Охоту устраивали до перекочевки сюда. Еще юношей Тонмэй с отцом приезжали сюда с ночевкой. Такая охота по-ламутски называется аннамин, то есть охота с ночевкой. Это самый удобный способ охоты. Тут несколько выгод. Во-первых, охотятся в свое удовольствие, устроив базу для себя недалеко от лежбищ. Во-вторых, когда выпадает удача, то одной ночевки вполне достаточно. А когда постигает неудача, можно позволить себе две-три ночевки. В-третьих, верховые и вьючные олени не нагружаются сильно, наоборот, набираются сил на обильном ягельнике.

– Ама, кто построил этот лабаз? Случайно не ты ли сам? – Илкэни, запрокинув голову, смотрит на высокий лабаз.

– Ты прав. Его построил я. В ту осень мы славно поохотились. Дух Гольца Тонмэя сильно нам тогда помог.

– Сильный ты, ама. Я такой крепкий лабаз не смог бы поднять, – честно признался юноша.

– Когда нужда потребует, и ты тоже сможешь поставить лабаз еще больше, чем этот, – откликнулся отец. – Честно говоря, Илкэни, это твой именной лабаз.

– Не понимаю, при чем тут я, ама?

– Когда ты родился на этой речке, мы удачно поохотились с Дэгэлэн Дэги и твоим старшим братом Апанасом. Большую часть добычи на зиму оставили на этом лабазе. Потом в разгар зимы поделили между сородичами. Всем досталось мяса, никого не обделили.

Илкэни задумчиво глядит на старый лабаз. «Как приятно слышать сказ отца о моем собственном лабазе. Стало быть, здесь я родился. Теперь буду знать», – думает он. Еще более проникся любовью к отцу, к этому немногословному, сильному, родному человеку.

– Потратили, думаю, время не зря. Поехали дальше. – Тонмэй зашагал к верховым оленям.

Илкэни оглянулся на лабаз и подумал: «Еще вернусь к тебе. Кто знает, вдруг еще пригодишься…»

Тонмэй быстро вскочил в седло и погнал учага по лесу в сторону верховья. Илкэни удивляется сноровке отца. Ему кажется, что отец старый, а он как легко забирается на оленя, не хуже его.

Мысли юноши прервал отец, быстро соскочил с верхового оленя на снег. Обычно он в таких случаях оглядывается на сына, мол, как ты, все ли в порядке. А тут, как заметил юноша, отец почему-то пристально всматривается вдаль. Туда, где над сплошными снежными склонами видны острые пики каменных выступов. Илкэни тоже смотрит туда, но ничего не видит кроме камней.

– Ама, ты уямканов увидел, что ли? – нетерпеливо спрашивает он. Отец не отвечает. До сына дошло, что, видно, не все просто, отец явно что-то заметил. Но что? Если там уямканы, то как до них доберешься по такой крутой ледяной стене? Обычно в горах постоянно идет обильный снег. Спрессованный снег превращается в лед. Ни проехать, ни пройти. Даже сами быстроногие уямканы не осмеливаются проскочить по таким склонам. В таких случаях им не миновать стремительного схода снежных лавин.

Наконец отец поворачивается к сыну.

– Ну что, Илкэни, что-нибудь заметил?

– Нет, ама, ничего.

– А ты гляди внимательнее. Только не торопись. Ты знаешь, у каждого ламута есть один надежный помощник. Учись с ним бережно обходиться. Твой друг, как ты сам, молод.

– Какой друг?

– Глаза твои. Благодаря глазам мы все живы. Вон посмотри на два каменных валуна. Видишь? – отец палкой указал на верхний край склона.

– Вижу камни.

– Уже хорошо. Теперь присмотрись еще пристальнее к левому валуну. Под ним видишь что-нибудь?

– Вижу, вижу, ама. Это же уямканы, – вскричал Илкэни.

Отец негромко засмеялся.

– Это сокжои наши. Помнишь, оленуху с детенышем.

– Они, что ли, так высоко поднялись?

– Спасаясь от волков и от нас с тобой, вон куда подались.

– О, гудейлэдин![47] – вырвалось у Илкэни. Искреннее сострадание улавливалось в этом возгласе.

Тонмэй повернулся к сыну.

– Поедем обратно, – коротко бросил он, подтягивая к себе верхового учага.

– Почему так рано возвращаемся, ама? – удивленно спрашивает сын.

Отец на это не ответил. Легко взобрался на учага, пятками слегка поторопил оленя. Тот бодро зашагал по снежной тропе, которую только что проторили. Олень – умное животное, по любому движению ездока легко угадывает его мысли и желания.

Илкэни, слов нет, раздосадован. Он не понял намерений отца. «Почему так рано возвращаемся? Даже не попытались добраться до ближайшего билэк – лежбища уямканов. О чем думает отец? Что заставило его так рано поехать домой?..» – думает он.

Илкэни подогнал своего верхового оленя вплотную к отцу и спросил:

– Ама, почему оставляем сокжоев?

– До них пока не можем даже близко подняться. Ты же сам видел, какой крутой склон, весь в ледяном одеянии.

– Да, видел. Как жаль, что даже не поохотились.

– Не грусти, сын. У нас еще есть мясо, покуда хватит нам.

Сын выслушал отца. Он верит каждому его слову. Только сегодня чуть засомневался.

– Почему замолчал, сын? – повернулся к нему отец.

– Все думаю про сокжоев. Зря, думаю, их оставили просто так. По-моему, надо было хотя бы понаблюдать за ними.

– Знаешь, Илкэни, что я хочу предпринять?

– Как я могу узнать, о чем ты думаешь, ама? Твои мысли – загадка.

Тонмэй уловил обиду сына.

– Не обижайся, Илкэни. Мы сейчас доедем до наших оленей. Их погоним до здешней сопки.

– Зачем? Они же хорошо пасутся рядом с илуму.

– Их оставим на этой сопке, – отец палкой указывает на сопку, которая была видна сокжоям как на ладони.

– Интересно, для чего ты так хочешь поступить, ама?

– Поймаем несколько верховых оленей и сирча-важенок. Пока стоят теплые дни, их два-три дня подержим на ягельнике. Только время от времени будем менять пастбища.

– На привязи, что ли?

– Угадал правильно. Сокжои с высоты зорко присматриваются ко всему, что происходит на низине. Они только-только приходят в себя после волчьей погони.

Сейчас они всячески будут искать встречи с другими сокжоями. От наших оленей они пока будут сторониться. Их пугает наш дух, человеческий пот. Постепенно спустятся ближе к нашим оленям. Станут присматриваться к ним. В это время мы постараемся вести себя тихо, чтобы сокжои прижились на новых пастбищах рядом с нашими оленями.

– Не понимаю тебя, ама…

– Это сейчас не понимаешь. Немудрено, конечно. В твоем возрасте я тоже многого не понимал. А скоро поймешь, подожди немного, – с хитрецой улыбнулся отец.

Глава восьмая. Монтэлсэ – золотая пора ламута

В таежной жизни наступает долгожданная пора. Между концом лета и началом ранней осени – монтэлсэ.

Несмотря на солнечный день, в это время уже прохладно. Ночью травы обрамляются серебристым инеем. Края горных речек подмерзают тонкой ледяной пленкой. До полудня воздух согревается медленно. Ночной иней и ледяная пленка незаметно тают.

Ясное небо теряет свою былую голубизну, становясь блекло-светлым. На его фоне солнечный шар виднеется отчетливо. Шаловливый ветерок игриво пролетает над карликовыми кустами ногли-каменки. Это ягоды с неповторимым отменным вкусом. Эвены называют их ногли.

Для всего живого настает прелестная пора. Нет ни комара, ни овода, ни гнуса, ни мух. Пасись сколько угодно, ни о чем не беспокоясь.

А для кочевых ламутов начинается благодатное время вожделенного монтэлсэ.

Ламуты исподволь не спеша готовятся к омчину[48]. В это время семьями раздельно откочевывают по своим излюбленным охотничьим тропам, чтобы поохотиться на копытных: снежного барана, сохатого и диких оленей. Так с незапамятных времен принято у ламутов. Откуда, с каких времен началось это поистине интимное общение с таежным миром, никто, пожалуй, не скажет. Традиция эта неукоснительно соблюдалась ламутами.

У каждой семьи есть свои излюбленные урочища, верховья горных рек, укромные зеленые лужайки, самой матерью-природой любовно запрятанные в окружении темных молчаливых горных кряжей.

У подножия темных зубчатых скальных вершин нежданно обнаруживаются невысокие ягельные сопки – излюбленные пастбищные угодья для домашних оленей.

Кроме верховых и вьючных оленей каждая семья имеет несколько десятков важенок с подросшими за лето оленятами, а также молодняка в виде сатты[49], явкан[50], итэн[51].

Без хорошего быка и омчин не омчин. Он теряет всякий смысл. Под сенью ранней осени начинается безудержное время оленьих любовных утех. Короткая быстротекущая пора оленьего гона по-своему обновляет извечную размеренную жизнь.

У грациозных важенок просыпается извечная интимная тяга к обновлению. Обнаруживается вдруг, как у них, словно снежная лавина, стремительно просыпается неудержимая тяга к оленьим быкам. Их влечет к себе опьяняющий тягучий дух самца. Важенки интуитивно чуют, насколько мимолетно для них это вожделенное желание, потому охотно стремятся хотя бы раз в эту пору изведать ни с чем не сравнимую сладость спаривания с обезумевшим быком.

Ламуты-мужчины знают толк в этом важном для всего рода деле. Они думают о грядущем оленьем потомстве, поэтому берут на омчин одного-двух проверенных, надежных быков. Будущее оленье потомство – это достаток семьи и всего рода. Вот почему стараются создать на лоне природы идиллические условия для любовных страстей важенок и быка.

Важенки ценятся на вес золота, а то и больше. Каждая из них должна стать стельной. Без суеты, в укромных лесных массивах и, что отрадно, без соперничества и отчаянной драки с другими быками, самцы сладострастно покрывают истосковавшихся по быкам важенок.

В разгар весны начинают появляться на свет здоровые оленята, такие родные и долгожданные для ламутов. Весьма скоро они вырастают и составляют собой основу самодостаточной жизни кочевых ламутов. Так продолжается олений род. От его сохранности напрямую зависит жизнь и относительное терпимое будущее самих ламутов.

У них свои заботы. Мужчины целиком заняты охотничьим азартом, запасаясь мясом на долгую зиму. В удобных местах строят колбо – низкие кладовые из срубленных деревьев для хранения добычи. За нею приедут зимой на оленьих упряжках. Чаще выстраивают лабазы.

В свободное от охоты время заняты починкой утвари и упряжного снаряжения. Женщины, не разгибая спины, шьют теплую зимнюю одежду для каждого домочадца.

Мальчики посматривают за оленями, не разбрелись ли, не ушли ли далеко. Сами за ними не ходят. Взрослые велели, чтобы оленей не беспокоили зря, потому издалека держат их в поле зрения.

А девочки помогают матерям и бабушкам. Они ссучивают нитки из сухих оленьих сухожилий. Или готовят еду для всех. В кочевой жизни никто без дела не сидит. Каждому выпадает посильная работа. Так круговертью течет неповторимая таежная жизнь.

* * *

Прежде чем разъехаться на омчин, Тонмэй долго говорил с сыновьями. Уточнял, кто куда поедет, когда вернутся на зимнее стойбище. Советовал, как действовать при удачной охоте, как лучше хранить добытое.

Напоследок попросил, чтобы при непредвиденных обстоятельствах, не мешкая, приезжали к нему. Говорил, где и когда будет, называя горные речки и лежбища снежных баранов. Все это на всякий непредвиденный случай.

Тонмэй благословил сыновей на удачный омчин. Те, не мешкая, снялись и уехали по своим урочищам. Сам он последним оставляет родовое гнездо. Сборы заняли несколько дней. Он еще в силе. Основательный и неторопливый в действиях и поступках. Эти завидные качества по генам переняты им от отца, благословенного старца Ичээни. К кочевке готовится тщательно. Кое-что из одежды, зимние охотничьи снасти, часть посуды и всякое, пока не нужное, аккуратно сложил на высоком лабазе. Вещи затянул ровдугой, специально предназначенной для этой цели, а сверху покрыл берестой. После перетянул кожаным длинным ремнем, чтобы ненароком ветром не сдуло бересту.

– На другой же день, как только мы откочуем отсюда, заявится онаки, чтобы чем-то поживиться, – проговорил Тонмэй, придирчиво поглядывая на лабаз.

Илкэни понял сомнения отца, сказал:

– Лабаз вон какой высокий, онаки не под силу будет подняться наверх.

– Я тоже так думаю, – соглашается отец, но пару раз еще бросает придирчивый взгляд на лабаз.

На омчин взяли самое необходимое. Тонмэй при кочевках редко кочует с семьей. На стоянках забот много. Все на нем одном. Часто тянет его охота. Хочется самому поездить по гребням труднодоступных скал. Не всегда получается. Только во время кочевья-омчин расстается до вечера с домочадцами.

Упаковав все вьюки, затем уложив их на спины вьючных оленей, связав их вереницей, Тонмэй весь караван доверял жене Эку, матери Нелтэк. Затем уезжал на охоту с намерением вернуться на новую стоянку. По своему обыкновению, и на этот раз решил отделиться от кочевья и проехать по лежбищам снежных баранов. Жена с сыном и дочерью откочуют сами. Им не привыкать, всегда так бывало. Хорошо, что сын подрос, польза от него уже ощутима.

– Остановитесь и поставите илуму возле устья речки Уилдикит. С левой стороны там высится кадар. Рядом лес. Сухостой хороший. Для оленей ягеля достаточно, – наставляет за чаем Тонмэй.

– По реке поедем или по взгорью? – предусмотрительно спросила жена. Во время кочевок она ведет аргиш, потому ей хочется заранее определить маршрут кочевки.

– По взгорью лучше. По реке одни камни, оленям трудно, копытца перетупятся.

– А ты в какую сторону поедешь, ама? – спросил Илкэни.

– В сторону Сэрилэнжэ поеду. Посмотрю на подзабытые распадки. Еще отец мой, как вспомню сейчас, говаривал, что там большой билэк[52]. Давно туда не ездил. Самому любопытно. На всякий случай возьму три запасных учага. Может…

В этот момент на медленно остывающем очаге громко прозвучал синкэн[53]. Тонмэй умолк на полуслове. Широко открытыми глазами уставился на огонь. Жена кинула на мужа тревожный взгляд.

– Что бы это означало? – озабоченно молвил Тонмэй.

– О чем-то предупреждает Дух огня. Это, видно, неспроста, – озабочено отозвалась жена, смахивая капли пота с круглого лица.

Тонмэй, словно оглушенный сидит, будто не дышит. Помолчав, наконец подал голос:

– Пожалуй, мне придется повременить с охотой. Покочую с вами. Что-то тревожно.

Жена незаметно улыбнулась, довольная тем, что муж кочует с ними.

Все допили чай и взялись навьючивать оленей. Не затягивая время, тут же выехали. Впереди поехал сам Тонмэй. Он на правах главы семьи ведет за собой основную связку – пять вьючных оленей. За ним жена с двумя вьюками. На втором олене по обе стороны подвесили ирука – гладкие, ровные шесты под каркас илуму. У Нелтэк один вьюк. Илкэни погоняет свободных оленей. Их немного. Они все ручные; приучены к недоуздку. При необходимости можно было бы всех вести в связку. Но, во-первых, для этого потребуется много кожаных ремней. Во-вторых, молодняк норовит вырваться из связки и запутывается, а это сильно мешает размеренному ритму аргиша. В-третьих, когда тропинка вьется по лесу, олени в связке то и дело цепляются за деревья – намаллотта. Лучше их погонять свободными. И на сей раз так поступили. Илкэни это даже нравится. Выпадает редкая возможность порезвиться на быстроногом учаге, да и самому побегать.

Среди оленей особо выделяется крупный бык белой масти. По масти за ним закрепилась кличка Гелтаня. По повадкам ровный самец. В зимнее время его редко запрягают в грузовую нарту, а летом его не навьючивают, ведут свободным в общей связке. К концу лета отпускают на свободный выпас, чтоб набирался силы перед гоном. Вся надежда кочевой семьи на него. Коли нагуляет жиру, сохранит силу. От него пойдет тогда здоровое потомство. А это отразится на достатке семьи. Все определено самой природой.

Вера в Гелтаню огромна в семье Тонмэя. Для них это священный олень, который приносит удачу и достаток. Его потомство отличается жизнестойкостью. Оленят белой масти держат на особом учете. Подрастая, они становятся оленями-кудяй. Иными словами священными оленями. Ламуты особо ценят таких оленей. Когда Гелтаня был рядом, люди верили, что все беды пройдут стороной.

* * *

Вьючная вереница поднимается на перевал. Верховые олени без труда преодолевают подъем. Вокруг тишина. На высоком небе ни облачка. Купол неба не синий, как в летний день, а бледноватый. Это признак ранней осени. Кочевым ламутам такое небо по душе: не жарко, ни комаров, ни гнуса. Одна благодать. Между тем Тонмэй, Эку и дочь Нелтэк поднялись на перевал. Не спеша слезли с седел. Тонмэй и Эку выкурили вдвоем одну трубку. Нелтэк посидела на сухом ягеле и удивленно посматривала на синеющие вдали зубчатые скалы. Видно, на нее произвела впечатление изумительно красивая горная панорама.

Тонмэй обошел все вьюки и подтянул на них ремни.

– Дух Гольца, мы начинаем спускаться вниз. Поддержи нас, бедных, – пробормотал он, еще раз оглянулся на своих и медленно зашагал вниз.

Спуск со взгорья довольно крутой и скользкий. Узкая, едва приметная тропинка, петляя налево-направо, резко пошла вниз. «Чо, чо!» – раздается время от времени звонкий голос Эку. Этим она успокаивает и предостерегает вьючных оленей, мол, будьте осторожны, смотрите в оба. Олени внемлют заботливому голосу женщины, спускаются спокойно, без суеты.

Но вдруг тишину разорвал отчаянный вопль Эку. Тонмэй, встревоженный нежданным криком жены, оглянулся и с ужасом увидел, как олень – ирукарук[54] упал плашмя и вот-вот скатится вниз, увлекая за собой всю связку. Шедшая следом Нелтэк, истошно закричала. В этом крике слилось все: и страх за мать, и отчаяние за всю вьючную связку, и боязнь за себя, и собственное бессилие… То ли услышал Дух Гольца просьбу, которую проронил в начале спуска Тонмэй, то ли внял отчаянным рыданиям слабой Нелтэк, но как бы там ни было, ирука[55] затормозил сползание оленя вниз. Старый учаг, на котором все время ездит Эку, а за ним первый вьючный олень изо всех сил упираются и карабкаются вверх, кожаные ремни глубоко впились в их шеи, отчего глаза напуганных оленей вот-вот вылезут из орбит. Женщина из последних сил тянет на себя учага. Тонмэй второпях повернул всю свою вьючную связку назад, на несколько шагов потянул наверх, своего учага привязал к первому попавшемуся дереву. Сейчас важно, чтобы вьюки не сползали на шею оленя. Вот почему он повернул оленей вверх. Тонмэй в два прыжка очутился у связки жены и ножом резанул по натянутому ремню упавшего оленя. Остальные олени, освободившись от неимоверной тяжести, шумно вздохнули. Тонмэй быстро снял вьюк с лежащего оленя. Тот тяжело дышит и не встает. Из его глаз текут крупные слезы. Бедный олень, упав на камень сломал заднюю левую ногу.

– У него сломана нога, – с досадой проговорил Тонмэй, нагибаясь к оленю.

– Поскользнулся бедняга и упал, – откликнулась жена. Судя по ее охрипшему голосу, слышно, как она переживает, будто она была виновата.

– Теперь мои вьючные олени запутаются! – воскликнул Тонмэй и бросился к своей связке.

Действительно, задние олени почему-то стали крутиться. Но Тонмэй подоспел вовремя и все подправил. Они благополучно спустились вниз и остановились на берегу говорливого ручейка.

– Заночуем тут, – распорядился Тонмэй.

Местность для ночевки узкая, но лучше рядом нет. Сняв вьюки с оленей, по отдельности привязали их к деревьям.

Тонмэй поднялся наверх к лежащему оленю. Снял с него вьюк и сам потащил вниз.

– Не горюй, Нелтэк энинни[56]. Могло быть, похуже, – бодро сказал он, видя опечаленное лицо жены.

В это время до них донесся голос Илкэни. Значит, он подгоняет оленей к спуску.

Илкэни удивился, когда увидел, как мать и сестра Нелтэк внизу ставят илуму. Ему и в голову не пришла эта мысль. Он первым делом заметил неудобство для стоянки. Густой темный лес. Нет даже клочка земли наподобие поляны. Обрывистые склоны круто тянутся вверх. Лесная чащоба, будто медвежья шкура, также поднимается все выше. Но лес, постепенно редея, едва дотянулся до первого рубца. Дальше пошли голые камни.

– Почему остановились? Что случилось? – спросил Илкэни, привязав запыхавшегося учага к дереву.

– Беда случилась. Когда спускались вниз, ирукарук поскользнулся и упал, – отозвалась мать, натягивая поставленные шесты старой ровдуги.

– А где отец?

– У речки, сам посмотри.

Илкэни бросился к речке. За зарослями ерника отец свежевал оленя. Юношу кинуло в жар. Еще утром он был живой и невредимый. А теперь вот он лежит мертвый. Не хочется юноше верить, но что поделаешь. Никто заранее не предугадывает все таинства кочевой жизни.

– Что случилось, ама? – спросил юноша, подходя к отцу.

– Ногу сломал. Не выжил бы. Пришлось добить, – словно оправдываясь, ответил отец.

– Смирный и сильный был олень, – сказал Илкэни. Комок застрял в его горле, он заплакал.

– Ты прав. Надежный был друг. Ну, ты иди, помоги матери. Я тут сам управлюсь, – ободряющий голос отца вывел юношу из оцепенения.

Илкэни, понурив голову, пошел назад. Вытащил из вьюка топор и пошел за сухостоем. Притащил несколько сухих деревьев и нарубил на дрова. Это его привычная обязанность.

– Смотри в оба, Илкэни, – все еще думая об утреннем синкэне – зловещем предупреждении огня в очаге, предупредила мать. – Мало ли что, ненароком топором можешь поранить ногу. Топор-то отцовский, острый.

– Очаг наш добрый. Гори ярче, чтоб нам всем было тепло. Дух огня, уберег ты нас от большой беды. Не знаю, как отблагодарить тебя за такую помощь. Разве что угощайся уманом (костным мозгом). Иракурук верно помогал нам. Он собой прикрыл и защитил нас. Душа его теперь витает далеко от нас. Угощайся, Дух огня! – Тонмэй несколько больших кусков костного мозга положил на ровное полено и аккуратно подложил его в середину очага. Пламя, как живое существо, радостно взметнулось и загорелось ярко-ярко, разом осветив смуглые лица домочадцев и темные стены илуму.

Все молча переживают случившееся. С тяжелым сердцем Тонмэй забил оленя. Было ясно – тому не выжить. Сильный был олень и надежный. Не зря доверяли ему тащить на себе ирука (шесты для чума). В кочевье ламуты пуще огня берегли каждого оленя. Без надобности не забивали на мясо, стараясь найти удачу на охотничьих тропах. Так повелось с давних времен, начало которым никто не знает.

– Дух огня не зря предупреждал, – вздохнув, молвила жена за чаем. Она благодарно положила в костер кусочки жира.

Тонмэй не отозвался. Он задумчиво пил из чашки горячий чай. Что может сравниться по вкусу с горячим чаем с оленьим молоком? Особенно после кочевки. Тонмэй с наслаждением опорожнял чашку за чашкой. Пил короткими глотками, с остановками. Сейчас он думал о возможных последствиях, если бы утром не внял синкэну и уехал на охоту. Несчастье обрушилось бы на семью. Не отделались бы одним оленем. Еще не известно, что произошло бы с Эку. Бедная, что там говорить, все хозяйство держится на ней. Повезло ему с женой. Вспомнил про отца. Теплая волна нежности к родителю прошлась по груди.

– Ты права, Нелтэк энинни, – Тонмэй нежно взглянул на жену. Он лишний раз убедился в силе синкэна, потому счел необходимым напомнить детям: – Илкэни, будь всегда внимателен к синкэну. Дух огня зря не предупреждает. Ты тоже запомни это, Нелтэк.

Сын и дочь в знак согласия кивнули головами. И повторять не приходится, они крепко запомнят отцовские слова. Отец это знал.

– Ну, не печальтесь. А то Ирукаруку на небесах тяжело будет тащить свой вьюк, – шумно вздохнув, молвил Тонмэй. – Случившееся ничем теперь не исправить.

* * *

Ночью Илкэни спал плохо. Ему приснился сон, будто они с отцом едут по горам. Горы окутаны туманом. Отец едет на Ирукаруке. Илкэни не знает, куда они держат путь. Впереди на их пути показалась высоченная гора, покрытая снегом и льдом.

Отец не стал сворачивать в сторону, а поехал прямо к горе. Ирукарук, сильный олень, сразу пошел на подъем. Следом Илкэни на своем учаге. Подъем длится долго. Олени карабкались вверх изо всех сил. Наконец добрались до вершины. Едут дальше по гребню ледяной горы. Олени то и дело спотыкаются на скользкой тропе. Верховой олень Илкэни начал отставать, видно, силы иссякли. Зато Ирукарук идет бодро, будто не было тяжелого подъема. Вдруг туман начал густеть. Юноша перепугался. Ему нельзя отставать от отца. И тут Илкэни увидел, как отец и его верховой олень начали сползать вниз по крутому ледяному склону. А внизу оказалось бездонное озеро, волны которого шумно бились о камни. Илкэни с криком побежал к отцу, чтобы удержать его. Но не успел. Отец и олень упали в озеро и исчезли в нем. Юноша, рыдая, заметался. Сквозь сон уловил, как кто-то тормошит его. Сквозь сон явственно услышал голос отца: «Проснись, Илкэни». И он, привыкший исполнять волю отца, проснулся. Оказывается, все его страхи, – все это было во сне. Радость охватила его. Значит, ничего страшного не произошло, с отцом также ничего не случилось. Как все хорошо! Он с улыбкой потянулся всем телом, затем перевернулся на другой бок и моментально уснул вновь.

– Ты что-то тревожно спал, – за утренним чаем проговорил отец.

– Страшный сон приснился.

– Расскажи.

Илкэни в подробностях рассказал о своем сновидении. Отец и мать переглянулись.

– К чему такой сон, эне? – подала голос Нелтэк, расчесывая волосы.

Мать пожала плечами.

– А ты, ама, как думаешь? – Дочь глянула на отца.

– Не знаю, дочка. Не знаю, – откликнулся отец.

– Чудится мне, нехороший сон приснился тебе, сынок, – сорвалось у матери. Она явно встревожена.

Помолчав по обыкновению, Тонмэй сказал:

– У каждого человека сновидения разные. Не все сны сбываются. Не следует печалиться. У одних людей сны снятся от усталости. Такое случается после работы или охоты. Человек устает, плохо спит, тут кошмарные сны не дают ему покоя. У других сны бывают вещими. Они часто сбываются. У моего отца сновидения были пророческими. По ним он определял нашу жизнь, удачу или неудачу на охоте. Вчера тяжелый день прошел. Скорее это в Илкэни отозвалось таким сном. Не беспокойся, сын. Все уладится.

– Пускай не сбудется сон Илкэни, – прошептала мать и положила в очаг кусочек жира.

– Будем надеяться, – отозвался Тонмэй, думая об усопшем отце. «Илкэни – думал он – чем-то напоминает деда… Повадками, движениями, что ли… Или умением слушать других. Коли не ошибаюсь, все поделом. Все пойдет на пользу сыну», – подумал Тонмэй. Вслух ничего не сказал.

В илуму на какое-то время воцарилась тишина. Каждый думает о своем. Эку незаметно бросает взгляд на мужа в ожидании его слов. У ламутов с давних пор закрепилась традиция: женщина прислушивается к мнению мужа, не оспаривает его. Он – глава семьи. Какой он, такова и семья. Когда он удачливый добытчик, в чуме царит мир и достаток. А когда глава семейства неудачливый охотник, то в семье еле-еле сводят концы с концами. Эку, что теперь отнекиваться, благодарна судьбе за такого, как Тонмэй, отца ее детей.

Тонмэй почувствовал, что мать Нелтэк ждет его слов.

– Будем собираться. Перекочуем. Здесь тесно, как в конуре обука-пищухи. Да и оленям негде тут остановиться. Не случись беда с Ирукаруком, мы бы остановились возле устья речки Уилдикит. Доедем-таки сегодня до Уилдикит. Там вволю отдохнем. Вы собирайтесь пока, – сказал жене Тонмэй.

– Со сборами мы быстро управимся. Основные вещи я не вынимала из вьюков. Разберем илуму – и мы готовы к отъезду, – бодро подала голос мать Нелтэк.

– А ты, Илкэни, сходил бы за оленями, пока я буду сооружать лабаз для Ирукарука. – Отец глянул на сына.

– Я знал, что ты отправишь меня за оленями, – откликнулся Илкэни, хотя знал, что подгонка оленей лежит на нем. В его голосе радость. Тонмэй молча улыбнулся сыну. Ему по душе готовность сына к любому делу.

– Только будь осмотрителен. Местность незнакомая. Бердан бери на всякий случай, – заботливо говорит отец.

– Зачем мне бердан сейчас? Думаю, ружье мне не понадобится. Я скоро пригоню оленей.

– Ну, смотри сам. Наверху ягеля много. Не должны олени далеко уйти. – Отец поднялся на ноги, показывая, что пора приступить к делу. Илкэни натянул замшевую тужурку, проверил, на месте ли нож, и быстро вышел из илуму.

* * *

Олени далеко не ушли. С вечера поднялись на перевал, по которому вчера вниз погнал их Илкэни. Затем повернули на левый склон горы. Юноша без особых усилий находит их след. Он помнит, как отец часто напоминает ему о необходимости быть внимательным в горах и в тайге. В летнее время во мхах и на ягеле трудно отыскать оленьи следы. Но Илкэни ориентируется по оленьему помету. Его тут много везде. Значит, корм обильный. Чем выше поднимается, тем лес реже. Деревца невысокие.

Еще издали заметил корбэ – самца Гелтаня. Олени не ушли далеко.

Раз вожак не уходит далеко, остальные кучкуются вокруг него. Ягель мягким толстым слоем стелется вокруг.

Юноше не хочется тревожить оленей. Вон как плавно ходят сытые важенки. Верховые и грузовые быки улеглись, жуя жвачку.

Илкэни поднял голову повыше. Склон горы становился круче. На самом верху видны нагромождения каменных глыб. Ему хочется подняться повыше и заглянуть вдаль. Каждая новая местность притягивает своей неизвестностью. Мог бы с этого места, где стоит сейчас, начать обзор, но деревья мешают. Но вдруг вздрогнул, будто кто-то его толкнул. Посмотрел на солнце. Оно поднялось высоко на сине-голубом небе. Оттуда, с недосягаемой выси, оно словно улыбается ему и говорит: «Что медлишь? Разве не видишь, как я удаляюсь от вас?» Илкэни вспомнил, что его ждут внизу. Он пронзительно свистнул. Первым гордо поднял голову Гелтаня и посмотрел в его сторону. Он не стал ждать повторного свистка, зашагал вниз. Олени последовали за ним. Все олени, как люди, только не говорят. Каждый из них поднимает голову и движется вслед за вожаком.

Вскоре юноша пригнал оленей на становище. Илуму не виден. Мать и сестра его, видно, давно разобрали. На открытом пятачке между деревьями стоит новенький лабаз из тонких стволов молодого леса. Отец все деревца аккуратно обтесал. На лабазе собрал все кости Иракурука, накрыл их тальником, сверху положил голову с рогами.

Илкэни удивился, как быстро управился отец.

– О, какой сильный ама! – воскликнул юноша. – Я бы не смог сделать, как ама.

Тонмэй улыбается. Ему приятно видеть оживленное, раскрасневшееся лицо сына и его блестящие глаза.

– Скоро и ты будешь строить не только такие лабазы. Жизнь заставит, – улыбается ама.

Кочевые ламуты ловле оленей придают особое значение. В этом деле многие поколения ламутов выработали свои навыки. Домашних оленей с рождения приучают к привязи. Нужда заставила ламутов приучить оленя к недоуздку. Без этого невозможно представить ездовых оленей и ручных важенок. Они же по натуре полудикие, играючи убегут от любого ламута.

В кочевых семьях у каждого свои обязанности. Но суровые условия жизни заставили каждого научиться ловле оленей маутами – арканами. И мужчин, и женщин. Ламутские мальчики с малых лет знают толк в маутах. Жизнь всегда мудрее людей. Она в течение жизни любых поколений незаметно научила ламутов по большей части обходиться без маутов.

Неизвестно, когда они научились подманивать оленя солью. Известна, правда, роль якутских и русских торговых людей в приобщении северного человека к соли. Ламуты за ценой не стояли, когда речь шла о покупке в первую очередь соли и табака. Оленей своих быстро приучили к соли. Такой олень не отходит от человека. В любом горном распадке или в глухой чащобе только издаст свой привычный зов: «Ма, ма, ма!», как олени сами прибегают к нему. Тут и маута не требуется.

Поэтому Тонмэй с матерью Нелтэк верховых и вьючных оленей поймали безо всякой суеты. Без чаепития выехать не могут. Неизвестно, как сложится сегодняшняя кочевка и когда потом утолят жажду. Тонмэй с дочерью и сыном, подошли к костру и сели, мать Нелтэк поставила перед ними плоский стол, разложила на нем березовые кружки и налила всем чай, потом разбавила оленьим молоком. На небольшом деревянном подносе положила сочное вареное мясо. Тонмэй из-за пазухи вытащил самодельную трубку с мешочком. Трубка с коротким мундштуком. Сунул в рот, открыл мешочек, пальцами пошарил внутри в надежде найти хоть завалившуюся крошку табака. Но тщетно. Пусто. Вздохнув, трубку с пустым мешком сунул обратно за пазуху. Так ему хочется отведать терпкий горьковатый вкус табака. Запасы табака давно иссякли. От этого он молча страдает.

Тонмэй мелко нарезал кусок мяса.

Илкэни с аппетитом стал уплетать ломтики оленины. Утром только чаю попил и пошел за оленями. Понятно, проголодался. Нелтэк ест мало, попила лишь немного молока. Зато отец налег на чай. У него как у главы семьи самая большая кружка, у матери Нелтэк кружка поменьше, а у детей одинаковые. Эти кружки из сушеной берестины выдолбил он сам. Получилось на диву. Уже готовые кружки долго держал в кипящем рыбьем жире, а потом высушил на солнце. Крепкие, водонепроницаемые получились кружки. Опорожнив три кружки чаю, поел мяса.

После чаепития навьючили оленей. Раньше перед дорогой муж и жена выкуривали трубку. А теперь нечем побаловаться. Зато расторопно выехали. Ехали как вчера. Впереди Тонмэй, за ним мать Нелтэк, затем сама Нелтэк. Илкэни следом гонит свободных оленей.

Тонмэй не сразу садится на оленя. Примерно полверсты шел пешком, ведя за собой аргиш.

Перед тем как взобраться в седло, Тонмэй улыбнулся жене:

– Сегодня кочевка только по реке, перевала на пути не встретим.

Женщина в ответ грустно улыбнулась…

* * *

Дэгэлэн Дэги с семьей откочевал к речке Буркат. У него оленей немного. Да и сам постарел для дальних кочевок. Благо, речка эта богата сочным белым ягелем.

Накануне, перед тем как выехать в омчин, Тонмэй пошел к нему в гости. После кончины отца Тонмэй часто общается со стариком. Он проникся к нему большим уважением после поездки к мямяльским сородичам. Это он, Дэгэлэн Дэги, по просьбе отца поехал с Тонмэем в качестве свата к главе мямяльских эвенов Горго. Благодаря Дэгэлэн Дэги все его тайные мечты сбылись как нельзя лучше. Если бы не он, могла бы красавица Эку перекочевать к священному Гольцу, чтобы стать женой Тонмэя? В итоге он и Эку создали свою семью, родились и выросли их дети…

Дэгэлэн Дэги, в отличие от своих сверстников, слыл веселым нравом. Неунывающий, добродушный. Хороший рассказчик. В оленях знает толк, потому близок к ним. Трудяга. Возле чума Дэгэлэн Дэги всегда много срубленных им сухих дров. В любую погоду, в дождь и в снег, в его чуме тепло.

Тем не менее у него есть одна слабость. Как добытчик мяса он слаб. Как все мужчины-ламуты, и он иногда выезжал на охоту на уямканов – снежных баранов. Почему-то Дух земли не наделил его даром преуспевающего охотника. Каждый раз возвращался без добычи.

Любой ламут прежде всего охотник. Ему надо кормить семью, подсобить остальным сородичам. Для этого добытчик старается добыть как можно больше дикого зверя. Начиная с ранней осени и до весны, пока снег не растаял, много времени уделяет охоте. Живут ламуты больше обособленно. При неудачах голодная жизнь не заставляет себя долго ждать. Дэгэлэни Дэги страдает больше всех. Поняв, что охота на сохатых, уямканов и сокжоев не для него, он больше промышляет белку и горностаев. Этим и живет. Семью содержит и себя кормит. У него неплохо налажена торговля с якутскими купцами. Те охотно берут у него беличьи и горностаевые шкурки, взамен дают муку, чай, табак…

Дети его повзрослели. Дэгэлэни Дэги словно не чувствует на себе груз выпавших и растаявших снегов, по-старому кочует с женой отдельно от сыновей. Не хочет стать им обузой.

Тонмэй видит, как сильно сдал в последние годы Дэгэлэни Дэги, потому старается не терять его из поля зрения. От добытого сохатого или сокжоя непременно выделяет Дэгэлэни Дэги его долю. С кем-нибудь из сыновей отправляет посылку. Иногда Тонмэй и сам ездит к нему. Дэгэлэни Дэги сильно радуется и всякий раз сравнивает его со священным Гольцом Тонмэем.

* * *

– Сегодня я поеду к дальним лежбищам рогачей, – за утренним чаем проговорил Тонмэй.

– Будто поблизости нет другой живности… Поездил бы по ближним сопкам и верховьям речек, – откликнулась Эку, мать Нелтэк.

Тонмэй словно не слышит слов жены. Все его мысли заняты куревом. Так хочется ему хотя бы разок глубоко затянуться табачным дымом, пропустить его через ноздрю. Теперь курева нет, старый замшевый мешочек пуст, осталась одна курительная трубка. Что-то перестали в последнее время наведываться якутские купцы. У них всегда можно бывало выменять что-нибудь на табак. Вот и кончилось курево. Сородичи все до единого балуются куревом. При каждой встрече стараются из его мешочка трубкой дымить. А он, Тонмэй, никому не отказывает, порою сам первым протягивает табачный мешочек…

Тонмэй тяжко вздохнул.

– Что вздыхаешь, отец, приболел, что ли? – жена тревожно глянула на мужа. Она в душе всегда беспокоится за Тонмэя. Он же кормилец семьи, одна надежда на него. Если что случится с ним, то беды не миновать.

– Ближние сопки, да речки никуда не денутся. Успеем с Илкэни полазить по ним. А вот дальние надо проверить, пока погожие дни стоят, – как бы отвечая на первую реплику жены, говорит Тонмэй.

– Ама, куда собрался ехать? – из своего полога высунул голову заспанный Илкэни.

– К дальним лежанкам поеду.

– Может, меня возьмешь, ама? – оживился Илкэни и мигом вылез из полога.

– Ты, мужчина, останешься за меня. Нельзя же эне[57] и сестру одних оставлять. За оленями к тому же нужен присмотр. Лучше умойся и садись за стол. – Тонмэй смотрит на сына. Ему по душе его бодрость.

Илкэни не заставил себя ждать. Резво поднялся и вышел наружу. За тальниками справил нужду. Сбегал к речке и ладонью брызнул в лицо жгучей ключевой водой.

«Бррр… Какая холодина. Все, как говорит ама, погожие летние дни прошли. По этой журчащей речонке уже заметно, как меняется все вокруг», – думает юноша. Затем, как молодой олень, побежал к илуму. Поскорей, пока ама с эне не закончили утреннюю трапезу. Он любит чаевничать с родителями. Это благодать для души…

– Ну вот… Садись, сын, на свое место, – говорит отец.

