Опасная профессия

Кирилл Берендеев

Корректор Александр Барсуков

Корректор Павел Амнуэль

Фотограф «Коттонбро» Студия

Дизайнер обложки Кирилл Берендеев

© Кирилл Берендеев, 2023

© "Коттонбро" Студия, фотографии, 2023

© Кирилл Берендеев, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-3677-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Детективный жанр литературы уникален. Вряд ли человек будет читать иное произведение, в котором так мало значит финал. Конечно, всегда любопытно узнать ответ на загадку, обозначенную в начале, но сам процесс ее распутывания подчас значит куда больше, нежели последующая расстановка всех точек над i. И это вовсе не прихоть какого-то одного автора, но, по сути, основа жанра. Взять хотя бы самые известные произведения Дамы Агаты. Кто сейчас вспомнит, в чем заключалась вина Роджера Экройда? Однако, сама история, поданная от лица убийцы, безусловно, запомнилась всем. Смутно можно припомнить, за что двенадцать пассажиров «Восточного экспресса» казнили преступника, спасшегося от суда, кажется, была какая-то убитая девочка… Зато все прекрасно помнят фееричную идею коллективной мести эдаким жюри присяжных, когда сообщники самых разных возрастов, сословий и наций сплотились, чтоб наказать виновного. И безусловно, не так важно, каким образом судья решил устроить феноменально запутанное преступление на Негритянском острове, главное, сам процесс безрезультатного, именно такого, поиска виновника и фееричных смертей преступников, ускользнувших от правосудия, но не от человека, объявившего себя перстом судьбы и дланью всевышнего.

Так же можно припомнить истории о комиссаре Мегрэ или патере Брауне, о Холмсе или Мейсоне, не суть важно. В детективной истории читателя заманивает и привлекает нетривиальная завязка и тайна, которую интересно распутывать вместе с сыщиком, пытаясь обогнать того в догадках. Но вопрос «а почему все это произошло?» – он при этом уже не так важен. Главное, эта игра в загадку. И тут важно, чтоб автор честно играл с читателем, не припрятывая тузов в рукаве и не утаивая от внимательного взора особо важных деталей; право же, иные детективщики часто грешат подобным, что, конечно, никак не играет им на руку. Хотя благодушный читатель и не такое способен простить. Что обычно спускается с рук – это мотивы преступления, чаще всего, они выпаливаются скороговоркой в самом конце произведения, одним большим абзацем, до которого удовлетворенному ходом расследования читателю уже нет особого дела – если автор расстарался и предоставил внимательному зрителю все необходимое для получения удовольствия. А именно: запутанный сюжет, неожиданные повороты, и, конечно, знаменитую формулу: «подозреваются все». Иначе произведение ждет незавидная участь проходного, прочитав которое, его тотчас безоговорочно забывают.

Но это я о классическом детективе. В нуарном все немного иначе. Прежде всего, важна не только и не столько запутанность сюжета, сколько вовлеченность главного героя в самые невероятные, подчас, невероятные приключения, и чем опаснее они для его здоровья, а чаще, жизни, тем интересней следить за расследованием. Да иногда и само дознание оборачивается против него – когда герой находится по другую сторону закона, но при этом все равно вызывает сочувствие. Это сложно воплотить, непросто не скатиться в пошлость, выписывая часто аморальные поступки сочувственного преступника, но в этом и есть прелесть подобного произведения. Когда система ценностей вывернута наизнанку, когда главное не торжество закона, а его слепота, куда сложнее следовать каноническим моральным ориентирам. И тем более, описывать следствие в следствии, если правоохранительные органы заняты поимкой того, кого они считают преступником, а тот в это же время пытается наказать подлинных виновных. Это высший пилотаж. Как тут ни вспомнить лучшие романы Чейза или Хэммета.

После такого сравнения трудно переходить на собственные произведения. Однако, ни в коей мере не возвышая достоинств и не принижая недостатки данного сборника, коротко расскажу о том, что предстоит прочесть вам в этой книге.