Мать положила перед сыном похлебку. Илкэни деревянной ложкой стал есть.

– О, как вкусно-то! – не удержался Илкэни. – Эне, как ты умеешь вкусно готовить!

– Вчера вечером, когда ты уснул, сестра твоя Нелтэк мелко нарезала мясо, а я утром готовое только и сварила. Благодари сестру, – мать довольна не столько похвалой сына, а тем, как увлеченно он поедает похлебку. Это не суп, а похлебка. Ее варят на небольшой воде.

– Это Ирукарук нас кормит, – подал голос отец.

Илкэни вспомнил, как эне и сестра вывесили на солнце мякоть оленины на просушку. Глянул наверх. Внутри илуму вон тоже висят тонкие куски мяса, вычищенные со спины оленя. Их сушат и коптят над очагом. Из них готовится отменная еда – сорча – лакомство.

Илкэни теперь сам разбирается в хозяйственных делах.

Оленина сушится про запас. Охота на копытных животных не всегда удается. В таких случаях весьма кстати сушеное мясо. Оно спасает от голода, да и сородичам иногда перепадает.

– Иракурук теперь пасется на небесах и нам, как видите, помогает, – заговорил отец снова.

В тишине каждый подумал про небесного оленя Ирукарука.

Тихо поднялась Нелтэк и вышла из илуму.

– Илкэни, тут рядом на взгорке, вчера вечером оставил на ягельнике твоего учага – верхового оленя. Оседлай его и поезжай за оленями, покуда я буду готовиться, – Тонмэй это говорит, не глядя на сына. Знает, что сыну повторять не нужно.

Илкэни быстро юркнул за полог. Тонмэй глянул ему в след, улыбка слегка тронула его смуглое лицо.

Собственно, ему готовиться не к чему. Жене велел положить в кожаную котомку котелок, кружку, немного чаю и кусочек мяса. Напоследок добавил:

– Может, задержусь в горах. Котелок пригодится. Где-нибудь в укромном месте разведу небольшой огонь, вскипячу чаю.

Мать Нелтэк приготовила все так, как велел Тонмэй.

Вскоре Илкэни пригнал оленей.

Тонмэй поймал трех ездовых быков и одну яловую важенку. Она не телится уже несколько лет. Таких ламуты называют мангай, то есть «не телится». Тонмэй держит ее про запас, с намерением забить на мясо осенью при первом снеге. Положил седло на холку первого оленя, крепко перетянул поперечным ремнем. Это был крупный бык, на котором обычно ездит на охоту. Второго быка, пестрого, тоже оседлал. К седлу пристроил старый бердан в чехле из камусов сохатого. Его еще в молодости сам изготовил. Сперва сырые камусы высушил на солнце. Затем снял мездру. Это трудоемкая работа, но справился. Выделывал три дня. Только после этого тонким кожаным ремнем вышил с помощью самодельного шила. С тех пор верно ему служит этот мосак (чехол).

– Коли задержусь, не тревожьтесь. – Он всех троих, самых близких ему людей обвел потеплевшим взглядом. Ведя за собой на поводу оленей, пошел по берегу мимо тальников. По обыкновению, сунув под мышку верховую палку, изготовленную из крепкой березы, прошагал с километр. Такова его привычка с молодых лет.

В это время пес Мойто, безучастно лежавший в тени, вскочил и большими прыжками помчался за хозяином. На вопрос сына, возьмет ли с собой Мойто, отец, еще находясь возле чума, коротко ответил, дескать, оставь его при себе.

Илкэни понял, что отец, как увидит Мойто, поймает его и вернется обратно.

Зачем отцу возвращаться лишний раз? Юноша побежал за собакой.

За речным лесом отец поджидал его. На коротком поводке держал Мойто.

– Я так и думал, что ты подождешь меня, – с трудом проговорил запыхавшийся Илкэни. Он быстро бежал и все не мог отдышаться.

Отец улыбнулся:

– Знал, что прибежишь за Мойто. Держи его крепко. Не отпускай, пока подержи на привязи. Когда Мойто останется с вами, я буду спокоен.

* * *

На темном небе, перемигиваясь друг с другом, сверкало неисчислимое количество звезд. Ламутам чудится, что там, в недосягаемой выси, течет другая жизнь. Каждый подолгу всматривается в небо, веря, что так его дух общается с душами ушедших из жизни людей.

А внизу, на земле, кромешная тьма окутала все вокруг: горную гряду, леса, тальники, реки, лужайки. Ничего не видать. У опушки леса в объятиях тьмы стоит одинокий чум-илуму.

Чуть поодаль, свернувшись, посапывает собака. Рядом с ней сидит человек. В темноте не разобрать, кто он, взрослый или юноша. Он всматривается во тьму для самоуспокоения. Хотя знает, что как бы ни пытался, сквозь темень ничего не увидит. Одновременно чутко прислушивается, не зазвучит ли легкий перестук оленьих копыт. Все тихо вокруг. Он то и дело оглядывается на собаку. Она уловит любой шум. Собака, безмятежно посапывая, спит. Стало быть, поблизости никого нет.

– Илкэни, простынешь, заходи в илуму, – раздается голос матери.

– Терпимо, эне, мне не холодно, – невозмутимо откликнулся Илкэни. Еще только появились признаки подкрадывающихся сумерек, он потерял покой. То заходит в илуму, то вскоре выскакивает наружу. Подолгу стоит, присматриваясь в ту сторону, куда утром уехал отец.

– Чего беспокоишься, Илкэни. Отец твой здешние места лучше всех знает. Даже с закрытыми глазами не свернет с тропы, ведущей к нам, – успокаивает сына мать, кода сын зашел в илуму.

– Знаю, эне. Ама сильный… Тем не менее как-то тревожно мне, – тихо отвечает сын.

– Попей это, – Нелтэк протягивает брату кружку, на дне которой немного молока. Брат берет из рук сестры кружку и медленно, смакуя, выпивает холодное оленье молоко.

– Отец утром сказал, что, возможно, задержится… Ты слышал его слова, сын? – спрашивает мать.

– Слышал, эне. Я верю ему, сказал, что вернется. Вот-вот появится, – отвечает сын, пытаясь уловить любой шорох, исходящий от Мойто. Нет, ничего не слышно.

Не выдержав долгого томления, Илкэни снова выходит из илуму.

Стало еще темнее. Вечерняя прохлада ощущается заметно. Юноша стоит неподвижно, всматриваясь в далекие звезды. «Как приятно было бы, окажись я сейчас на месте какой-либо звездочки, тогда точно увидел бы ама. И узнал бы, где он находится, едет домой или где-то отдыхает под деревом, либо развел костер, возле которого коротает время в ожидании утренней зорьки. Но звезды мерцают высоко, недосягаемы, до них только мысли мои долетят…» – размышляет юноша.

В илуму мать с дочкой Нелтэк тоже переживают, тревожно вслушиваются в дыхание приближающейся ночи…

Тихо забирается в илуму Илкэни.

Мать Нелтэк заговорила:

– Детки мои, и вы скоро станете жить своей самостоятельной жизнью. У вас появятся дети. Будете так же, как и мы, кочевать по долгим тропам тайги.

– Нелтэк старше меня. Куда она от нас поедет, эне?

– Этого сказать не могу.

– Почему, эне? Ты же все знаешь и все умеешь.

– Все зависит от того, как рассудит Голец Тонмэй. Какого жениха пошлет Нелтэк.

Девушка застыдилась, не зная куда деть личико, руки. Была бы возможность, спряталась бы…

– Как интересно слушать, эне, о Гольце Тонмэе. Он что, все слышит и все видит, что ли?

– Его Дух помогает всем нам, дети. В свое время он послал мне вашего отца. Я сразу доверилась ему. Вот мы и живем своей семьей.

– Расскажи, эне, что-нибудь о Гольце Тонмэе, – тихо попросила Нелтэк. Ее личико засияло то ли от блика пламени очага, то ли мыслей своих застеснялась. Нелтэк все мысли свои держит при себе, возможно, поэтому случаются перемены в ее облике. Но это ее личная тайна, никому не подвластная, кроме нее самой.

– Расскажу то ли быль, то ли сказку, – начала мать. – Сама не знаю. Слышали про одну речку, которая течет между сопками Гольца?.. Там ручеек «Этикэн биракчанни»[58].

Недалеко от Гольца Тонмэя жили оленный старый ламут со старухой. Своих детей не имели. Подобрали девочку-сиротку. Родители девочки умерли. Злые попались старики. Обижали девочку. До поздней ночи заставляли заниматься выделкой шкур, камусов. Девочка уставала сильно. Рано поднимали, чтобы в очаге костер разводила, еду готовила. Старик постоянно ее бил, что бы ни делала, все не так, тут же начинал бить ремнем. Плохо кормили. В самую тьму посылали за водой, заставляли собирать хворост для растопки. Иногда посылали за оленями.

Девочка тайком плакала, вспоминая умерших родителей.

Однажды вечером злой старик снова побил девочку. Она не выдержала. «Будь что будет», – подумала и убежала от злого старика. А тот погнался за ней. На гору девочка подняться не может, скользко и высоко. Побежала вверх по ручейку, босиком по холодным струям. Старик вот-вот догонит. Девочка слышит за спиной его хриплое дыхание. Догонит – убьет. В отчаянии девочка закричала: «Спаси меня, Голец Тонмэй!» Раздался страшной силы гром. Молнии засверкали. Тут девочка услышала голос откуда-то с отдаленной выси: «Ты добрая, честная. Отныне на небе будешь жить. Превратишься в яркую звезду. Все ламуты по тебе будут сверять свой путь, а ты станешь освещать им путь-дорогу в любое время. А этот злой старик превратится в одинокую каменную глыбу».

Девочка улетела ввысь в дальние небеса. А старик в одно мгновение превратился в одинокую каменную глыбу. С тех пор речку назвали «Этикэн биракчанни». А девочка превратилась в звездочку, и сейчас она над нами. Освещает путь к нашему Гольцу.

Вот и весь сказ, дети мои.

Нелтэк и Илкэни вздохнули: «Как хорошо, что ее спас Голец Тонмэй!»

– Какая интересная сказка, – тихо вздохнула Нелтэк. – Знаешь, эне, мне так жалко стало эту девочку. Я даже плакала, слушая тебя.

– Моя дочурочка! – Мать нежно коснулась черноволосой головы дочери. В этом жесте слились нежность и любовь. Ламутские женщины весьма скрытны в своих чувствах даже к детям.

Мать с улыбкой повернулась теперь к сыну.

– А как тебе показалась моя сказка, сын?

– Я бы непременно защитил бедную девочку от злого старика, – воскликнул Илкэни. Видно, представил себе злодея, крепко сжал кулачок.

– Так я и знала, что ты горой бы встал за девочку. Знаете, дети мои, в жизни всякое бывает, и хорошее, и плохое. А добрый человек нигде не пропадет, духи обязательно помогут ему…

* * *

Река Буркат обмелела до неузнаваемости. Тонмэй с детства знает ее. Своенравная река. Весной в пору пробуждения природы и таяния снегов она только просыпается, еле заметно течет между камнями. Правда, с каждым днем постепенно набирает силу. К началу лета она превращается в своенравную реку. А после первых дождей и таяния обильных снегов в верховьях рек и речек, впадающих со всех сторон, река Буркат становится неузнаваемой. Она бурлит и шумит в раздольном просторе от одного берега до другого. В это время она набирает полную силу, становясь неуправляемой и дикой.

Ламуты бессильны перед нею. Они в это время даже не пытаются переправиться. Ревущая, с сильными перекатами эта горная река становится неприступной для них. По обоим берегам зеленеет густой хвойный лес. Все это живо вспомнилось Тонмэю. У реки он спешился. Он ехал весь день. Преодолел три крутых перевала. Жене не поведал о том, что едет к Дэгэлэн Дэги. Не хотел лишний раз волновать ее. Узнай она о такой поездке, начала бы отговаривать его. Кто знает, возможно, поддался бы ее уговорам. Чтобы как-то успокоить ее и создать впечатление обычного выезда на охоту, он выехал налегке. А на самом деле поехал к Дэгэлэн Дэги, чтобы его навестить. Перед тем, как откочевать на омчин, Тонмэй выпытал у старика его планы. Тот по своему обыкновению засмеялся и охотно поведал: «Все едете на омчин. Вы молодые, а я постарел. С вами на равных кочевать уже не смогу. Детей своих отпустил, пускай сами охотятся. Не хочу быть им в тягость. Со своей бабкой откочую на реку Буркат. Там мое раздолье, где прошла вся моя молодость. Остановлюсь ниже по течению, у кадара-имты – на левом берегу у первой ягельной сопки…»

Вот стоит кадар-имта. В сумерках еле виден. Значит, недалеко отсюда илуму Дэгэлэн Дэги. В другое время Тонмэй тут обязательно выкурил бы трубку и одарил щепотью табака кадар-имту. Как вспомнил о куреве, в груди засосало, во рту набралась слюна.

Тонмэй огляделся. Вокруг шумел густой лес. Все еще зеленеет, но кое-где кроны начинают желтеть. Это верная примета быстро наступающей осени.

Поднял глаза на кадар. Стоит он тихо и сумрачно, как одинокий, усталый пожилой ламут. Никакой живности не видно. Только высоко над скалой парит одинокий орел. Возможно, где-то тут повыше жилище орла. Или он дает ему с небесной выси сигнал о пасущихся где-то рядом снежных баранах.

Тонмэй потянул к себе верхового оленя, намотал на пальцы поводок и легко вскочил в седло.

Верховой олень, видно, учуял где-то рядом оленей. Ноздрями учуял дух собратьев или вспомнились прежние поездки сюда. Как бы там ни было, олень заметно прибавил ход. Перемена настроения верхового оленя подняла дух Тонмэя. Слышен легкий перестук копыт задних оленей. «Хорошо все. Доехал-таки без проблем. Пообщаюсь со стариком. Переночую и обратно поеду завтра утром. Хоть жажду утолю», – вертятся в его голове мысли. Его сильно тянет к чаю.

Езда по мягкой узкой тропке бодрит. В это время в нос ударил кислый дух дыма. Значит, подъезжаем. Где-то тут илуму старика.

В сумерках Тонмэй отчетливо увидел летящие вверх искорки и густой столб дыма. Почти рядом раздался голос Дэгэлэн Дэги:

– Эрэк як адун?! Бэй-гу, аринка-гу?[59]

На фоне темного силуэта чума – илуму, заговорившего человека не видно. Тонмэй легко спрыгнул с оленя и тотчас узнал старика.

– Это я, Тонмэй, приехал, – сказал он, привязывая верхового оленя к ближайшему дереву.

– Он-гу тачин-а… Тонмэй-гу?![60] – в голосе старика слышна радость. Старик подошел к Тонмэю, в избытке чувств обеими руками обхватил плечи Тонмэя и хрипло засмеялся.

– Это ты приехал?! – громко воскликнул старик, будто не веря.

– Не ждал, что ли, дедушка? – в темноте не видно лица Тонмэя, но ясно по голосу, что он улыбается.

– Никого не ждал, ей-богу. Мои дети откочевали далеко. Они не говорили, когда нас навестят, потому думаю, что скоро не приедут, – торопясь заговорил старик.

Тонмэй привязал оленей к деревьям.

– Зайдем в илуму. Там вдоволь поговорим, – сказав так, Дэгэлэн Дэги взял Тонмэя за руку и повел за собой.

– Видишь, атикан[61], кто к нам приехал?! – еще снаружи закричал старик.

– Нет, не вижу. Заходите, чего стоите, – раздался из илуму бойкий голос хозяйки.

Очаг горел ярко. Теплая волна воздуха обдала лицо Тонмэя.

– Здорово, Чимчэн-экэ[62] – Тонмэй протянул руку хозяйке.

Та в улыбке сморщила личико, глаза превратились в продолговатые щелочки.

Старик от радости впал в детство и не знал, как себя вести. Улыбался и без конца говорил. Только жена время от времени словами стыдила его. Она косилась на старика и говорила: «Веди себя по-человечески, а то одна стыдоба. Хоть отца Илкэни уважь, что ли…» После этого на какое-то время Дэгэлэн Дэги успокаивался. Затем вновь начинал говорить шумно и много…

Тонмэй решил занять старика вопросами:

– Опасно в это время жить в тайге без собаки. Тебе, абага, так не кажется?

Дэгэлэн Дэги тут же выпалил:

– Собака моя Качи еще зимой померла.

– Что-то не слышал, а как она померла?

– От старости. Сначала перестала лаять, потом все время лежала и спала. Однажды утром не проснулась, – старик отвечает степенно.

«Нет, Дэгэлэн Дэги в своем уме. Складно отвечает. Зря старуха его ругает», – подумал Тонмэй и продолжил:

– В такие темные ночи кяга[63] подкрадется, а вы его не заметите. Без собаки, как без рук. Не боитесь?

– А чего бояться его-то?! – удивился старик.

– Может же напасть. Бывали такие случаи.

– Что он с нас возьмет-то? Мы свое пожили. Я, к примеру, не боюсь, – смеется Дэгэлэн Дэги. – А как эта старушка думает, мне неизвестно.

– Тэт! – воскликнула бабушка Чимчэн и строго глянула на старика. Возглас этот имеет осаживающую силу, потому старик с виноватым видом умолк.

Тонмэй решил переменить разговор и спросил:

– А чем питаетесь? Что-нибудь добыли?

– Рыбачу я. В водоемах под кадарами ловлю сетью. У меня есть небольшая сеть. Нам на двоих хватает. – Дэгэлэн Дэги заметно успокоился.

– А уямканов видишь на кадаре?

– Ружья нет, зачем просто так пялиться на уямканов? Даже с ружьем мне трудно было бы. Плохо вижу. – Тут голос старика сник.

– Я между шитьем и выделкой шкуры ягоды собираю. Их тут, на сопке, шибко много. Старик, как дитя, лакомится ягодой, – в беседу подключается бабушка Чимчэн.

Вдруг она засуетилась. В чайнике, висящем над очагом, закипела вода. Бабушка осторожно сняла чайник с подвески и поставила на землю. Вынула откуда-то маленький заварник. Открыла деревянную крышку, налила внутрь кипяток. Поставила стол. На него – три деревянные кружки. Они знакомы гостю, это он смастерил их для них обоих. Еще две запасных для гостей.

Старуха сначала налила чай гостю, немного молока. Затем старику и себе. Положила на деревянную дощечку одну вареную рыбку.

– Тонмэй, попей чаю из своего стакана, – весело говорит она, намекая, что это им сделанные кружки.

Тонмэй из-за пазухи вынул трубку и просто пососал ее. Вздохнув, сунул обратно за пазуху.

Дэгэлэн Дэги заметил, как Тонмэй пососал пустую трубку, схватил себя за голову и закричал:

– Ну какой же я человек? Совсем выжил с ума!

Тонмэй не ожидал такой перемены и тревожно глянул на старика.

– Я же для тебя, друг Тонмэй, припрятал тут кое-что! – продолжая балагурить, Дэгэлэн Дэги принялся рыться в кожаном вьюке.

Тонмэй наблюдал за ним, думая: «Что он мог припрятать для меня? Однако старик чудит». Тут же, будто споря с ним, раздался торжествующий возглас старика:

– Сам все терпел. Верил, когда-нибудь ко мне заглянешь! Знаю тебя.

Он вынул замшевый мешочек и поднял его над головой.

– Вот он, возьми, закури. Вижу, как ты пустую трубку сосешь. – Дэгэлэн Дэги протянул Тонмэю мешочек с листовым табаком.

Тонмэй всякого ждал от Дэгэлэн Дэги, только не такого щедрого подарка. Он вновь вытащил трубку, руки заметно дрожали от волнения, охватившего его. Он набил трубку табаком, выхватил лучинку, воткнул в горящие угли. Лучина тут же вспыхнула. Тонмэй торопливо поднес ее к трубке и затянулся. На миг забыл все на белом свете. Теплом обдало все тело, голова слегка закружилась от смачного табачного дыма.

Дэгэлэн Дэги, сияя глазками, посматривая на жену, мол, посмотри, как я обрадовал такого сильного человека.

Сам тоже закурил, затянулся, затем вынул трубку из беззубого рта, вытер ладонью чубук и протянул жене.

Та, видно, заждалась, быстро схватила, с ходу чубук, сунула в рот и, закрыв глаза, медленно, продлевая удовольствие, несколько раз затянулась…

Весь вечер тянулся долгий разговор об охоте, об оленях, о сильном и гордом ламуте Горго, вспомнили старца Ичээни, отца Тонмэя…

Из слов Дэгэлэн Дэги выяснилось, что он пучок табака припрятал от себя подальше на дне вьючного мешка, думая, что Тонмэй когда-нибудь заедет, тогда угостит его.

Гость сидел довольный. Он ехал к Дэгэлэн Дэги в тайной надежде выкурить у него хотя бы трубку табака. Как в воду глядел.

Дэгэлэн Дэги табаком поделился с Тонмэем, высыпав в его мешочек большую часть табака.

– Когда в последний раз поели мяса? – спросил Тонмэй, ложась на оленью шкуру перед сном.

Дэгэлэн Дэги засмеялся:

– Давно не ели. Забыл, однако, вкус мяса.

Тонмэй не откликнулся. Он уже спал.

«Бедный, небось сильно устал, потому-то глубокий сон так быстро сморил его. Весь в отца пошел, потому у него доброе сердце. Другой бы на его месте и не вспомнил бы обо мне. Кому я нужен, дряхлый старик…» – благодарно думает дед, укрывая Тонмэя своей поношенной до трухлявости, некогда добротной меховой тужуркой. Молча посидел возле крепко спящего Тонмэя. Нежданно вспомнил, как однажды купец Улахан Мурун в один из своих приездов к ним, шутя ли, всерьез ли, поведал о том, как будто бы работница Даайа родила сына. От кого она понесла сына, никто не знал. «Может, это твой сын, Василийкан?!» – напрямик спросил слегка подвыпивший Улахан Мурун. Когда до ламутов дошла эта сногсшибательная новость, все молча переглянулись и игриво посмотрели на изрядно сконфуженного Дэгэлэн Дэги. «Кто его знает, может и так…» – шевельнулась в его голове глубоко затаенная мысль. Тут же пред ним воочию предстала молодая якутка Даайа. В то далекое теперь лето все время проводил он с якуткой. Улахан Мурун велел ему помогать во всем работнице. Даже косил и собирал с нею траву, хотя та работа ему была непривычна и не по нутру…

* * *

Дэгэлэн Дэги проснулся с первой зарей и по обыкновению развел огонь в очаге и стал одеваться. Кряхтя, выбрался за полог. Первым долгом осмотрелся. Такую привычку закрепил за собой еще с юности. Безалаберность не по нему. В тайге жди подвоха в любой момент. Особенно опасен абага – медведь. Тот появляется внезапно, когда ты его не ждешь. Можно столкнуться со зверем при выходе из илуму. За долгую жизнь Дэгэлэн Дэги научился, как себя обезопасить от случайных происшествий. Понимает, осторожность как никогда необходима ему сейчас, когда постарел и силы, сноровка уже не те. Да и нечем защищаться, голыми руками, что ли… Ружье-то старое, ненадежное. Патронов мало. Бережет их.

Справил нужду за толстым деревом в укромном месте. Старик не позволяет себе где попало справляться. Знает, что нужно беречь землю. И после него по его тропам будут кочевать молодые ламуты…

Тут заметил Тонмэя. Оказалось, что тот проснулся раньше него. Тот медленно ходил и присматривался вокруг. В илуму бабушка Чимчэн подвесила чайник над очагом. Она вышла по нужде, как вошли мужчины в илуму. Деликатность в большом и малом заложена в крови ламутских женщин.

Дэгэлэн Дэги предлагает гостю вареную рыбу. Тонмэй, чтобы ненароком не огорчить старика, с удовольствием взялся за рыбу.

– Очень вкусная рыба, – похвалил он.

Сухощавое лицо Дэгэлэн Дэги сморщилось в улыбке. Смолчал, зная, что больше нечем угостить Тонмэя.

– Как отдохнул, дого? – спросил он Тонмэя.

– То ли вчера устал от долгой дороги, то ли от тепла в вашем илуму, а спал я, обо всем позабыв, как дитя малое.

– Я тоже. Ну, это понятно. Ты сильно обрадовал меня нежданным приездом. – У Дэгэлэн Дэги за прищуром не видны глаза. Это у него от избытка радостных чувств.

– Давно не ели мяса? – Тонмэй заметил, как старики только рыбой питаются. А рыба-то ушла в озера, а на речных плесах осталась та, что припозднилась. На них долго не продержатся.

– Уже забыли вкус мяса. Не помню, когда поел в последний раз. Сын должен проведать нас. Может, он что-нибудь привезет. С моими ногами на горы не подняться. – Старик на этот раз серьезен.

Помолчали. Дэгэлэн Дэги поднял глаза на Тонмэя и тихо, с какой-то осторожностью и надеждой, вкрадчиво спросил:

– Сегодня-то с нами еще побудешь? Еще одну ночь…

Тонмэй не сразу ответил. Правая рука машинально потянулась было за трубкой, но остановилась. Надо беречь то, что дал вчера вечером старик.

– Сегодня обратно поеду. Мои с ума сходят. Я же им вчера не говорил, что еду к тебе. Сейчас пойду за оленями.

…Олени отдохнули. Их вчера вечером Тонмэй не отпустил. Могли далеко уйти. На длинных поводах привязал к деревцам на ягельнике. Сейчас довольные подтягиваются.

Возле илуму оседлал двух верховых. Одного свободного на связке потянет. Ничего не говоря Дэгэлэн Дэги, яловую важенку повел к речке. Дал попить воды. Едва слышно прошептал: «Тор мухонни, торутли эрэк дялбу. Эрэв орам тек тойдим. Би-дэ дялбу булихили…[64]

После этого заколол оленя. Пока туша остывает, вернулся в илуму. Хозяева с готовым чаем ждали его. Видно было, как Дэгэлэн Дэги сильно переживает из-за неминуемой разлуки. Вчерашний неугомонный балагур и теперешний Дэгэлэн Дэги не были похожи друг на друга. Тонмэй уловил перемену в настроении старика. «Бедный, в ребенка превращается. Стареет… И я, когда доживу до его возраста, тоже скорее буду напоминать своими повадками ребенка. Все мы, ламуты, немного дети в любом возрасте», – подумал Тонмэй.

– Дорога длинная, утоли перед отъездом жажду, Тонмэй. Еще неизвестно, когда теперь чаю отведаешь, – проговорил старик.

– Да, ты прав. При случае вскипячу котелок. В котелке у меня есть кое-что, – ответил Тонмэй.

Выпил кружку чая. Повернул голову к старику и говорит:

– Пойдем к речке.

– Сейчас, что ли? – удивленно уставился на гостя старик, думая, что Тонмэй хочет порыбачить.

– Бери какую-нибудь посуду или что-нибудь там…

– А для чего это? Зачем? – удивляется старик, медленно поднимаясь.

– Оленя специально на поводу привел вчера для вас. Его заколол. Шкуру снимем и разделаем тушу.

– О-о-леня?! – вскричал Дэгэлэн Дэги. – Это правда?!

Тонмэй возглас старика оставил без ответа, встал и вышел.

– Тогда втроем пойдем. Чалмы[65], печень, боста[66], кровь… Как давно их не пробовали… Какая благодать. Собирайся, и ты, Чимчэн, нам поможешь, – старик обернулся к бабке.

Пока старики подходили, Тонмэй быстро сдернул с оленя шкуру. Для него это привычное дело. Отделил ноги с камусами. Наконец подошли старик с бабкой. Часто моргая, ошалело глядят. По их глазам видно, что они не верят своему счастью. Неуемная радость засветилась на их лицах. Принялись очищать внутренности оленя. Всю кровь деревянной кружкой перелили в мешок из рыбьей кожи. Как таковой подходящей посуды у них не оказалось. А рыбья кожа удобна и надежна…

У оленя все съедобно. Ничто не выбрасывается. Тонмэй в приподнятом настроении. Этого добра старики не забудут, пока живы. Мясо сохранится надолго. Осень же.

Бабушка Чимчэн поспешила в илуму, унося печень и чалмы. Тонмэй всю тушу разрезал по частям. Все завернул в шкуру и понес к илуму. Прихватил и голову. Дэгэлэн Дэги повеселел. Он, спотыкаясь, понес кровь в мешке из рыбьей кожи. «Сыбая[67] отведаем. Давно не ели», – мелькнула у него в голове радостная мысль.

В илуме бабушка уже зажарила на углях печень, а в котле варились внутренности. Тонмэй отдал должное сноровке бабушки Чимчэн. «В таком преклонном возрасте она, а как проворна», – удивляется бывалый ламут.

Они оба жизнь прожили в мире и согласии. Не бранились. Каким бы словоохотливым и остряком ни был Дэгэлэн Дэги, бабушка Чимчэн умела приструнить его. Все его выходки высмеивала в песнях, на ходу сочиняя их. Слова песни остро распекали его, но он не обижался, продолжая по-прежнему балагурить.

«А ты у якутов когда жил, таким же веселым шалопаем был?» – иногда, лежа в пологе рядом, выпытывала старушка. «Мои слова никто не понимал, и я их не понимал», – отвечал Дэгэлэни Дэги. «Но жили же вместе?!» – «Ну жили, куда деться-то». – «Слушай, родной, а ты не изведал тогда хоть одну якутку?» – «Не говори ерунды. Давай лучше поспим…»

Дэгэлэн Дэги, каждый раз, как только Чимчэн заводила речь о якутке, быстро замолкал и торопливо уходил из илуму, ссылаясь на незаконченные дела по домашнему хозяйству. Чимчэн вослед азартно хохотала…

* * *

Эку, мать Нелтэк, допоздна подбрасывала в очаг дров. Горящие угли, встрепенувшись, в мгновение ока вспыхивали белым пламенем. Внутри илуму вновь становилось светло. Энергия горящего очага непостижимым образом передавалась обитателям илуму. Ободренные теплом и светом, они вновь и вновь говорили об отце.

– Ама вот-вот вернется. Мне кажется, что он едет и приближается к нам, – оживленно бодрится Илкэни.

Мать есть мать. Она рада тому, что сын не падает духом.

Одобряюще говорит ему:

– Чую, ама сам торопится скорее добраться до нас.

Тут Илкэни прав.

Нелтэк больше молчала, только прислушивалась к тьме, облепившей со всех сторон илуму. Ей казалось, что ночная мгла представляет собой некое аринка – чудовище. От одной этой мысли ей становилось страшно. Она при всем желании не может себе представить любимого отца, поглощенным этой тьмой.

– Мне боязно, эне, – не выдержала она и всхлипнула.

– Не плачь, дочка. Ты же старше братишки. Посмотри, какой он сильный, – подбадривает Эку Нелтэк.

Илкэни от похвалы мамы приосанился. Ему приятно слышать такое о себе.

– А я привыкла всю жизнь поджидать его у очага, – между тем продолжила мать – Он – наш кормилец. Никто для него зверей не завязывает, чтоб он приехал и без труда добивал их. А звери дикие, ловкие и быстрые. Их не догнать своим ходом. Вашему ама[68] приходится проявлять выдержку, сноровку и терпение. Бывало и такое, когда я ждала его возвращения несколько дней и ночей во вьюжные смерчи, пургу и холод. А сейчас до холодов еще далеко, снегу даже не выпало, еще солнце греет, правда, не так тепло, как летом, потому, поверьте, я не тревожусь, он вернется.

Эку, мать Нелтэк, хочет подбодрить детей. Только она одна знает, насколько опасен каждый отъезд мужа на охоту. Она в свою девичью пору сама охотилась, много одна моталась по тундре. Все тяготы кочевой жизни знает изнутри.

Сейчас ранняя осень. Снега нет еще. До первых ранних заморозков еще есть время. В эту пору кочевых ламутов поджидает одна опасность. Это медведи – абага. Ночи темнее погасшего угля. Медведь сливается с тьмой. Охотник в темноте ничего не заметит и может угодить прямо в лапы зверя.

Эку, зная это, переживает за Тонмэя. Отчаянный он и упрямый. Знает она и добрую душу мужа. На это больше надеется. Он не позволит себе безрассудные поступки. Про детей и семью не забудет. Обо всем этом только думает. Детям рассказывать не время.

– Эне, знаешь, о чем я все время думаю сейчас? – вдруг спросила дочь.

– Нет, не знаю, ты же не говоришь.

– Из моей головы не выходит сон, который приснился брату. Я почему-то боюсь этого сна. Иракурука нет с нами. И ама почему-то не возвращается…

– О плохом не думай. Сны напрямую не сбываются. Они обо всем иносказательно говорят. В этом сне Илкэни нет ничего тревожного.

– А они оба, ама и Ирукарук, кочевали в пучине снегопада…

– В жизни прямо ничего не бывает. Отгадка иногда сама о себе заявляет. А вот с ама ничего плохого не будет.

Тут обе женщины заметили, как Илкэни, свернувшись, спокойно спит.

Вскоре затихла под одеялом и Нелтэк.

Эку бодрствовала долго, пока сама незаметно не уснула.

Ее разбудил громкий лай Мойто. Эку раздула тлеющие угли, подкладывая стружку.

– Мойто залаял! – вскричал Илкэни и вскочил наружу.

Мойто между тем непрестанно лает. Голос у него звонкий и сильный.

– Ама, что ли, приехал? – подала голос из полога Нелтэк.

– Пока его нет. Да вот Мойто зря лаять не будет. Однако едет ама.

Уркэпэн[69] приоткрылся, появилась голова Илкэни.

– Мойто виляет хвостом. Почуял, видно, как подъезжает ама, – быстро заговорил он и снова его голова исчезла.

– Ама-а! Ама приехал! – радостно завопил юноша.

Эку, мать Нелтэк, и сама дочка услышали ровный стук оленьих копыт.

– Не спите, что ли? – раздался такой родной голос отца.

– Мойто залаял и разбудил нас, – откликнулся радостным голосом Илкэни.

Вскоре оба зашли в илуму. Тонмэй прошел к своему месту и сел. Устало вздохнул, ладонями энергично протер лицо.

– Устал небось? – участливо спросила Эку.

Тонмэй не ответил, только улыбнулся.

– Почему вчера вечером не приехал? – допытывается Илкэни.

– Сегодня тоже целый день прождали, – подхватила дочь.

Тонмэй протянул ладонь и погладил Нелтэк по головке.

– Отстаньте, дети… Дайте ама сначала чаю попить. – Эку, мать Нелтэк, поставила плоский стол перед мужем.

На деревянной дощечке куски вареного мяса. Больше ничего нет. Была мука, лепешки пекли. Теперь муки нет. Тонмэй опорожнил три кружки подряд. Нет ничего слаще, чем горячий чай с густым оленьим молоком, когда уставшим возвращаешься к родному очагу.

Напившись чаю, Тонмэй спиной прислонился к стенке илуму. Через некоторое время заговорил:

– Далеко ездил, новые ягельные места высмотрел. К деду Дэгэлэн Дэги доехал.

– Неужели так далеко забрался? – оживились мать Нелтэк. Ее лицо сияло нежной радостью. Когда рядом Тонмэй, ей все по плечу, с любой работой справится, главное, она спокойна.

– Вообще-то специально поехал к нему. Знал, где он остановится с бабушкой. Живут на одной рыбе. Вкус мяса давно забыли. Я забил яловую важенку и все мясо, потроха, шкуру, камусы оставил им. Теперь до приезда детей спокойно поживут.

– Как хорошо ты поступил! – вырвалось у Эку, она засияла доброй улыбкой.

– Пока ехал туда и на обратном пути что-нибудь увидел, ама? – спросил Илкэни.

– Кое-где увидел несколько снежных уямканов, когда ехал туда. Правда, отсюда до них далеко. Проехал мимо, торопился к деду Дэгэлэн Дэги. А на обратном пути шибко торопился к вам. Сердцем чуял, как вы меня заждались тут.

– О чем только не думала про себя. Всякие мысли лезли в голову. Шибко боялась за тебя, отец Илкэни, – тихо рассказывает Эку, умиленно поглядывая на мужа.

– А вы, дети мои, тоже боялись? – Тонмэй с улыбкой повернул голову к дочке и сыну.

– Тяжело было жать тебя, ама, – откликнулась Нелтэк.

– А я был спокоен. Когда рядом Мойто, я ничего не боюсь, – улыбается Илкэни, стараясь ничем не выдать свое волнение.

– Я тоже надеялся на Мойто. Он надежен, все видит и понимает. Только не говорит, – отозвался отец.

Все услышали, как тихо заурчал Мойто. Это говорило о том, что пес понял, как домочадцы говорят о нем.

* * *

Охотничья собака для ламутов не имеет цены. Ее ставят превыше всего.

– Ама, расскажи о чем-нибудь интересном. – Нелтэк ласково прижалась к отцу. Любит она слушать отцовы байки. Илкэни тоже не прочь их слушать, да держится сдержанно, как подобает мужчине.

– Ама устал, Нелтэк, – мягко отозвалась мать.

Отец улыбнулся, сел, подобрав под себя ноги.

– Когда я был юношей, как Илкэни, у нас был добрый пес по кличке Нолима, – негромко начал отец. – Когда щенком был, все звали его Буркат. Он был пестрый, потому нарекли Буркатом. Рос сильным. Умный был пес. По снежной целине продвигался впереди аргиша, чутьем угадывая безопасные места для проезда. Кличку изменили на Нолима. Это означало: «везде проходящий», как охотничьи лыжи.

Мой отец его закрепил за мной. Много охотились, уезжая далеко. Азартный и неотступный был пес. Однажды весной он спас мне жизнь. Если бы не Нолима, не было бы ни меня, ни вас. Все произошло во время таяния снега. Я кружил вокруг ягельника, а там, в лесу, шел отел важенок. Нолима тоже был со мной. Рыскал сам по себе. К оленям не приближался, чтобы не тревожить важенок с оленятами. Однажды на меня сзади напал медведь. Он весной голодный, злой на весь свет. Только замахнулся было когтистой лапой, чтоб ударить меня по голове, но в это время Нолима прыгнул медведю на загривок. Началась смертельная схватка. Пес не отпускал зверя, намертво вцепившись клыками. Они катались по снегу. Улучив момент, я пронзил медведя копьем. Так Нолима спас меня.

* * *

Стоит рассказать, как Тонмэй подобрал себе Мойто. И до него у Тонмэя были неплохие охотничьи собаки. Правда, долго не задерживались. Одни пропадали в горах без вести. Тонмэй усердно искал их, но не находил даже останков. Исчезали бесследно, будто растворялись в воздухе. Тонмэй понимал, что опасностей на их пути много: могли сорваться со скалы в азартной погоне за уямканами, медведь мог задрать, могла поглотить дикая сила снежной лавины…

Другие собаки не доживали до старости. Они не выдерживали тягот жестокой жизни. Вечная борьба за выживание рано подрывала собачье здоровье.

У многих кочевых ламутов была проблема с собаками. Их было мало, потому по пальцам считали у кого какая собака. На особом счету были самки.

У одного ламута по имени Бойе из дальнего рода была знаменитая самка по кличке Мойторук. Прославилась она охотничьем нюхом. У нее была какая-то фантастическая удачливость. В любое время года и в любую погоду она удачно выходила на любого зверя. Отличалась фанатичной преданностью своему хозяину. Ламуты, не считаясь с дальними переездами, ездили к тому ламуту и торговались, чтобы задобрить чем-нибудь того и получить щенка.

Бойе остро нуждался в транспортных оленях, потому щенка менял на оленя. Вскоре заимел несколько оленей, теперь мог изредка кочевать.

Тонмэй, однажды оставшись без собаки, поехал к тому дальнему сородичу. Стояла зима. Успел вовремя. Сучка только-только ощенилась. Приплод неплохой: шестеро слепых щенят барахтались у ее брюха.

Бойе, как с ходу заметил гость, жил бедно. Возле чума валялись два тонких сухостоя. Зайдя в чум, Тонмэй поздоровался с хозяевами – мужем и женой. Это были средних лет ламуты. Зато темными глазками поблескивали шестеро детишек. «Ты смотри, хоть внешне невзрачен, зато, оказывается, ты сильный корбэ[70]», – про себя подумал Тонмэй, вглядываясь в тщедушного хилого Бойе.

Видно было, в семье туго с мясом. Попил жидкий чай, поел немного копченого мяса. Дети, столпившись в углу, следили за каждым движением гостя, молча проглатывали слюни, когда гость ел сорча – копченое мясо.

За чаем не стал затевать разговор. Напоследок только сообщил о цели своего визита.

– Остался без собаки. Сам знаешь, как ламуту жить без собаки. Вот и приехал к тебе, Бойе, за щенком. Буду договариваться.

Бойе молча улыбнулся и уставился узкими глазами на тлеющие угли в очаге.

Тонмэй повернулся к детям. Те теснее прижались друг к другу.

– Боитесь меня, что ли, дети? Не бойтесь. И у меня есть дети, – улыбнулся он и быстро вышел наружу.

Через некоторое время Тонмэй занес тушу уямкана. По пути подстрелил рогача. Шкуру снял, а тушу целиком заморозил. Положил на грузовой нарте, прикрыл мягкой оленьей шкурой и перетянул ремнем. Шкуру уямкана еще вчера завернул и положил на нарте.

– Сварите побольше мяса и накормите детишек, – коротко бросил Тонмэй. – Это все ваше.

Не стал дожидаться, пока заговорит ошеломленный хозяин чума, стремительно вышел вон.

Вскоре дома услышали стук топора. Шумно упал толстый сухостой. Долго рубил что-то гость.

Слышно, как он скинул с плеча сухостой. Не останавливаясь, нарубил много дров. Зашел в чум. Дотронулся рукой до мяса.

– Оно оттаяло. Дай, Бойе, топор, которым рубишь мясо.

Тот пошарил в углу, вытащил небольшой топор и протянул гостю.

Тонмэй разложил в ряд несколько толстых поленьев. На них положил тушу и стал разделывать по частям. Рогач попался упитанный. Жир белел. Топором часть мяса нарубил на мелкие куски.

– Сварите мяса пожирнее и накормите детей. Остальное заверните во что-нибудь и положите понадежнее на морозе, – распорядился он.

Вечером хозяин чума говорит:

– Отбери сам для себя любого щенка.

Растроганный Тонмэй молвил:

– Я за ценой не постою.

– О какой цене говоришь? Ты уже оплатил. Видишь, как дети мои сытно поели и теперь спят.

Тонмэй промолчал. Решил подождать, пока прозреют щенята. Пожил еще несколько дней. Поохотился и добыл еще одного рогача. Его в качестве нимата[71] отдал Бойе.

– Сколько охотников наведываются ко мне за щенками. А ты, Тонмэй, какой-то другой, – расчувствовался Бойе.

– Какой такой «другой»? – улыбается Тонмэй. Как всякий живой человек, по душе воспринял слова Бойе.

– Щедрый и сильный. Никто нам даром мяса уямкана не дает, дрова сухие не рубит.

Тонмэй хохотнул и говорит:

– Мы останемся ламутами, когда будем поддерживать друг друга во всем.

…Наконец щенята прозрели. Хозяин чума предложил своему гостю выбрать щенка для себя. Тонмэй попросил их всех занести в чум. Бойе щенят затолкал в меховой мешок и занес. Тонмэй разослал шкуру, на которой спал, и велел всех положить посередине друг на друга. Только подальше от очага. Бойе все выполнил так, как велел Тонмэй. Привыкшие к теплу материнского живота, щенки почувствовали дуновение холодного воздуха и стали барахтаться. Всех проворнее оказался щенок темной масти с белым кончиком на хвосте, он, растолкав собратьев, первым выбрался наверх.

– Я, пожалуй, возьму вот этого, – с такими словами бережно взял на руки щенка темной масти с белым кончиком на хвосте.

Тонмэй, заимев щенка, пожил у Бойе еще пару дней. На грузовой нарте смастерил небольшую кибитку. Утеплил шкурой, которую привез с собой. Он еще до выезда решил, что без щенка не возвратится. С берега реки притащил комель старого тополя. Искромсал его мело-мелко, потом всю эту труху ровно посыпал на дно кибитки. Это для удобства щенка. По дороге будет мочиться прямо в труху.

Вечером Бойе спрашивает:

– Какую кличку дашь щенку?

– Коли самка Мойторук, то мой пес пускай носит кличку Мойто. Все же ближе к матери.

– Это ты хорошо решил. Я бы не додумался, – тихо смеется Бойе.

– Думаю, и охотничий дар от матери щенку припадет, потому его кличка будет Мойто.

– А чем будешь кормить щенка в пути? – Бойе пристально смотрит на Тонмэя.

– В самом деле, как буду кормить? Ты, Бойе, умнее меня. Я ведь на радостях и не подумал об этом, – честно признался Тонмэй и расхохотался.

– То-то… Дело не в том, кто умнее, а в том, что в данное время щенок умеет только сосать молоко из вымени Мойторук. Поэтому до весны оставь его на мое попечение. Пускай подрастает у матери. – Бойе замолк и вопросительно глянул на Тонмэя. Тот молча улыбнулся и подал руку.

* * *

С тех пор прошло несколько лет. Мойто вырос в сильного пса.

…Тонмэй с Илкэни поездили по оленьим пастбищам. Юноша ознакомится с новыми для него речками, лесными массивами и горными плато. Для него все ново, его восторгам не было конца.

– Как здесь, ама, раздольно и как приятно!

Отец улыбается. Ему по душе радость сына.

«Пускай радуется, пока юн. Все это пойдет ему на пользу, – думает он. – Везет в этой непростой жизни тому, кто умеет видеть в окружающем мире что-то новое, хорошее. У такого человека открытая душа».

– Сейчас удобно пасти оленей по открытым ягельным местам. Откочуем к верховьям горных речек, – говорит Тонмэй, словно размышляя, но на самом деле слова обращены к сыну.

– Оленям тепло в лесу. Вон видишь, ама, какой густой лес? – Илкэни палкой показал в сторону дремучего леса. Среди зеленой массы местами заметны пожелтевшие макушки могучих деревьев. А редкие тополиные рощи шелестят золотистыми листьями.

– Сейчас там, в лесу, грибов много. Поедая грибы, олени разбегутся. Загоним туда оленей, потеряем многих. У нас и без того немного оленей. Запомни это, сын.

Негромко переговариваясь, проехали по левому склону горного плато. Лес остался внизу.

По левую руку непрерывной грядой тянулись горные кряжи. Мойто вдруг резко рванулся вперед. Был бы свободен, уже давно бы простыл его след. К счастью, Тонмэй вел его на поводу. Теперь Мойто хрипло дышал, пытаясь вырваться. Тонмэй остановил верхового оленя. Сам спешился. Сын последовал его примеру.

– Мойто учуял кого-то. Зря не стал бы так вырываться. Ну-ка, сын, у тебя глаза зоркие, обозри-ка склоны гор, – шепнул отец.

– Давай отпустим его, ама, – азартно воскликнул Илкэни.

– Тихо… Если впереди уямкан, то в горном воздухе легко услышит твой голос. Мы его даже не заметим, а он успеет убежать, – едва слышно проговорил отец.

Илкэни послушно кивнул головой. Его темные глазки ярко горели азартным огнем. Его обуревает желание поскорее увидеть уямкана.

– Ама, ама… Отпусти Мойто, – скороговоркой шепчет губами взволнованный юноша.

– А зачем его отпускать? Рано. Мы же еще никого не видим.

– Зато мы быстро узнаем, кого он учуял…

Загорелое лицо отца тронула легкая улыбка, которая тут же угасла.

– Собаку спускают наверняка. Запомни это. Для нас охота не ради баловства. Для чего нам охота сейчас? Ну-ка ответь, сын.

Илкэни шепнул:

– Чтобы добыть уямкана.

– Ты прав. А сейчас помолчим. Потом поговорим. Сядем за оленями и станем наблюдать. Ты вглядывайся, ничего не упускай, камень за камнем, деревце за деревцем. Если что увидишь, шепни мне. – Отец опустился за оленем на мягкий ягель. Сын последовал за ним.

По горному склону впереди бежит глубокая речка. Мойто, улегшись рядом, тихо скулит и горящими глазами пристально смотрит на склон за речкой.

– Кажется, Мойто кого-то учуял или увидел, – пробормотал Тонмэй. – Илкэни, у тебя острый взгляд. Присмотрись как следует.

Оба притихли. Мойто урчал. Затем начал нетерпеливо скулить, будто удивляясь медлительности охотников.

Вдруг Илкэни встрепенулся, азартно зашептал:

– Ама, ама… вижу уямкана. Вот он лежит на ягельнике.

– Что-то не видно, – шепнул отец, напрягая глаза. – Где ты его увидел?

– Вот речка… Вот стоит невысокое дерево. Прямо за ним, только на той стороне.

Тонмэй как ни всматривался, ничего не увидел. Наконец дрогнули его обветренные губы.

– Вижу, – тихо отозвался он. – Это старый рогач. Спокойно отдыхает. Судя по всему, нас не заметил.

– Что будем делать? – Илкэни не терпится.

– Далеко до него для выстрела.

– Сейчас встанет и уйдет, – суетится Илкэни.

– Может и так. Если не увидел, то еще полежит. Ты успокойся, не суетись. – Тонмэй вспомнил себя подростком, первого уямкана на первом выезде на охоту с отцом. Тогда он тоже суетился, как сейчас Илкэни.

– Надо, ама, что-то делать. Давай отпустим Мойто… – не унимался юноша.

Отец не ответил. Он думал. Обычно на любое обращение сына откликался. Иногда односложно, в другой раз более подробно. А когда не согласен с чем-то, то подробно объяснял свое несогласие.

– Возможно, ты прав. Рогач этот хитер. Не зря прожил долго под солнцем. Только делает вид, что спокоен. На самом деле внимательно следит за нами. Как только начнем шевеление, он поднимется и убежит.

– А что тогда будем делать, ама? – Илкэни глянул на Мойто.

– Внизу, по течению речки, имта[72] стоит. Там есть хороший отстой. Мойто, коли удастся, заведет рогача туда. Поблизости нет таких кадаров, – после этих слов Тонмэй притянул к себе Мойто. – Гэ, Мойто, мандули![73] – После этого развязал поводок и слегка подтолкнул.

Мойто, кажется, ждал с нетерпением, пока его отпустит хозяин. С места резво рванул. На миг остановился, чтоб осмотреться, и снова помчался. Рогач издали увидел Мойто. Вскочил. Сделал несколько грациозных прыжков по склону вверх и замер. Оглянулся назад. Видно, удостовериться хочет, насколько велика грозящая опасность. Затем, рванулся мощно. Не останавливаясь, помчался по крутому склону наискосок, чтобы скорее добраться до спасительной макушки сопки.

– Пошли, Илкэни! – Отец начал спускаться вниз.

– Куда мы идем, ама? Почему не поехали следом за Мойто? – недоумевает Илкэни.

– Поедем по подножию сопки. Мойто загонит рогача на отстой…

До скалы оказалось не так близко. Отец и сын довольно долго ехали по подножию высокой лесистой горы. Снег глубокий. Верховые олени с трудом пробирались сквозь снежную целину. Через некоторое время спустились к речке. Ехали по льду. Вскоре до них донесся хрипловатый лай Мойто. Охотники остановились и стали вслушиваться. Да, это Мойто лает. Илкэни взбодрился.

– У тебя зрение зорче, чем у меня. Поезжай вперед, – велел отец.

Илкэни быстро спрыгнул на снег.

– Вижу рогача! – Илкэни повернул к отцу покрасневшее от волнения лицо. Тонмэй подал сыну бердан. Сын не сплоховал…

* * *

В тайге с каждым прожитым днем становится прохладнее, все чаще дует студеный ветер. Небо хмурится. На горных речках вода затягивается тонким прозрачным льдом. Это признаки осени, за которой скоро грянут первые заморозки…

Омчин у Тонмэя и его семьи прошел как нельзя удачно. С сыном Илкэном поездили по оленьим пастбищам, чтоб удостовериться в их сохранности. Грозовые молнии за лето миновали окрестные леса, потому не обнаружили обгорелых ягельников. По берегам горных рек травостой густой. С высоких тополей выпала сочная листва. Для оленей и для других копытных предстоит сытная зима. От всего увиденного у Тонмэя радужное настроение.

С Илкэни поохотились на уямкана – снежного барана. Голец Тонмэй, по убеждению Тонмэя, сам определяет, кому сколько добыть копытных животных.

Уямкана добыли немного. На двух реках построили два лабаза. На них сложили свою добычу. За нею приедут на оленьих упряжках зимой. Тонмэй мысленно предполагает дележку добычи не только на свою семью, но и на остальных сородичей. На долгую зиму этого богатства на всех не хватит. Остается надежда на сыновей. Охотничья удача не только переменчива, но и своевольна. Кому-то больше подбросит, кого-то обделит. Последние в душе будут надеяться на него, главу рода ламутов. Сами, бога упаси, просить не станут, молча будут ждать помощи от Тонмэя.

На том урочище, где останки вьючного оленя Ирукарука оставили на лабазе, Мойто остановил крупного упитанного сохатого. На его лай добирались долго. За все это время Мойто цепко держал. Крупный поджарый бык крутился, пытаясь дать тягу, но Мойто не отпускал его. Почуяв приближение своих, Мойто залаял еще яростнее.

Тонмэй дал свой бердан сыну со словами:

– Наберись мужества и стреляй в грудь.

Охотник рисковал, хотя знал, что раненый сохатый страшен. С другой стороны, понимал пагубность робости. Должен же юноша как-то готовить себя к самостоятельной жизни, к охотничьей страде. Все время страховаться и осторожничать дело ненадежное.

Илкэни не сплоховал. С первого выстрела свалил сохатого. Тонмэй редко громко смеялся. На этот раз он не сдержался, радостно воскликнул, громко смеясь: «Ненгэ!»[74] Опомнился и поклонился земле: «Тор мухонни, эди асна. Эгдень орэнэм, тогэми эмдэдуки иненрэм. Алтаттам, эди асна[75]».

Старательно разделали тушу. За ночь мясо заметно остыло. С вечера стали строить высокий лабаз. Наутро, попив чаю, достроили и старательно сложили всю сохатину. И голову туда же положили. Сверху накрыли шкурой и перетянули ремнями.

Поздняя осень уже дает о себе знать. Ночами прохладно. Это хорошо. Сохатина сохранится как надо.

Тонмэй доволен тем, что это первая большая охотничья добыча сына Илкэни. Правда, вслух не хвалит сына. У истинных ламутов так принято.

Выпал первый снег. Вся земля, тайга и горные кряжи оделись в ослепительно-белое одеяние. Отовсюду виден могучий Голец Тонмэй. Казалось, что он всем своим притягательным обликом манит к себе и дальних, и близких ламутов. Воодушевленные таежники с восторгом смотрели на величавый могучий Голец Тонмэй, мысленно прося его и дальше оберегать их от всех злых духов, разных подвохов и трудностей непредсказуемой борьбы за выживание. Каждому мнилось, что до святого Гольца Тонмэя дошли его искренние чаяния…

В один из вечеров залаял Мойто. К чуму Тонмэя быстро подъехала легкая упряжка.

Когда поздний путник вошел в чум, Тонмэй первым узнал в нем старшего сына Апанаса. Его темное лицо озарилось улыбкой, тотчас раздался радостный возглас:

– Это ты, Апанас?

Тут же и мать, и сестренка Нелтэк, и младший из братьев Илкэни разом засмеялись и закричали:

– Алаке-е!

Это был самый радостный и счастливый вечер в семье за все нынешнее кочевье.

Апанас, как оказалось, приехал проведать своих родных. Заодно рассказал о себе и братьях. Апанас побывал у братьев Гулуни и Нэргэта. Слава богу, все живы и здоровы. Олени тоже. Гон прошел неплохо. Все братья обосновались на зимних становьях.

Тонмэй, довольный и радостный, громко сказал:

– Так и знал, что дух Гольца всем нам поможет. Скажи, Апанас, ненароком не слыхал что-нибудь про Дэгэлэн Дэги?

– Виделся с ним на днях. Его и старуху забрал к себе сын. На тебя нарадоваться не может. Без конца благодарит.

– Теперь я спокоен за него. Как-нибудь навещу его. А вы как покочевали?

– Грибов много было. Олени все лоснятся, упитанные стали. Поохотились немного. Все хорошо было бы, если бы не случилось беды с моей собакой Умка[76]. Его боднул сохатый и переломил череп.

– Ок-се?! – воскликнул Тонмэй.

– Не знаю, как дальше быть. Удачливая, умная собака намного надежнее, чем слабый, трусоватый человек, – вздохнул Апанас.

…Тонмэй остался доволен тем, что благодаря духу Гольца Тонмэя сородичи все живы. Только в глубине души остался осадок горечи от гибели охотничьей собаки старшего Апанаса. Это серьезная потеря. Для ламута собака – друг, который не имеет цены.

«Впереди долгая зима. Что она сулит ламутам, ни он, ни другие сородичи не знают. Один Голец Тонмэй все знает, – думает ламут. – Придется еще раз съездить к Бойе. Буду договариваться о щенке для Апанаса…»

Глава девятая. Поездка к якутам

Тонмэй заранее о своих планах обычно ни с кем не делится. И вот однажды с двумя сыновьями решил поехать в гости к якутам. Подготовка к отъезду заняла несколько дней. Дорога предстояла дальняя, потому отобрали крепких, надежных верховных и вьючных оленей.

Тонмэй долго говорил со старшим сыном Апанасом. Дал наставления по ведению хозяйства и времени кочевок. Последнее важно самому Тонмэю, чтобы точно знать местность стоянки к его возвращению. Илкэни сильно хотелось повидать новых людей. Он еще ни разу не был у якутов.

– Ама, возьми меня с собой, – попросил он отца, когда тот пил чай перед дальней дорогой.

– Взял бы сына, Апанас аманни[77], коли просится, – попросила за сына мать.

Отец молча пододвинул кружку. Мать налила ему еще чаю.

Тонмэй хотел Илкэни оставить дома. Как-никак мужчина нужен тут. За время раннеосеннего кочевья-омчин тот проявил себя и как добытчик, и как надежный помощник. Оленей знает и любит. Но коли мать Нелтэк просит, то придется взять парня с собой.

– Дорога не близкая. Илкэни хоть присмотрит за оленями в пути, – жена вновь напомнила мужу о просьбе сына.

– К исходу месяца, однако, вернемся, – наконец молвил отец и поставил кружку вверх дном. Это означало, что он больше чаю не просит.

Потом посмотрел на Илкэни.

– Ладно, сын, собирайся.

Илкэни от радости аж покраснел.

– Нюлэндэ[78] бы на чай обменять, Апанас аманни, – тихо проговорила мать детей.

– А есть у тебя нюлэндэ?

По голосу мужа жена поняла, что тот согласен. Она покопалась в сумах и вытащила несколько аккуратно сложенных нюлэндэ, и одну из них разложила перед мужем.

– Отличная заготовка, – проговорил Тонмэй, потрогав мягкую замшу: «Когда только успевает выделывать шкуры Нелтэк энинни, ума не приложу».

– Если расщедрится купец, то попроси отрез ситца или сатина…

– Заказы Тарагай Мэхээлэ положить не забудь, – бросил муж, словно не замечая просьбу жены. На самом деле он запомнил слова матери Нелтэк.

Жена помнит и это. Купец-якут заказал сшить ему пару торбазов и меховые рукавицы.

– Шкурки заверни хорошенько, чтоб не промокли, может, дожди пойдут. – Тонмэй поглядел на пасмурное небо.

Это была ясачная повинность: несколько десятков соболиных шкур, три лисьих, около сорока горностаевых, сотня беличьих. За прошлую зиму урожай был невелик. Соболь не шел. Белка тоже мало осела в здешних лесах. Тонмэй ясак сдавал Тарагай Мэхээлэ, а тот доставлял его в большой город тамошним тойонам[79]. Купец хвалил его за аккуратность и честность. Ламут ни разу его не подводил. Уездный начальник сделал купца своим доверенным лицом по сбору ясачной дани с ламутских родов.

Якутский купец Тарагай Мэхээлэ еще зимой пригласил Тонмэя приехать к нему в гости к началу лета, заодно погасить ясачную плату. Они знакомы давно. Встречались как добрые друзья и менялись, чем могли. Тонмэй привозил сохатину, медвежатину, выделанную шкуру, чаще по заказу самого купца. А тот рассчитывался чаем, мукой, ножами и топорами. Тарагай в долгу не оставался. Он перед тойонами снимал шапку и доверительно рассказывал о щедрости ламутов. По-доброму говорил о них даже тогда, когда те привозили мало пушнины. Тойоны внимали словам купца, верили ему, потому в столь дальние края не посылали казаков за ясачной данью. «Они мне доверяют. При виде ваших казаков все убегут, как от дьявола. А я соберу у них всю пушнину. Диковаты, конечно, но доброе отношение ценят», – рассказывал он тойонам о ламутах…

Подошел Апанас. Помог навьючить оленей.

– Апанас, присматривай за матерью и сестрой. Одни остаются. Думал, что с ними останется Илкэни. Да вот парень сильно просится ехать с нами. Пришлось согласиться.

Апанас улыбнулся:

– Не беспокойся, отец. Все будет хорошо. А за братишку я рад. Пускай едет, новых людей увидит, в незнакомый ему мир окунется.

Отец не ответил, только тепло посмотрел на Апанаса.

* * *

Тонмэй едет впереди на верховом олене темной масти. Это крупный учаг, на котором ездит при дальних поездках по стойбищам сородичей. Для поездок на охоту и при аргишах у него другие верховые олени.

Олень идет ходко, без понукания, Тонмэй думает о разном: «Как встретит купец Тарагай Мэхээлэ, что нового у него… Общительный, веселый человек. С ним интересно. Разузнаю у него, поможет ли приобрести щенка. В случае чего поторгуюсь. Нам, ламутам, никак не обойтись без собаки. Щенок подрастет, поднатаскаем… Сам купец к нам ни разу не приезжал. Это понятно. Его тяготит езда по нашим незнакомым тропам и гористой местности. Зато я сам, бывало, гостил у него. Встречает радушно».

Илкэни вне себя от радости, едет с отцом и братьями. Он еще ни разу не гостил у якутов. По рассказам отца те в основном щедрые люди, с которыми можно иметь дело. Вот теперь сам посмотрит на них.

За Илкэни едет Нэргэт. А за ним – Гулуни. У отца и братьев по два вьючных оленя и запасные верховые олени – учаги.

Илкэни в связке ведет трех свободных от вьюков оленей и двух дойных важенок. Ранней весной обе важенки отелились. Оленята не выжили. Одна из важенок белой масти по кличке Гелтаня. Ее детеныша закогтил и унес с собой горный орел. А вторая – пестрая. Ее зовут Бугдикан. Детеныш утонул в весеннем половодье. Обе дойные, смирные. Для ламута чай без оленьего молока не чай.

Преодолевая частые горные перевалы, ехали долго. Казалось, Илкэни никакая усталость не берет, наоборот, он заряжался энергией. Новые необжитые места, бесконечные горы, густые леса по их склонам и чистые, опрятные луга, по мягким травам которых еще не хаживала ни одна живая душа, завораживали юношу. Он с юношеским трепетом смотрел на невиданные склоны и распадки.

– Ама, ама, сюда бы пригнать наших оленей, – восторгается он. – Посмотри, какой белый ягель!

Отец молча улыбается. Несколько ночевок остались позади. Постепенно ландшафт изменился. Высоченные хребты остались позади. Раскинулась ширь. Потянулись раздольные поля. По речным берегам зачастили сосновые рощи.

– Теперь едем по якутским лугам, – сзади послышался голос Нэргэта.

– Неужели?! – удивляется Илкэни, чуя в душе непонятную тревогу. Окрестность без привычных ему сопок и горных кряжей показалась скучной и чужой.

– Наши земли остались вон за теми горными вершинами, – Нэргэт, обернувшись, палкой указывает на темнеющие вдали горы.

У Илкэни при виде гор защемило в груди. Он впервые за эти дни сник. Ему показалось, что горы с грустью смотрят ему вслед.

* * *

Вдруг на поляне они увидели множество гривастых животных разной масти с длинными хвостами. Сгрудившись, с любопытством глядели они на олений караван.

– Что это такое?! Что за звери? – с тревогой в голосе спрашивает Илкэни.

Отец с Нэргэтом засмеялись.

– Сейчас набросятся на нас и растопчут, смотри в оба, – говорит брат.

Илкэни по голосу брата уловил, что тот шутит.

– Не бойся, Илкэни. Это табун лошадей, – с улыбкой оборачивается отец.

Юноша никогда не видел лошадей. Купцы добирались до них на оленьих упряжках с проводником – ламутом из соседних сородичей.

– Они дикие? Откуда они взялись? – вырвалось у него.

– Это богатство купца Тарагай Мэхээлэ.

В это время гривастый жеребец черной масти, низко опустив голову, вырвался из круга и с громким храпом помчался в сторону вьючного оленьего каравана.

Илкэни стало не по себе. Олени тоже опасливо навострили уши.

– Взгляните, однако, он нас хочет забодать! – взволнованно воскликнул юноша.

Путники остановились. Спешились и стали следить за рассерженным конем.

Жеребец с горящим взором, издавая сильный храп, подбежал довольно близко. Широко раздувшимися ноздрями и огненными глазами он был страшен. Вьючные олени всполошились.

– Чо! Чо! – громко воскликнул Тонмэй и замахнулся палкой на жеребца. Тот резко повернулся и, взбрыкивая, помчался обратно. Он стал носиться вокруг табуна, иногда останавливался и бил копытом землю.

– Почему он так взбесился?! – недоумевает Илкэни.

– Защищает свой табун, – ответил отец.

– И даже от волка может защищать?

– Говорят, и от волка может защитить, когда чувствует свою силу. – Тонмэй, не торопясь, зашагал вперед.

Юноша во все глаза смотрел на жеребца.

Поехали дальше. Табун остался позади. К аласу якутов подъехали к вечеру.

– Приехали, – сказал отец и спешился.

Они остановились между двумя невысокими холмами, поросшими густым лесом.

– Здесь, Илкэни, нет ягеля, – вздохнул отец.

– Вижу, – отзывается Илкэни.

«Здесь много сочной травы. Олени полакомятся зеленью», – подумал он.

Зелень берез и обильные травы не радовали, незнакомая местность тяготила его.

– Неужели уже приехали? А где дома якутов? – недоумевает юноша.

– Дома увидишь завтра, – усмехнулся брат Нэргэт.

Развьючили оленей. Илкэни взялся разводить костер. Быстро собрал охапку сухого хвороста. Срубил топориком ирэт, подчистил от ветвей и получился ровный шест для подвешивания чайника и котла над очагом. Сбегал к речке за водой. Над горящими углями пристроил большой шашлык из сохатины.

Отец со старшими сыновьями быстро поставили небольшой илуму и завернули его ровдугой. Гулуни надоил важенок. Ничто не сравнится по вкусу с крепким чаем с оленьим молоком.

– Все готово, – зовет Илкэни.

– Ты шустрый такой – улыбается Нэргэт.

Отец сел возле костра. Привычно вынул трубку, повертел в руках, затем молча сунул обратно за пазуху. На его смуглом лице мелькнуло сожаление. Его давно тянет к трубке, затянутся бы табачным дымком, да где его возьмешь этот табак… Доживем до завтра. Купец даст закурить.

– Оленей отпустим на ночь или как? – подал голос Гулуни, озираясь вокруг.

– Наутро оленей не догоним, – засомневался Нэргэт. В этом он был прав. Олени тоже, как и люди, чувствуют себя на новом месте неуютно. Отпустишь на волю, догонишь их на склоне ягельных сопок. И то если повезет…

Возле костра обычно Гулуни берет на себя первую роль. Он разливает чай по кружкам, разрезает мясо на равные доли. Кроме мяса, другой провизии у них нет. Муки давно не видели, вкус лепешек уже и не помнят.

Чая с крутой заваркой тоже давно не пили. Заварку, остающуюся после чая, не выливают, а старательно сушат. Ею снова заваривают кипяток. От этого мало радости и вкус уже не тот. А для самообмана сойдет. Сейчас все пьют жидкий чай. Один Илкэни не страдает от этого. Для него и простой кипяток с оленьим молоком вкусен.

Съели поджаренный на углях шашлык.

– Тут непривычный для нас мир, другие духи, потому нам надо быть осмотрительнее, – сказал Тонмэй, отпивая жидкий чай.

– Якуты живут тут недалеко, – Тонмэй кивнул в сторону березовой рощи, тянущейся вдоль неглубокой речки.

– Оленей привяжем на ночь на длинных поводьях, – сказал Гулуни.

– Так надежнее будет. – Тонмэй одобрительно кивнул головой.

– Завтра, пожалуй, я останусь при оленях. Отпущу их и попасу сам, – молвит Гулуни.

– Дельно говоришь, пусть будет по-твоему. – Отец доволен.

После чаепития каждый занялся своим делом. Тонмэй переложил свои пожитки, включая ясачные шкурки, в отдельный вьюк. Нэргэт нарубил тальника и настелил внутри чума. Занес мягкие оленьи шкуры. Ламуты возят их с собой в долгих кочевьях. Нарубил дров для костра. Гулуни возился с оленями.

Илкэни, непоседа, пошел к зеленой роще и наткнулся на кусты черной смородины. Наелся сам и набрал для отца и братьев.

Вокруг смородины много. Ламуты называют ее орбат.

Эту ягоду любит и хозяин тайги – медведь. При мысли о медведе Илкэни испугался. Мало ли что, можно и нарваться…

Вернулся к стоянке. Отец и братья развели огонь в чуме. Все обрадовались Илкэни с полным мешком смородины – орбат. Вдоволь полакомились. Перед сном попили жидкий чай. Легли на шкуры и быстро уснули.

Проснулись рано. Солнце еще не взошло. Его робкие лучи золотым бликом скользили по макушкам далеких гор.

Гулуни развел костер и подвесил медный чайник. У ручейка ополоснулись студеной водой. Выпили утренний чай с копченым мясом, затем осмотрели оленей. Тонмэй в переметный вьюк уложил ясачную пушнину и предметы торга: нюлэндэ, торбаза, рукавицы…

– Не торопитесь, рано еще. Пусть якуты поспят немножко.

– А что, они сонливы, да, ама? – озорно спросил Илкэни.

– Нет, они трудяги, до поздней ночи возятся со своим скотом и косят сено, – ответил Тонмэй, часто видевший труд скотовода. При этом вспомнил Дэгэлэн Дэги.

Тонмэй и оба сына поехали налегке. Гулуни остался с оленями.

* * *

Якутское селение не произвело на Илкэни впечатления. Маленькие, невысокие избы, обмазанные серой глиной, казались неуютными. И воздух был какой-то спертый.

Зато якуты во все глаза смотрели на необычных, непохожих на них людей, едущих верхом на оленях. Их удивлению не было конца. «Тунгусы приехали!» – раздалось отовсюду, и дальше, как волна, покатилась эта новость. Смуглые якутские женщины, позабыв о своих делах, глядели на оленных людей, будто те свалились с бездонного неба. Среди крохотных избушек издали виден добротный сруб. Это дом купца Тарагай Мэхээлэ. Тонмэй поехал напрямик к дому. При виде незнакомцев три большие собаки вылезли из конур и свирепо залаяли. На крыльцо вышел средних лет круглолицый лысый якут в просторной красной косоворотке. «Чэт!» – грозно крикнул на собак. Те сразу притихли и спрятались в конурах.

– О, атас[80] Тонмэй приехал! – воскликнул он, сбегая с крыльца.

Тонмэй в знак уважения прижал ладони к груди и чуть склонил голову. Купец подбежал к нему и обнял.

– Вот ты какой молодец! Сдержал-таки свое обещание приехать. А это твои сыновья? – обвел он взглядом Нэргэта с Илкэни.

– Да, мои сыновья. Средний сын Нэргэт и младший Илкэни.

– Имена мудреные какие. Этот видать сильный парень, – купец, смеясь, хлопнул по покатому плечу Нэргэта.

– А как вы поживаете? – спросил Тонмэй. Незачем перед малознакомыми людьми говорить о достоинствах сыновей.

– Живем припеваючи. С женами по ночам балуемся… – хохотнул якут. – Скот есть, коровы отелились. Все под рукой у нас. Табун лошадей видели, когда ехали сюда? – весело скороговоркой говорит купец, светясь улыбкой.

– Видели. Много у тебя лошадей, догор.

– Другой табун пасется на западном аласе. Богатство Тарагая растет, – весело тараторил купец. – Чего стоите-то? Заходите в избу. Милости прошу. – Купец широким жестом пригласил гостей в дом.

Дом просторный. Окна большие. Моложавая якутка, с любопытством поглядывая на гостей, накрывала на стол у окна. Тонмэй узнал в ней молодую жену Тарагая.

– Ну как, Аксинья, чай готов? – громко спросил хозяин.

– Садитесь, – певучим голосом отозвалась хозяйка.

– Тонмэй, дети, ну-ка за стол, – скомандовал Тарагай Мэхээлэ.

Стол богато накрыт. Илкэни косит взгляд на еду. Его не тянуло есть. Да и чай, после небольшого глотка, показался невкусным, каким-то пресным. Тарагай Мэхээлэ из другой комнаты принес бутыль.

– Такую встречу с долгожданными гостями грех не отметить, – в голосе купца слышна радость то ли от встречи, то ли от предстоящей выпивки.

– С утра пораньше что-то не хочется, Мэхээлэ, – отказывается Тонмэй.

– Ну чуточку пригубим, – купец разлил спирт по кружкам.

Тонмэй многозначительно глянул на сыновей. Те без слов поняли.

– За ваше здоровье, дорогие друзья. Пускай беда стороной обходит ваши кочевые тропы. Благословляю вас! – Тарагай Мэхээлэ выпил залпом. Тонмэй тоже выпил. Сыновья не стали пить. Кружки поставили на стол.

– Приехали как раз к празднику. Сегодня целый день веселиться будем, – радостно потирая ладони, балагурил хозяин. – Вы, молодые люди, глянете на наших девушек. Они у нас красивые, – быстро говорит хозяин дома, снова наливая спирт себе и Тонмэю.

* * *

…Оказалось, что гости на самом деле приехали вовремя. Изо всех ближайших аласов собрались якуты, и стар и млад, на ысыах. Они празднуют начало лета, а после все вместе выходят на сенокос. Так заведено с давних времен.

После того как гости поели и выпили чаю, Тарагай Мэхээлэ повел их к поляне, где полукругом уже сидели люди. Тунгусы для местных якутов в диковинку. Илкэни тоже с любопытством смотрел на якутов. Как ни вслушивался, не понимал их быстрой речи. Якуты говорили на своем языке. Отец и брат казались равнодушными ко всему происходящему вокруг. А между тем якуты веселились вовсю. Ели, пили кумыс. Долго пели осуохай и водили хоровод по поляне.

– Как наш хэде[81], – шепнул Нэргэт, нагнувшись к уху брата.

– Правда, хэде веселее и душевнее, – отозвался Илкэни.

– За этим танцем якуты отдыхают. Он воодушевляет их. У них свой танец, у нас свой. Зачем сравнивать? – тихо вмешался Тонмэй в разговор сыновей. Ему не впервой видеть и слышать осуохай якутов.

– Вы тут о чем шепчетесь? – повернулся к ним улыбающийся купец.

– Моим сыновьям интересно слушать осуохай.

– Это хорошо. Танцуешь осуохай, будто душа витает над землей, в другом мире оказываешься, просто прекрасно, – закатил узкие глаза купец, довольный тем, что гостям понравился якутский хоровод. Долго пели якуты. Запевалы, сменяя друг друга, состязались в певучести и умении на ходу импровизировать. Когда все расселись, уставшие, покрасневшие и возбужденные, Тарагай Мэхээлэ вышел на середину и стал одаривать отрезами ткани всех запевал.

По блеску глаз и улыбкам заметно, насколько обрадованы якуты щедростью купца-тойона. Вдруг задвигалась и разом заговорила вся толпа. «Хапсагай! Хапсагай!» – загалдели люди.

– Сейчас станут бороться, – объяснил сыновьям Тонмэй.

– Хапсагай[82] – это наша борьба, – коротко бросил купец.

Гости оживились. Нэргэт и Илкэни в ожидании начала борьбы вытянули шеи. Борцы не заставили себя долго ждать. На середину поляны вышли два молодых якута. Один из них крепкого телосложения, с короткой шеей, широкоскулый якут. «Это наш силач Маппый!» – проговорил купец, повернувшись к гостям. Другой худощав, но жилист. Оба смуглы дочерна. Крепыш, играючи, бросил противника. Тот покинул круг. Так случилось со вторым и третьим… Всех поборол силач Маппый.

Тарагай Мэхээлэ вручил тому большой мусэ – традиционный приз и что-то шепнул ему на ухо. Маппый засмеялся и кивнул головой. Кажется, он доволен собой и теперь готов выполнить любые капризы купца.

Тарагай Мэхээлэ, улыбаясь, подошел к Тонмэю и, игриво толкнув в бок, предложил:

– Слушай, тунгус, зачем вам сидеть, давайте и вы повеселитесь.

– Мы не грустим, нам приятно понаблюдать за вашими играми, – не принимая игривый тон купца, серьезно ответил Тонмэй.

– Может, кто-то из твоих сыновей попробует помериться силой с Маппыем? Не стыдно будет проиграть такому богатырю, как мой Маппый.

Тонмэй нахмурился. Ламуту незачем без крайней надобности раскрываться перед незнакомыми людьми. Куда проще ходить по земле незаметно, скромно, не обращая на себя внимания.

– О чем он говорит? – спросил Нэргэт.

– Вызывает на борьбу. – Тонмэй посмотрел на сыновей. Где его молодые годы и бурлящая сила в жилах? В молодые годы Тонмэй не упускал случая помериться силой с любым, кто любил бороться. Теперь годы ушли безвозвратно, с ними ушла и сила. На старости лет ни к чему ему испытывать горечь поражения.

Илкэни посматривает на Нэргэта. Он старше, ему принимать решение. Нельзя ему выскакивать раньше брата. Отец не торопит.

– Он похож на корбэ, – пробормотал Илкэни, не спуская глаз с якутского богатыря.

Нергэт молча поднялся. С пояса снял нож в ножнах и протянул брату. Вышел на середину круга.

– Маппый! Маппый! – хором закричали якуты.

Нэргэт понял, что якуты подбадривают своего силача, предвкушая его легкую победу.

– Наши гости – тунгусы решили развлечь нас. Конечно, это весьма интересно. Но ты, Маппый, поиграй с ним сначала, с ходу не расправляйся, – наставляет Тарагай Мэхээлэ.

Маппый стоял подбоченясь и снисходительно улыбался молодому тунгусу. Нэргэт подошел к силачу. Молча обхватил того за пояс, как привык бороться. Но Маппый ловко вывернулся и правой ногой сильно ударил по левой ноге Нэргэта. Это был его любимый прием. Нэргэт слегка пошатнулся и пальцами левой руки коснулся земли. Нэргэту это не понравилось. Он покраснел и, стиснув зубы, поймал Маппыя за правый локоть, резко потянул на себя, обхватил за туловище и, подняв, слегка подержал, будто думая, куда бы его кинуть… Якуты вскочили с диким ревом.

– О, так не пойдет. Так нельзя, – Тарагай Мэхээлэ подскочил к борцам и остановил борьбу, не позволив ламуту бросить оземь Маппыя. – В этой схватке победил Маппый, – строгим голосом отчеканил Тарагай Мэхээлэ.

– Почему же? Ведь мой сын поднял в воздух твоего силача, – возразил Тонмэй.

– По правилам хапсагая проигрывает тот, кто первым коснется земли любой частью тела.

– Нет, так нельзя. Нам непонятна ваша борьба. Какая это борьба? – недоумевал Тонмэй. – Борьба должна быть честной, в ней побеждает тот, кто по-настоящему сильнее.

– Твой сын проиграл схватку. Не видел, что ли, как он коснулся рукой земли? – удивился купец.

– Что такое коснуться рукой земли? Срам какой-то… Разве у вас это называется борьбой? – Тонмэй поднялся на ноги.