Здесь собрано немного классических детективных рассказов, написанных от лица полицейских, бывших или нынешних, еще несколько нуарных из тех, о которых я поговорил чуть подробнее немного выше. И целый цикл приключенческих историй под названием «Высокое искусство взлома и проникновения», повествующих в ироничном ключе о похождениях не слишком удачливого, но все равно хорошо известного в определенных кругах медвежатника Власа Копейкина. А еще повесть «Ежедневник на этот год», написанная на стыке детектива классического и нуарного и рассказавшая оборотную сторону одного преступления. И несколько рассказов, которых можно отнести к триллерам. Надеюсь, в этом сборнике каждый да найдет произведение на свой вкус и настроение, а может быть, и не одно.

Приятного вам чтения!

С уважением,

Кирилл Берендеев

Опасная профессия

– Будь внимателен, но не тормози, – продолжал напутствовать меня Шатун. – Быстро разберись и к стороне. А потом дела передашь сыну, он твое заключение оформит, как полагается.

Я дал отбой и обернулся. Старик стал сдавать, прежде за Кондратом Козельцевым, вором в законе по прозвищу Шатун, подобного не водилось. Давил авторитетом, если надо, грубой силой. Впервые услышал что-то вроде просьбы, пусть и замаскированной под приказ. Стареет. Или в долг взял, поди пойми. Но тоже не просто так, раз напомнил про «уважаемых людей, которые у меня играются».

– Батя все подробно обсказал? – спросил Шрам. Я кивнул. – Пойдем, посмотришь, что да как.

Дело виделось простым до невозможности, странно, что Шатун потребовал моего участия. Может, вспомнил, как мне удавалось расследовать дела подобного рода, так это не моя заслуга, скорее, статистики – большая часть преступлений, попадающих на стол оперативнику, раскрывается в течении суток. Немудрено, что в той жизни у меня случались и премии, и почетные грамоты и звездочки. Пока не заловили на смешном – превышении полномочий при задержании. Смеялись, верно, те, кто не попался. И сам Шатун, раз в отработку четырехлетней давности события я до сих пор на него ишачу.

Подпольное казино старика обкрадывал кто-то из персонала, скорее всего, один из кассиров. Этого нечистоплотного пытался вывести на чистую воду бухгалтер Шатуна, Алексей Свириденко, по прозвищу Счетовод, для чего вызвал троих, работавших в особо подозрительную смену, и по очереди проводил беседы. Вот только вызнать не успел, после окончания разговоров Счетовода нашли с простреленным легким. Свириденко скончался на месте, врача вызвать не успели.

Старик решил бучу не поднимать, он вообще очень осторожно отнесся к случившемуся. Мне долго рассказывал про «обстоятельства» и «уважаемых людей, игравшихся в казино», все это было совершенно не похоже на прежнего Шатуна, проходившего в мою бытность работы в полиции, по десятку дел, но лишь свидетелем. Ни тогда, ни сейчас привлечь Козельцева не удавалось, настолько он был и осторожен и беспощаден как к своим, так и к чужим. Достаточно вспомнить, что после свидетельств того же Свириденко, он на полдня подвесил за руки своего сына, да, вот этого самого Шрама, когда только заподозрил того в присвоении денег. С той поры Аркадий пусть заматерел, но лишь с еще большим пиететом стал к отцу относиться. Шатуна боялись все, что там говорить, я не исключение. А его сынка и подавно, с ним лучше одной дорожкой не ходить, недаром даже сейчас, собираясь на мокрое дело, оружия никакого не взял, кроме ножа-бабочки, специально затупленного, чтоб резать, уродуя лицо или тело. За что отморозок, за которым числилось с полдюжины предполагаемых убийств, и получил это погонялово. А сейчас сопровождал меня к месту преступления, на окраину города, где находился офис Свириденко.

Бухгалтер работал в компании «Национальный интерес», выискивавшей лазейки в законе, чтоб скостить налоги или получить субсидии. Ничего особенного, если не считать, что Свириденко работал на Шатуна уже лет десять. Слыл честным малым, точным и строгим, многие небезосновательно боялись его появления в неурочный час на своих подпольных предприятиях, завязанных в семейный бизнес Козельцева. Опасались и те, кого он вызвал к себе на работу вчера вечером, настолько, что один даже решился на убийство. Неизвестно, откуда кто-то из них взял пистолет, видимо, и это мне тоже предстояло выяснить.

Свидетелем преступления оказался один только охранник, работавший сегодняшним воскресным днем в небольшом офисном здании, где сегодня работал только «Национальный интерес», аккурат метрах в пяти от поста, на первом же этаже. Свириденко разбирал бумаги казино, а попутно отзвонил всем троим, приглашая каждого в назначенное время на собеседование, чтоб по окончании вынести вердикт и назвать имя подозреваемого.