– Да, это наша борьба… Какая бы она ни была, она наша…

– Тарагай Мэхээлэ, в таком случае борись со мной на ремнях, – в сердцах запальчиво предложил Тонмэй.

Купец захохотал и сказал:

– Нет-нет. Борьба закончилась. – Он понял, что парень ламут сильнее Маппыя. Разве что не знаком с правилами хапсагая.

– У меня самый сильный Маппый. Борись с ним, если хочешь.

Тонмэй, даже не взглянув на Маппыя, ответил:

– Тогда позволь моему сыну побороться с твоим силачом на ремнях. Так будет честно.

– Мы так не договаривались, друг мой, – купец хитро улыбается.

Тонмэй звучно плюнул и с достоинством отошел от купца, показав всем видом, что недоволен.

* * *

Тарагай Мэхээлэ, почувствовав обиду гостей, тут же оказался рядом с ними. Весь он одно радушие. И без того круглое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Не обижайся, друг Тонмэй… Это же игра. – Тарагай положил правую руку на покатое плечо Тонмэя. Тот не сразу ответил, молча глянул на купца.

– Пойдем ко мне на тусулгэ[83]. Пока отдохнем, чайку попьем. Кумысом угощу, – скороговоркой говорит Тарагай и тянет гостя за руку. Тонмэй кивнул сыновьям и пошел за Тарагаем.

Его тусулгэ в тени широковетвистой сосны, вокруг которой зеленеет тальниковая роща. На круглой поляне разосланы шкуры, а поверху ковры. На широкой скатерти всякой еды полным-полно.

Вскоре подошел Маппый и с улыбкой протянул руку Нэргэту. Тот пожал руку парня. Маппый взглянул на хозяина и по-якутски сказал:

– В его руках недюжинная сила. Хорошо, что вовремя остановили эту кутерьму. Парень, играючи, разделался бы со мной.

– Ладно, Маппый, не будем об этом говорить. Как ты додумался прийти сюда? Или уловил мои мысли? Я ведь думал за тобой послать кого-нибудь, – проговорил Тарагай Мэхээлэ. – Садись рядом с гостями и угощайся.

Купец коротко рассказал о Маппые. Оказалось, молодой якут стережет табуны коней. Завтра или послезавтра поедут в улус, на ысыах, где Маппый по хапсагаю померяется ловкостью с силачами из других мест. Попутно для гостей пояснил секреты якутского хапсагая, где не физическая сила ценится, а ловкость, сноровка и быстрота реакции. Недавняя напряженность быстро растаяла, как лед под солнечными лучами.

Прибежал худенький парень и сообщил о предстоящем состязании по бегу.

Быстро пошли туда, где уже собрался народ.

– Выставляй, друг Тонмэй, кого-нибудь из сыновей, – дружелюбно предложил Тарагай Мэхээлэ.

Тонмэй повернулся к сыновьям и тихо спросил:

– Он некчип?[84]

Теперь Нэргэт посмотрел на Илкэни. Тот, не заставляя себя уговаривать, сказал:

– Я побегу.

Отец посмотрел на ноги младшего сына. Кивнул головой. С утра Илкэни обул ноги в легкую обувь, сшитую матерью из выделанной замши. Такая замша готовится из выделанной оленьей шкуры. Работа трудоемкая, но трудяги ламутки легко справляются с нею. Отец доволен этим. Он сказал просто:

– Ну, сын, проветрись… Коли отстанешь, горевать не будем.

Илкэни улыбнулся. Нэргэт в знак поддержки хлопнул младшего брата по плечу.

Юноша встал рядом с молодыми якутами. Приготовился рвануть с места, как только скомандует тойон. Впереди за поляной чернел островок небольшого леса. Бегуны должны оббежать вокруг леса и вернуться. Кто первым добежит обратно, тот победитель. Тонмэй объяснил это сыну.

Десять парней встали рядом. Как только Тарагай Мэхээлэ взмахнул флажком, бегуны побежали. Илкэни оказался посередине. Вскоре соперники скрылись за лесом. Прошло немного времени и появился одинокий бегун. «Тунгус! Тунгус!» – удивленно загалдели якуты. Юноша-ламут прибежал первым. Остальные значительно отстали от Илкэни.

– Твой младший сын, догор Тонмэй, быстрый, как олень, – восхищенно воскликнул Тарагай Мэхээлэ. На сей раз, он не назвал Тонмэя «тунгусом»…

* * *

Тарагай Мэхээлэ доволен. Добродушная улыбка не сходит с его моложавого мясистого лица. Понятна его радость. Ламут привез пушнину. Есть лисьи, соболиные, беличьи, горностаевые шкурки. Скоро ему предстоит поездка в город. Губернатор будет доволен.

– Друг Тонмэй, до весны следующего года постарайся еще добыть пушнины. Желательно приезжай санным путем, – улыбаясь, балагурит купец.

Тонмэй сидит молча и думает: «Ты не знаешь нашей жизни. Сколько сил потратили, сколько пота пролили мы в погоне за зверьками. Ты этого не знаешь. Мы сами могли бы торговать своей пушниной. Но вы обложили нас со всех сторон. За уклонение от сдачи пушнины грозите судом… Тяжка наша кочевая жизнь. Но это наша жизнь, наш мир. Дух Гольца Тонмэя ограждает нас от вашей жадности. Далеко живем от вас. Наша непроходимая тайга и наши горы спасают нас…»

– Чего молчишь, друг Тонмэй? О чем так глубоко задумался? – громкий голос Тарагая прервал мысли Тонмэя.

– О жизни задумался. Мысли разные лезут в голову. Их разве запретишь? – отозвался Тонмэй.

– Это хорошо. Коли человек мыслит, значит, он живет. В этом наше отличие от зверей. Правильно говорю?

– Ты большой человек. Однако верно толкуешь.

– Вот ты о жизни, говоришь, задумался… Радоваться надо этой жизни. – Тарагай Мэхээлэ от своих слов и сам воодушевляется.

«От вашего ясака бы нам избавиться… Даром же отбираете», – мысленно возражает таежник, а вслух ничего не сказал.

– Проси у меня все, что хочешь, друг Тонмэй. – Тарагай Мэхээлэ смотрит на своего гостя.

Тонмэй взглянул на купца.

– Заварного чаю бы нам подкинул, что ли, – замялся он.

– Так, значит, чай?.. Хорошо, – купец вынул долговую книгу, взял в руки карандаш, записал. – Что еще? Говори, не стесняйся. Про чай записал.

– Мучаемся без курева… Чуть не сходим с ума.

– Запишем про табак. Дальше говори.

– Забыли вкус лепешки давно.

– Так, мука нужна. Какая жизнь без хлеба?.. Дам тебе муки.

– Жена моя твою просьбу выполнила. Просила, если можно, немного сатина, ситца.

– Благодарен ей сильно. Дам, дам все это.

– Немного свинца и пороха для охоты.

– Сами делаете пули?

– Нужда заставляет крутиться, так что приходится всему учиться. Никто не поможет, коли сами нерасторопны.

– Вы, ламуты, толковые люди, – согласился купец.

Вдруг приоткрылась дверь. Заглянула жена купца и мягко проронила:

– Мэхээс, стол накрыт.

Сели за стол. Радушный хозяин широким жестом развел руками, приглашая гостей:

– Угощайтесь, дорогие мои гости. Это все для вас…

Ламуты смущенно переглянулись. Хозяин, не мешкая, налил в рюмки разбавленного спирта.

– Тост за здоровье наших гостей. За вас, друзья! – с такими словами он опрокинул лысую голову и залпом опорожнил рюмку. Тонмэй мельком бросил взгляд на сыновей, затем негромко кашлянул и тоже выпил. Нэргэт с Илкэни не стали пить. Зато с аппетитом стали уминать мягкие лепешки. Работницы подали наваристый суп.

– Ешьте суп, не стесняйтесь. – Тарайгай Мэхээлэ с улыбкой смотрит на парней.

Гости с осторожностью стали есть жирный суп. У себя дома они много мяса едят, а супом не балуются. Обычно выливают на землю, иногда, остудив, дают охотничьей собаке… И то немного…

– Вот жеребятина… А вот говядина. Отведайте, гости мои.

Тарагай Мэхээлэ и Тонмэй снова выпили.

Купец расспрашивает про житье-бытье ламутов. Удивляется:

– Разве у вас нет постоянного жилья?

– Мы кочевые люди.

– Понятно, что кочуете. Но на холодную зиму нужен же теплый деревянный дом…

– Мы на одном месте не оседаем. Олени наши пасутся по тайге, мы следуем за ними, – рассказывает Тонмэй. – Гонимся за зверями. Соболь или белка не сидят на одном дереве. Они ловкие, быстрые. Мы кочуем вслед за ними.

– Я не смог бы так жить, – покачал головой Тарагай Мэхээлэ.

– Почему? Приезжай к нам. Не пожалеешь, – оживился Тонмэй.

Тарагай Мэхээлэ рассмеялся:

– Честно скажу, боюсь. Кроме того, далеко придется добираться до вас. Не выдержу такую долгую поездку.

– Почему же? Летом в самом деле трудновато будет. А вот зимой на оленьих упряжках мы бы прокатили тебя по нашим таежным местам быстрее ветра.

– Все это, как мне кажется, совсем иной мир. Не для меня он. Еще чем вам близка кочевая жизнь, друг Тонмэй?

– Учим своих детей умению жить своим умом, быть отважными.

– О, это хорошо!.. До вас, насколько мне известно, доезжал мой конкурент, купец Улахан Мурун. Так ведь?

Тонмэй ответил:

– Да, это так. Мы хорошо знаем Улахан Муруна. Добрый, щедрый якут.

– Добрый, да еще и щедрый?! – почему-то засмеялся Тарагай Мэхээлэ.

* * *

Тарагай Мэхээлэ за пушнину и замшу расщедрился. Повел гостей к большому амбару. Отплатил чаем, табаком, двумя мешками муки. Ламуты были вне себя от радости.

– В долгу не останусь. Ты меня знаешь… – Тонмэй взволнованно пожал руку купца.

– Знаю твою честность, друг Тонмэй, – сказав так, купец отвел Тонмэя в угол амбара и зашептал ему на ухо.

– Не знаю, получится ли… – отвечал Тонмэй.

– Ты гордый, сильный таежник. Тебе все под силу, – улыбаясь, сказал Тарагай Мэхээлэ. – Как закончите с делами, заходите в дом. Перед дорогой чаю выпьем.

Тонмэй стал укладывать покупки. Вынул два запасных пустых мешка. Половину муки высыпал в старые мешки. Дорога дальняя. Поклажа у вьючных оленей должна быть под силу им.

Сыновья подвели оленей. Верховые оседланы. На других – небольшие крепкие седла, перетянутые ремнем – подпругой. На них положили тяжелые вьюки и тоже закрепили ремнями. После этого навьюченных оленей привязали связкой к своим верховым учагам. Хотели поскорее выехать из села, но, коли купец велел, вновь зашли в купеческий дом.

– Чего робеете? Вы же для меня свои люди, – добродушно засмеялся Тарагай Мэхээлэ.

– Неудобно как-то, – отозвался Тонмэй.

– Ну сами подумайте, как я могу отпустить вас со двора, не напоив чаем?.. Садитесь за стол, – пригласил купец.

Расселись. Жена купца налила чай. Тарагай Мэхээлэ налил себе и Тонмэю по рюмке спирта. Парням не стал наливать. «Утром даже не притронулись к рюмкам. Хорошие, видать, ребята, для которых один отцовский взгляд серьезный запрет». Оба выпили. Тарагай Мэхээлэ пододвинул гостю расшитый кисет с табаком. Тонмэй набил трубку, зажег и затянулся. Прикрыл от удовольствия глаза.

Купцу самому приятно, когда гость от блаженства на седьмом небе.

После чаепития Тонмэй выкурил еще одну трубку, Тарагай Мэхээлэ спросил:

– Еще чем могу тебе подсобить, друг Тонмэй?

Тот посмотрел на Тарагая, опустил голову. Хозяин понял, что у ламута есть что-то недосказанное. Скромность – хорошее качество для любого человека.

– Чую, у тебя есть что-то недосказанное. Говори, не стесняйся. – Тарагай Мэхээлэ решил разговорить ламута.

Тонмэй кашлянул в кулак и произнес:

– Тойон Мэхээлэ, у меня есть одна забота. Все время голову ломаю, как ее разрешить. Моя маленькая голова, однако, не в состоянии ее решить.

– Что такое? Что произошло? – спросил Тарагай Мэхээлэ. Добродушная улыбка исчезла с его круглого лица.

– Пока не найдем выход, трудно будет нам жить.

– Слушай, друг Тонмэй, что вокруг да около загадки расставляешь? Говори прямо, что вас заботит? – Перед ламутами сидел совершенно другой тойон, суровый с непроницаемым лицом.

– Без собак остаемся. У моего старшего сына сохатый копытом проломил голову шибко храброй собаке. У меня самого один Мойто остался.

– Ты об этом хотел сказать?

– Об этом.

Тут Тарагай Мэхээлэ взорвался громким смехом. Смех у него громкий.

Ламуты удивленно переглянулись. У хозяина слезы выступили на глазах. Вот наконец он взял себя в руки.

– Ох и рассмешил ты меня. Давно так не смеялся. Надо же, а? Грешным делом о плохом было подумал. Может, кто-то заболел и находится при смерти. А речь, оказывается, про собаку. Ой, смех! – У него снова затряслись плечи.

– Как жить нам без собаки? Она надежнее человека, – заговорил Тонмэй.

– Тебе собака нужна? Я правильно понял?

– Как бы нам раздобыть щенка…

Тарагай Мэхээлэ опять захохотал.

– Эрэк бэй дылди эрэмэтэллэн урэчин[85]. – Тонмэй встал и шагнул к двери. Сыновья последовали за ним.

Тарагай Мэхээлэ догнал их возле вьючных оленей:

– Простите меня. Я вижу, вы обиделись… Все-все. Я найду щенка к следующему вашему приезду. Как назло сейчас щенка у меня нет.

* * *

Дарья, пожилая якутка, заторопилась домой, чтобы подогреть остаток вчерашней крупяной каши. Сын скоро вернется домой голодным. Она на ысыахе переживала за сына, когда тот в хапсагае схватился с крепкими парнями-односельчанами. Откуда у него возьмутся силы против сытых сыновей местных тойонов.

«Круглый год мой Маппый пасет табуны Тарагай Мэхээлэ. За ними нужен глаз да глаз. Подолгу пропадает в аласах зимой и летом. Сын в отца пошел. Упрямый и крепкий… Если бы мой Байбал остался в живых, мы бы до сих пор жили у Улахан Муруна. Бедный мой муж заболел сильно и не выжил. Работящий был. Сын весь в него пошел. Тарагай Мэхээлэ выторговал Маппыя у Улахан Муруна коневодом для своих табунов. Сюда переехали. Моя младшая сестра Анисья осталась одна. Как она жила прошедшие годы, толком и не знаем. Проезжие как-то рассказали, что она от кого-то понесла ребенка… От кого – неведомо…»

Вошел радостный Маппый, держа в руках большой мусэ.

– Мать, привез тебе свою награду, – воскликнул Маппый, передавая солидный кусок мяса матери. Дарья обрадовалась. Не помнит, когда в последний раз так радовалась.

– Кормилец мой! – воскликнула мать, подошла к сыну и нежно погладила по голове. Он единственный и последний сын, нажитый от Байбала. Дарья была еще молода, когда муж подорвался на работе. Все время болел, потому больше детей так и не нажили. Видя, как сохнет по мужчине Дарья, к ней подкрадывался Тарагай Мэхээлэ, но Дарья при живом еще муже не позволяла себе вольностей.

После смерти Байбала купец опять начал приставать к Дарье…

Говядину мать нарезала на небольшие куски и с аппетитом оба поели, попивая жидковатый чай.

– Мать, мне понравились тунгусы. Добрые, наивно честные люди. Не зная их толком, проникся к ним доверием.

– Они же не тойоны и не купцы. Тяжелым трудом, видно, содержат себя. Это твоя открытая душа помогла тебе увидеть в них добрых людей, – улыбнулась мать.

– Они недавно уехали. Я съезжу к ним. Хочу подарить им щенка.

– Они у тебя щенка просили?

– Нет, не просили. Но я ведь конюх, как и они, живу на природе. По себе знаю, как им нужна верная собака.

– Поддержи этих бедных тунгусов, Маппый, – согласилась мать. – Отец одобрил бы твой поступок.

– Скоро вернусь. На днях поеду в соседние улусы, буду бороться.

– Смотри в оба, как бы ни надорвался. Там найдутся люди сильнее тебя.

– Не волнуйся, мать, буду осмотрителен.

– Маппый, знаешь, один вопрос меня сильно волнует, – мать взглянула на сына.

– Что за вопрос, мать?

– Пора бы тебе зажечь свой семейный очаг.

– Хочешь, чтобы я женился? – улыбнулся Маппый.

– Да. Хорошо бы мне иметь внука или внучку. Ты ведь сам должен догадываться о цели своей жизни, – сказала мать.

– Знаешь, мать, я не хочу оставлять тебя одну, – ответил Маппый.

– Одна не останусь. Буду рядом с тобой.

– А кто за меня выйдет замуж, за бедняка?

– Ты молод. Силен и такой видный. Ты думаешь о женитьбе?

– Конечно, думаю. Но не хочу на ком попало жениться, мать. Ты меня пока не торопи. Может быть, женюсь на дочери тойона…

– На дочери Тарагая, что ли? – переспросила мать.

– Коли жениться, то нужно найти девушку состоятельную, – улыбнулся парень.

– Вон как высоко замахнулся, сынок. Она тебе не пара. К тому же станешь жить под каблуком тойона, – голос матери дрогнул то ли от волнения, то ли от досады.

Маппый рассмеялся.

– Я шучу, мать. Она, знаю, мне не пара. Заносчива. К тому же тойон дочь за меня замуж даром не отдаст. Не хочу стать его рабом до конца жизни. Ладно, оставим этот разговор. Попью чаю и поеду к ламутам в гости…

* * *

К становью, где их поджидал Гулуни, подъехали к вечеру. Благо рукой подать. Гулуни обрадовался приезду отца и братьев, как будто давно не виделись.

– Хорошо, что приехали. Я истосковался, – сказал он, помогая снимать с оленей вьюки.

– А у тебя, как прошел день? – спросил отец, когда сели вокруг костра.

– Мое дело простое. Олени вдоволь попаслись. Травы и зеленой листвы тут сколько угодно. Оленей отпустил на свободный выпас.

– Не подумал о том, что бродячие собаки могут накинуться на оленей? – спросил отец и протянул сыну раскуренную трубку.

– Тут такая тишина, одна благодать. Честно скажу, не думал ни о чем плохом. – Гулуни взял из рук отца ароматно дымящуюся трубку. Как он истосковался по табачному дыму.

Сидя вокруг костра в тишине, затягиваясь и передавая трубку друг другу, отдыхали ламуты. К этому сыновей приучил сам Тонмэй. С табаком всегда проблема. Целую трубку выкурить одному – дорого. Такой роскоши себе не позволяли. Обычно отец закуривал на правах старшего, делал пару затяжек и передавал трубку сыновьям. Трубка шла по кругу и вновь оказывалась в руках Тонмэя. Для жены он выделял отдельную долю.

Покурив, вещи стали собирать во вьюки, которые на протяжении всего обратного кочевья не станут открывать. Тонмэй научил сыновей все делать заблаговременно, ничего не откладывать на потом. Зато утром сразу выедут на дорогу.

Неожиданно шарахнулись олени на привязи.

Ламуты тревожно оглянулись.

– Чо! Чо! – крикнул Тонмэй. Этого окрика достаточно, чтобы олени успокоились.

Из соснового бора появился всадник на гнедом коне.

Всадник легко спрыгнул на землю, привязал разгоряченного коня к сосне. К седлу был привязан мешок.

Всадник подошел к костру. Все трое, кроме Гулуни, узнали в нем Маппыя.

– Маппый! – одновременно воскликнули Нэргэт с Илкэни.

– Да, это я. Не ждали? – отозвался Маппый, протягивая руку Тонмэю и улыбаясь братьям. – Хотел приехать раньше, но задержался из-за состязаний. А когда мне сказали о вашем отъезде, не стал долго думать. Поймал лошадь и вот приехал к вам.

– Мы из-за оленей торопились, – отозвался Тонмэй. – Обратная дорога дальняя, надо подготовиться, как следует.

– Я понимаю. Вы за оленей беспокоитесь, а я за коней.

– Мы видели их. Жеребец чуть не напал на нас. – Тонмэй улыбнулся и оглянулся на сыновей.

– Мы-то ничего. А вот он в первый раз увидел лошадей, – Нэргэт кивнул на младшего брата Илкэни.

Маппый засмеялся. Потом сказал:

– Я служу конюхом у тойона. Видно, вас напугал вожак. Его кличка Бухатыыр. Он такой, никого не подпускает к табуну.

– За лошадьми трудно смотреть, – проговорил Тонмэй.

Маппый ответил:

– Я не знаю, как вы с оленями управляетесь. А с лошадьми легко. Они умные и послушные.

– Постоянно за ними следите, да? – спросил Нэргэт.

– Летом нет. Больше занимаюсь заготовкой сена. А вот зимой глаз да глаз нужен за ними.

– Для коров косите сено? – спросил Гулуни.

– Лично я кошу сено для лошадей.

– Это хорошо. Чую, ты работящий парень. Познакомлю тебя с сыновьями. Это мой старший сын. Гулуни его зовут. Он здесь оставался смотреть за оленями, – представил Тонмэй старшего сына.

Маппый внимательно посмотрел на Гулуни.

– Он старше остальных, – Тонмэй кивнул на сыновей. – А самый старший сын Апанас остался дома.

– Еще и старший сын есть у тебя, дядя Тонмэй? – Маппый удивился.

Тонмэй улыбнулся.

– Крепкие парни, должно быть… – блеснул зубами Маппый.

– Не крепче тебя, однако, – скромно ответил Тонмэй.

– На днях поедем в соседние улусы на их ысыахи[86], – перевел разговор Маппый.

– Тарагай Мэхээлэ говорил об этом, – подтвердил Тонмэй.

– Как вернусь, до поздней осени буду сено косить для табуна. Дел много. Тарагай Мэхээлэ спуску не дает. Он шибко строгий тойон. А я погнался за вами вот почему. Я же такой же таежник, как и вы. Правда, по горам не лажу. Мы – бедняки. Говорю о родителях, братьях и сестре. Батрачим у тойона. В честь нашего знакомства я дарю вам щенка. Другого богатства у меня, к сожалению, нет.

Ламуты остолбенели. Они не ожидали такого… Все складывается, как во сне. Маппый пошел к лошади. Снял мешок с седла и вернулся к костру.

Развязал мешок и вытащил щенка. Он был черной масти.

– Он спал. Я разбудил его, потому он немного вялый.

– А как его звать? – спросил Нэргэт.

– Тайахсыт[87].

– Когда он родился?

– Недавно, во время таяния снега.

– Нямукан?[88] – по-ламутски спросил Тонмэй, на миг позабыв, что общается с якутом. Маппый понял смысл вопроса.

– Он самец будет. Его отец любого сохатого останавливает.

– Твои лошади пасутся до самых наших гористых лесов. Так получается? – спросил Тонмэй.

– Я стараюсь их далеко не отпускать. Аласов тут достаточно. Но иногда они сами, бывает, уходят далеко.

– Понятно. Мы от души благодарны тебе, Маппый, за этого щенка, – молвил растроганный Тонмэй.

– В тайге без собаки не прожить. Я это знаю по себе. И для вас, как я понимаю, жизнь без собаки не жизнь, – кивает Маппый.

– Скажи, Маппый, что ты просишь за щенка? У нас даром не принято ничего брать. За все нужно расплачиваться… – спросил Тонмэй.

– От чистого сердца дарю его вам. За него ничего не прошу. Он же совсем маленький. Неизвестно, каким он вырастет.

Нэргэт крепко жмет руку Маппыю.

Ламуты о чем-то посоветовались между собой, и Тонмэй сказал:

– После того как спустились с горной тропы, мы переправились через речку. Как называется эта речка?

– Быйыттаах. Речка вытекает из озера Быйыттаах, ее так же и назвали наши предки. Озеро богато тайменями. Кстати, и деревня наша тоже Быйыттах.

– Как выпадет снег и замерзнет речка, наведайся к ней. По затесям на деревьях доберешься до нового лабаза. Мы там оставим для тебя мясо уямкана.

Теперь наступила очередь Маппыя удивляться. Он не рассчитывал на такую щедрость ламутов. Как он возьмет даром мясо у этих таежников?

– Нет, нет, друзья. Не утруждайте себя этим. Зачем все это? – пробормотал он. – Вам самим все это нужно каждый день.

– Мы твоего щенка превратим в добытчика мяса.

– Сейчас же лето. Лабаз уже поставили там, на речке?

– Нет, не так понял. Все делается на ходу. Осенью поохотимся в тех горах. Спустимся к речке. Построим лабаз и на нем разложим добычу. Она твоя. Вот и все.

Маппый засмеялся. Ничего в ответ не сказал.

Немного поговорили о том о сем. Илкэни уже возился со щенком.

– Ну я поехал. В следующий раз встретимся уже как старые друзья.

– Слушай, Маппый, насчет щенка тебе Тарагай Мэхээлэ сказал, что ли? – спросил напоследок Тонмэй, когда Маппый развязал повод коня с дерева.

– Нет, он мне ничего и не мог сказать, после тусулгэ я его не видел, – ответил Маппый.

Ламуты переглянулись.

– Это мой щенок. Дарю его тебе, – Маппый протянул руку Нэргэту.

Тонмэй, прощаясь с Маппыем, сказал:

– Запомни, Маппый, мои слова. Еще раз повторю, чтоб запомнил. На берегу реки Быйыттаах, где начинается урман, сделаем на дереве затесь. Пойдешь дальше. Найдешь следующую затесь. Так доберешься до лабаза и заберешь все, что там будет уложено. Одно учти. К тому времени снег глубокий будет. На лошади не доберешься. Охотничьи лыжи есть у тебя?

– Есть. Зимой на сохатого иногда на них хожу.

– Тогда хорошо. На охотничьих лыжах доберешься до лабаза.

– До встречи, друзья! – Маппый легко вскочил в седло и галопом пустил коня в сторону села.

– Однако, добрый якут, – молвил Тонмэй, глядя вслед удаляющемуся всаднику.

– Я тоже так думаю, – Нэргэт широко улыбнулся и нагнулся к щенку.

* * *

– Как его назовем? – спросил Гулуни, беря на руки визжавшего щенка.

Тонмэй повернулся к Илкэни.

– Тайахсыт. Так сказал якут, – ответил Илкэни.

– Да, ты крепко кличку щенка запомнил. Ау меня, старого человека, память дырявая, – улыбнулся Тонмэй.

– Слово для нас новое. Что оно означает, ама? – Нэргэт всегда удивлялся умению отца говорить по-якутски.

– Токи по-якутски будет тайах. Маппый хотел, чтобы щенок, повзрослев, умело ходил на токи, то бишь, на сохатого.

– Та-йах-сыт, – по слогам произнес Нэргэт. – А если забуду?

– Нам еще не раз придется торговать с якутами. Хочешь не хочешь, надо учиться понимать их слова, – сказал Тонмэй. Сыновья слушают. Все, о чем скажет отец, верно.

– А на нашем языке как звучит слова Тайахсыт? – спросил Илкэни, глядя на отца.

– На нашем языке слова «тайахсыт» означает «токиман», то есть идущий на сохатого. Понятно, дети? – Тонмэй глядит на сыновей.

– Поняли, – за братьев откликается Илкэни.

– В таком случае давайте назовем нашего щенка Токиман, – предлагает Нэргэт.

– Отец же говорит, чтобы мы учились понимать язык якутов. Пусть будет Тайахсыт. Неудобно нам будет, вдруг вновь встретится Маппый и спросит про Тайахсыта. А мы скажем ему, что у нас не Тайахсыт, а Токиман, – не по возрасту веско заговорил Илкэни. – Неудобно получится.

– Илкэни дельно говорит. Пускай останется, как есть. Щенка будем звать Тайахсытом, – заключил Тонмэй.

Это было уже решение отца. Оно не оспаривается. Сыновья согласились.

Между тем щенок вовсю скулил.

– Как не понимаете, видно голоден наш Тайахсыт, – озадачил сыновей Тонмэй.

– А чем накормим? – Нэргэт не знал, как успокоить щенка.

– Тайахсыт! Тайахсыт! – зовет Илкэни. Щенок на него даже не оглянулся.

– Сейчас, Тайахсыт, тебя накормлю, – вдруг говорит Гулуни. Берет деревянную посуду, наливает туда немного оленьего молока и, приговаривая: – Тайахсыт, Тайахсыт, – ставит ее перед носом щенка.

Щенок ткнулся кончиком черного носика в посуду и принялся лакать молоко.

Тонмэй говорит:

– Молоко молоком, а без воды нельзя. Подай-ка ему немного теплой воды.

Гулуни оторвал щенка от деревянной посуды и налил, как велел отец, немного теплой воды. Щенок стал пить и ее.

– За ним глаз да глаз нужен. Он же сущий ребенок. – Тонмэй ласково глядит на щенка.

Поменяли места привязки оленей на новые. Легли спать. И тут снова заскулил щенок.

– Что с тобой, Тайахсыт, опять, что ли, просишь молока? – ворчит Гулуни. – Видно, ты привык к молоку коровы, а у нас молоко только оленье…

Щенок скулит все громче.

Илкэни взял щенка на руки и положил к себе в постель.

Щенок мигом затих. Вскоре уснул.

– Бедный, ночью замерз, вот и скулил, – говорит Тонмэй за утренним чаем.

– Щенок-то чей будет? – вдруг задается вопросом Гулуни.

– Как чей?! Маппый же сказал, что дарит его Нэргэту, – откликается отец.

– Неважно, чей он. Станет хорошо охотиться, вот и повезет тому, кому он достался, – говорит Нэргэт.

– Тебе же он достался, – парирует Гулуни.

– А ночью кто успокоил плачущего Тайахсыта? – в ответ задает вопрос Нэргэт, глядя на старшего брата.

– Илкэни его пригрел.

– Вот и нашли истинного друга нашего щенка.

Тут Нэргэт с улыбкой глянул на младшего брата и говорит:

– Я дарю щенка Илкэни, за его победу в состязании бегунов. Он у нас самый младший и пусть Тайахсыт отныне принадлежит ему. Научит умению охотиться, стало быть, Тайахсыт станет для него другом. Бери щенка, Илкэни, он твой…

Глава десятая. Месть хозяина тайги

Пока Тонмэй с двумя сыновьями ездил к якутам, на его сородичей одна за другой обрушились нежданные напасти.

Апанас, оставшийся за отца старшим в роде, едва не погиб. Это произошло так. Вначале таежная жизнь текла как обычно. Мужчины пасли оленей, женщины занимались хозяйством, варили еду, выделывали шкуры, камусы, шили зимнюю меховую одежду. Дети резвились, гоняясь за энкэчэнэми[89]. Однажды Апанас обнаружил пропажу своего верхового оленя Буюкэна. И ведь надо же, именно на этом учаге[90] он собирался ехать к верховью реки Олбути.

Апанас еще юношей облюбовал там лежку рогачей. В любое время года уямканы[91] не проходили мимо тех мест. После долгих переходов они останавливались тут и, если их никто не тревожил, могли пастись по распадкам окрестных гор месяцами.

Стоял июль. Пора комариного разгула. В это время люди особо не охотились на уямкана. Он еще не нагулял жиру, рано. Зато мясо вкусившего вдоволь первой зелени уямкана ни с чем не сравнимо по сочности и вкусовым качествам. Апанас берег оленей. Без нужды ему не хотелось забивать оленя на пропитание. Не время еще. Надо бы теперь довольствоваться тем, что дарит природа. Рогач как раз подоспел. Вот на него и думал поохотиться. Привык ездить на охоту на Буюкэне. Олень не раз приносил ему удачу. Рано утром Бетукэ пригнал оленей к чумам. Апанас поспешил к ним навстречу. Сейчас поймает Буюкэна. Походил между оленями. Почему-то не видно его верхового оленя. Это смутило бывалого ламута.

– Ты не видел его, Бетукэ? – спросил он у молодого сородича, который пригнал к стойбищу оленей.

– Не видел, Апанас. Как не заметишь пропажу такого заметного учага? – для пущей уверенности пастух окинул взглядом оленей.

– Как ты думаешь, куда он мог деться? – допытывается Апанас.

– Ума не приложу. Наверное, откололся ненадолго и вот-вот, думаю, прибежит, – отозвался Бетукэ.

– Нет, отколоться он не мог. Куда он один уйдет? Ты же знаешь, насколько он был бораган[92].

– Потому и надеюсь, что он догонит нас. Вот увидишь, прибежит скоро.

– А как вели себя остальные олени? – Апанас пропустил мимо ушей слова Бетуки и придирчиво всматривается в оленей.

Тот задумался, перебирая в памяти поведение оленей, потом сказал неуверенно:

– Мне показалось, что олени вели себя беспокойно, то ли встревожены, то ли напуганы чем-то…

– Как ты определил это?

– Озирались, будто чего-то боятся. Перестали пастись.

– Может быть, комары не дали им покоя?

– Вряд ли… – Бетукэ пожал плечами. – Тут что-то другое.

– Возможно, зверь какой-нибудь их вспугнул?

Бетукэ промолчал. Что скажешь, коли ничего опасного не заметил?

Тут Апанас спросил:

– Ну-ка, вспомни, может, на что-нибудь обратил внимание, Бэту? – Он иногда сокращенно называл так Бетукэ.

– Нет, больше ничего не заметил, ака Апанас.

– Случайно не видел волчьих следов? – Глаза Апанаса блеснули. Беспечность пастуха ему не понравилась.

– Волчьих?! Кругом кусты да деревья. Все вокруг покрыто зеленью, не заметишь и самого волка, не говоря уже о его следах. Ты шутишь, что ли, Апанас? – усмехнулся Бетукэ.

Апанас сплюнул сквозь зубы, поймал другого верхового оленя и, подойдя к Бетукэ, проронил:

– Однако сам поеду на поиски, пока не поздно.

В его голове вертелись мысли: «Я ему, этому сосунку, все время твердил, чтобы учился по оленьим повадкам и следам узнавать их поведение, все ли олени на месте, не откололась ли часть… Все советовал, чтобы запомнил приметных оленей, по которым определять, все ли олени. А он не понимает, тугодум несчастный…»

Про себя решил, что повременит с охотой день-два…

Бетукэ хотел было сказать, что сейчас попьет чаю и поедет следом, чтобы помочь найти оленя, но Апанас велел ему отдыхать.

Мойто, еще накануне почуяв намерение Апанаса ехать на охоту, теперь, виляя пушистым хвостом внимательно следил за хозяином.

* * *

Апанас быстро оседлал оленя. Бетукэ видел, как уехал Апанас. Как бы там ни было, он почувствовал недовольство Апанаса. Выходит, в пропаже верхового оленя винят Бетукэ… Его вдруг будто каленым железом пронзило. Он осознал свою оплошность. Ведь наткнулся же в одном месте, на песчаном берегу речушки, на свежие медвежьи следы. И об этом не поведал сородичу. Правда, особого значения следам медвежьим утром не придал. Сколько раз приходилось видеть следы зверя, а иной раз сталкиваться с самим владыкой тайги лицом к лицу. Ничего опасного и тогда не случалось, как-то все обходилось. Когда не дразнишь абага[93], зверь он вполне мирный. Но тут олень пропал. Это неспроста. Бетукэ понял свою вину.

Он отвязал верхового оленя, вскочил в седло и спешно выехал вслед за Апанасом.

«Куда мог пропасть Буюкэн? Никогда такого раньше не случалось», – Бетукэ корил себя за то, что не заметил пропажу верхового оленя Апанаса. – Все это странно», – думает Бетукэ, понукая ногами учага. Теперь он зорко смотрит по сторонам.

Буюкэн был самым крупным среди оленей. Его мать – важенка-сокжой, тоже была приметной. Она понесла детеныша от домашнего самца Гелтани. Несколько лет назад, ранней осенью, она ушла с «отколом» и пропала. Долго искали оленей люди, но все понапрасну. Пропала дойная важенка, богатая на молоко. Для кочевых ламутов это большая потеря. Люди думали, что важенка стала добычей волков, следовавших от кочевья к кочевью за оленьим стадом. Только в середине зимы обнаружились отколовшиеся олени. И то случайно. Среди них была и дойная важенка, уже стельная, чему больше всего обрадовались ламуты. С оленями находился дикарь – самец, тощий, одни кости. Его отпугнули от стада. «Пусть уходит, он нам помог», – сказал тогда Тонмэй. У самца не было сил, чтобы убежать от людей. Остался он, одинокий и печальный, на том же пастбище, откуда люди забрали свой откол… Выжил ли он или стал добычей волков, – знают только молчаливые горы.

…Важенка отелилась раньше всех. Олененок был серой масти, рос быстро. Тонмэй лелеял его. Когда бычку исполнилось два года, его не стали кастрировать. Решили держать в качестве корбэ – самца. Не прошло и года после этого, как он проявил себя достойно. Он был неутомим как производитель. Хорошо и заметно пошло его потомство. Появились в скором времени новые самцы, не уступающие ему в силе и выносливости. Тонмэй уступил просьбе старшего сына, и Буюкэна кастрировали. Апанас сам обучил его верховой езде. Правда, не сразу тот стал ручным. Давал себя знать его дикий нрав. Апанас тоже проявил свой характер и не отступил. Сердцем чуял, что из этого быка непременно выйдет завидный верховой олень. И не обманулся в своих ожиданиях. Буюкэн стал сильным и выносливым учагом. С тех пор Апанас ездил на нем на охоту.

Добрый олень для охотника как дар божий. С таким оленем даже дальние кочевки – не расстояние. Легко тащит на себе ездока на гору. Человек без особых усилий настигает свою добычу и никогда на ночь не остается под открытым небом. Не зря Буюкэна жалеет теперь Апанас. Есть отчего тревожиться его сердцу. Обо всем этом думает он, всматриваясь в оленьи следы на песчаных плесах и поглядывая на ягельные горные склоны. Весь поглощенный поисками оленя, человек ни о чем другом не помышлял. А зря… Знающий себе цену Апанас позабыл о скрытой опасности тайги. Пусть даже на малое время. Но и его достаточно, чтобы таежные дебри проявили свое коварство.

Беда навалилась нежданно. Молодой олень, на котором он ехал, громко фыркнул, рванулся в сторону и был таков. Апанас не понял, что произошло, и свалился на землю. Не успел он опомниться и встать на ноги, как тут же услышал над собой рык. И тут же с ужасом увидел, как когтистая медвежья лапа падает ему на лицо. Человек отчаянно закричал и, защищаясь, перевернулся на живот, изо всех сил втянув голову в плечи. «Пропал… Как нелепо и просто», – в последний миг успел подумать он…

* * *

Едва Апанас скрылся из глаз за ближней сопкой, Бетукэ, чувствуя свою вину, поехал следом. Ему вспомнилось, как ночью между кустами ерника он увидел дымящийся медвежий помет. Судя по всему, зверь находился неподалеку. Обо всем этом он просто не успел рассказать Апанасу. Хотел поведать об увиденном, не торопясь, степенно. Зачем ему о могучем владыке спешно рассказывать, будто увидел росомаху?.. Тут уважение и почтение надобны к хозяину тайги. Апанас, как назло, не стал задерживаться и сразу поехал на поиски отколовшегося учага. Кто знает, возможно, Буюкэн стал жертвой медведя. Но он, Бетукэ, этим утром ничего подозрительного в самом деле не заметил. Тревожась за сородича, даже не попив чаю, лишь прихватив бердан, теперь он спешил за Апанасом. Надеясь догнать его, он торопливо понукал и без того ходко шедшего учага…

Он подоспел вовремя. Еще издали заметил, как в чащобе промелькнула крупная тень. «Это он… точно он!» – Бетукэ показалось, что зверь подкрадывается к нему. Он стал еще сильнее понукать оленя. За чащей начиналось редколесье. Быстрее бы до него добраться… И вдруг впереди одновременно с медвежьим ревом прозвучал отчаянный крик, разорвав застоявшийся летний воздух. Бетукэ похолодел от страха. Теперь все его мысли об одном Апанасе. Как помочь ему? Как спасти его? Ничего не видно, кругом деревья. В это время чуть стороной пробежал верховой олень без седока. Сомнений не осталось, зверь напал на человека. Бетукэ показалось, что прошла целая вечность с того момента, когда раздались медвежий рык и крик человека. Но на самом деле все произошло внезапно и стремительно. Он соскочил с оленя и изо всей мочи заорал: «Апана-ас!». Выхватил бердан, с силой дернув затвор, загнал в ствол патрон, затем двинул затвор вперед и, направив дуло поверх деревьев, спустил курок. Гром выстрела эхом покатился над лесом и отозвался в горах. Бетукэ, не переставая кричать и ничего не замечая перед глазами, стал пробираться вперед. Едва пройдя с десяток шагов, увидел человека, ничком лежащего между кустами на земле. Он вздрогнул и остановился, словно вкопанный. И тут же, опомнившись, бросился к человеку. Рывком перевернул на спину размякшее тело Апанаса. Он был весь в крови. От него исходило слабеющее тепло. Значит, живой. Радость жаром окатила Бетукэ. «Апанас, дорогой… Очнись, открой глаза…» – повторял он, нагнувшись над растерзанным сородичем. Быстро оглянулся вокруг. Выдернул клок мха и влажной стороной положил на лоб Апанаса. «Подожди, друг, я мигом!» – он, нарочно выговаривая слова громко, рванулся в сторону тальниковых прутьев, выросших среди леса. Тальники без воды не растут. Должна быть вода. И точно, между кочками блестели неглубокие лужицы. Бэтукэ сунул в воду большой клок мха. Мох, впитав воду, мигом отяжелел. Апанас по-прежнему не подавал признаков жизни. Только комары кишели над ним. Бетукэ принялся выжимать воду из мха прямо на лицо сородича. Апанас едва слышно простонал. Тогда парень нарвал и смочил еще мха, вернувшись, бережно приподнял голову Апанаса, положил на свое бедро и, чуть промокнув запекшиеся губы, стал лить воду тому в рот. Сколько времени прошло? Бетукэ разжег костер. Когда пламя заиграло, обложил его мхом. Получился дымокур. Наконец Апанас открыл глаза. Но вскоре снова впал в забытье. «Дух Гольца Тонмэя! Пожалей детей Апанаса. Они не выживут без него. Верни жизнь Апанасу, не дай ему умереть, прошу тебя…» – молил Бетукэ, всматриваясь в ягельный склон горы, будто там затаился кровожадный зверь. «Ты почему вдруг сорвался на нас, абага? Чем мы, бедные ламуты, провинились перед тобой?»

Глава одиннадцатая. Тайахсыт

Путники подъехали к становью к вечеру. Сородичи с ликованием встретили возвращение Тонмэя и его сыновей из поездки к якутам. Давно их ждут. Они наконец-то приехали. Без них чувствовали себя неуютно. Тонмэй не успел расспросить у матери Нелтэк, как жили они в их отсутствие. Сородичи один за другим поспешили к чора-дю Тонмэя. Каждый подходил и степенно здоровался за руку с Тонмэем. Радужная улыбка не сходила с загорелых лиц сородичей. Ламуты отличаются светлой кожей лица. Летний воздух и солнечная жара оставляют на их лицах заметные свои следы, потому теперь они выглядят смуглыми.

– Как съездили? Все ли было благополучно в пути? – допытывался Дэгэлэн Дэги, когда все наконец расселись.

– Благодаря благопожеланию Духа Гольца Тонмэя, наша поездка сложилась благополучно, – отвечает Тонмэй. Он первым делом раскурил трубку и пустил ее по кругу. Первым, кому протянул исходящую желанным дымком трубку, был Дэгэлэн Дэги. И по преклонному возрасту он удостоился чести первым затянуться сладостным табачным дымком, и по житейской мудрости. Кроме того, Тонмэй не забывает доброту старика, когда тот одарил его, Тонмэя, пускай небольшой, но такой желанной щепоткой табака в прошлую монтэлсэ (раннюю осень).

Сладостный табачный дымок медленно плыл по чора-дю. Ламуты втягивали его ноздрями. Каждый, как только трубка доходила до него, с упоением закрывал глаза и глубоко затягивался. По неписаному кодексу таежной кочевой жизни они не позволяли себе лишних затяжек. Все должно быть по чести. Ламуты, знающие тяготы суровой жизни, по своей сути честные люди. Это их отличительная черта, которую у них не отнимешь.

Пока курили, в чуме стало тихо.

Тонмэй доволен тем, что подарил сородичам пусть небольшой, но вожделенный миг. Он понимал, что сородичи с нетерпением ждали его возвращения. Знали и верили, что без табака он не вернется.

– Как встретили вас якуты? – спросил Дэгэлэн Дэги.

– Якуты – щедрые люди. Я думаю, нам надо с ними почаще встречаться, – тихо, но четко говорит Тонмэй, слегка скользнув взглядом по сыновьям, словно ища у них поддержки.

– Неужели забыли, кто первым пожил у якутов? – смеясь беззубым ртом, воскликнул старик Дэгэлэн Дэги.

– Знаем, знаем… – оживленно загудели все. Это была нестареющая тема для веселья. Родичи любили подшучивать над безобидным стариком. Тот охотно позволял им делать это.

Лицо Тонмэя расплылось в широкой улыбке.

– Сколько прошло времени, как ты вернулся от якутов? – спросил он.

– Сам не помню.

– Давеча купец Тарагай Мэхээлэ шутя или всерьез помянул о том, что в селении Улахан Муруна жил какой-то тунгус. Потом этот тунгус исчез. Искали его, да того и след простыл. Вскоре одна якутка родила ребенка. Будто бы от того тунгуса. Правда, сама женщина об этом не говорила, это якуты сами такие догадки строили. У меня допытывался Тарагай Мэхээлэ, дескать, не ваш ли сородич постарался осчастливить якутов? Я ему ответил, что мы об этом тунгусе ничего не знаем и не слышали…

Все повернулись к Дэгэлэн Дэги. А тот вдруг заартачился:

– Чего уставились на меня?! Я тоже, как и вы, ничего не знаю…

– Никто ж на тебя пальцем не указывает, дед. Не серчай на нас, – сказал кто-то.

Старик повернулся к Тонмэю с вопросом:

– А как поживают якуты, у которых вы погостили?

– Они хорошо и дружно живут. Как мы, не кочуют. Живут в намазанных глиной и коровьим пометом избах, – ответил Тонмэй.

– А тебе, Гулуни, что там приглянулось? – спросил Дэгэлэн Дэги.

Ламуты, подмигивая друг другу, игриво улыбались, глядя на старика, мол, отвлекает всех от щекотливого вопроса.

– Якутов я не видел. Отец с Нэргэтом и Илкэни съездили к ним. Я с оленями остался у костра.

– Дельно говоришь. Как оленей оставишь без присмотра на новом месте? Жалко, однако, что не глянул на якуток, – голос у Дэгэлэн Дэги вполне серьезный. Все дружно захохотали.

– А ты, Дэги, не спрячешься за словами, уж больно словоохотливым стал. Лучше скажи, когда зимовал у якутов, неужто не заглядывался на их женщин? Только скажи честно. – Добродушно улыбается Тонмэй.

– Тогда я был молод, еще не ведал, что такое женщина. Смотрел, конечно, куда же дену свои глаза-то? – старик за словом в карман не лезет, потому отвечает прямо.

Тонмэй повернулся к сыновьям:

– Чего молчите? Расскажите сородичам о своих впечатлениях.

Нэргэт глянул на Илкэни, словно прося, мол, начни ты. Илкэни опустил глаза. Тогда Нэргэт сказал:

– Певучие люди. В самом деле, хорошо поют…

– Подоспели к их веселью. Ысыах называется их праздник, – добавил Тонмэй, почувствовав, как сложно сыну рассказать об увиденном.

– Теперь ты, Илкэни, добавь что-нибудь, – отец обратился к младшему сыну.

– Нэргэт там поборолся, – сказал Илкэни.

Нэргэт покраснел. Ламуты с любопытством посмотрели на него.

– О, это интересно… И как же поборолся наш силач?

– Не дали побороться. Нэргэт поднял того парня и собирался бросить, но тойон остановил борьбу, – рассказал Илкэни.

– Зато братишка Илкэни оказался быстрее всех, – сказал Нэргэт.

– Ох молодец! – разом сказали все.

– Илэкни у нас быстрый и ловкий, как молодой олень, – добавил кто-то.

– Что-то Апанаса не вижу… – Тонмэй взглянул на мать Нелтэк, потом посмотрел на понурившихся сородичей. У него екнуло сердце. Это не к добру. То-то с самого начала не видно было Апанаса. Однако с ним что-то недоброе случилось. Он бы первым их встретил…

Тут Дэгэлэн Дэги вздохнул и говорит:

– В твое отсутствие, Тонмэй, у нас случилась беда…

У Тонмэя сердце едва не остановилось. А душа опустилась до пяток ног.

– Что произошло с Апанасом? – хрипло спросил он.

– Абага на него… – только начал было Дэгэлэн Дэги, но Тонмэй перебил его:

– Опять абага?! Что за проклятие… За что?!

Тонмэй вспомнил деда, погибшего от злого зверя.

– Сын мой, Тонмэй, не падай духом… Да, напал на него абага… Но Апанас жив… – будто оправдываясь, проговорил старик.

– Дедушка Дэгэлэни его вылечил… – сказал кто-то.

Тонмэй благодарно взглянул на дедушку Дэгэлэн Дэги.

– Мы привезли немного муки, заварного чая. Завтра утром каждый получит свою долю. А пока поделюсь с вами табаком. Гулуни, занеси-ка мой асву, – попросил Тонмэй сына. Сородичи оживленно задвигались. У всех заблестели глаза.

Гулуни занес тугой асву – кожаную сумку, сшитую из выделанных оленьих лбов мехом наружу. Эту сумку ему сшила Эку в первый год семейной жизни. С тех пор выпало и растаяло много снега, родились, выросли дети, а с асву Тонмэй не расстается. В нем хранятся все его личные вещи. На этот раз в асву аккуратно сложил листовой табак. Асву не промокнет при любом дожде. А у ламутов ничего нет дороже табака.

Каждому бережно раздал табачные листы и сказал:

– Сами понимаете, как дорог нам табак. Трудно достается. Еще неизвестно, когда еще подвернется случай, чтобы съездить к якутам. Поэтому бережно храните свою долю.

Ламуты закивали головами и потянулись к уркэпэну – дверному пологу.

* * *

Апанас знал, что отец непременно навестит его. Он еще слаб. Негоже ему встречать отца лежа. Собрался изо всех сил, поднялся с постели. Жена, как ребенка, переодела его. После этого раздула огонь в очаге. Повесила над занимающимся пламенем старый-старый медный чайник. На горячих плоских камнях с краю очага стоял закопченный до черноты котел с бульоном и куском вареного мяса.

Распахивается полог илуму-чума. Заходит отец. Подошел к сыну, подал руку. За отцом следовали братья Гулуни, Нэргэт и Илкэни. Все расселись на оленьих шкурах.

Апанас оживился. Жена положила перед родичами плоский стол. На деревянном подносе подала вареное мясо, баранину. Нет ничего вкуснее, чем мясо снежного уямкана.

– Хорошо живете. Мы сами мясо уямкана давно не ели, даже забыли его вкус, – краем обветренных губ улыбнулся Тонмэй.

– Это Бетукэ на днях добыл, – тихо отзывается Апанас. Жена мелко нарезала мяса на деревянной дощечке и стала кормить мужа. Апанас ел с аппетитом.

Отец не стал расспрашивать, как все произошло. Всему свое время. Сперва пускай старший Апанас твердо встанет на ноги. Потом сам расскажет. Спросил только:

– Как ты сумел остаться в живых, Апанас?

– Если бы не Бетукэ, абага разодрал бы меня в клочья.

– Не говори так, а то накличешь новую беду, – откликнулся отец. – Больше ничего не говори, силы не трать. Мы пойдем, отдыхай. – Тонмэй слегка коснулся плеча сына. Братья последовали примеру отца.

– Вот вам обоим немного табака. Курите экономно, – Тонмэй подал сыну небольшой сверток и вышел из чума. Сыновья, оглядываясь на Апанаса, тоже вышли.

Апанас с женой переглянулись.

Впервые за все время болезни у Апанаса блеснули глаза. Жена на скорую руку острым ножом на идуки[94] нарезала лист табака и набила трубку. Лучинку сунула к горящим углям, поднесла язычок пламени к трубке и затянулась. После отерла чубук и подала дымящуюся трубку мужу…

* * *

Все мысли Тонмэя вертелись вокруг нападения медведя на Апанаса. Ясно одно: это неспроста. Неужели это рок? Ведь прошла целая вечность с того случая, когда абага убил его деда. Отец его, отважный таежник Ичээни, тогда был молод. Много сил и времени потратил он в погоне за хищным зверем. Долго длился тот поединок. Оба были достойные соперники. Медведь матерый и хитрый зверь, в нем, в человеке, признал силу и отвагу, потому не решился на поединок с ним. Пока не решился.

В его больной башке затаились зловещие думы о мести. Зверь не терпит, когда двуногий бросает ему открытый вызов. Отступая от схватки насмерть, задним умом настраивается на месть. Рано или поздно придет его время для расправы.

Мир по-медвежьи устроен таким образом, чтобы в лесной глухомани был один хозяин, который будет хозяйничать беспредельно, сокрушая на таежной тропе всех соперников, включая двуногого.

Тонмэй помнит, как завершился тот поединок. Тогда победу одержал отец. Ему помогла великая тайная сила Духа Гольца Тонмэя. Медведь сам угодил в ловушку. Так было угодно Духу Гольца Тонмэя. Охотник мог добить своего врага, ибо он умертвил его отца. Но негоже добивать беззащитного. Пусть ходит. Матерый убийца покинул тогда свои владения в окрестностях Гольца Тонмэя.

В мире многое повторяется. Век жизни охотника и медведя короток. А месть медведя не растворяется в воздухе. Странным образом она передается от одного медвежьего поколения другому, чтобы однажды, улучив момент, растерзать двуногого, этого вечного врага, опасного и непримиримого.

А человек, в отличие от зверя, отходчив и миролюбив. Тонмэй не помнит отца, преследующим зверя по пятам. Отец не устраивал облавы на зверя. Хоть и чувствовал свое превосходство над ним.

Правда, после той погони ламуты долго жили, не опасаясь медведей. Звери не появлялись. Тайга обширна, может, поэтому их пути-дороги не пересекались. Хоть зверь и ходит по буреломам, по речным водоемам, по чащам тополей, где растут черная и красная смородина – лакомки и для человека и для медведя, а пути-дороги странным образом не пересекались. К счастью ламутов…

* * *

Ламуты даже к медвежьим следам относились весьма почтительно.

Случай с Апанасом напомнил о живучести медвежьей мести. Все помнили, насколько коварна эта месть. Напал он не на кого-нибудь другого из ламутов, а на Апанаса, внука старца Ичээни.

Тонмэй понял, по-прежнему абага имеет зуб на его народ. Перед ним встала дилемма: как быть? Или довериться судьбе, или принять вызов. Какой путь верен из этих двух? Какое решение принять?

Всю ночь Тонмэй ворочался в постели. Сна не было. Преодолели нелегкий долгий путь. Без больших приключений добрались до стойбища. Оставалось только хорошо отдохнуть, предавшись крепкому сну. Но какой сон после того, как едва не погиб сын Апанас.

Тонмэй, кроме всего прочего, был еще в силе, как мужчина.

Он во время долгого кочевья ночами, бывало, тосковал по жене Эку. А вот вернувшись, лежа в одной теплой мягкой постели с Эку, даже пальцем не коснулся жаркого тела жены.

Он думал о жизни сородичей. Как же быть с этим хищным зверем? Он же бродит где-то рядом, живой и невредимый, прислушиваясь к людскому говору. Или где-то затаился в тени густых стлаников.

Отец его, уже постаревший, говаривал ему, чтобы он с медведем мирно жил в тайге. Он, бывало, в мыслях оставался при своем мнении, но никогда не оспаривал отцовские слова. Так жили в согласии до самой кончины отца.

Теперь-то кто подскажет ему верную мысль? Может быть, Дэгэлэн Дэги? В последнее время старик сильно сдал. Или Митэкэ? Они же свояки, в конце концов.

А что думают сыновья? Они выросли в самостоятельных мужей, способных принимать решения.

Надо держать совет с ними. Выслушает каждого, потом придет и сам к какому-то решению.

Таков итог его ночных раздумий. Тонмэй всем телом потянулся до хруста костей, успокоился и мгновенно уснул.

* * *

Наутро сородичи не заставили себя долго ждать. Каждый пришел с кожаной сумкой. Знали, что сегодня их день. Щедрый Тонмэй распределит между ними то, что выторговал у якутов.

Сами по своей воле не подошли бы, такая бесцеремонность у них не принята. К их радости, Тонмэй вчера вечером сам велел им прийти с утра пораньше.

День солнечный, потому не стали заглядывать в чора-дю.

Тонмэй с сыновьями вышел к ним. Как всегда, началась непринужденная беседа. Каждый рассказывал о своем.

В самый разгар обмена новостями всех поверг в изумление неожиданный писк щенка. Ламуты вначале растерянно переглянулись, потом стали озираться вокруг. Между тем писк перешел в щенячий плач. Илкэни выхватил кожаный мешок, развязал его края и, приговаривая «унюн-унюн!», вынул черного щенка, прижал к груди и проговорил:

– Эне, качиканду окэн бисни-гу?[95]

Мать покопалась в углу, вытащила небольшой сэлэмкэн[96] с оленьим молоком, у нее в руках оказалась старая деревянная тарелка. Налила туда молока, приговаривая: «Булбадин-ка этэн»[97], и поставила на землю. Илкэни опустил щенка. Щенок принялся лакать молоко.

Мать сказала: «Алатли, мов бэвдэк, тодэдин-кэ онут-та».[98]

Радость ламутов понятна. В кочевой жизни охотничья собака занимает важное место. Ламуты с большим трудом натаскивают щенка. К несчастью, собаки часто гибнут, поэтому каждый щенок ценится на вес золота, если не больше. Если бы они знали толк в золоте… А насчет взрослой охотничьей собаки и говорить не приходится. Желтый камень или собака? Собака для ламутов гораздо дороже. В золоте ничего ценного. А сильная и выносливая охотничья собака кормит и одевает весь род. А что золото для них? Ровным счетом ничего. Лишь камушек.

– Где вы его взяли? – воскликнул старик Дэгэлэн Дэги.

– У якутов.

– И как дорого купили щенка?

– Даром, – ответил Тонмэй.

– Как даром?! Не может быть! Ни разу не слышал, чтобы кто-то щенка давал задарма! – встрепенулся старик.

– Зато мы видели такого якута. Даже познакомились с ним.

– Эко диво! Все равно моя маленькая голова не может этого вместить. – Дэгэлэн Дэги покачал головой.

– Один молодой якут подарил щенка Нэргэту. – Тонмэй краток.

– Просто так, что ли? Как это произошло?

– Догнал нас верхом на лошади и подарил его.

Все ламуты были удивлены. Такую ценность подарить!

– Даже ни о чем не намекнул?

– Ни о чем… Мы предлагали кое-что, наотрез отказался.

– В первый раз слышу такое! – воскликнул кто-то, все еще не веря. – В своем ли уме был тот якут?

Тонмэй молча задымил трубкой. Только тут ламуты разом, как по команде, приумолкли. Табачный дым щекочет им ноздри, сами жадно вдыхают воздух. Тонмэй протянул трубку Дэгэлэн Дэги. Тот затянулся и передал соседу. Трубка пошла по кругу.

– Не удивляйтесь, ведь и я сам, и вот эти, – Тонмэй кивнул на сыновей, – сами такого подарка не ожидали. Думаю, Дух Гольца Тонмэя нам не простит, если мы не отблагодарим якута за этот щедрый дар.

– Скажи, сын мой Тонмэй, а тот якут пожилой или как? – Дэгэлэн Дэги закрыл глаза, чтобы не пропустить мимо ушей ни одного слова Тонмэя.

– Он молод. Однако старше Нэргэта на год-два, но не больше, – откликнулся Тонмэй.

– Мне думается, что якут из богатой семьи…

– Мы этого не знаем. Он сам говорил, что не богат.

– А что еще сказал о себе тот якут?

– Он, по его словам, пасет табун лошадей. Пока ехали туда, мы их видели. Это богатство купца Тарагай Мэхээлэ, а он у него в работниках, конюхом.

Дэгэлэн Дэги погладил свои редкие седые волосы и заметил:

– Богатый тяготеет к богатому, а бедный к бедному. Тот якут отнесся к вам по-человечески. В вас, однако, увидел родственных ему людей. Даря щенка, проявил уважение к вам. Душа моя чует, что он хороший человек.

– Мы тоже так думаем. Мы ему отплатим, независимо от того, выживет или не выживет щенок. Ламут иначе поступить не может.

Пока так говорили между собой ламуты, Илкэни возился со щенком. Он воодушевлен появлением в их жизни нового друга.

* * *

Илкэни теперь все время проводит со щенком. Прошло уже три месяца, как подарил его якут Маппый. Сам его кормит молоком и поит теплой водой. Щенок, как ребенок-карапуз, щенячьей душой привязался к Илкэни. Куда бы тот ни ходил, щенок ни на шаг не отстает от него.

В таежной жизни хлопот и забот непочатый край, время быстротечно. Дни и ночи стремительно сменяют друг друга. Это также отражается на щенке. Щенок растет, меняются к лучшему его повадки. Илкэни трехмесячного Тайахсыта водил за собой к оленям. Поначалу щенок побаивался их. На своих коротеньких ножках убегал прочь и прятался, когда олени приближались к нему. На своем щенячьем языке звал Илкэни. Тот выходил из гущи оленей и начинал громко звать: «Тайахсыт! Тайахсыт! Иди ко мне».

Щеночек взвизгивал, вздрагивая всем тельцом. Видно, ему так хочется, чтобы Илкэни вернулся к нему и забрал его. Но что-то друг не спешит к нему.

Такую игру Илкэни затевал каждый день.

Отец поощрял его. Он говорил сыну:

– Научи его, чтобы скорее привык к оленям. Плохо, когда собака гонится за оленями. У твоего, однако, иная душа, чем у наших щенков, которые родились в тайге, среди оленей. Пойми одно, у родителей твоего Тайахсыта тоже иная душа. Они никогда не видели живого оленя. Нужно приучить его к нашей жизни. Ты, как истинный ламут, поступаешь правильно, когда ведешь его за собой к оленям. Пускай привыкает к ним. Это для него со временем станет правилом жизни. Приручи его, сделай домашним, оленным. Все время общайся с ним. Собаки, преданнее его, потом не сыщешь. Запомни мои слова.

– Я так и делаю, ама. Он уже начинает понимать меня и откликается.

– Это хорошо. Научишь потом смело выходить на любого зверя.

– К этому буду его готовить, ама. Будь уверен, я его постараюсь натаскать, как следует.

– Поднатаскай и вырасти его послушным. Всеми путями учи доброте. Злая собака никогда не станет для тебя опорой. – Отец знал толк в собаках. Сколько у него было их, сильных и верных. Помнит поименно и вспоминает тепло о каждой из них. Жаль, что долго не живут они…

– Ама, я постараюсь сделать из него добрую собаку.

– Иногда охотничья собака умеет ходить на одного какого-то зверя. Бывает, проявляет интерес к уямканам, а к остальным зверям остается равнодушной. Счастье для ламута, если он научит свою собаку одинаково смело ходить на любого зверя.

– Тайахсыт станет сильной собакой. Вот увидишь, ама. – Илкэни берет на руки щенка и прижимает к груди.

– Посмотрим, как распорядится жизнь, – улыбнулся отец. – Мы все живем так, как подскажет Дух Гольца Тонмэя.

* * *

Все меняется вокруг. Утренние заморозки неприветливы, дышат холодом. У водоемов кружева прозрачных льдинок. Но как только бледно-оранжевое солнце поднимается, утренние капризы природы тают. До полудня благодатная пора, будто не было никогда комариного гула, не кишели роем оводы, не изнуряла жара. Настали лучшие дни для всего живого. Олени быстро набирают силу. Уямканы в горах становятся более доступными. Ламуты, особенно женщины и дети, старательно собирают дикоросы: ягоды, орехи, травы. Все это едят не сразу, откладывают впрок. Их черед настанет поздней осенью и в зимнее время. Важенки набирают вес, молока у них становится больше. Пусть ненадолго, но истинное блаженство испытывают ламутские семьи в эту пору. Дети пухленькие, круглолицые, щекастые, резвятся без устали.

Вековые леса наряжаются, кое-где сохраняют зеленый наряд, примеряют золотистую бахрому. Стремительно грядет долгожданная осень. Осенний воздух намного гуще, чем летом. Это отражается на ликах суровых горных вершин. Они обретают больше темных оттенков.

Илкэни по душе золотая осенняя пора. Он много лазит по горам. Иногда удается из лука подстрелить уямкана. Они умеют грациозно убегать от человека. Илкэни и не гоняется теперь за ними. За ним по пятам карабкается на горные выступы его любимец Тайахсыт. Он еще мал, быстро устает. Илкэни не берет его на руки. Пусть сам учится выдержке и набирается сил. Это ему потом пригодится. На горной лужайке подкармливает щенка. Он брал с собой еду для Тайахсыта.

В низине, где тополиные и тальниковые рощи, Тайахсыт гонится за стаями куропаток. Они, кажется, над ним издеваются. Вылетев стаей, низко кружатся над щенком. Иной раз увяжется за зайцами. Его тявканье слышится издалека. Илкэни на приличном расстоянии следует за ним. За щенком, как за ребенком, глаз да глаз нужен.

Однажды щенок потерялся. Илкэни испугался не на шутку. Щенку чуть больше трех месяцев. Немудрено ему заблудиться… Илкэни бегал по рощам, подзывая щенка. Все тщетно.

Илкэни развел костер на берегу речки. Отсюда обзор хороший. Дым от костра завис на водой. И вдруг из-за густых кустов на галечные камни выкатился маленький Тайахсыт, весь мокрый, усталый. Подбежал к Илкэни. По глазкам видно, как он рад, что нашел хозяина, шумно дышит, вывалив небольшой розовый язычок.

– Где ты пропадал, Тайахсыт? – спросил Илкэни, наклоняясь к щенку.

Умел бы говорить Тайахсыт, то рассказал бы, как гонялся за куропачьим семейством. Не заметил, как оказался далеко. К его счастью, почуял запах дыма и, забыв усталость, побежал к Илкэни…

Глава двенадцатая. Таинственные следы

Однажды Илкэни и Бетукэ верхом на оленях возвращались с охоты. Ехали вдоль небольшой горной речки Ясчан.

– Ты проезжай. Я скоро догоню, – говорит Бетукэ.

Илкэни поехал медленно, поджидая Бетукэ, и вдруг на песчаном берегу наткнулся на следы человека. Илкэни остановил оленя и спрыгнул на землю, изучая следы. Неизвестный мог пройти тут позавчера, вчера, может, и сегодня утром.

– Откуда мог появиться этот человек? – пробормотал Илкэни, почесывая затылок.

– Кто его знает, – отозвался Бетукэ, подходя сзади.

– Как думаешь, кто бы это мог быть? И почему он шел босиком? – Илкэни обернулся к другу.

– Может, торбаза специально снял на камнях, чтобы не стерлись подошвы, – предположил Бетукэ.

– Ты тут, пожалуй, прав, Бетукэ. Ведь и мы сами иногда так поступаем.

– Идти по камням босиком тяжело, – улыбнулся Бетукэ.

– Приходится терпеть. Ты же сам знаешь, как в детстве все лето босиком ходили.

– Следы-то какие большие. Видишь, намного больше моих. – Бетукэ пропустил мимо ушей слова друга, а сам наступил на сырой песок рядом со странным следом. Те следы оказались шире и длиннее, чем у Бетукэ.

– Вижу. Они принадлежат крупному человеку, – согласился Илкэни.

– Может быть, он какой-нибудь аринка?[99] – Бетукэ на всякий случай оглянулся по сторонам. Мало ли что, таежная глухомань непредсказуема. Возможно, он из чащобы уже следит за ними.

– Всякое может быть. Давай-ка уедем поскорее отсюда… Что-то мне тут не нравится. – Илкэни, не дожидаясь ответа друга, зашагал прочь, ведя за собой верхового оленя. Бетукэ торопливо последовал за ним.

– Илкэни, что будем делать, если встретим вдруг того, кто наследил? – спросил Бетукэ.

– Что делать? Поздороваемся сначала, – не поворачиваясь, на ходу бросил Илкэни. – Однако ты испугался?

– Боязно, не скрою, – признается Бетукэ.

Илкэни рассмеялся.

– Что бояться этих следов? Коли человек прошел, сначала попытаемся узнать, кто он такой, откуда и куда идет? Не опасайся, Бетукэ. Ты же отчаянный парень, спас Апанасу жизнь. Помнишь?

– Как-то все таинственно. Неизвестность меня смущает… – Бетукэ была приятна похвала друга. – Я предпочитаю открытую встречу хоть с кем.

– Однако ты прав. – Илкэни остановил оленя и спрыгнул на землю.

– Зря мы поторопились. Надо было вокруг Ясчана походить и все обследовать. Следы потянулись оттуда, – повернув голову назад, проговорил Илкэни.

– Хочешь вернуться? – спросил Бетукэ.

– Да.

– Зачем, Илкэни?! – Глаза Бетуки расширились. Чего-чего, а такой опрометчивости он не ожидал от друга. – А тебе не боязно?

– Коли всего бояться, то зачем ездить на охоту? Сидел бы в илуму, где тихо и тепло, – азартно кинул Илкэни.

– Но не будет ли это опрометчиво? – Бетукэ рассудительно отреагировал на слова Илкэни.

– Возможно, я ошибаюсь. Но уж очень хочется узнать, чьи это следы. Неопределенность в любом деле всегда томительна. – Илкэни снова обернулся назад. – Я тут останусь, а ты езжай домой.

– Поедем домой и расскажем все твоему отцу. Он решит, как быть дальше. А твой легкомысленный поступок. он бы не одобрил.

Илкэни ответил не сразу.

– Однако ты прав, – наконец сказал он. – Поехали домой.

* * *

Илкэни вошел в чора-дю, скинул легкую тужурку, подсел к столу, где мать успела разложить еду: копченое мясо, немного молока и кружку чая.

Отец полулежал на оленьей шкуре и ждал, пока заговорит Илкэни. «Рассудительным растет. Не суетится, как листья бургавли – тополя на ветру», – думал он, наблюдая за сыном.

Илкэни запивал чаем кусочки сорча[100]. Поев, отошел от стола. Нелтэк убрала кружку и стол.

– Что случилось, Илкэни? Мне показалось, ты чем-то сильно взволнован. Сам на себя не похож, – заговорил отец.

– Ама, возвращаясь с охоты, на речке Ясчан мы увидели следы человека.

– Возможно, кто-то из наших оставил там свои следы, – предположил отец.

– Нет, ама, следы очень большие. По сырому песку неизвестный человек прошел босиком.

– Не перепутали ли со следами абага?

– Нет-нет, невозможно перепутать.

Тонмэй заволновался и сел.

– А куда пошли эти следы?

– В сторону яса[101].

– А вы не пытались идти по этим следам?

– Я хотел выяснить, чьи эти следы. Но меня отговорил Бетукэ. Мол, надо посоветоваться с тобой, ама.

– Бетукэ правильно не пустил тебя. Может, угодил бы в лапы аринки.

– О, как страшно-то, – испуганно воскликнула сестра Нелтэк.

Мать кинула в огонь немного копченого жира. Она шептала слова благодарности Духу Гольца Тонмэя за то, что оградил от опасности ее сына.

* * *

Весть о необычных следах, обнаруженных на берегу, передавалась из чума в чум. Встревоженные ламуты переговаривались шепотом.

Сколько жили ламуты под сенью Гольца Тонмэя, не помнили таких больших следов. Много поколений ламутов кочевали по этим местам, но еще не было случая, чтобы посторонний захаживал на тропы их кочевий. Сородичей, живущих по соседству, знали каждого в лицо и поименно, как и то, когда и кто покинул этот мир и навсегда перекочевал в небесный мир предков.

К тому же истинный ламут никогда не сторонится людей. Он по природе своей общителен. Того, кто сторонится людей, ламуты в свой круг не пускают.

Ламуты с надеждой обратили взоры на Тонмэя. Только он, как они думали, даст мудрый совет.

Один за другим они потянулись к чора Тонмэя. День был солнечный. В чора не стали заходить. Расселись на траве у входа. Хозяин чора не заставил себя ждать. Подошли его сыновья Апанас, Нэргэт. Не пришел один старец Дэгэлэн Дэги. Жена подошла и села рядом с женщинами.

– Старик мой что-то захворал. Велел мне все выслушать и рассказать ему, – сказала она.

– Что с ним? Он еще крепок. Встанет на ноги? – спросил Тонмэй.

– Лечу травами. Я тоже надеюсь, что он выкарабкается, – согласилась Чимчэн, жена Дэгэлэн Дэги.

Тонмэй некоторое время сидел задумчиво. Весть о болезни старца Дэгэлэн Дэги его взволновала. Вспомнил про отца. После его ухода к предкам Дэгэлэн Дэги стал для Тонмэя опорой во многих делах таежной жизни. Дух Гольца поможет ему встать на ноги.

Тонмэй всех сородичей окинул взглядом.

– Слышали небось о том, что рассказали Бетукэ с Илкэном? Сам не видел, потому мне пока говорить не о чем. Скажу только одно: отныне будьте осмотрительны. Поодиночке без острой нужды не ходите в лес.

Женщины тихонько заохали:

– Это аринка однако. Подкрадется ночью и всех задушит, пока спим.

– Не суетитесь. Пока ничего не ясно. Нам надо сначала все выяснить, поэтому судачить будем потом, – твердо отчеканил Тонмэй.

– Темной ночью утащит кого-нибудь из женщин, – тихонько вздохнула жена Тонмэя Эку.

Тонмэй при людях никогда ничем не попрекал жену. Не возражал ей даже тогда, когда высказывала опрометчивые слова. Эку – мать его детей и честь семейного очага. Ему, ясное дело, не понравились слова жены. Но он их пропустил мимо ушей.

– Поодиночке никуда не ходите. За дровами или за водой ходите по двое. За детьми следите. Собак покуда держите свободно. Пускай бегают, в случае опасности хоть лаем предупредят нас, – таковы были наставления Тонмэя.

– Не говори так безрассудно, мать Нелтэк, беду накличешь ненароком, – тихо, но твердо осадил жену Тонмэй, когда сородичи разошлись. Мать Нелтэк выслушала слова мужа. Она согласна с тем, что сказал он.

…Настали для людей тяжелые дни страха. Каждый старый пень или трухлявое дерево мерещились им таинственным существом. Чувства обострялись в вечернее и ночное время. Страх гнал сон. В полудреме сородичи чутко прислушивались к каждому шороху в ночной тишине. Чудилось испуганному воображению, будто крадется к чора большой черный человек с ножом в руке.

Бетукэ по просьбе Тонмэя съездил к речке Ясчан. Илкэни тоже захотел поехать. Отец строго посмотрел на сына. Мол, тебе еще рано совать нос в такое дело. Бетукэ внимательно обшарил все вокруг. Больше следов не было нигде. Углубляться в лес не стал. Боязно все-таки.

Прошло еще несколько дней. Ламуты жили в томительном ожидании.

Однажды исчезла пестрая важенка Тонмэя. Она который год не телилась. Тонмэй решил ее заколоть на мясо в первый снег. Пусть, думал он, пока нагуляет еще жиру. Да вот не дождались желанного лакомства. Важенка исчезла. Поискали ее по всем распадкам и урочищам, но нет ни костей, ни следов. Будто испарилась или улетела куда-нибудь.

– Как мой Буюкэн пропал, так и эта запропастилась. Неужели мой Кяга слопал и ее? – задумчиво тер узкий лоб Апанас, вспоминая медведя, чуть было не задравшего его самого.

* * *

Наутро Тонмэй поймал двух верховых оленей. Оседлал одного, а второго, как запасного, повел за собой без седла.

Сородичи с надеждой проводили взглядами Тонмэя, пока он не скрылся за деревьями.

День выдался жаркий. Олени скучились на небольшой поляне рядом с илуму. Тяжко дыша, изнывали от жары.

Во второй половине дня солнце зашло за горы. Жара заметно ослабла. Изнуренные олени потянулись к речке на водопой.

Утолив жажду и немного постояв в воде, олени потянулись к листьям и травам. С утра из-за жары не паслись. Теперь вдоволь уминают зеленое разнотравье.

На невысокой горке, в некотором удалении, маячат Нэргэт и Илкэни. Отец велел, чтобы глаз не спускали с оленей.

Полакомившись зеленой листвой, олени потянулись к ягельным склонам. Парни последовали за ними.

– Нэргэт, что будем делать, если вдруг аринка нападет на оленей? – спросил Илкэни.

– Не знаю даже… Будем действовать по обстановке, – ответил Нэргэт.

– Как по обстановке? Говори яснее.

– Посмотрим, как себя поведет твой аринка. Погонись он за оленями, мы станем кричать и погоним на него наших учагов. Может, он испугается и убежит от нас.

– А если он сам попрет на нас, тогда что?

– Станем стрелять из лука, так, чтобы стрелы летели над ним.

– Значит, в него самого не стрелять?

– А зачем, не зная, кто он, стрелять в него? Возможно, он в бегах. Это же, однако, не зверь дикий.

– Ты умен, Нэргэт. Согласен с тобой. Как говорит наш отец: ко всему живому нужно проявлять доброту.

Нэргэт улыбнулся.

– При чем тут умен, не умен. Я просто дольше живу, чем ты, Илкэни. Не обижайся, но запомни мои слова.

Между тем солнце село за горную гряду. Потянуло вечерней прохладой. Молодые ламуты погнали оленей к илуму.

Оказывается, и отец вернулся только что. Он снимал седло со спины оленя. Обоих верховых оленей привязал к деревцу. Зашел в чора. Эку обрадовалась мужу. Проворно накрыла стол. Пока Тонмэй чаевничал, никто из сородичей не заглянул. Тонмэй ел долго. Эку ждала, что он скажет. Он глава не только их семьи, а и всего рода. Эку привыкла не донимать его вопросами. Он сам знает, когда поделиться новостями…

– Как олени? – спросил отец, когда в чора зашел Илкэни.

– Вдоволь попаслись. Мы за ними смотрели в оба.

– Это хорошо, – улыбнулся отец. – Как вели себя? Не беспокоились?

– Вели себя спокойно.

В это время зашла Нелтэк. Она принесла молоко. Улыбаясь, поделилась новостью:

– Вчера важенки мало молока дали, а сегодня вот, глядите… – Девушка показала, сколько надоила. Лицо отца посветлело. «Дочь сильно напоминает юную Эку…» – подумал он и глянул на мать детей. Эку шила зимние торбаза. Она знает, насколько обманчиво время. Когда солнечно, мало осадков, но вскоре вновь пойдут дожди. Не заметишь, как пройдут лето и осень, а там выпадет снег, налетят жгучие ветра. Пока тепло, надо успеть пошить меховую одежду. Молодые невестки еще далеки до ее умений выделывать камусы, оленьи и бараньи шкуры и шить из них зимние торбаза и меховые дохи. Стараются, но всему свое время. И они освоят это нелегкое ремесло. Такова женская доля.

Нелтэк, пока мать занята заготовкой материала для шитья, все заботы по дому взяла на себя. Мать довольна дочерью, но еще неизвестно, как сложится ее жизнь. Да и женихов пока не видно. Обо всем этом думает мать семьи, сидя за долгим шитьем.

– Важенки чуют руку женщины. Если она от души старается, то и они дают много молока. Олени, важенки и мы, ламуты, одно целое, – проговорила мать. – Нелтэк, налей-ка и мне чаю. Отведаю твоего чая с мужчинами.

Тонмэй улыбнулся, а Илкэни засмеялся, представив себя мужчиной вроде отца.

– Положи, Нелтэк, молоко в тени, чтоб остыло. К вечеру будет кээбэл, – сказала Эку.