Ушинский, немолодой охранник, притулился на махоньком стуле возле входной двери, возле него стоял амбал Шрама в заношенном спортивном костюме, не спускавшего со свидетеля колючего взгляда. Я глянул на шестерку Аркадия и его самого – небо и земля. Шрам всегда одевался с иголочки, был напомажен, гладко выбрит и выглядел эффектно, особенно, для такого подонка, коим являлся. Оглядев их, я прошел внутрь небольшого кабинета.

Обстановка аскетичная, ничего лишнего: размашистый двухтумбовый стол возле полураскрытого окна, весь заваленный бумагами, рядом, на тумбочке, чайник и кружка с надписью «Босс №2», початый пакет пряников, мне рассказывали, насколько Счетовод любил сладости. Почти над столом кондиционер, едва дышащий прохладой в одуряющей июльской жаре. Напротив стола одинокий стул, на подоконнике два горшка с лилиями, одна из которых выпустила стрелку. Возле двери – стеллаж, набитый папками и юридическими и налоговыми нормативными актами и поправками в законы, рядом здоровенные напольные часы начала прошлого века, с боем, величаво тикавшие в тиши.

Под столом натекла порядочная лужа крови, охранник признался: он не сразу понял, что со Свириденко беда, в половине седьмого поскребся в кабинет, напоминая об ужине. Сначала не понял, где же Счетовод, а когда увидел его, лежавшего под столом, сам едва не лег рядом.

– Кто касался тела?

– Только я, – ответил Ушинский. – Сразу сказал, чтоб никто не подходил, убили же. Аркадий Кондратьич стал отцу звонить, а он уже и вас обеспокоил. Отпечатки, если вдруг, старался не оставлять.

Шрам кивнул в подтверждение его слов. Охранник смотрел на Аркадия как побитая собака на своего хозяина, одобряя каждое его действие. Я поежился.

– Тело успело остыть?

– Не пойму. Вроде как руки легко согнулись, когда я Ивана Ильича вытаскивал. – и вздрогнул, припоминая.

Я прошел к столу, заметил два едва заметных отпечатка носка ботинка, верно, Ушинского. Посмотрел бумаги – Свириденко разбирался с внутренней бухгалтерией на редкость дотошно, выписки из базы данных на столе объединяли доходы и расходы казино аж за последние два года. Кажется, он решил не только кого-то из этих троих прищучить, но капитально разобраться с хитросплетением доходов и трат.

Вот и пуля, застряла в стене, стало быть, стреляли, стоя напротив, почти в упор. Жаль, ни вскрытия, ни баллистической экспертизы провести невозможно, приходится действовать дедовскими методами, вроде тех, что применял еще Эжен Видок, основатель современной криминалистики.

Я присел на кресло, потрогал ящики стола, всюду бумаги, кроме самого верхнего, аккурат над правым коленом, там находилась промасленная бумага. У Свириденко имелся пистолет, это интересно.

– Да, Иван Ильич опасался за свою жизнь, прикупил ПМ по случаю, вроде чистый, – соглашался охранник. – Мой приятель, ныне покойный, с покупателем свел, да было это еще три или четыре года назад. Не помню, чтоб Иван Ильич хоть раз им пользовался, я даже не знал, что пистолет лежит в столе, думал, дома держит, где важные бумаги всякие, печати, много чего ценного. Там и сигнализация солидней, не чета здешней, и охрана.

– Что же к себе не позвал кассиров, а сюда вытащил? Да еще в воскресенье, когда сам бог велел дома сидеть?

– Он дома и работал. А потом приехал сюда и специально вызвонил всех троих.

– Значит, и пистолет мог с собой взять.

– Я не знаю.

– Это не вопрос, скорее, размышление. Скажите, эти часы, – перевел разговор я. – Они откуда?

– Одного из должников. Иван Ильич взял себе на память, но дома держать супружница не разрешила, дескать, и здоровые, и к обстановке не подходят и еще будят музыкой своей. Они с боем, а в полдень или полночь играют «Венский вальс».