Илкэни обрадовался, услышав про кээбэл.

– Как съездил, отец Нелтэк? – спросила Эку.

Тонмэй потер лицо ладонью и сказал:

– Я видел следы. В самом деле, какой-то большой человек ходил около речки Ясчан. Пытался ехать по его следам, но он будто специально их путал. Все кружил, словно нечем другим заняться.

– А что за человек, по-твоему?

– Не знаю. Надо бы его увидеть, чтобы понять, кто таков. Сегодня мне не удалось это сделать.

* * *

Прошло несколько дней. Ламуты постепенно успокоились. Да и олени больше не пропадали.

Тонмэй съездил к лабазу и привез запасенные им сухие березовые поленья. Пока стоят погожие дни, решил заняться заготовкой копыльев для упряжных саней. До осени тянуть нечего. Появятся и другие неотложные дела.

Поклажу бросил возле чора-дю. Пока ездил, жажда замучила, потому первым делом решил попить чаю.

– А где Илкэни? Почему не заходит? – спросила мать Нелтэк, наливая чай в кружку мужа.

– Я съездил на лабаз один. Илкэни с собой не брал. Он же остался дома… – Тонмэй удивленно поднял брови.

– Да, с утра был. Вместе же утром чаевничали. Больше его я не видела… – голос Эку чуть дрогнул. Она с тревогой глянула на мужа.

– Нелтэк, сбегай-ка к соседям и посмотри, нет ли там Илкэни, – попросил Тонмэй дочь.

Та мигом выскочила наружу.

Тонмэй поискал седло сына. Оно на месте. Значит, он не уехал. Если где-то рядом, то скоро вернется. Куда денется? Вот-вот заявится. У него не было привычки, чтобы, не предупредив, отлучаться куда-то. Всегда ставил в известность.

Вернулась запыхавшаяся Нелтэк.

– Обегала всех соседей. Илкэни нигде нет, – взволнованно выпалила она.

– Хорошо, Нелтэк. Еще рано беспокоиться. Может, он пошел на сопку полакомиться голубикой. Ты же сама знаешь, как он любит голубику.

Тонмэй почувствовал, как сжалось его сердце. Жена и дочь не должны заметить его волнения. Мысли вертелись вокруг следов таинственного существа. Тот, легко уносящий целого оленя, может легко задушить и человека. Тем более еще не окрепшего Илкэни. Тонмэй поспешил к сыновьям и объявил об исчезновении Илкэни. Те оседлали верховых оленей и выехали на поиски.

Обследовали все вокруг. Осмотрели склоны гор, проехали по берегам речки, пытаясь обнаружить следы Илкэни.

Тонмэй предостерег сыновей, чтобы не кричали, зовя брата, чтобы ненароком не вспугнуть неизвестного то ли аринку, то ли человека.

– Тот, явно нечеловек, коли не выходит с нами на контакт, – сказал сыновьям Тонмэй.

– Илкэни вернется. Он же не маленький, – Нэргэт говорит тихо, будто самому себе.

– Только странно, что никого не предупредил, – откликнулся Гулуни.

В стойбище вернулись к закату солнца.

Тонмэй вошел в чум, сел на шкуры, вынул трубку. Хотел покурить, но табак закончился… Повертел трубку, вздохнул и сунул ее за пазуху в потайной карман.

Эку поглядывает на мужа в ожидании вестей.

– Ездили далеко. Никаких следов, ничего… – проронил Тонмэй, берясь за кружку с чаем.

К вареному мясу даже не притронулся. Какая может быть еда, когда сын пропал?

В чора зашли старшие сыновья. Раньше они заходили шумно, наполняя разговорами всю чора-дю. А сегодня мрачные, непривычно молчаливые. Ни о чем не говорят. Молча сидят. Каждый думает про Илкэни.

– Ама, что будем делать? – спросил наконец Нэргэт.

– Пока ничего страшного не случилось. Будем ждать, – спокойно отозвался Тонмэй. Он видел, как глубоко опечалены сыновья. Не стал травить их всякими догадками.

– То-то Илкэни часто говорил про неизвестного. И допытывался, как бы я поступил при встрече с ним, – с грустью сказал Нэргэт, вспоминая младшего брата…

Тонмэй тихо засмеялся. От того, что отец смеется, всем стало немного легче.

* * *

Мать Нелтэк, Эку, всю ночь ворочалась. Как ни пыталась уснуть, сна не было. Все думы были о нем, о младшем сыночке Илкэни. Если бы не появился этот аринка, быть может, она бы так не переживала за сына. Она всегда верила в него. И до этого мальчик иногда долго не возвращался с охоты. Азартный он, не считаясь ни с морозами, ни с ночной тьмой, выслеживал уямканов на горных тропах. Опасность подстерегала его на каждом шагу. Можно поскользнуться ненароком на краю пропасти, и тогда его унесет по скользким камням вниз. И тогда она, сердечная мать, сильно беспокоилась и не ложилась спать в ожидании. Одна была надежда на Духа Гольца Тонмэя. Она молила его, чтобы он помог вернуться сыночку здоровым и невредимым.

Что самое важное в жизни таежной женщины и что самое желанное? Важно, чтобы в семье было все ладно, чтобы в жизни были согласие и любовь. А самое большое желание, чтобы у детей были здоровье, умение трудиться. И когда наступит время, чтобы сложилась у них счастливая семейная жизнь. Все просто и понятно. Но как тяжело добираться до такого простого человеческого счастья. В этом северном краю, где каждый день таит в себе множество трудностей, порою смертельно опасных, выживают только сильные духом люди.

Эку, мать Нелтэк, все это понимает. У нее самой были добрые, мудрые родители. Они ее воспитали и вырастили в непростых условиях вечного кочевья. Ее, совсем еще молоденькую, выдали замуж за Тонмэя и по воле судьбы она оказалась в мире священного Гольца Тонмэя.

В первое время после переезда сюда она допытывалась, почему ее мужа нарекли Тонмэем? Здешние ламуты поведали ей, что старец Ичээни дал своему первенцу звонкое имя Тонмэй, чтобы его сын с годами становился сильным, дальновидным и неотступным ни в чем, как Голец Тонмэй. Все так и вышло, ее муж, Тонмэй, завоевал доверие и признание своих сородичей.

Еще о многом передумала до раннего рассвета мать семейства.

Она поднялась, оделась и развела огонь в очаге. Вскипятила чайник.

Тонмэй тоже всю ночь не сомкнул глаз. Все прислушивался к каждому шороху, надеясь, что вот-вот зайдет Илкэни. Но напрасно.

Илкэни постепенно превратился в его глаза и уши. Тонмэй поражался зоркости Илкэни. Он все замечал. Высоко под каменными утесами, в нагромождении камней легко высматривал бочикана[102]. Многие ламуты проезжают мимо, а Илкэни, даже не вглядываясь, с ходу подмечал его. Раз бочикан виден, стало быть, взрослые уямканы где-то рядом.

Не всегда удачна охота в горах. Да и живность в них повстречается редко. Даже в таких случаях Илкэни не оставался без дел. Его необычный слух улавливал едва слышный шорох под копытцами обитателей гор. В таких случаях, бывало, Тонмэй с Илкэни устраивали засаду. Время тянулось медленно. Тонмэй спрашивал, что слышно? Сын отвечал, что приближаются трое уямканов. В самом деле, вскоре появлялись грациозные уямканы…

Илкэни бесподобный наездник, может обуздать любого самого неукротимого оленя. Ни один олень не сбросил его со спины, столь велика его ловкость.

Тонмэй в глубине души надеется, что Илкэни вернется… Но о своей уверенности никому, даже матери Нелтэк, не говорит, чтобы не сглазить…

Тонмэй выбрался наружу. Эку с надеждой прислушивается к шагам мужа. Ей чудится, что вот он зайдет и скажет какое-либо ободряющее слово про Илкэни.

– Эне, а Илкэни все еще нет? – из своего полога выглянула румяная Нелтэк.

– Нет, дочка. Скоро зайдет, вот увидишь, – мать желаемое выдает за действительное. Нелтэк это поняла, тяжко вздохнула:

– О гудейлэдин![103]

Нелтэк выбралась из полога уже переодетая. Вышла из чора, но вскоре вернулась.

– Ама идет со стороны речки.

Мать положила на застилку плоский стол, принялась готовить завтрак. Нелтэк вытащила из-под дальней стенки чонгала студеное молоко. Умело и быстро заготовила сбивное молоко – керчек[104].

Отец, зайдя, молча прошел к своему месту.

– Походил вдоль речки на всякий случай, – тихо проронил он.

Мать Нелтэк налила чай, сдобрила его оленьим молоком. А сама Нелтэк поставила на стол густое белое сбивное молоко.

– Илкэни любит керчех, – вырвалось у нее.

– Тайхасыт, как назло, тоже молчит. Хоть бы поскулил чуть-чуть, и то облегчение было бы, – вздохнула мать Нелтэк.

В это время, словно услышав слова хозяйки, Тайахсыт заскулил.

Домочадцы притихли. Тайахсыт завилял хвостом. Так он делал при добром духе. Тонмэй с просветлевшим лицом взглянул на жену и дочь:

– Идет Илкэни. Чую по тому, как скулит Тайахсыт и, видно, уже виляет хвостом.

Женщины, счастливые, заулыбались.

– Тайахсыт! Заждался меня, да? – это голос Илкэни.

Открывается полог и, как всегда, быстро заходит Илкэни…

Мать со слезами на глазах, обняла его.

– Как ты напугал нас, сынок…

Отец молча встретил сына, словно он никуда и не отлучался. У ламутов сдержанность в проявлении эмоций заложена в крови. Это завидное качество мужчин. Женщины более раскованы, но и они умеют сдерживать себя.

Нелтэк, сама дитя, обняла брата.

Отец едва заметно кивнул дочери, когда она обернулась к нему. Она поняла и вышла.

Ламуты умны от природы. Умеют общаться между собой мимикой, жестами, взглядами.

Нелтэк обежала соседей и сообщила всем радостную весть: вернулся Илкэни. Быстро прибежала обратно. Тут же вынула из-под дальней стены чонгала сбивное оленье молоко и поставила перед братом.

– О, керчек! – воскликнул брат и быстро стал есть.

Родители и сестра поняли, насколько проголодался он.

Постепенно потянулись соседи. Они пришли услышать новости от самого Илкэни.

Когда все собрались, Тонмэй заговорил:

– Илкэни, когда ты исчез, мы потеряли покой. Повсюду искали, а тебя нигде нет, как будто улетучился. Ни следов твоих, ничего не обнаружили. К тому же седло твое на месте. Где ты был? Что случилось?

Илкэни смутился. Слегка покраснел от осознания того, что мать, отца, сестру, братьев и всех сородичей заставил переживать.

– Сознаюсь, мне неудобно перед всеми вами, – сказал он.

– Мы рады, что ты живой и невредимый сидишь перед нами, – за всех отозвался дедушка Дэгэлэн Дэги.

– Я расскажу по порядку. Позавчера взял свой аката[105] с пятью стрелами и пошел вверх по речке. Думал, скоро вернуться. Заодно искал глазами следы. Довольно далеко зашел. Тут на склоне скалы увидел уямканов. Их было трое. Стал подниматься. Тороплюсь, конечно. До скалы пошел лесом, чтоб себя не обнаружить.

Чуть выше подножия скалы лежит большой каменный валун. Вдруг передо мной упал небольшой камень. Потом второй. Вдруг ушам своим не поверил: услышал громкий хохот. Поднимаю глаза на валун. А там на самой макушке сидит большой черный человек с длинными волосами. Я перепугался. Понял, что это тот, чьи следы мы видели. Стою, значит, молча, и слежу, что будет дальше. На всякий случай снял со спины аката с одной стрелой. Но не хочется пускать в него стрелу. Что-то меня сдерживает. И тут черный человек куда-то исчез. Я даже не заметил, куда он делся. Вдруг вижу, как тот легко и быстро бежит по краю опушки. Бежал огромными прыжками. Волосы развевались, как на ветру.

Слушая рассказ, все заволновались. Стало понятно, появился по-настоящему опасный сосед.

– А дальше что было? – спросил Нэргэт.

– Я побежал за ним. А тот часто поворачивается и смеется. Очень быстрый в беге.

– Разве ты не испугался?

– Почему-то первый испуг прошел. Меня успокоило то, что он смеется. Дурной или злой так бы себя не повел.

– А почему ты за ним побежал?

– Сам не знаю. Наверное, чтоб узнать, кто он.

– Вернулся бы к нам и рассказал.

– Думал, что если отстану, то больше он нам не покажется.

Ламуты, слушая молодого сородича, охали и вздыхали.

– А дальше что было?

– Он убежал от меня. Долго по лесу бродил, надеясь снова его увидеть. Уже вечерело. Решил подняться на склон скалы. Сверху все видно, как на ладони. Не заметил даже, как высоко поднялся.

Нежданно из-за каменного выступа выскочили уямканы. Выхватил аката и одной стрелой попал в одного. Остальные двое ушли. Но мне и одного достаточно. Пока возился с тушей, уже настали сумерки.

Вниз покатить невозможно из-за груды камней. Пришлось самому тащить. Вниз к речке спустился уже в темноте. Чувствую, сильно устал и проголодался. Принялся свежевать тушу. Это был ганита[106]. Печенку съел сырой. Часть мяса потащил на себе. Хорошо, что взял с собой кожаный мешок. Остальную часть оставил. Мне думалось, что тот бегун-хохотун снова появится. Пускай, думаю, ему останется.

– Это Дух Гольца угостил тебя мясом и печенкой этого уямкана, – заключил дедушка Дэгэлэн Дэги.

– Видно, так. Поев печенки, сразу почувствовал прилив сил.

– То-то, – тихонько засмеялся старец. – Ты, сынок, правильно поступил, что оставил часть туши. Тому тоже надо чем-то подкрепиться.

– Когда ты повернул обратно, тот, однако, наверняка вернулся туда, где ты оставил мясо, – одобрительно говорит отец.

– Всю ночь шел обратно. Оказывается, пока бежал за черным человеком, не заметил, как далеко ушел.

– Какой опасности ты подверг себя, Илкэни. Зачем гонялся? Если бы он напал на тебя? Ты думал об этом?! – сурово посмотрел на брата Апанас.

– А по мне, Илкэни проявил себя как истинный ламут. А тот, кто так нежданно появился в наших краях, теперь запомнит Илкэни. Сын мой, получается, первым из нас вошел в контакт с ним. Еще оставил ему мяса. Илкэни правильно поступил. К тому же он не испугался… – Тонмэй говорил тихо. В его словах ламуты услышали одобрение смелости Илкэни. Они согласно молча закивали головами.

* * *

Неожиданное вторжение опасного существа внесло сумятицу в спокойное течение жизни ламутского рода. У всех на устах в эти дни все разговоры только о нем.

Приключение Илкэни заставило сородичей по-новому взглянуть на юношу. На сородичей сильнейшее впечатление произвела отвага Илкэни. Их вера в его способности еще более укрепилась. Они представить себе не могли, как это можно гнаться за дикарем и возможно ли такое вообще. Своим поступком Илкэни развеял их страх перед ним.

Тонмэй в один из вечеров вспомнил рассказ отца о человеке гор, услышанный им у колымских ламутов.

Обычно соседи по вечерам приходили в чора Тонмэя. Это было традиционное общение. Они собирались у этой гостеприимной семьи по зову сердца. Надолго затягивалась беседа.

В один из таких вечеров Тонмэй рассказал:

– Вы все помните моего отца Ичээни. Молодым охотником, он жил у колымских ламутов. Там он женился на моей матери безо всякого тори[107]. Отец овладел сердцем красивой девушки. Наверное, невозможно было не заметить такого сильного, смелого парня, как мой отец Ичээни. Всю эту историю вы сами знаете.

– Знаем, знаем, – откликнулся старец Дэгэлэн Дэги. – Вы все пошли в своего отца Ичээни.

– Живя на Колыме, отец услышал легенду о том, как человек гор осенней темной ночью унес с собой единственную дочь одной бедной семьи. Долго искали девушку-ламутку, но напрасно. До этого люди изредка видели в горах странного человека. Был он вроде как все. Руки, ноги, голова на плечах. Но в отличие от ламутов тот был с длинными руками и высок ростом, весь затянутый в звериные шкуры. Поговаривали, что он никому не вредил. Отец той девушки с женой охотились на белку и горностая. Жили бедно, едва сводя концы с концами. Однажды утром проснулись и возле своего илуму увидели тушу снежного уямкана. Ламут разделал тушу и некоторое время пожил по-человечески. Так время от времени туши то сокжоя, то уямкана кто-то неизвестный носил бедной семье. Муж и жена догадывались, что это подарки человека гор. Однажды к очередной туше сокжоя были прикреплены новые рукавицы. Родители поняли, что их дочь жива…

В зимнее время, как рассказывали колымские сородичи, тот человек жил высоко в пещере в горах. Изредка на снегу видели его большие следы. Никто не осмеливался идти по его следам. Коли судить по той легенде, то человек из снежной пещеры был мирным существом. И этот, которого видел Илкэни, возможно, из рода тех снежных людей.

– А как и откуда он мог у нас появиться? Раньше о нем никто из нас ни разу не слышал, – заговорили ламуты.

– Думаю, случайно он заглянул в наши края. Видно, голодный был. Увидел оленей и увел двух. Скорее всего, так и есть.

– Когда я жил у якутов, там тоже много разговоров было о каком-то снежном человеке. Близко его никто не видел. Почему-то на меня посматривали. Однако я казался им из рода снежного человека, – безмятежно засмеялся Дэгэлэн Дэги.

– Не будем шибко тревожиться. Наши предки были мужественными. Только глаз не спускайте с оленей, – подытожил свой сказ Тонмэй.

– Ама, завтра верхом на олене хочу съездить туда, где оставил часть мяса. Посмотрю, появились ли после меня новые следы. Как ты на это смотришь?

Все задумались. Никто не ожидал таких слов от Илкэни. Тонмэй не сразу откликнулся. Некоторое время задумчиво сидел. Но вот поднял глаза на Илкэни и кивнул головой, мол, ладно, езжай.

* * *

Так Илкэни в один день в глазах братьев и других сородичей из юноши вырос в бывалого ламута. И до этого все замечали, как он рос быстро. В эти дни все вспомнили про добрые человеческие качества Илкэни. Вел себя не по годам степенно. На охоте был удачлив. Казалось, что добыча сама шла ему в руки. Теперь братья все чаще советовались с ним. Да и отец более внимательно стал прислушиваться к словам младшего сына. Он про себя удовлетворенно замечал превосходство Илкэни над старшими братьями. Вслух ничего не говорил. У них не принято громко говорить о достоинствах близких людей. Говорили: «Майдин»[108]. Это было сильное магическое слово, которое почиталось всеми ламутами. Отец теперь больше общался с Илкэни. К тому же младший сын еще не обзавелся семьей, поэтому кочевал с родителями. Он был чуток и внимателен ко всем сородичам, кочевавшим небольшими семьями по разным таежным речкам. Илкэни любил ездить к ним. Помогал по хозяйству, то дров натаскает и нарубит, то сохатиной одарит. Словом, что ни делал, была польза для людей. Тонмэй одобрительно посматривал на поступки сына.

В последнее время сородичи, не таясь, говорили между собой об Илкэни как о наследнике Тонмэя. И все шло к этому, несмотря на то, что Тонмэй все еще был полон сил. Сородичи, думая о будущем, видели в нем сильного вожака. Время быстротечно, жизнь человека коротка…

Глава тринадцатая. Верность слову

Выпал первый снег. Север преобразился неузнаваемо. На лике Гольца Тонмэя игриво засияли золотистые солнечные лучи. Казалось, что Голец умиротворенно улыбается. Ослепительно-белый снег безмятежно дремал под нежными лучами обворожительно ласкового солнца.

Ламуты знали обманчивость природного чуда. Вот-вот налетят сердитые ветры, собирая толстослойные облака, в недрах которых надолго спрячется желанное солнце. Пойдет бесконечный снег, заиграют метели. Обманчива и коварна порою осень. Ламуты занялись подгонкой худых изгородей, заготовкой сухих дров под растопку, чинили хранившиеся все лето на лабазах нарты. Всеми этими работами руководил сам Тонмэй. Покуда стояли ясные солнечные дни, сыновья занялись охотой на снежных уямканов.

Первые же выезды на сопку дали охотничьи трофеи. Илкэни, удачно подкравшись к дремавшему после сытной кормежки уямканскому семейству, с близкого расстояния стрелами пронзил двух рогачей.

В это время Нэргэт подстрелил еще одного молодого уямкана. Быстро разделав тушу, положил ее на верхового оленя и поехал к брату. Подоспел вовремя.

Нэргэт по-братски обрадовался удаче брата. Убитых рогачей вместе покатили вниз. Туши рогами цеплялись за камни и кусты. Приходилось братьям по скользкому склону добираться до туш и вновь толкать их вниз. В низине не торопясь занялись разделкой. За небольшим густым лесом у речки в тальниках их ждали упряжные олени и легкие нарты. Илкэни побежал за ними.

Олени лежали и жевали жвачку. Неожиданное появление Илкэни их вспугнуло. Они вскочили, но, узнав Илкэни, словно приветствуя, замотали рогатыми головами.

Обе туши рогачей погрузили на нарты. Окорок молодого уямкана оставили на месте разделки. Это дар снежному человеку. Он, наверное, следит за каждым их шагом. Как только отъедут, он тут как тут. Обрадуется свежатине.

На другое утро не узнали округу. Погода изменилась. Сильный ветер качал верхушки вековых деревьев. Облака низко нависли над заснеженной землей. Голец Тонмэй невиден в плотном белом тумане. Об охоте в горах и думать перестали. Теперь жди, пока не прояснится небо.

У ламутов дел по хозяйству всегда много, только успевай поворачиваться.

Тонмэй позвал к себе сыновей.

– Судя по всему, зима будет снежная. Вы сами знаете, какие трудности это несет и нам, и зверям. И верхом на олене, и на нартах не проехать. Нам надо торопиться. Помните, мы обещали Маппыю за щенка рассчитаться мясом уямкана. Хотя парень-якут по доброте просто так отдал нам Тайахсыта. Но ламут ничего даром не берет. Хочет Маппый или не хочет, мы ему отплатим добром. Поедем я, Нэргэт и Илкэни. Остановимся возле сопок реки Быйыттаах. Поохотимся. Будет удача, тогда на лабазе оставим мяса для Маппыя.

– Ама, будет так, как ты скажешь, – откликнулся Апанас.

– Одно прошу. Не проявляйте беспечности… Снежный человек может опять появиться в здешних горах. И хвостатый не дремлет, – говорит Тонмэй.

– Патронов нет. Ружья превратились в ненужные палки. Ама, вдруг встретите якутов. Поторгуйся с ними насчет патронов или свинца. Сами отольем пули, – попросил Апанас.

Тонмэй вздохнул. Если есть нужда в боеприпасах, то и голод не заставит себя ждать. Без свинцовой пули трудно добыть сохатого или уямкана. А жить надо.

– Знаю. Вот Илкэни берет с собой аката. У тебя, Нэргэт, сколько патронов осталось?

– Мало, ама. С десяток на всю зиму, – вздохнул Нэргэт.

* * *

Охотники остановились у невысокой сопки. Как по заказу, им подвернулась площадка для установки илуму-чума. Вокруг густой лес. Вековые лиственницы тянутся к небу.

До них редко кто из ламутов останавливался здесь. Тонмэй понял это, не обнаружив поблизости ни одного пня или зарубцевавшихся затесей.

Каждый пень – это след человека, отражение кочевой жизни ламутов. По ним ламуты судят о своих предках, их пристанищах и кочевьях.

«Нам повезло, что приехали, пока не легли глубокие снега», – подумал Тонмэй, обходя лес.

В это время сыновья срубили и зачистили от веток молодые деревца. Поставили из них каркас илуму.

Тонмэй нашел сухое дерево, срубил и понес к илуму. Сыновья уже обтягивали каркас илуму выделанной ровдугой из нескольких оленьих шкур. Покрытие не сплошное, состоит из трех частей для удобства транспортировки.

Пока Тонмэй рубил дрова для костра, сыновья собрали ветви срубленных ими деревьев и настелили расчищенное от снега пространство внутри илуму. Мерзлыми короткими поленьями, обтесанными с лицевой стороны, обложили место для очага.

Тонмэй похвалил сыновей за расторопность. Занес дрова в илуму. Вынул из ножен нож и принялся строгать стружки для растопки. Под острым лезвием ножа стружки сыплются на землю. «Это хорошая примета. Однако дух этой местности приветливо встречает нас. Кто знает, горные духи, однако, между собой знакомы. Может быть, Дух Гольца Тонмэя привел нас сюда. Все может быть, только мы ничего не ведаем», – думал Тонмэй, аккуратно собирая стружки в очаг. Сверху положил тонко расколотые дрова и достал огниво.

В это время с речки вернулись сыновья с большими кусками льда. Тут же ножом накрошили лед на маленькие кусочки, ими наполнили закопченный котел. Сейчас растопят лед над костром. Зашли в илуму. Илани занес котел со льдом. Светло-золотистое пламя легко разгорается, словно радуясь встрече с ламутами. В чуме становится теплее.

– Илкэни, занеси-ка мой асву[109]. Поищи в моих вещах, – попросил отец. Сын выскочил и вскоре затащил спальный мешок и все остальные вещи отца.

Отец одобрительно глянул на сына. Сам вытащил из асву маленький мешочек из замши. Покопался в нем, проверяя, видимо, что там положила предусмотрительная мать Нелтэк. В нем оказались копченые кусочки мяса и жира. Тонмэй, довольный негромко кряхнул. Тепло помянул заботливую Эку, мать Нелтэк.

– Прими, Дух Гольца Тонмэя, прими и ты, Дух здешней земли, куда мы приехали, нашу благодарность за твое покровительство над нами все дни, проведенные в пути, – проговорил Тонмэй, подбрасывая кусочки жира и мяса в огонь.

Над очагом повесили старый медный чайник, а в котел поменьше положили куски мяса. Его тоже повесили рядом с чайником.

– Илкэни, не забудь собак. Проголодались небось, – молвил отец.

Илкэни вышел и вскоре вернулся с замороженным мясом не первой свежести. Положил его недалеко от горящих углей, чтоб оттаяло.

Ламуты отдельно держали провизию для собак. Хорошо их кормили. Собаки любят обгладывать, затем крошить свежие кости, оттачивая клыки и разминая челюсти. После долгой дороги ламуты старались кормить собак мякотью, чтобы они быстрее восстанавливали силы.

Тонмэй учил сыновей, чтобы никогда не держали собак на одних костях. Собака поможет раздобыть сохатого, уямкана, иногда сокжоя, в первую очередь, говорил он, позаботься, чем будешь кормить собаку, только после этого подумай о себе.

– Ама, сначала построим лабаз, да? – спросил Илкэни, после того как поели.

– А для чего нам пустой лабаз? Сначала нужно что-то раздобыть, чтоб было, что прятать. А у нас пока ничего нет – отозвался отец. – Дух охоты не любит торопыг.

Илкэни хорошо усвоил слова отца. Чуть оттаявшие куски мяса вынес и положил перед Мойто и Тайахсыту. Собаки бежали за упряжками. Мойто привычен к долгим поездкам. А Тайахсыту еще года нет. Это его первая поездка. Он сильно устал. Илкэни, сидя на корточках перед Тайахсытом, ножом измельчил мясо.

– Завтра осмотрим местность. Выясним, где мы и стоит ли тут охотиться, почитаем следы на снегу. Это тоже весьма занимательно, – напомнил Тонмэй сыновьям, перед тем, как ложиться спать.

* * *

У ламутов слово – единственное средство общения. Слово для них – это символ жизни, дающий право мыслить, сомневаться, радоваться, говорить о себе и своем здоровье. В конечном итоге, слово – это честь ламута.

Вот почему они превыше всего ценят твердость слова. Однажды данное слово ими выполняется неукоснительно. Ламут, не сдержавший однажды данного слова, считают они, не ламут.

Тонмэй с сыновьями приехал из-за обещания, данного парню из якутского улуса, хотя тот всерьез, кажется, и не воспринял слова ламутов.

Осмотрели местность. Внизу вдоль по обоим берегам реки простерлась густая тайга.

– Благодатная земля… – вздохнул Тонмэй.

– Если сюда перекочуем? Неплохо было бы, ама? – вырвалось у Нэргэта.

Отец не ответил, думал о своем. Верховые олени копытили мягкий снег и поедали ягель.

– Ты прав, Нэргэт, – наконец ответил он. – Мы шибко не будем торопиться, тут поживем несколько дней. Дадим отдых оленям.

– Тайахсыту тоже нужен отдых, – подал голос Илкэни.

– И ты прав, сын. Тайахсыт не выдержит трудностей обратной дороги, если мы сразу повернем обратно. Его нужно кормить мясом. Тогда он окрепнет на глазах.

Браться довольные глянули друг на друга.

– Гляньте вниз. Видите густые урманы? – снова заговорил отец.

– Да, видим.

– Там, однако, излюбленные лежбища сохатых. – Отец вздохнул.

– А мы сходим туда? – спросил Нэргэт.

– Не спеши, Нэргэт. Держи себя в руках. В твоих жилах течет кровь охотника. Но посуди сам, обратная дорога по глубокому снегу будет нелегкой, а наши припасы сильно ограничены. У меня всего несколько пуль. У вас мало стрел. А впереди нас ожидает долгая студеная зима. Что она преподнесет нам, мы не ведаем… Что я хочу этим сказать? Мы постараемся оставить дар Маппыю. Помните, мы обещали ему мясо уямкана?

– Хорошо помню, ама! – Нэргэт улыбнулся.

– Сдержим слово. Готовы?

Сыновья кивнули.

Слова Тонмэя не оспариваются сородичами. Почему ламуты выжили? Как они сумели развить свой род? Разгадка проста. Слово старшего – закон и в семье, и в роде. Оно объединяет ламутов, учит уважать друг друга, помогать любому, кто бедствует.

Ламуты, идущие из глубин седых веков, не умеющие ни писать, ни читать, отличались глубокой внутренней порядочностью. Это завидное качество их поддерживало и вело по жизни.

Второе, что поднимало дух ламутов и давало надежду на завтрашний день, это вера и почитание Духа Гольца Тонмэя.

Вечером в илуму Тонмэй обронил такие слова:

– Нэргэт, там, на сопке, ты говорил о переезде сюда. Это твои мысли и твое желание. Я их не отвергаю. Скажу только вот о чем. Мы всю жизнь кочуем по окрестностям Гольца. Нас поддерживает его дух. Вы знаете это. При бедах и несчастьях мы обращаемся к нему за подмогой. Он – наша надежда и защита.

Как мы откажемся от своих троп кочевий? Как мы бросим Гольца Тонмэя? Нет, это невозможно для нас. Мы сюда не перекочуем. Потом, когда нас не будет, эти места обживут наши потомки, но это будут уже другие ламуты…

– Мне теперь все стало ясно, ама, – согласился Нэргэт.

* * *

Каждый выезд в горы связан с надеждой на охотничью удачу. Ближе к осени в горах все меняется. Преобладают красно-желтые оттенки. Горный ветер уже не так ласков, как летом. Зато горы за синей дымчатой вуалью преображаются неузнаваемо. Они влекут ламута своей таинственной недоступностью.

Осенью и зимой горные хребты кажутся величественно недоступными. Под снежным покровом неоглядно красивы и ослепительно-белы. Как женщины-ламутки дорожат своей непорочностью, так и горы дорожат своей невероятной белизной и сказочной чистотой.

* * *

Сейчас, сидя перед горящим очагом, Тонмэй вспомнил мать Нелтэк. Но верховые олени оседланы. Пора на охоту.

«Дух огня, мы здесь не ради себя. Мы дали слово человеку: добыть тушу уямкана. Нам необходимо сдержать слово. Помоги нам в этом. После мы уйдем. Не обессудь, но поддержи», – шепчет Тонмэй, глядя на горящие угли, и подбрасывает кусочки жира и мяса в огонь. Угли в ответ вспыхивают золотистым пламенем. Сыновья следят за движениями отца.

– Кажется, поладили с Духом огня. Теперь можно ехать в горы, – проговорил Тонмэй.

Илкэни взял с собой Тайахсыта. Видя это, Тонмэй оглянулся на Нэргэта. «Почему ты не берешь Мойто? Бери, пригодится…» – говорил его взгляд.

Нэргэт понял отца, подошел к Мойто. Снял с привязи и привязал к своему седлу.

Двинулись в путь. Впереди отец, за ним Нэргэт, замыкающий Илкэни. Вскоре подъехали к первой сопке. Стали подниматься. Хорошо, что снег мягкий, оленям легче. До вершины сопки осталось немного. Еще одно усилие – и они поднимутся наверх. В это время Мойто вдруг встрепенулся и сильно рванул вперед. Убежал бы, если бы шел свободным. А тут его удержал сумкан[110]. Ламуты слезли с седел.

– Учуял уямканов, – едва слышно шепнул Тонмэй.

– Что будем делать? – шепотом спросил Нэргэт.

– Мойто держи крепко.

Мойто хрипло дышал и тянул. Только один Тайахсыт ничего не понимал, играясь, крутился вокруг.

– Чэт! – тихо одернул его Илкэни.

Привязали оленей. Первым осторожно выглянул отец. Тут же присел. Рукой подозвал сыновей.

– Совсем близко пасутся три рогача.

Парни осторожно выглянули.

– Что будем делать? – спросил опять Нэргэт.

– Коли Дух земли будет милостив к нам, постараемся подбить двоих. Третьего отпускаем, – тихо шепчет отец. – Один из вас держит собак. А второй, попытается добыть рогача стрелой аката. Кто из вас будет стрелять?

Братья переглянулись. Илкэни кивнул старшему брату, мол, ты. Нэргэт кивнул.

Илкэни держит обеих собак. Вновь втроем выглянули.

Рогачи паслись спокойно, не чуя людей. Ветер дул снизу, а до них метров тридцать – сорок.

Нэргэт натянул тетиву и пустил стрелу.

Один рогач упал бесшумно. Двое остальных глянули на рухнувшего собрата. В это время вторая стрела вонзилась в бок одного из них. Оба рванули наискосок по склону вниз. Первый рогач умчался большими прыжками, а за вторым потянулся кровавый след.

– Ама, стреляй, иначе унесет мою стрелу! – в отчаянии воскликнул Нэргэт.

– Илкэни, отпускай собак, – бросил отец. Илкэни освободил от ошейника Тайахсыта. За ним тут же отпустил Мойто.

Бывалый старый пес погнался за раненым рогачом. Тайахсыт увязался за Мойто.

Вскоре на глазах охотников Мойто догнал рогача и клыками вцепился ему в бок. Уямкан пытался вырваться, но вскоре упал на снег. Мойто начал душить его. Тайахсыт, повизгивая, тоже рвал шкуру рогача где попало.

Отец доволен, говорит:

– Время дорого. Разговоры потом. Я займусь этим, – кивнул он в сторону лежащего неподалеку рогача. – А вы снимите шкуру с того. Разделайте аккуратно. Не торопитесь. На учагов нагрузите – и домой. А я, как закончу, поеду обратно. Вас не стану ждать.

Вечером в теплом илуму отец повернулся к Илкэни и произнес: «Вот теперь, Илкэни, самый раз ставить лабаз».

* * *

На другой день с утра взялись за установку лабаза.

Томнэй свалил крепкое дерево. Срубил его комель, в нем выдолбил выемки с обеих сторон. Получилась своеобразная лестница.

Поискали удобное для лабаза место. Нашли три стоящих треугольником крепких дерева.

Тонмэй велел сыновьям очистить их стволы от коры. «Как уедем, сюда наведается онаки (росомаха). По вычищенному стволу ей не забраться. Скользить будет, не за что зацепиться», – объяснил отец. На высоте закрепил срубленные толстые жерди. В это время Нэргэт с Илкэни заготовили порядка двадцати жердей, которыми настелили лабаз. После этого наверх перетащили по частям разделанные туши рогачей. Сверху накрыли их шкурами, предварительно дав им оттаять в илуму. Сырые шкуры намертво примерзнут к мясу. Перетягивать не нужно.

Закончив работу, основательно перекусили в илуму. Поймали упряжных оленей и выехали к речке. Останавливаясь, делали затесы на деревьях. Последнюю затесь поставили уже на берегу реки. По этим пометкам Маппый доберется до лабаза.

Глава четырнадцатая. Как Маппый зауважал ламутов

После поездки к якутам прошло время. Ламуты сами точно не скажут, когда это было. Их никто никогда не учил буквам, письму и счету. Они больше верят звездам и временам года.

Из поездки к якутам привезли щенка по имени Тайахсыт. Но и до этого Тонмэй частенько ездил к якутам, выторговывая пули, порох, табак и муку. Первым якутом, проторившим тропу к ламутам, был купец Улахан Мурун. Как потом догадался Тонмэй, над Улахан Муруном был тойон повыше. Это купец Тарагай Мэхээлэ, который собирал ясак для губернатора. При первой встрече Тарагай Мэхээлэ одарил Тонмэя подарками, табаком. Расставаясь, велел ламуту, чтобы он отныне сдавал пушнину лично ему, а не через Улахан Муруна.

И вот та поездка с сыновьями осталась в памяти у них. Тонмэй, помнится, попросил у купца щенка. Тот не стал отнекиваться, заявил, мол, постарается найти.

Вот почему нежданный приезд Маппыя к их илуму со щенком Тайахсытом Тонмэй поначалу воспринял, будто он помчался к ним гонцом от самого купца. А на деле парень-якут сам к ним нагрянул, да еще с таким дорогим подарком.

Ясное дело, ни Тонмэй, ни его сыновья не узнают, какой разговор произошел между хозяином и молодым конюхом.

Через неделю, как уехали ламуты, Маппыя позвал купец. Тарагай Мэхээлэ встретил его долгим тягучим взглядом. Маппый по обыкновению хотел было сесть на табуретку, но купец сквозь стиснутые зубы процедил:

– Я не велел тебе садиться.

Маппый удивленно взглянул на хозяина: «Что с ним произошло? Почему так сердито меня встречает?..» – подумал он и поднялся с табуретки.

– С каких пор ты, хамначит[111], начал вести сношения с ламутами? – четко выговаривая каждое слово, грозно спросил купец.

– Понятия не имею, тойон[112], о чем вы говорите?

– А где твой щенок Тайахсыт? Сходи-ка сейчас же за ним и сюда притащи.

– Нету, тойон, щенка со мной.

– Подох, что ли? Плохо кормил небось? – ухмыльнулся купец.

– Я… Я его…

– Чего бормочешь, паскудный щенок?! – вдруг взорвался купец. – Сейчас же прикажу, чтобы привязали тебя к скамейке и прошлись кожаным ремнем по твоей спине.

Маппый побледнел, глаза потемнели. Он зло глянул на тойона. На скулах заиграли желваки.

– Чего молчишь, щенок? Где Тайыхсыт твой?

Маппый молчит.

– Я спрашиваю, где Тайахсыт?! – растягивая каждое слово, прошипел купец.

– Отдал ламутам.

– Кто тебе разрешил?!

– Щенок мой, а не чей-нибудь, – пробормотал Маппый.

– Кто здесь хозяин? Ты или я?!

– Ты, тойон.

– А ты – хамначит. Без моего ведома почему щенка отдал ламутам?

– Пожалел их. Они хорошие люди, – Маппый заговорил громче.

– Вправлю твои мозги ремнем!.. – купец не договорил, наткнувшись на огонь в глазах конюха. «Всегда был послушным, а тут побледнел от злости. Неужто не боится меня? Если каждый хамначит начнет своевольничать, то что будет завтра?» – злые мысли завертелись в голове Тарагай Мэхээлэ. Между тем Маппый на глазах изменил свой внешний вид. Сейчас перед купцом стоял другой человек, упрямый и хладнокровный.

– За что?! Что я совершил такое, чтобы меня наказать? – голос у Маппыя негромкий, но твердый.

– За своевольство. Имею право данной мне властью тебя наказать.

– За своевольство?! За какое такое своевольство?! – вырвалось у Маппыя.

– В начале нашего разговора разве я не сказал тебе, за какое?

Маппый промолчал.