Я заглянул внутрь. Часы солидные, сделаны в давно покойной Австро-Венгрии, самое начало двадцатого века, работа некоего часовых дел мастера Кромбаха, поставившего свой роскошный вензель на внутренней стенке. Под ним я нашел маленькую детальку от детского конструктора, спросил охранника, тот лишь плечами пожал: ребенок у Счетовода скоро сам обзаведется потомством, двадцать пять годочков уже. Стало быть, от должника осталось.

Подошел к стеллажу, просмотрел содержимое: может, и не самые важные клиенты приходили к Счетоводу в офис, но работал он здесь постоянно. А еще таскал с собой пистолет Макарова. Я вытащил газетку, осмотрел ее, изрядно промаслившуюся, спросил охранника, мог ли кто из клиентов Счетовода иметь на того зуб, тот плечами пожал. Свириденко работал с самыми разными людьми, а еще за многие дела принципиально не брался, особенно, коли тем или иным способом мог навредить Шатуну, даже и незаметно для интересов старика; в этом отношении бухгалтер человеком был исключительной порядочности.

Шрам, до того стоявший в дверях и одним видом своим беспокоивший нас обоих, повел плечами и кашлянул, свидетель дернулся, оглядываясь на влиятельного отморозка.

– Давайте к делу, время идет.

Я кивнул, спросил у охранника порядок прихода кассиров и попросил рассказать немного о каждом. Тот несколько смутился.

– Я думал, вы меня будете про кого-то конкретно спрашивать, – несколько растерянно произнес он. Шрам тоже посмотрел пристально в мою сторону. Чуть дрогнувшим голосом, я попросил того выйти в коридор, чтоб не давить на свидетеля. Тот хмыкнул, но послушался. Невольно я выдохнул, надо же, впервые заговорил с ним так. И получилось.

– Я не прокурор, чтоб наводящие вопросы задавать. Мне нужна ясная картина, а кто виновен и почему, разберусь. И важно, чтоб вы не давили на меня предпочтениями и не выдумывали события, подгоняя их под свое мнение.

– Но я…

– Невольно, разумеется. Любое свидетельское показание неточно, особенно, когда от человека начинают требовать конкретики, – пояснил я. – Свидетель начинает вспоминать и то, чего не случилось, а уже потом менять показания. Слышали про такое.

Охранник не слишком довольный моими подозрениями в его компетенции, согласился рассказать обо всем. В первую голову я спросил Ушинского о настроении прибывшего на воскресную работу Свириденко.

– Труженик он, вот и сегодня пришел весь в поту и мыле, кажется, уже до того что-то нашел, но хотел досконально проверить, а уж потом беспокоить хозяина. Звонил кому-то, уточнял, потом уже попросил меня прикрыть наружную дверь, чтоб в щель не сквозило, не любил сквозняков.

Странно, а окно распахнуло настежь. Или его открыли позже? Потом выясню, если охранник не расскажет.

– Кто пришел первый, что о нем скажете. Только без эмоций.

– Будто не помню, – недовольно прогудел он. – Первым Григорьев прибыл, я его не шибко хорошо знаю. Человек невзрачный, неприметный, в казино работает уже пять лет, но ничего особо ценного про него рассказать не могу. Прежде не попадался, свою работу знал туго, да и…

– Вы ведь в казино раньше работали тоже охранником, прежде, чем сюда перебраться?

– Именно, я там три года добросовестно оттрубил, потом меня Кондрат Степаныч сюда определил, в помощь Ивану Ильичу.

– В какую?

Ушинский смутился.

– Ну… мало что. Просто присмотреть, тем более, мы с ним давно знакомы, еще по прошлой работе, когда Иван Ильич сам по себе трудился. Думаю, он похлопотал, а хозяин был не против.

– Давайте далее. Про первого посетителя.

Охранник фыркнул, как бы намекая, что про него он и рассказывает, но продолжил:

– Про Григорьева, стало, ничего особого сказать не могу, ничем не запомнился, так и запишите. Пришел он к Ивану Ильичу без четверти пять или около того, я как раз за сканворд засел. Посидел немного, я помню, часы эти антикварные пробили пять, а вскоре и Григорьев вышел, мрачный, как туча, да, самое начало шестого и было. Вышел, ни на кого не глядя, и быстро уфитилял, я еще запомнил, что почти сразу по его уходу в кабинете чайник закипел, значит, Иван Ильич надолго засел. Он, как работы невпроворот, себя чайком любил побаловать с плюшками или пряниками какими. Вот вроде тех, – охранник кивнул на початый пакет.