– А то, что сейчас на равных споришь со мной, разве не вольнодумство?! Вольнодумцев в каторгу сажают. Я могу сам отправить тебя на каторгу, мало тебе не покажется.

– А за что хотите меня ремнем побить?

– Ты все еще споришь со мной, паскудный щенок?! – взревел купец, сжимая пальцы в кулак.

– У меня мать больна. Сердце у нее не выдержит, коли узнает, что со мной беда. – У Маппыя мать в самом деле в последнее время болеет сильно. Скрывает, никому не говорит о болезни. – Мой тойон, запомни, на скамейку добровольно не лягу… – тихо-тихо, почти шепотом вырвалось у Маппыя.

Тарагай Мэхээлэ остолбенел от наглости конюха.

Но в то же время испугался. «Остановись. Опомнись», – говорит ему внутренний голос. Помолчав, купец процедил:

– Запомни крепко наш разговор, щенок… А сейчас вон отсюда.

* * *

После жесткого разговора о щенке Тарагай Мэхэлээ долго не мог успокоиться. Подумывал даже заменить Маппыя другим конюхом, да подходящего работника еще сыскать надо. У тойона три табуна лошадей в отдаленных аласах. Маппый же считался лучшим конюхом. В самом деле, парень знал толк в лошадях. Разбирался в их нравах, повадках, знал сильные и слабые качества. Маппый слыл работящим, ловким. Не боялся лошадей. Общался с ними на «ты». Тарагаю не нравились открытость характера Маппыя. Даром он хамначит, зависимый его работник, тем не менее за словом в карман не лезет. Иногда тойон, поколачивал работников, а вот на Маппыя руки не поднимал, зная отчаянный характер и физическую силу парня.

Маппый сильно озабочен болезнью матери. Ухаживать ему за ней трудно из-за табуна Тарагай Мэхээлэ. Надолго отлучаться от коней тоже нельзя. Тойон, как узнает, взбесится.

Маппый договорился с соседями, чтобы в его отсутствие присматривали за матерью. Сосед Бытык Уйбаан с женой Катериной, люди в годах, отзывчивые, от зари до зари трудятся в хотоне[113], присматривая за скотом купца.

Сам Маппый удачливый охотник. Зимой часто делился с соседями зайчатиной. Бывало, привозил окорок сохатого, остерегаясь, что тойону это не понравится.

Мать гордилась сыном. Да вот простудилась в хотоне и слегла.

В этих местах зима выдалась лютая, студеная. Зайцев стало мало. Маппый видел, как летний паводок опустошил заячьи рощи.

Сохатый в последнее время тоже редко следы оставляет, а живого давно не видно. Это потому, что Тарагай Мэхээлэ снарядил нескольких охотников на сохатого. Купец торгует сохатиной в соседних улусах, а часть вывозит в город.

Мать, провожая сына, сказала, что неплохо было бы пожевать кусочек мяса, да поесть свежего супчика. Маппый обнял мать и шепнул: «Потерпи, мать, привезу мяса, обязательно добуду». Ему хочется чем-нибудь порадовать мать. Она просила не ухи. «Поесть бы супчика хоть немного…» – слабый голос матери будто слышен наяву. Как назло, даже зайцев не стало. Матери бы дать пожевать хоть немного мяса…

* * *

…Поездил на своем гнедом коне по сохатиным местам, да Байанай[114] будто отвернулся от него.

Остается одна надежда на реку Быйыттаах. Поедет туда и на озеро. Попробует порыбачить. Вдруг повезет, поймает рыбину матери на уху. Здешняя рыба белая, жирная, уха получится наваристая.

Он поймал гнедого, оседлал, бросил поверх седла переметную суму и поехал вверх по реке. Вдоль берега снега немного, проехать можно. Постепенно сосновые рощи да тальники остались позади. Впереди замаячил темной массой заснеженный густой лес. Когда проезжал мимо, вдруг заметил на стволе дерева, стоящего над обрывом, белую затесь. Сколько ездил тут раньше, но такой затеси что-то не замечал. Да и кто заберется в этакую даль, когда все в трудах с утра до позднего вечера?

Повернул коня к берегу. Слез с седла прямо на глубокий снег. Берег крутой, обрывистый. На лошади не подняться, больно много снега навалило. Поискал подходящие места для подъема. Пошел вниз по руслу реки. Лошадка пускай постоит. Привязать негде, потому оставил просто так, не уйдет восвояси в такой снег. Вскоре Маппый добрался до низкого берега. Поднялся наверх. Снег больно глубок. Любопытство его охватило всерьез, потому медленно двинулся к затеси. Пока добирался, вспотел. Не чуя усталости, добрался до дерева. По краям затеси по выступила и замерзла смола. Озираясь, он прошел в глубь леса. В отдалении заметил возвышенность и на ней другую лиственницу с затесью. Удивился сильно. Кроме него, редко кто наведывался в эти края. Из-за глубокого снега зимой на лошадях не поднимались.

И тут сверкнула мысль о ламутах… Они ведь приезжали летом к Тарагаю. Вспомнил, как сам боролся с молодым ламутом. «Как же его звали?.. Нэг… Нэр… Нет, забыл, бестолковый. Сильный, видать был парень…» Вспомнил про щенка, от радости сердце забилось. «Ну-ка вспомни, Маппый, о чем говорил пожилой ламут… Спросил об охоте… Потом благодарил за щенка, интересовался его кличкой. Да-да… вспоминать, кажется, начинаю. Говорили же они про затесь. Это их сигнал! Старик же велел, чтобы я прошел по затесям и добрался до лабаза… Вот она, разгадка затеси! Надо же… Какой же я забывчивый и такой бестолковый. Съезжу обязательно…»

Маппый вынул трубку и закурил. Походил по снегу. Посмотрел с обрыва вниз. Его конь, стоя, дремал. Затем вновь повернулся к затеси. Попробовал шагнуть в твердый наст снега. Только с третьей попытки проломил наст. Шагнул и провалился. Понял, что пешим ходом тут не пройти, да и конь не осилит эту снежную преграду.

«Сегодня не до рыбалки. Поверну обратно до заимки. Проверю лыжи и сани», – подумал он. Прикинул, что за день-два не успеет. Далековато. Еще не известно, где находится лабаз. Придется, наверное, ночевать под открытым небом. Это дело ему привычно. Не раз приходилось коротать ночи у костра, когда охотился на сохатого.

Можно было бы от избушки до этой затеси приехать на конных санях. Но как быть потом с лошадью? Здесь для тебеневки снег глубокий. Нет, обойдется без лошади… Размышляя так, спустился к коню. Тот дремал и вздрогнул, когда негромко кашлянул хозяин. Лошадь – умное животное. Знает, что по глубокому снегу не пройти. Вот и дожидается терпеливо. По своим же следам конь обратно шел ходко.

Маппый теперь подробно вспомнил, о чем говорили ламуты. Предложили за щенка рассчитаться мясом. Маппый тогда всерьез не воспринял их слова. Просто отшутился. А пожилой ламут тогда сказал ему: «По затесям дойдешь до лабаза. Там мы оставим для тебя тушу уямкана[115]. Затеси не часто увидишь, но внимательно всматривайся. Не заблудишься». Маппыя понял, что ламуты побывали тут. Стало быть, сдержали свое слово.

…На заимке, растопив печь, поставил на нее чайник. Из амбара вынул салазки. Смастерил их сам для дров, льда и добычи. Салазки легкие. На них положил топор, деревянную лопату и другие необходимые вещи.

За избой стоят скирды сена. Рядом довольно обширный закуток[116]. Верхового коня, как остынет с дороги, заведет сюда.

До позднего вечера копошился, готовясь к отъезду. По правде сказать, сам не ведает, куда и зачем отправляется. Одна надежда – это слово ламута. Самому интересно.

Ночью спал крепко. Проснулся рано. Встал, растопил печь. Вышел наружу. Из-за угла выбрался весь заиндевелый пес Кустук. Маппый улыбнулся ему. Умная, сильная у него собака. Легко останавливает любого сохатого. Это его сына Маппый подарил ламутам.

Еще толком не рассвело, когда Маппый двинулся вверх по реке в сторону горной гряды.

Кустука накормил и оставил на привязи. Его не стал брать с собой. В этом нет нужды, к тому же снег глубокий. Зачем же зря силы отнимать у собаки. Зима и без того долгая и суровая.

Охотничьи лыжи у него широкие, не тонут в снегу. За спину закинул ружье. В правой руке крепкая березовая палка. Весь день добирался до первой затеси.

Здесь заночевал возле костра. Вокруг соорудил снежное укрытие. Для таежника все это в порядке вещей.

Второй день выдался трудным. Пришлось долго подниматься на сопку. Вдали виднеется гряда высоких заиндевелых скал. Маппый от удивления ахнул. Впервые в жизни видит вблизи такое чудо природы. К счастью, сопка куда пробрался, оказалась невысокой. За нею лесистая низина, тянущаяся до реки Быйыттаах. Спустился и тут же увидел новый лабаз. С любопытством обследовал его. Ему понравилась основательность ламутов.

Недалеко от лабаза к дереву прислонены обтесанные шесты. Понял, что это для каркаса чума. Под другим деревом обнаружил аккуратно сложенные сухие дрова для растопки. В трех шагах от лабаза увидел комель дерева с глубокими зарубками, это вроде лестницы. Ламуты все предусмотрели. Недаром кочуют по высоким зубчатым хребтам эти сильные, мужественные люди.

Глава пятнадцатая. Приезд миссионеров

Домочадцы после вечернего чаепития собирались ложиться спать, как вдруг залаяли собаки.

– Илкэни, погляди-ка, что там… Собаки зря не должны лаять, – попросил отец.

– Может, медведь-шатун, ама? – Илкэни покосился на бердан.

– Это не медведь. Пора тебе отличать, на кого лает собака. Уже не мальчик. Выгляни.

Илкэни послушно вышел, но тотчас с растерянным видом вернулся.

– Люди какие-то приехали, ама…

Тонмэй молча бросил взгляд на сына. Весь подобравшись, поудобнее уселся на подстилке из шкуры пестрого оленя, вынул трубку, неторопливо набил ее табаком и закурил. Оленных людей, откуда бы те ни приехали, сородичи они или не свои, ламуты с готовностью встречали, выйдя из сярму. Так делали всегда, как учили их с давних времен предки. Но на сей раз Тонмэй понял, что приехали нежданные гости. Собаки, не унимались. Умолкли только тогда, когда Тонмэй крикнул им: «Чэт!»

Один за другим в сярму вошли три рослых человека. Чум, казавшийся ламутам просторным, враз показался тесным.

Илкэни никогда раньше не видел таких людей. Скинули с себя шубы из волчьих шкур. Остались в толстых вязаных свитерах, поверх которых жакеты из шкуры росомахи. И штаны, и торбаза все из звериных шкур и лап. Юноша удивлен. В такой одежде никакой мороз не страшен. У старшего русского густая рыжая борода, с проседью. У молодого под высоким прямым носом топорщились русые усы. У обоих лица красные. При свете пламени у обоих глаза поблескивали, как осколки холодного синего неба.

Домочадцы от неожиданности всполошились. Хозяйка, мать Нелтэк, словно защищаясь, ладонью заслонила лицо. Нелтэк спряталась за спину отца.

Илкэни сидел с настороженным видом, слегка откинув голову назад.

– Мир вашему дому, люди добрые! – громовой голос заполнил чум.

Мужчина, заговоривший первым, показался пожилым, был крепкого телосложения, с рыжей окладистой бородой, с большим мясистым носом. Говорил на незнакомом языке. Вслед за первыми двумя, нагнувшись, протиснулся сухощавого вида нерусский. За собой аккуратно закрыл полог, как обычно делают ламуты.

Бородатый перекрестился и низко поклонился:

– Не бойтесь, люди добрые… Мы вам ничего плохого не сделаем.

Сухощавый нерусский, обернувшись к жильцам, заговорил по-якутски:

– Вы по-якутски понимаете?

– Не все понимают ваш язык. А вот я немного понимаю, даже разговариваю… – ответил Тонмэй.

– Он говорит, чтобы вы их не боялись, – перевел якут слова русского.

– Видно, издалека едете, коли так припозднились. Но мы гостям всегда рады, – откликнулся по-якутски Тонмэй, вынув изо рта трубку.

Якут обернулся к русским и быстро заговорил на их языке. Стало быть, переводит.

Хозяйка, жена Тонмэя, начала хлопотать в чонгале, повесила над очагом большой алюминиевый котел, набитый свежей сохатиной.

Тонмэй одобрительно кивнул головой.

– Эрэк бэил нючил…[117] – сказал Тонмэй, обернувшись к жене и дочери.

– Нэлэм бэил-гу, он-гу…[118] – еле слышно откликнулась эку.

– Як хадин. Тар-да бими, нюч бэкэчэн он кэнели бидин. Холнэдь бэилду яв-ул тойми ай бимчэ[119].

Хозяин чума глянул на якута:

– Видите, как тесно живем. Подсказал бы своим, чтобы садились. Места всем хватит. В чуме у нас не принято стоять.

Якут перевел русским слова Тонмэя:

– Хозяин вас приветствует и просит садиться. Говорит, что удобнее вести беседу сидя.

В это время в чум вошел еще один человек. На нем вся одежда из оленьих шкур, а на ногах торбаза из оленьих камусов.

– Он бидес?[120] – спросил он по-ламутски.

Тонмэй взглянул на вошедшего. Голос показался ему знакомым.

– Это ты, Гирге?! – спросил он, с трудом узнавая в пришельце сородича, сына старца Горго. Давно не виделись.

– Да, это я, – отозвался смуглый Гирге, подавая руку Тонмэю, Эку, Нелтэк и Илкэни. Широкими ладонями провел по скуластому лицу. – Оленей распрягал от лямок.

Гирге быстро скинул доху и подсел к очагу.

«Кто эти люди? Зачем приехали?» – думал Тонмэй и почему-то вспомнил купца Тарагая Мэхээлэ и силача Маппыя. Лучше было бы, коли бы приехали знакомые люди. К тому же язык якутов ему гораздо ближе, чем язык пришлых людей. Беспокойство охватило его.

Одна надежда теперь на Гирге. При нем Тонмэй и домашние немного успокоились.

Тонмэй терпеливо ждал, когда приезжие сами все объяснят и лишь вопросительно посматривал на Гирге. Тонмэй часто вспоминает Гирге. Они не раз виделись на эвинэкэх. Гирге неплохо бегал, правда, боролся слабо. Его легко опрокидывали на землю более ловкие бойцы. В семье Тонмэя Гирге свой человек. До сих пор все помнят, как много подарков он преподнес им в первый свой приезд.

Один из приезжих повернулся к якуту и что-то сказал на непонятном языке. Говорил довольно долго, посматривая на ламутов. Затем уже якут все услышанное довел до Гирге, чтобы тот по-ламутски рассказал жильцам чума.

– Он просит, чтобы я рассказал вам, зачем они приехали сюда, – перевел Гирге.

Тонмэй молча кивнул головой в знак согласия. Илкэни плечом прислонился к отцу, с любопытством посматривая на пришлых людей. Он по выражению лица отца понял, что ему не по нутру незваные гости.

– Эти люди приехали издалека, – совсем тихо по-ламутски начал Гирге.

– Он-гу тачин-а[121], – кивнул Тонмэй, пытаясь понять, к чему клонит Гирге.

– Они представляются божьими людьми – миссионерами. Та земля, откуда выехали, называется Камчатка. Год жили в Охотске. Объезжают те места, где живут ламуты. Всех крестят, – говорит Гирге.

Тонмэй внимательно выслушал. Затем спросил:

– Крестят? А что это означает?

– Эти люди считают себя посланниками бога. Они хотят, чтобы все ламуты приняли их веру.

– А как называется их вера? – пытался понять Тонмэй суть объяснений Гирге.

Гирге повернулся к своим спутникам и долго о чем-то говорил якуту.

Бородатый заговорил быстро. Время от времени ладонью поглаживал бороду. Гирге сунул в рот старую деревянную трубку, глубоко затянулся и продолжил:

– Они хотят, чтобы вы приняли их веру, которая называется православием. Об этом объяснят более подробно в последующие дни.

– Зачем?! – удивился Тонмэй. – Какое им дело до нас?

– Они говорят, что выступают как посредники от бога. Ламуты, живущие на далекой Гижиге, приняли их веру. Новую веру приняли и охотские ламуты.

– Не знаю, Гирге, что-то в мире происходит. У меня голова кругом идет, – говорит Тонмэй, качая головой. – А ты, Гирге, им поверил?

– Обманывать вас не буду. Вы все для меня как родные. Я принял их веру, – Гирге запустил руку под одежду у ворота, и вынул маленький крестик.

– Мы жили своей жизнью. Кочевали, охотились. Никто нам не мешал и мы никому не мешали. Переведи.

Гирге перевел и, послушав своих попутчиков, повернулся к Тонмэю:

– Они говорят, что на вашу свободную жизнь никто не покушается. Будете в основном жить так, как жили. Просят, чтобы не беспокоились.

– А, может быть, они наших оленей хотят отнять? Мы с таким трудом их содержим… Без них, сам знаешь, нам нет жизни. Спроси, что они хотят от нас? Им наши олени нужны?

– Не волнуйся, Тонмэй. Все образуется, – мягко сказал Гирге. – Эти люди ни у кого ничего не отнимают. Они у нас долго жили, ничего у нас даром не взяли.

– Ты переведи им мои слова…

Гирге перевел его вопрос. Приезжие заулыбались. Тонмэй сидел неподвижно, глубоко задумавшись, будто все происходящее его ничуть не касается. Наконец Гирге сказал:

– Они устали. Мы сейчас свой чум поставим. Им нужен отдых.

– Темно же. А шесты-ирука откуда возьмете? Сегодня могли бы на ночь остановиться у нас. Как-нибудь уместимся… – Тонмэй говорил от души.

– Они, насколько знаю, ночуют и живут только в своем жилище. А ирука есть. Я им помог с этим. – Гирге, улыбаясь, перевел слова Тонмэя своим попутчикам. Те заулыбались. Бородач в знак благодарности склонил голову, ладони прижал к груди.

– Он благодарен вам, но хочет отдохнуть в своем чуме, который мы поставим сейчас.

– Может, мы поможем? – спросил Тонмэй.

Гирге перевел. Те покачали головами, мол, не надо. Судя по тому, как смягчились их лица, они были довольны Тонмэем.

Тонмэй думал о дальнейшей жизни, как будут отныне жить, что сулит им приезд нежданных незнакомых людей.

* * *

Тонмэй проснулся рано. В меховом элбукэ кромешная тьма. Это надежная защита от любых морозов. Элбукэ – дело умелых рук Эку. Прошло много лет, с тех пор как юной хозяйкой вселилась она в илуму Тонмэя. И первым делом занялась выделкой оленьих шкур, добытых ранней осенью, когда шерсть еще не густая. Из нескольких шкур сшила элбукэ мехом внутрь.

Когда пошли дети, по мере их роста мать делала сначала детские элбукэ, а затем и побольше, для подросших сыновей и дочери. А внутри элбукэ дети спали в кучу – меховых мешках. Сами взрослые накрывались меховым одеялом.

В зимнее время у ламутов в жилище тройная защита от лютых морозов: сначала чум, утепленный шкурами и снегом снаружи, затем элбукэ – меховой полог и, наконец, спальные мешки.

Тонмэй почему-то обо всем этом вспомнил. Ему повезло со второй половиной. Он всю жизнь хранит в душе чувство благодарности к своему отцу – старцу Ичээни. Это он повез сына к своенравному, но доброму деду Горго, где Тонмэй впервые увидел юную Эку. Она удивила парня своей свежей красотой…

В тот раз, по заданию отца, Тонмэй погнал молодых оленей. Дед Дэгэлэн Дэги поехал с ним в качестве свата. А Тонмэй даже не догадывался. Интересна жизнь ламутов, их воспитание и характеры. Все продумано, как надо, безо всякой суеты.

Эку все умеет: готовит вкусную еду, быстро и хорошо шьет любую летнюю и зимнюю одежду. Так и прожили они жизнь в любви и согласии. Не заметили, как выросли дети. Старшие сыновья уже имеют свои семьи, растят внуков. С ними пока живут Илкэни и Нелтэк.

С Илкэном еще ничего. Найдется невеста. А вот как быть с Нелтэк, он сам не знает. Подходящих молодых ламутов, за кого можно было бы выдать замуж дочь Нелтэк, что-то не видно. У него, если признаться, нет желания расстаться с любимой дочерью. Ведь каждый день начинается с радостных дум о Нелтэк. А что будет с ним, когда она откочует в другую семью, выйдя замуж? Отец об этом старается не думать. Но жизнь и судьба сами определяют, по какому пути идти и как устроить личную жизнь каждому молодому ламуту. Тонмэй поневоле задумался сейчас о судьбе дочки. В тот же миг под одеялом зашевелилась мать. Тонмэй понял, что разбудил ее своими вздохами. Та откинула меховое одеяло и начала одеваться.

Тут нет ничего не обычного. Эку, с первых дней жизни с Тонмэем хранила тепло и уют в чуме. Как только с радостным треском начал загораться огонь в очаге, Тонмэй, одевшись, выбрался из элбукэ – полога.

– Полежал бы немного, покуда нагреем чум, – тихо сказала мать Нелтэк.

– А зачем? Мне и так тепло рядом с тобой, – улыбнулся Тонмэй, шагнул к двери и выбрался наружу.

Чуть поодаль сквозь марево предутреннего тумана темнел силуэт чума вчерашних запоздалых путников. Тонмэй в подробностях вспомнил весь разговор с пришельцами.

Он почему-то с опаской воспринял их. Ему не понравился их нежданный приезд и весь разговор о какой-то новой вере, незнакомой ему самому и его сородичам. Ситуация могла стать напряженной, если бы не Гирге.

Удивительно, как и где Гирге сошелся с этими незнакомыми людьми? Этот бородатый даже чем-то пугает и отталкивает. Вчера вечером перед сном Тонмэй долго обдумывал услышанное. Его озадачил и сам Гирге, шепнув ему на ухо: «Ты не опасайся их. Ничего плохого тебе не сделают. Они – добрые люди».

Эти слова Гирге встревожили Тонмэя. «Они еще спят. Однако сильно устали в пути», – подумал он, замечая, что дымок не струится над чумом.

…Вдвоем с женой попили чай.

– Занесу им окорок уямкана. Попотчуем сегодня гостей, – проронил Тонмэй.

– Сам знаешь, люди новые, незнакомые… Накормим как надо. Но ты будь осмотрительным, мало ли что… – ответила жена.

– Гирге шепнул мне, будто они неплохие люди.

– Тебе Гирге так сказал? – переспросила она.

– Да, он так сказал. Слово в слово говорю тебе. А он умеет видеть нутро человека насквозь…

– Как бы там ни было, гости есть гости. Попотчуем их, как можем, – откликнулась жена.

* * *

Уркэпэн бесшумно распахнулся и зашел Гирге.

– Яв укчэнэс?[122] – спросил он. Это общепринятое выражение у ламутов, имеющее несколько оттенков. С одной стороны, оно звучит как приветствие, с другой, как пожелание здоровья, с третьей, как проявление милосердия.

Тонмэй и Экку улыбнулись.

– Як-та укчэнэк ачча[123]. Ты подоспел вовремя. Садись к столу, – предложил Тонмэй гостеприимно.

– Я на миг только, глянуть: спите вы или нет. Пойду за ними. Попьем чаю с оленьим молоком. – Гирге бесшумно вышел.

Эку засуетилась, вновь собирая еду на стол. Кроме вареного мяса, и собирать-то было нечего. Покопалась в дальнем углу чума, вынула замороженное оленье молоко и стала колоть его на маленькие кусочки для лакомства.

– Дети, просыпайтесь. Сейчас гости зайдут, – сказал Тонмэй.

Илкэни тут же поднялся. Снял элбукэ, собрал куучу – спальный мешок, аккуратно сложил возле стенки чума.

То же самое проделала сестра. Потом оба умылись возле очага, поливая из кружки друг другу на руки.

– Поешьте, пока собираются гости, – мать налила детям чаю и дала по куску оленины.

За стенкой чума зарычал Тайахсыт.

– Идут… – Тонмэй глянул на сына.

Илкэни повернулся к задней стенке чума и крикнул: «Чэт, Тайахсыт!»

Казалось бы, отец мог и сам скомандовать Тайахсыту, а он глянул на сына, дескать, ты хозяин, ты и угомони его.

Тайахсыт услышал голос Илкэни и притих.

Вскоре все услышали скрип снега под ногами шедших людей.

Зашли вчерашние гости. Бородач, крестясь, поклонился. За ним перекрестился молодой русский и, к удивлению Тонмэя, крестились якут и сам Гирге.

«Удивительно-то как… Что происходит?» – подумал он, наблюдая за Гирге.

Синеглазый бородач окинул любопытным взглядом Тонмэя и его семью. Вчера вечером при свете горящего очага не рассмотрел ничего толком, а сейчас утро, светает.

У ламутов не принято проявлять лишнее любопытство. Всему свое место и время.

«Совсем, как абага[124]. Такой большой», – подумал Тонмэй.

– Вчера было поздно, да и темно. Добирались долго. Кругом снег. К счастью, удачно наняли в проводники вашего друга Гирге, – заговорил якут.

Гирге перевел. Тонмэй кивнул головой.

– Хочу познакомить вас… – якут хотел продолжить, но Тонмэй остановил его:

– Пускай гости попьют чаю. После познакомимся.

Якут перевел слова хозяина чума русским. Те улыбнулись.

Гирге одобрительно кивнул Тонмэю, дескать, правильно поступаешь.

Тонмэй взглянул на якута.

– Ты тоже наш гость. Мы тебя видим впервые.

На лице якута засветилась улыбка.

– Я приехал из Якутска. По заданию Якутской епархии сопровождаю отца Алексея и его помощника в качестве переводчика.

Тонмэй вновь кивнул головой, мол, понял. Потом заговорил, будто оправдываясь:

– Отведайте нашего чая. Правда, с заваркой у нас туго. Что-то купцы перестали заезжать. Улахан Мурун тоже. Приходится сушить горные травы, потом их завариваем. Не обессудьте, коли не понравится.

– А кто такой Улахан Мурун?

– Это наш давний знакомый. Торговый якут.

– Да-а?! Это интересно… – воскликнул якут.

Бородатый русский, выслушав перевод, блеснул голубыми глазами и стал пить чай.

– А что, вкусный чай, отдает горным воздухом. Кстати, гижинские ламуты тоже чай заваривают травами. Скажи, Гриша, им, я охотно возьму у них сушеные травы в обмен на русский чай.

Якут перевел. Его слова по-ламутски пересказал Гирге. Тонмэй бросил взгляд на жену: «У тебя сколько осталось трав-то?»

Эку улыбнулась. Она радуется, услышав про чай, а травы сушеные еще есть. Тонмэй уловил смысл улыбки. Повернулся к гостям и кивнул головой, затем жестом пригласил к столу.

– Хозяин согласен, – перевел якут. – Теперь познакомимся. Меня зовут Григорий. Среди земляков известен как Хаппыт Киргелэй. Родом из семьи скотоводов.

Тонмэй кивнул.

– Его зовут отец Алексей. С ним его помощник Евлампий. Они ездят по местам, где живут ламуты, и говорят с ними. – После этих слов Григория отец Алексей низко поклонился ламутам. Его примеру последовал Евлампий. – Теперь вы расскажите о себе.

Тонмэй рассказал о своих сородичах. Его слова переводил Гирге.

* * *

Отец Алексей охотно обменял сушеные травы на заварной чай, даже дал больше, чем ожидал Тонмэй.

Тонмэй поделился мясом. Особенно рад был Хаппыт Киргелей. Он знал толк в мясе. К тому же Тонмэй отдал им жирный окорок сохатого.

За те несколько дней, которые миссионеры провели в стойбище, ламуты несколько раз побывали в их чуме. Дивились на развешанные по стенам кресты и небольшие четырехугольники с изображениями каких-то сказочно-прекрасных людей.

Отец Алексей объяснил им, что это бог и святые, обитающие на небесах. Мы их не видим, но они, мол, обо всем знают. Мы, говорил Алексей, все смертны. А Господь Бог Христос и его святые вечны. Наставлял, чтобы ламуты о всех горестях своих рассказывали Богу, тогда он каждому поможет…

Ламуты сидели смиренно и внимательно внимали каждому слову отца Алексея.

…Тонмэй был обескуражен услышанным. До этого им никто никогда не рассказывал о каком-то Всевышнем Боге, который живет высоко-высоко за небесами и видит все, что происходит на земле.

Большой гость будто говорит о великом Гольце Тонмэе. «Надо же, как удивительно и интересно. Откуда узнал он о нашем Гольце?» – подумал Тонмэй.

Он поделился своими соображениями с Гирге и Хаппыт Киргелеем.

Отец Алексей улыбнулся, когда Хаппыт перевел ему слова Тонмэя. Его голубые глаза заискрились.

– Стало быть, вы поклоняетесь Духу Гольца Тонмэя… В этом нет ничего предосудительного. Наоборот, это означает, что вы верите небесному покровителю. Это правильно. Одно другому не мешает. Продолжайте по-прежнему общаться с Духом вашего Гольца Тонмэя… – с жаром говорил отец Алексей. – Для вас Голец Тонмэй – это и есть Бог.

В другой раз, когда все расселись, отец Алексей заговорил не так, как обычно, а растянуто, будто пел на своем языке: «Господи, Иисусе Христе, помилуй…». Затем внезапно перешел на их язык. Ламуты не удивились, а перепугались не на шутку. Откуда знает их язык этот голубоглазый нюча, которого зовут отцом Алексеем? Удивительно – каждое слово доходит до сознания ламутов. «Да, это не простой человек, его, однако, к нам послал сам Голец Тонмэй!» – подумали все.

После молитвы отец Алексей всех обрызгал, как говорит Хаппыт Киргелэй, святой водой. После этого каждому в рот из маленькой ложки влил что-то сладкое. Сказали, что это от Господа Бога. Отец Алексей каждого крестил и всем навесил на шею нательные крестики.

– Отныне вы крещены, – перевел слова отца Алексея Хаппыт Киргелей…

Все вышли наружу. Было светло и бело вокруг. Вдали отчетливо и величаво виднелся заснеженный Голец Тонмэй.

Отец Алексей широко перекрестился и низко поклонился Гольцу Тонмэю.

– Какой красивый и могучий ваш покровитель! – воскликнул он.

Здешние ламуты, как оказалось, и сами не догадываясь, как близки они к Господу Богу. Для них небесный Бог – это их Голец Тонмэй. Выходит, они с незапамятных времен, живя вдали от жарких пустынь и больших городов, уже верили в великого Бога. Так пусть же живут так и дальше во веки веков.

Отец Алексей еще несколько раз низко поклонился Гольцу Тонмэю.

Ламуты, услышав молитву отца Алексея на их родном языке, сочли его поистине человеком с небес… Так это было внезапно и необыкновенно, что все уверовали в чудо[125].

Вечером Тонмэй забил оленя. Эку тщательно вычистила и перемыла все внутренности и сварила в медном котле.

Гости с удовольствием поели. Отец Алексей поведал о том, что ламуты в Арке, Охотске, Кетанде, Иня уже угощали их этой деликатесной едой.

…Когда миссионеры уезжали, Тонмэй целиком отдал им тушу оленя на дорогу. Отец Алексей всех осенил крестом и еще раз поклонился Гольцу Тонмэю…

Так перевернулась еще одна страница в жизни кочевых ламутов.

Глава шестнадцатая. Нежданные сюрпризы

У Маппыя не ладятся отношения с Тойоном. Все началось со щенка. Тарагай Мэхээлэ обещал ламутам к осени подобрать для них щенка. И тут до него дошла молва, что Маппый отдал ламутам своего щенка. Получается, что он нарочно опередил его. После этого они сильно повздорили. Тойону не понравилось то, как независимо ведет себя его конюх в разговоре с ним.

После той словесной перепалки Маппый уехал к табуну.

Осенью кто-то шепнул на ухо Тарагай Мэхээлэ, будто бы Маппый имеет виды на его дочь. Тарагай рассвирепел. Сердито накинулся на дочь:

– Это правда, Даайыс? Признавайся честно, ты встречаешься с ним?

– Ты о ком, аба?[126] С кем я должна встречаться?

– Не прикидывайся дурочкой.

– Я не понимаю, папа, о ком ты говоришь?

– С этим босяком, моим хамначытом Маппыем…

Дочь рассмеялась:

– Не волнуйся, аба, я без твоего согласия замуж не собираюсь. А твой Маппый, скажу честно, для меня не подходит…

– Это верно, дочка…

– Но я же когда-то должна иметь свою семью. Ты думаешь об этом, аба?

Тарагай Мэхээлэ от неожиданности аж подскочил. Он не ожидал от дочери таких смелых слов.

– Ты, Даайыс, застала меня врасплох. Честно признаюсь, не думал об этом. Для меня ты всегда дите. Вот и не заметил, как ты подросла.

Даайыс снова звонко засмеялась:

– Знаешь, аба, мне один парень запал в сердце.

Отец растерянно захлопал ресницами. Мысленно перебрал всех местных холостых парней.

– Ты это серьезно?

– Сказать тебе, папа?

– Говори.

– Мне понравился парень, тот ламут… Помнишь, летом приезжали? Тот, что боролся с Маппыем.

– Да ты что?! В своем ли уме? Мы их толком не знаем! Ну ты даешь! Один раз увидела незнакомого ламута и уже готова замуж за него идти, да?

– Шучу, аба, шучу, – заливаясь смехом, ответила Даайыс.

– У меня чуть сердце не остановилось… – Отец понял, что дочь шутит. Но неприятный осадок в его душе остался. «Всякое может случиться на этом свете… Мало ли что?» – с досадой подумал купец.

* * *

Маппый тем временем перегонял табун на осеннюю тебеневку. Пока снег неглубокий, надо торопиться. До этого шел мокрый липкий снег, долго не залеживался, таял быстро. Только этой ночью выпал сухой снег, скрипучий. Маппый по опыту прошлых лет понял, что этот снег не растает, и без колебаний решил перегнать табун через сээн урэх[127], за которым начинаются раздольные мари.

Коням передалось настроение конюха, шли ходко.

Впереди показалось русло, берущее начало от озера Биллях. Само озеро и русло уже скованы льдом, сверху укрыты мягким снежным покрывалом.

Выйдя на лед, кони и вовсе повеселели. Гурьбой двинулись на другой берег.

Маппый забеспокоился. «Надо было проверить лед. Выдержит ли?!» – успел подумать он. Как вдруг впереди раздался резкий глухой гул. Кони испуганно шарахнулись в разные стороны, под их копытами проломился лед. Многие успели перескочить и выбраться на другой берег, а часть табуна в панике барахтались в темной ледяной воде.

– Айыы Тан, ара! Абыраа![128] – изо всех сил завопил перепуганный Маппый.

Маппый верхового коня направил в глубокую воду, надеясь за собой увлечь тонущих лошадей. Ему это удалось. Ошалевшие от страха лошади поплыли за ним. Под ним сильный, опытный конь. Зная это, Маппый не думал о себе, и мысли не допускал, что сейчас в одно мгновение может сам утонуть в ледяной воде. Свались он с коня – и сгинет в ледяной мешанине. Обернувшись, громко зовет лошадей за собой…

* * *

Поздней ночью, крепко спящего мужа разбудила жена:

– Просыпайся, Мэхээлэ. Кто-то стучит в калитку.

Тарагай Мэхээлэ приоткрыл глаза:

– Ты о чем?.. Кто стучит?..

– Наверное, что-то случилось. Зря стучать не будут. Поднимайся, – испуганно шепчет жена.

Тарагай Мэхээлэ услышал громкий стук, откинул одеяло, сшитое из выделанных заячьих шкур.

– Где мои штаны?! Подай мне штаны! – крикнул жене.

Та подняла с пола тяжелые штаны. «Аж не помнит, где скинул собственные штаны… – ворчит она. – То-то шибко торопился, даже не помнит, где разделся…» И подумала: «Что с него возьмешь, когда таким родился, рассеянным. Но дело свое умеет делать, как бык ненасытен. Такой он мне больше по душе…»

– А где рубаха? Быстрее, где рубаха?! – окрик мужа прервал мысли жены. Она тут же подала рубаху.

Оделся, ноги сунул в теплые торбаза.

– Подай мне шапку! – Суетится, натягивая на себя волчий полушубок.

Жена нахлобучила на лысую голову мужа меховую шапку из лисьей шкуры.

– Видно, в самом деле, что-то невероятное случилось, коли среди ночи стучат… – бормоча на ходу юркнул наружу. Кромешная тьма тотчас поглотила его. Стук не стихает. У него крепкий, высокий забор и калитка с железным засовом.

Быстро семеня, подходит к калитке.

– Спать не дадут по-человечески. Кто там?! – недовольным голосом крикнул он. Сразу не стал открывать засов, мало ли что. Всяких хаамаайы, говорят, кишмя кишит везде. Они опаснее, чем таежные звери.

– Мой тойон! Это я, Маппый… Отвори калитку.

– Маппый?!

– Да-да… Это я…

Тарагай Мэхээлэ открыл калитку. Перед ним стоял человек весь в ледяном панцире. Он не узнал его.

– Кто ты?! Откуда явился так поздно?

– Это же я, Маппый. Не узнаешь?.. – Он весь дрожал.

– Это ты?! Зайдем в дом. Там поговорим. – Тарагай понял, как сильно замерз его конюх. Жена купца ахнула, увидев заледеневшего Маппыя.

– Достань мою охотничью одежду… Да побыстрее, – прикрикнул на жену купец. Повернулся к Маппыю и скомандовал:

– Раздевайся догола и накинь это! – Он бросил к ногам хамначита волчью шубу.

Маппый с трудом разделся и накинул на себя хозяйскую шубу.

В это время из дальней комнаты жена притащила мужнину одежду.

– Надевай это, – говорит Тарагай. – А ты сбегай к моим скотникам, разбуди их и скажи от моего имени, чтобы немедля натопили мою баню…

– А где твой конь?

– Тут рядом. Возле дома на привязи. Он тоже замерзает.

– Да что случилось?!

– Провалились в ледяную воду. – Маппый не стал обо всем говорить сразу.

– Черт тебя побери! Коня чуть не погубил. Ладно, потом разберемся, – чертыхаясь, Тарагай ушел в свою комнату. Вскоре вернулся с большой бутылью. Налил из нее в кружку.

– На, выпей, а то от простуды сдохнешь, – Тарагай подал кружку.

В нос Маппыю ударил крепкий дух спиртного. Он залпом выпил содержимое кружки. Сильнейший жар мгновенно охватил все его нутро. В голове зашумело. Маппый благодарно глянул на тойона.

В это время прибежала запыхавшаяся жена.

– Баню затопили. Скоро согреется.

– Давай наливай парню крепкого чаю! – Тагай слова жены пропустил мимо ушей.

Хозяйка разволновалось за человека, провалившегося в полымя. Дрожащими руками наливала чай.

Маппый выпил две кружки чаю.

– Спасибо, хозяйка! – поблагодарил он.

– Пошли в баню! – скомандовал тойон, подозрительно глянув на жену. – А то засиделся тут…

Оба вышли. Тарагай Мэхээлэ вскоре вернулся.

– Я велел хамначитам, чтобы из него горячим паром вытряхнули всю простуду!

– Где Маппый заночует? – спросила жена.

– Тебе не терпится, что ли, изведать его мужскую силу тайком от меня? – язвительно сострил муж. Налил себе в кружку спирту и выпил.

– Не болтай лишнее! – Жена острым взглядом резанула по мужу. Тарагай расхохотался.

– Шучу, шучу, не сердись… – задыхаясь от смеха, едва выговорил он. Жена обиженно надула губы. – Насчет коня тоже распорядился. Весь заледенел бедный конь. Выживет ли? Еле затолкали его в хотон, чтоб согрелся. Велел скотнику Байбалу, чтобы счистил с коня весь лед, потом насухо вытер спину, грудь, живот, а после подбросил побольше сена.

– Как я посмотрю, ты больше печешься о коне, чем о человеке, – съязвила жена.

Тарагай не остался в долгу:

– Я пекусь о нашем с тобой благе. А тебе, видно, молодой мужик нужен, то-то на этого хамначита пялишься…

* * *

Хороша баня у тойона. Маппый в жизни в первый раз попарился в настоящей бане. Жара такой силы, что Маппый задыхается, как рыба, выброшенная из воды на сушу. Пот льется с него градом, но чует как нутро его все еще не оттаяло. Тут вновь и вновь вспоминает, как еле доехал до деревни, весь замерзший, вся одежда на нем замерзла. Вытащил на себе верный конь.

Тойон пока не знает, какая трагедия произошла. Маппый не стал с ходу рассказывать обо всем, просто сил не было. Да и сам тойон не стал ни о чем спрашивать, сказав, что потом разберется.

Маппый благодарен ему. По-человечески обошелся. Байбал, скотник, заглянул и, прикрываясь рукавицами от жара, бросил:

– Маппый, в твоей избушке печь натоплена. После бани сразу туда не ходи. Пусть прогреется. Приходи сначала ко мне, чаю попьем, заодно малость поостынешь.

– Бахыыба, догор…[129] – благодарно откликнулся Маппый. – А где конь?

– У меня в хотоне. Придешь, увидишь.

У Байбала изба и коровник совмещены. Его супруга доит коров, ухаживает за телятами. А сам Байбал выполняет все наружные работы: подвоз льда, дров и сена. Детей у них нет. Родились трое, никто не выжил. Маппый привязан к нему с детства. Помогал, чем может. Подвернется удача на охоте, первый, с кем делился, Байбал.

Недавно у Маппыя случилось горе. Умерла мать. Долго болела. Вдвоем похоронили ее. Вырыли могилу, гроб сколотили. А на погребение пришли конюхи, скотники, их жены. Весь простой люд. Супруга Байбала состряпала скромную еду на поминки. Маппый, оставшись дома один без матери, долго плакал молча. Как тяжело было бы ему, если бы рядом не было Байбала и его супруги. Маппый потом уехал в свою землянку, к лошадям. Крутясь среди них, не замечал, как проходил день. Так и коротал время. А по ночам плохо спалось. Все тосковал по матери. Однажды приснилась ему мать.

Она зашла в дом помолодевшая. Не подошла к сыну, а стоя у двери молвила: «Сын мой, не горюй и не плачь по мне. Хочу вознестись к небесам, куда меня зовут айыылар[130], и не могу, ты меня держишь. Отпусти меня, сын». А он говорит: «Хорошо, мать, я всегда слушался тебя, лети туда, куда зовут. А я постараюсь справиться со своим горем».

С тех пор мать больше не снилась.

…После бани Маппый сразу прошел в хотон, где стоял его конь. Обнял коня за шею и долго стоял, без движения, пока его не оторвал Байбал: «Пойдем, после бани простынешь. С конем твоим все нормально».

Маппый говорит:

– Как померла мать, я осиротел. Совсем один остался. Только ты, Байбал, рядом. Да еще, знаешь, о ламутах, что приезжали, часто вспоминаю. Далеко от нас живут. По горам и тайге вечно кочуют. Сердцем чую, добрые, сердечные люди.

– Да, люди говорили, что ты с ними общался.

– Не только общался. Я их лучше, чем себя самого, узнал…

Маппый рассказал о лабазе, где ламуты для него оставили туши снежных баранов.

Долго сидели, общались два хамначита. Маппый рассказал обо всем, что произошло на озере с лошадьми.

Байбал испугался за Маппыя. Что станет с парнем, как и чем помочь, он не знал. Только догадывался об одном: тойон взбесится и это дело просто так не оставит. Мстительный, хара сордоох[131].

* * *

Тарагай Мэхээлэ чуть с ума не сошел, когда Маппый поведал ему о гибели лошадей. Он выхватил ружье с намерением тут же застрелить конюха. Лихорадочно дернул затвор бердана, загнал патрон в ствол и еще секунда – не миновать убийства человека, но произошло непредвиденное. В тот самый миг, когда Тарагай Мэхээлэ ствол бердана наставил на Маппыя, Ааныс с рысьей ловкостью нависла на бердан. «Уходи, Маппый!» – завопила женщина. Как тут же раздался выстрел. Тарагай Мэхээлэ всего трясло, бледный, потный, выпустил из рук бердан и тяжело сел на пол. Жена Ааныс плашмя лежала рядом.

– Что я наделал, паршивая душа?! – бормотал Тарагай, бессмысленным взглядом оглядываясь вокруг. – Не хотел тебя убивать, моя Ааныс. Как же так произошло, а-а…

Он не замечал бледного Маппыя, стоявшего возле двери. Нет, тот не убежал… Как оставить слабую женщину наедине с обезумевшим тойоном? Убьет же ее, невинную.

В это время шевельнулась Ааныс, подняла голову, села.

– Ты, моя Ааныс, жива?! Жива, да-а?! – вскричал Тарагай Мэхээлэ, обнимая жену.

Вот тут-то Маппый быстро повернулся и выскочил из дому.

А Тарагай Мэхээлэ то плакал, то смеялся, без конца целуя Ааныс и гладя ее волосы.

В самом деле, Ааныс была его неделимым сокровищем, неиссякаемой силой, безупречной гордостью и бесконечной любовью. Женился на ней по любви: Ааныс сама из бедной семьи. Ее мать, отец и трое младших братьев живут в соседнем наслеге. Тарагай Мэхээлэ в отцы годился ей, но влюбился, как юноша, едва увидев ее на ысыахе.

Когда он послал сватов, родители Ааныс не стали торговаться со знатным купцом, да и Ааныс безропотно дала согласие. Она не испытывала никаких чувств к купцу, но вышла за него замуж с одной лишь целью – как-то поддержать своих родных.

…Тарагай Мэхээлэ ни на шаг не отходил от жены, проявляя искреннюю нежность. К счастью, свинцовая пуля бердана продырявила пол, а сама Ааныс от громкого выстрела потеряла сознание. Потрясенный Мэхээлэ очнулся, когда Ааныс шевельнулась…

Правду в народе говорят: беда не приходит одна. Чудом не произошло несчастье в доме Тарагай Мэхээлэ.

* * *

Тарагай Мэхээлэ сам съездил к месту гибели лошадей. С собой взял нескольких работников. Среди них конюха Доропууна, который пас соседний табун, и Маппыя.

Тарагай злой, молчал всю дорогу, только желваки играли на скулах, да изредка до хруста скрипел зубами. У тойонов иная психология, чем у простого люда. Они трясутся за свое богатство, будто после утери какой-то его части перевернется мир.

Приехав на место, придирчиво все осмотрел. Сам удостоверился в том, что погибли старая кобыла и пятеро жеребят.

– Ты, Маппый, больше не конюх. На ружейный выстрел теперь не подойдешь к лошадям. С навозом будешь возиться в хотоне[132]. Этим будешь заниматься всю жизнь. Притом на моих глазах. Понял, собака?!

Маппый побагровел, но смолчал.

– Ты же хамначит у меня. С лошадьми жил вольной жизнью, припеваючи. Теперь такой жизни у тебя больше не будет…

Обернулся к Доропууну:

– Прими у него весь табун. И зимовье со всеми постройками. И ружье забери. Зачем ему в хотоне ружье…

– Я заплачу, мой тойон, – подал голос Маппый.

Тарагай зло засмеялся, глаза холодные, как лед.

– Чем же ты заплатишь? У тебя же ничего нет.

– Позволь мне поохотиться. Сохатину добуду сколько надо. Сокжоев достану, – тихо говорит Маппый.

– Ишь ты! Привык к свободной жизни. Нет, ты не будешь охотиться.

– Я даром буду тебя мясом обеспечивать.

– Не морочь мне голову… Я же ясно сказал тебе, чем будешь отныне заниматься. В хотоне. К тому же суд определит, сколько ты мне должен. Понятно?

Туши лошадей повезли в деревню. Там, как оттают, разделают. Зачем пропадать добру.

…Доропуун принял табун у Маппыя.

* * *

Маппый, как велел тойон, освободил избу для нового конюха Доропууна. Она принадлежит тойону. Для себя Маппый из тонких деревьев построил небольшую кладовку. И то с разрешения Тарагая, ибо вся земля была в его собственности. В кладовке Маппый хранил свои личные вещи.

А пока оба конюха сидят в избе за столом и чаевничают. Доропуун вытер пот с лица и говорит:

– Может, останешься у меня? Тут места нам обоим хватит. Покуда есть время, покажешь свои владения.

– Какие у меня владения? Все это принадлежит Тарагаю. Если задержусь у тебя, тойону это не понравится.

– Да, он такой. Знаю его. А чем будешь заниматься?

– Спрашиваешь так, будто это от меня зависит. Мы оба хамначиты. Ты же слышал, как говорил тойон, что упрячет меня в хотоне.

– Печально все это. Ты же не виноват в гибели лошадей.

– Я – конюх, я и виноват…

– Мог бы и по-человечески обойтись… – вздохнул Доропуун. – За что у него на тебя зуб? Понять не могу.

– Из-за ламутов. Они ему пушнину привозят. А я от чистого сердца им щенка подарил. Просто так.

– Заревновал, что ли?

Маппый пожал плечами.

– Стало быть, поедешь сейчас?

– Не поеду, а пойду. Теперь я пеший человек.

– Поедем оба. Возле села я поверну обратно, а ты дальше потопаешь сам.

– Махтал[133], Доропуун. Но тебе лучше подальше держаться от меня, иначе тойону не понравится… – отозвался Маппый.

– Покурим, что ли, на прощание, – Доропуун протянул Маппыю старенький мешочек с табаком.

– У меня свой.

– Еще пригодится тебе самому твой табак. Я угощаю тебя. Коли я конюх, тойон подсыплет мне в мешочек, – улыбается Доропуун. Маппый перестал отнекиваться. Оба закурили.

Молчание прервал Доропуун:

– Ружье свое покуда забери с собой. Тойону, если спросит, скажу, что оно у меня.

Маппый чего-чего, а такого от Доропууна не ожидал. Широко улыбнулся.

– О, догор[134], спасибо! – воскликнул он.

…Маппый попрощался с Доропууном и на охотничьих лыжах двинулся в дорогу. От проезжей тропинки, отошел подальше в лес. Решил проторить свой путь. Широкие лыжи на глубоком снегу не тонули. За лямки потащил свои небольшие нарты с необходимыми вещами. Пройдя приличное расстояние, повернул к реке Быйыттаах и далее пошел по лесу вверх… Вспотел. В укромном месте, в чащобе, спрятал нарты и лыжи. Обратно, несмотря на глубокий снег, шел пешком. Пока добирался до тропинки, устал. Поднял голову. Темные облака обложили все небо. Начинался снегопад. «Пока все идет неплохо. Снег скроет мои следы…» – удовлетворенно подумал он.

* * *

Маппый исчез.

В округе всполошились. Все гадают, куда он мог деться. Беднота, жалеючи, искренне переживает за него.

Тарагай Мэхээлэ вне себя от злости. Рвет и мечет. На всех кричит, чтобы искали и нашли хамначита живым или мертвым.

Тарагаю мнится, что Маппый засиживается у Доропууна. От таких предположений он свирепеет еще больше. А как же, натворил бед, а теперь отлынивает от хотона…

Спровадил двух верховых к его бывшему зимовью, где обосновался сейчас Доропуун. Он был конюхом всю жизнь, только после трагедии с лошадьми, по распоряжению тойона, принял табун у Маппыя. За другим табуном, остался присматривать его сын.

В последние дни шел сильный снег. Санный путь занесло снегом. Верховые не смогли пробиться до зимовья и вернулись.

Тарагай рассвирепел пуще прежнего. Повелел тем двоим ехать снова, но теперь на санях. Распорядился, чтобы санный путь непременно проложили. Снабдил работников продуктами, зная, что глубокий снег просто так им не проехать. Видимо, несколько ночевок понадобится. Приказал без Маппыя не возвращаться.

Прошла неделя. Тарагай без конца гонял местных на поиски хамначита. Все было тщетно. Маппыя нигде нет, будто улетучился.

Наконец однажды поздним вечером вернулись те, кто уехал на санях к Доропууну. Прямиком подъехали к дому купца. Тот страшно побледнел, узнав, что и там нет Маппыя. Отпустил работников, наказав, чтобы те передали Байбалу, мол, хозяин его ждет не дождется.

Байбал робко зашел в дом Тойона. Поклонился низко. Тарагай обычно встречал его приветливо, а на этот раз удостоил лишь суровым молчанием.

Байбал робко топтался у двери, ожидая, что прикажет тойон.

– Подойди поближе, – надменно повелел тойон.

Байбал подошел ближе.

– Садись. Хоть ты и хамначит, дай ногам передохнуть.

Байбал осторожно присел на табурет, будто боясь, что та рассыплется под его тяжестью.

– Я знаю, ты был дружен с Маппыем. Может быть, знаешь, где он прячется… – начал было тойон, но Байбал перебил его:

– Он ко мне не заходил. Не знаю, где он.

– Допустим, – заговорил тойон и немигающим взглядом впился в скотника. Байбал съежился, втянув голову в плечи.

– А чего так быстро отнекиваешься, не даешь мне мысль свою договорить? Хитришь однако, – процедил тойон сквозь зубы.

– Я маленький человек. Хитрить не умею. Из хотона не выхожу, сам знаешь.

Тарагай Мэхээлэ ухмыльнулся.

– Позволь, мой тойон, высказать одну мысль. – Байбал только теперь посмотрел на тойона.

– Говори, я слушаю.

– Маппыя будут судить, да?

– А как же?! Будут судить… Столько темных дел натворил. По нему, как пить дать, каторга плачет. Ему не отвертеться.

– За что же? За несчастный случай с лошадьми… – осторожно начал Байбал.

– За счет моего богатства вы все живете, волчье отродье, – прошипел Тарагай Мэхээлэ.

«А ты сидишь на нашей шее, ненасытный Тарагай…» – подумал Байбал. Но сказал о другом:

– А если окажется, что Маппый покончил с собой, тогда кто виноватым будет?

Тарагай Мэхээлэ не ожидал такого вопроса от Байбала, грозно уставился на скотника. Тревожные мысли завертелись в его голове: «Подумать только, как круто повернул дело? Надо же… Ведь могут и за меня взяться… Но я-то тут при чем, если Маппый покончил с собой? Я ведь не сидел, сложа руки. Даже поиски организовал. Всех на ноги поднял. Все это видели…»

Подумав так, сказал негромко:

– Сам Маппый виноватый будет…

На это Байбал никак не ответил. Этот невзрачный на вид скотник своими вопросами загнал тойона в угол. Тойон испугался. Но всячески старался скрыть свое волнение.

Глава семнадцатая. Земля одна на всех

Ушла в прошлое холодная, студеная зима. Еще совсем недавно казалось, что мир северного таежного края тесен и угрюм. Хмурое небо, вечно обтянутое белыми ледяными туманами, низко висело и томительно давило на все живое на заснеженной земле ламутов.

Но время ни на миг не останавливается в своем вечном кругообороте. Лик суровой природы неотступно меняется. Эти неписаные небесные правила все расставляют по местам. Вот и настало долгожданное пробуждение природы, радуя все живое.

За короткое время вокруг все преобразилось.

На высоком чистом небе ни облачка. Улыбчивое солнце вновь щедро льет золотистые лучи на белые снега. Настала ранняя весна.

Зубчатые горные вершины, будто радуясь, теснятся вокруг Гольца Тонмэя.

На их испещренных ликах беззаботно играют солнечные блики. А на дальних подступах отчетливо видны неисчислимые ряды посветлевших сопок, словно небесные ламутские чора-дю. Таежная жизнь вся складывается вокруг этих сопок, богатых белым ягелем – незаменимым лакомством для домашних оленей, сокжоев и снежных баранов – уямканов.

Ламуты запасаются свежатиной впрок, покуда запасы мяса не так быстро размораживаются. Весной, когда начинается бурное таяние снега, они прекращают всякую охоту на копытных. К тому же это святое время года – период отела. Ламуты глубоко почитают это. Берегут диких животных. От них напрямую зависит их жизнь. Приумножатся дикие копытные, в остальном все зависит от их умения и сноровки.

С наступлением весны эти внешне суровые, но душевно светлые люди с особой чуткостью думают о ближних и дальних сородичах. Их главная мысль о том, сколько из них не дожили до долгожданной весны. Об ушедших в мир иной думают с особой теплотой и почитанием.

За чаепитием много говорят о них, каждый вспоминает поучительные и забавные эпизоды из жизни тех, кого сейчас рядом нет. Остальным предстоит жить и совершать благие дела за усопших.

* * *

Однажды жители Быйыттааха увидели, как вереница оленьих упряжек остановилась возле избушки скотника Байбала.

Тарагай Мэхээлэ догадался, что это сородичи Тонмэя. Если бы приехал сам Тонмэй, то непременно остановился бы у него, как всегда и бывало. Уже два года, как он не появлялся. Правда, ясак свой платит исправно: беличьими, горностаевыми шкурками. Сам не привозил, а передавал через людей купца Улахан Муруна. Судя по всему, хитрый Мурун теперь имеет дело с расторопным ламутом. Если так, то Улахан Мурун ловко обвел его вокруг пальца… Размышляя так, Тарагай Мэхээлэ распорядился, чтобы жена готовила угощение. Он был уверен в том, что ламуты без торга с ним не уедут. Иначе у них вся поездка насмарку.

Снаружи за входной дверью кто-то стряхивал снег с одежды. «Это точно ламуты. У них такая манера. Темные люди, но аккуратные», – подумал он.

В ожидании гостей купец сел за стол и важно приосанился.

Дверь распахнулась, и вошел мужчина в меховой одежде, с большой вьючной сумой в руках. По росту и движениям – не ламут. Суму опустил на пол.

– Дьиэлээхтэр, дорооборун![135] – сказал он, снимая меховую шапку.

– Это ты-ы? – прошептал Тарагай, не веря своим глазам.

– Маппы-ый! – воскликнула Ааныс.

– Да, это я. Приехал, чтобы рассчитаться с тобой, тойонум[136], за утонувших лошадей. Говорил же, что заплачу. – Маппый развязал суму и стал вынимать одну за другой соболиные шкурки вперемежку с огненно-рыжими лисьими шкурами. – Вот, тойон, это все твое. За тех лошадей. Прими. Коли покажется мало, еще привезу.

Тарагай растерянно переводил взгляд то на жену, то на Маппыя, то на шкурки.

– Забирай же! – подтолкнула жена.

* * *

В Быйыттаахе все разговоры только о Маппые. С тех пор прошло два года, как он исчез, будто испарился.

Искали долго, но тщетно. Все свыклись с мыслью, что Маппый где-то в тайге покончил с собой. Простой люд меж собой во всем винил Тарагая. О самом Маппые говорили по-доброму. Вспоминали, каким честным трудягой он был…

И вдруг произошло чудо, как в олонхо[137].

Заявляется живой и невредимый Маппый, одетый в меха. И не пешком даже, а на оленьей упряжке.

…Стоит рассказать о том, что произошло на самом деле с Маппыем.

В самый снегопад, сквозь ночную пургу он покинул Быйыттаах. Не поделился своими задумками даже с Байбалом. В тот самый вечер Маппый побывал в избе своего друга. Уходя, обронил коротко: «Я исчезну. Не ищите».

И на самом деле исчез. По представлению челобитной купца вскоре на конных санях приехали судебные чиновники. Остановились у купца. Осмотрели место, где провалился под лед табун. Расспросили людей о конюхе… Провели следствие. И вынесли свой вердикт: гибель коней – результат несчастного случая, вины конюха не видится.

После того как уехали следователи, Тарагай Мэхээлэ ходил потерянным. Он полагал, суд возьмет его сторону. А вышло наоборот, оправдали Маппыя. А того давно никто не видел. Дали понять купцу, мол, вырисовывается новое дело об исчезновении человека. В качестве подозреваемого привлекут самого купца… Тарагай Мэхээлэ, не ожидавший такого поворота, перепугался и пожалел о затеянном им судебном преследовании хамначита.

Перед отъездом судебных чиновников произошёл весьма неприятный для купца разговор.

За прощальным обедом судья, понизив голос, спросил купца:

– Скажите, Михаил Аполлонович, что за стрельба была в вашем доме?

Тарагай Мэхээлэ поперхнулся чаем. «Что происходит на белом свете? Может быть, этот судья, сам ойуун (шаман), коли обо всем знает? Ведь никого же постороннего не было, не считая Маппыя и моей Ааныс?» – тревожные мысли теснились в его вспотевшей башке. Помимо того, никто до сего момента его по имени и отчеству не называл. А этот башковитый однако.

– О каком выстреле вы спрашиваете? Кто сказал чушь такую? – кое-как уняв волнение, забормотал Тарагай.

– Твои работники слышали выстрел в твоем доме.

– А-а, это они, стало быть, нашептали… Вы им не верьте. Это случайность… Чистил бердан и по оплошности пальнул безо всякого умысла… – бормотал Тарагай скороговоркой, чего до этого с ним не случалось.

Судья внимательно посмотрел на купца.

– Всему свое время… – многозначительно произнес он.

* * *

Проснувшись утром, Тарагай Мэхээлэ вспомнил свой сон. В последнее время ему часто снился Маппый. А сегодня приснился ламут Тонмэй, молча смотрел и наконец произнес одну фразу: «Отпусти Маппыя. Не держи на него зла». Тарагай Мэхээлэ и сам знает, что не потерпит хамначита рядом с собой, когда тот рано или поздно вернется в деревню. Правда, Маппый освободил его от одного довольно щекотливого дела. Ведь судья дал понять, что может начать разбирательство из-за исчезновения работника. А вчера вдруг пришел сам Маппый, будто с того света вернулся. Тарагай Мэхээлэ облегченно вздохнул, понимая, что теперь очистится от подозрения в причастности к бесследному исчезновению Маппыя…

Он не торопясь встал, оделся, прислушиваясь к звукам в соседней комнате, где обычно спит супруга, и услышал звон чашек на кухне.

Входная дверь открылась и вновь закрылась. Стало быть, кто-то пришел…

Тарагай Мэхээлэ вышел в прихожую.

– А-а, это ты, друг Тонмэй?! Здравствуй, здравствуй… Проходи, гостем будешь.

Тонмэй улыбается и пожимает протянутую руку купца. Купец ведет гостя в комнату.

– Ааныс, гость из тайги приехал. Налей нам чаю, – на ходу распорядился он.

Молодая хозяйка принялась накрывать на стол.

– Чем помочь? Говори прямо, не стесняйся. А прежде отметим нашу встречу. – Тарагай Мэхээлэ наполняет рюмки спиртом.

Тарагай тут же выпил. Тонмэй чуть пригубил и поставил рюмку на стол. Это не ускользнуло от цепкого взгляда хозяина.

– Жизнь наша трудна, но живем. Похоронили близких людей… – рассказывает Тонмэй.

– Умерли от болезни или случилось что?

– Болели мои люди. Шибко болели. И олени пали… Много оленей…

– А чем питаетесь?

– Охотимся. Патронов нет. И ружья нужны.

– Понятно… – Тарагай, думая о своем, пальцами стучит по столу. – Скажи мне, почтенный Тонмэй, как у вас оказался беглый Маппый?

Тонмэй из-за пазухи вынул трубку, купец тут же протянул ему тугой кисет с табаком. Тонмэй благодарно кивнул головой, принял кисет и набил трубку, стараясь много не брать. Это заметил хозяин дома и засмеялся:

– Как я смотрю, привык экономить, потому мало набил табака в трубку. Не стесняйся. Бери больше.

Наконец гость закончил с куревом, трубку обратно сунул за пазуху. Кашлянул в кулак и начал рассказывать…

…Маппыя нашли его сыновья в тайге случайно. Могли мимо проехать. Помог Тайахсыт. Пока рыскал по склонам снежных гор, по урочищам и оврагам, охотники на оленьих упряжках промчались вперед. Вскоре услышали громкий лай.

Нэргэт и Илкэни подумали, что Тайахсыт остановил сохатого. Поехали в сторону собачьего лая.

Тайахсыт лаял без обычного азарта. На сохатого обычно кидался остервенело… А сейчас словно подзывал хозяев, скулил и смотрел куда-то вниз.

Когда охотники подошли ближе, то увидели в овраге человека, обернутого в какие-то лохмотья. Человек лежал неподвижно лицом вниз без признаков жизни.

Тайахсыт, когда подъехали люди, перестал лаять. Братья спустились в овраг. Увидели кострище. Видно, человек грелся на костре, пока были дрова. Перевернули человека навзничь. Лицо замотано тряпкой. Тут он застонал, значит, жив, но замерз сильно.

– Илкэни, разожги костер, – распорядился Нэргэт.

Илкэни нарубил сухостоя. А сам Нэргэт притащил лед с реки.

Стало ясно, неизвестный обессилил от голода и холода. Видно, пока хватало дров, грелся, а вот еды никакой.

…Костер для таежного человека друг, первый помощник и спаситель. Огонь на кострище ожил и пламя заиграло с радостным треском. Нэргэт, размотав голову человека, ладонями стал растирать обросшее лицо незнакомца. Тот громко застонал и открыл глаза.

– Маппый?! – удивились Нэргэт и Илкэни.

Да, это был он, якут Маппый…

Первым делом напоили его горячим чаем. Оказалось, он обморозил руки и ноги. Постепенно Маппый, к радости охотников, ожил и смог выговорить: «Махтал[138]…Утуо дьон…[139]»

* * *

…Тарагай Мэхээлэ выслушал рассказ таежного тойона (хозяина), как за глаза называл Тонмэя. Знал, что перед ним сидит мужественный человек, знающий себе цену. На нем держится жизнь его сородичей. «А ты-то сам, Тарагай Мэхээлэ, смог бы жить, как ламуты?» – спросил себя купец и сам же ответил: «Нет, не продержался бы и трех суток».

Тарагай Мэхээлэ пододвинул к Тонмэю табачный кисет, предлагая курить. Тот набил трубку, закурил…

Пока Тонмэй курил, хозяин дома сидел молча. Если бы в это время Тарагая увидели его работники, не поверили бы увиденному. Надо же, удивились бы они, как это всегда такой важный и надменный купец сидит будто виноватый перед наслаждающимся табачным дымом таежником?..

Тарагай Мэхээлэ думал о Маппые. Живучим оказался его хамначит. Это замечательно, что скрывать… Не появись Маппый живым и невредимым, судебные власти могли бы, чего доброго, заподозрить его, Тарагая, в убийстве…

– Что думаешь, друг Тонмэй, о дальнейшей жизни Маппыя? Как быть мне с ним? Какой совет дашь? – спросил Тарагай Мэхээлэ. – Мы ведь его задержим, как только появится у нас. Или сами поедем за ним.

Тонмэй пристально глянул на Тарагая.

– Почему хочешь его задержать? – спросил он.

– За то, что натворил дел, скрылся от власти… – Тарагай Мэхээлэ надменно глянул на ламута, словно говоря, кто тут хозяин.

– Парень он толковый, работящий и честный. Ты сам, Мэхээлэ, загнал его в безвыходное положение. А он не захотел смириться с этим, вот и ушел в тайгу. Он же живой человек, а не дикий зверь, – Тонмэй говорил спокойно и тихо. – К тому же недавно мать свою похоронил. Совсем одинокий остался.

– Но он же хамначит мой… – сказал Тарагай и удивленно глянул на Тонмэя. Мол, надо же! Этот таежник еще заступается за моего беглого хамначита!..

– Ну и что? Но что такое хамначит? Кто это придумал?

– Он должен жить по моим правилам, – сказал Тарагай Мэхээлэ уверенно.

– Почему так думаешь? Мне это непонятно. Объясни.

– Он же мой работник… Мой хамначит.

– Маппый – живой человек. У него своя судьба, а ты говоришь о нем, будто он вещь какая-то.

– Ты, старик, не знаешь нашу жизнь.

– Думаю, что он не вернется к тебе, – тихо отзывается Тонмэй.

– Почему так думаешь?! – остро глянул на гостя купец.

– Маппый притерся к нам. И мы его приняли в свой род. Привыкает к таежной жизни, там он свободен.

– Свободен?!

– Ну да… В тайге люди живут свободно и при этом поддерживают во всем друг друга.

– Вон куда ты загнул, Тонмэй…

– Чему тут удивляться. Тайга – это наш мир, где каждый ламут в другом ламуте видит своего брата или сестру, – говорит Тонмэй.

Тарагай Мэхээлэ надолго задумался. Наконец говорит:

– Ну хорошо, ламут ламута поддерживает. А Маппый разве ламут? Он же якут.

– Мы все люди. То, что Маппый якут, для нас не имеет значения. Главное, он человек. Добрый, честный.

«Этот человек из тайги не такой уж наивный, как я поначалу предполагал. Вон как рассуждает, просто и доходчиво о многом толкует. То-то живут и выживают эти ламуты в нечеловеческих условиях, лишенные удобств жизни, а человеческий облик свой не потеряли. Они не дикари какие-то, а люди как люди…» – думает Тарагай.

Тонмэй заговорил вновь:

– Вот ты, Мэхээлэ, не терпишь Маппыя. Допустим, вернется он в твое селение. Как он будет жить, когда тойон все время будет на него зло держать? Я этого понять не могу.

– Стало быть, ты, друг Тонмэй, хочешь, чтобы он жил у вас?

– Я же сказал, что он человек свободный. Где захочет жить, там и будет жить… Захочет к тебе вернуться, стало быть, вернется…

– Ты оказался гораздо рассудительнее, чем я, – улыбнулся Тарагай Мэхээлэ и протянул кисет с табаком. У Тонмэя засияли глаза от возможности еще раз курнуть. Не отказался от щедрости хозяина. Вспомнил сородичей и пожалел их. Тут он один наслаждается, а те курево видят только во сне.

Оба еще посидели, выпили чаю.

– Ну что же, друг Тонмэй, будем дальше жить, как жили. Ясак плати, как до сих пор платил. Только не окольным путем, а напрямую мне. И меня не забывай, будем меняться, чем можем. Я тебе патроны дам, да и ружье подарю. – Глаза таежника на миг блеснули радостью, но не подал виду.

– Я понимаю. Будем делать так, как ты велишь.

– А насчет Маппыя… – тут хозяин дома вновь задумался. Казалось, что забыл про ламута, сидевшего напротив.

Тонмэй, казалось, думал только о куреве. Старательно и медленно курил. Он ничем не напоминал о своем присутствии купцу. О себе заявил сам купец.

– О чем так задумался, старина? – громко спрашивает купец.

– Сижу и курю. Редко выпадает такое удовольствие, – откликнулся Тонмэй.

– Пускай кочует с вами, бедовый парень, как ты того желаешь… – Тарагай Мэхээлэ, как торговый человек, смекнул о своей выгоде: коли Маппый умело охотится, то это выгодно и ему, торговому человеку.

– Нам, ламутам, и вам, якутам, как велит Дух священного Гольца Тонмэя, нечего делить. Каждому свое. Только земля на всех одна и тайга одна, потому, как разумные люди, будем делиться, чем можем, и станем жить в согласии. – Тонмэй встал и протянул руку хозяину дома.

Тарагай Мэхээлэ тоже встал и крепко пожал руку Тонмэя…

2010–2017 гг.

Примечания

1

Гудей – милый.

2

Синкэн – дух огня характерным треском о чем-то предупреждает.

3

Ламу – море, большая вода (эвенк.).

4

Хэеки – в древности ламуты так звали чукчей.

5

Ама – отец.

6

Абага – дедушка.

7

Яв укчэнэс, дюлкан бэил?! – Что расскажете, домочадцы?!

8

Эрэк як адун? – Это что за диво?

9

Он-ко муткичим торэм долдарам! – Я ведь слышу говор на нашем языке?

10

Ака – старший брат.

11

Холнэдь бэй торэнни – гянул бини торудэнни. – «Слово гостя – основа мирной жизни» (ламутская пословица).

12

Хагды бэй торэнни – инэни нэринни. – «Слово старшего – дневной свет» (ламутская пословица).

13

Як-иси адун – Что за диво!

14

Отец зовет.

15

Чонгал – место расположения посуды и всякой утвари хозяйки чума.

16

Чамак-тарбаган – темноголовый сурок.

17

Куучу – спальные мешки.

18

Явтак – стоянка оленей возле чумов при жарком солнцепеке.

19

На охоту бы поехать или как.

20

Срубают средней толщины дерево. Его комель обтесывают. Затем с обеих сторон мастерят подпорку, чтобы поднять комель повыше над землей. А остальная часть остается на земле. На всю длину этого приспособления на весь день привязывают дойных важенок, чтобы у них вымя наполнялось молоком. Потом доят. Такое сооружение ламуты называют сирняем (хирняй).

21

Гусэтэ – орел.

22

«Гэлээ!» – повелительный возглас, означающий действие типа «Давай!» или «Вперед!».

23

Илуму – чумы.

24

Непкэ – подножие юрты, которое тщательно утепляется.

25

Сярму – просторное летнее жилище ламутов.

26

Ислэ – норы под валунами.

27

Уркэпэнэ – вход в чум.

28

Монтэлсэ – ранней осенью.

29

Бэгэна – господин, тойон, богатый человек.

30

Илуму – конусообразный чум.

31

Мангай – упитанная оленья самка, которая не телилась.

32

Охотского моря.

33

Оленье стадо.

34

Большие игры.

35

Ловушки из тальниковых прутьев.

36

Море.

37

Эгден Кунтэк – название местности, в переводе означает «Широкая долина».

38

Уямканы – снежные бараны.

39

Яс – высокий песчано-каменистый холм на берегу горной речки.

40

Онаки – росомаха.

41

Аринка – черт.

42

Тосапан – белая отметина на лбу оленя.

43

Ок-сиэ – возглас испуга или удивления.

44

Мукэ – сильная вонь, исходящая из нутра росомахи.

45

Кангалда – деревянная дощечка с костяшками.

46

Сэруки – вещевые мешки из кожи.

47

О, гудейлэдин! – О, бедные!

48

Омчин – раздельное кочевье по семьям.

49

Сатты – годовалая самка оленя.

50

Явкан – годовалый бычок.

51

Итэн – двух-трехлетний самец.

52

Билэк – излюбленная лежанка снежного рогача.

53

Синкэн – резкий треск угасающих углей. По верованию ламутов он предупреждает о возможном несчастье или подает знак удачи, радости в зависимости от реальной ситуации.

54

Ирукарук – вьючный олень, который тащит по обоим бокам равные связки шестов для летнего чума, которые привязываются к вьюкам.

55

Ирука – длинный, гладко обтесанный шест.

56

Нелтэк энинни – мать Нелтэк.

57

Эне – мать.

58

«Этикэн биракчанни» – «Ручей старика».

59

Эрэк як адун?! Бей-гу, аринка-гу? – Что за диво?! Человек или призрак?

60

Он-гу тачина… Тонмэй-гу?! – Разве это так… Не Тонмэй ли?

61

Атикан – старуха.

62

Чимчэн-экэ – старшая сестра Чимчэн.

63

Кяга – ламуты иногда так величают медведя.

64

Дух земли, поддержи моих сородичей. Сейчас им оленя подарю. И моих родных не забывай.

65

Чалмы – кишки.

66

Боста – почки.

67

Сыбай – вареная кровяная колбаса.

68

Ама – в данном случае «отцу».

69

Уркэпэн – входной полог.

70

Корбэ – самец.

71

Нимат – по обычаю, ламуты свою добычу целиком отдают тому, с кем охотились по соседству.

72

Имта – бурые заплесины на скале, соленые на вкус.

73

Ну, Мойто, покажи себя!

74

Молодец!

75

Дух Земли, не сердись на меня. Сильно обрадовался, потому от души посмеялся. Прошу, не обессудь.

76

Умка – ламуты так говорят про белую собаку.

77

Апанас аманни – отец Апанаса. У ламутов с давних времен не принято называть отца семейства именем. Вместо этого в знак глубокого почитания называют отцом любимого сына.

78

Нюлэндэ – замша.

79

Тойон – господин.

80

Атас (якут.) – друг.

81

Хэде – хороводный национальный танец ламутов.

82

Хапсагай – национальная борьба якутов.

83

Тусулгэ (якут.) – место, отведенное для знати или для гостей.

84

Он нэкчип? (ламутс.) – Что будем делать?

85

Эрэк бэй дылди эрэмэтэллэн урэчин (ламут.) – Кажется, этот человек сошел с ума.

86

Ысыах – национальный праздник якутов.

87

Тайахсыт – кличка собаки от слова «тайах» – значит «охотник на сохатого».

88

Нямукан – самка.

89

Энэкчэны – оленята.

90

Учаг – верховой олень.

91

Уямканы – снежные бараны.

92

Бораган – так говорят об олене, который без других оленей не может ни пастись, ни отлежаться.

93

Абага – дедушка.

94

Идуки – плоская доска для резки.

95

Эне, качиканду окэн бисни-гу? – Мама, есть ли молоко для щенка?

96

Сэлэмкэн – кастрюля.

97

Булбадин-ка этэн – Случится же понос.

98

Алатли, мов бэвдэк, тодэдин-кэ онут-та – Подожди, воды подам, иначе без запора не обойдется.

99

Аринка – леший, чудовище.

100

Сорча – копченое мясо.

101

Яс – крутой одинокий выступ.

102

Бочикан – детеныш снежного барана.

103

О гудейлэдин – О дорогой.

104

Керчек – сбивное оленье молоко.

105

Аката – лук.

106

Ганита – двухлетний бычок.

107

Тори – калым за невесту.

108

Майдин (по-ламутски) – как бы не сглазить.

109

Асву – ручная кожаная сумка, куда кладут предметы первой необходимости.

110

Сумкан – тонкий кожаный поводок для охотничьей собаки.

111

Хамначит (якут.) – батрак.

112

Тойон (якут.) – господин.

113

Хотон (якут.) – коровник.

114

Байанай – дух охоты.

115

Уямкан – снежный баран.

116

Закуток – изгородь.

117

Эрэк бэил нючил – это русские.

118

Нэлэм бэил-гу, он-гу – может, плохие люди или как.

119

Як хадин. Тар-да бими, нюч бэкэчэн он кэнели бидин. Холнэдь бэилду яв-ул тойми ай бимчэ. – Кто знает. Тем не менее не может быть, чтобы русские люди все были плохими. Путников надобно чем-то угостить с дороги.

120

Он бидес? – Как живете?

121

Он-гу тачин-а – Вон оно что.

122

Як укчэнэс? – буквально: Что нового?

123

Як-та укчэнэк ачча – Никаких новостей нет.

124

Как абага – как медведь.

125

Откуда было знать этим таежникам истину о том, что в Охотске священник Стефан Попов перевел на ламутский язык Евангелие от Матфея и краткий катехизис с молитвами (в изложении от иеромонаха Никандра «Начало православия у эвенов»).

126

Аба (по-якутски) – отец.

127

Сээн урэх (якут.) – русло, вытекающее из озера.

128

Айыы тан, ара! Абыраа! (якут.) – Святой Бог! Спаси!

129

Бахыыба, догор (якут.) – Спасибо, друг.

130

Айыылар – святые.

131

Хара сордоох – темная душа.

132

Хотон (якут.) – коровник.

133

Махтал (якут.) – спасибо.

134

Догор (якут.) – друг.

135

Дьиэлээхтэр, дорооболорун! (якут.) – Здравствуйте, хозяева!

136

Тойонум – хозяин мой.

137

Олонхо – древний эпос якутов.

138

Махтал – спасибо.

139

Утуо дьон – добрые люди.

Content

Андрей Васильевич Кривошапкин
Голец Тонмэй
Роман

Вступление. Древняя легенда

Глава первая. Противостояние

Глава вторая. Поединок

Глава третья. Поездка к мямяльским ламутам

Глава четвертая. Женитьба Тонмэя

Глава пятая. Последнее лето старца Ичээни

Глава шестая. Магия сновидений

Глава седьмая. Сокжои

Глава восьмая. Монтэлсэ – золотая пора ламута

Глава девятая. Поездка к якутам

Глава десятая. Месть хозяина тайги

Глава одиннадцатая. Тайахсыт

Глава двенадцатая. Таинственные следы

Глава тринадцатая. Верность слову

Глава четырнадцатая. Как Маппый зауважал ламутов

Глава пятнадцатая. Приезд миссионеров

Глава шестнадцатая. Нежданные сюрпризы

Глава семнадцатая. Земля одна на всех

Примечания