– Ничего за это время из кабинета не слышали? – против воли спросил я. – Шум или разговор на повышенных?

– Разговор был, помню, но потом как часы пробили, закончился, Григорьева выставили или сам слинял, не знаю, – Ушинский взглянул на меня и без понуканий продолжил: – В пять семнадцать пришел второй кассир, Спицын. Я с ним сталкивался пару раз, скажу прямо, тот еще жук, все под себя гребет, я б не удивился, если именно через него деньги убежали. Вредный человечишко. Этот и вовсе задерживаться не стал, ушел минут через пять, может, чуть больше. И я как-то говорил старику, да тот всегда слушал мнения Ивана Ильича, а бухгалтер тогда промолчал.

– Стоп, а откуда вы так точно можете сказать время прихода?

– Да что удивительного, – дальнейшие слова охранника потонули в грохоте набежавшей электрички. По прошествии полуминуты рев поезда стих, электричка, вильнув, скрылась из поля слышимости, только еще отзвуки эхом раскатывались по круге, пока не сгинули окончательно.

– Сами слышите причину, – наконец, добавил он в наступившей тиши. – Электричка из Спасопрокопьевска проходит мимо нас аккурат в это время и запоминать не надо.

– И что, всегда так шумно?

– Мне да. Хорошо, мало поездов ходит, только со Спасопрокопьевска-товарного идут и кружные электрички, раз в час-полтора. Но зато дешево, поэтому Иван Ильич тут кабинет отхватил. А когда у него окна закрыты, куда тише.

– Что же они открыты сейчас?

Охранник плечами пожал. Я попросил его продолжать далее.

– А что далее? Без четверти шесть пришел последний кассир, Вольный, неплохой парень, вздорный, но такой простецкий, о нем могу сказать только хорошее. Никогда не отказывал, по мелочи, понятно. А брал или нет… да поди разбери. – он помолчал и добавил: – Если так рассуждать, все могли стибрить.

– Я спрашивал про убийство вообще-то.

– Простите, никак не могу приспособиться к мысли, что нашего бухгалтера больше нет.

Могу его понять, сам был шокирован этим сообщением. А Ушинский хорошо знаком с убитым, ему-то это как гром среди ясного неба. Вот только странно, что он так себя вел. И окно…

– Да что про его визит сказать, он и пяти минут не провел, сразу выскочил, как ошпаренный, дверью хлопнул на бегу, такси вызвал и скрылся. А да, еще может, важно, он в спортивном костюме был, все прочие в цивильной одежке приходили, а Вольный, он из фитнеса какого выбрался или с дачи, воскресенье ж, ну и прибыл, в чем был.

– Дальше что? – чуть помолчав, спросил я. Охранник пожал плечами.

– Да ничего, я дожал сканворд, потом почитал книжку, потом… а, да, вскоре, как часы половину седьмого пробили, я поскребся в дверь, ужинать пора, а Иван Ильич засиделся. Меня совесть мучает, что он так долго работает, я всегда ему напоминаю про еду, а то…

– Погодите, – я вспомнил про дверь. – Тут звукоизоляция хорошая?

– Да как сказать… часы слышно, а разговоры нет. Вот Григорьев ее не запер, когда уходил, а Спицын да, закрыл так аккуратненько и мышкой выскочил. Если это важно, конечно.

– Выходит, все ли в порядке с бухгалтером вы понятия не имели с половины пятого до половины седьмого, я правильно понял?

Охранник кивнул. Вроде и рядом находился, а как на другом конце города. И ни разу не потревожил.

– Вы слышали, как Свириденко работал? Хоть что-то все это время?

Он покачал головой.

– Нет. Дверь закрыта осталась, я слышал как лампа дневного света шумит. Ну и поезд… – охранник замолчал на полуслове. Потом произнес, вроде не к месту: – Хороший человек был, умница, порядочный, да и друг… тоже, – еще пауза. Он не выдержал: – А вы уже кого-то подозреваете?

– Не буду оригинальным, если соглашусь, – в дверь кабинета заглянул Шрам, видимо, все это время стоял под дверями, тишком вникая в разговор.

– О, как, – произнес он, входя. – Позволь узнать, что да как.

С металлическим звоном на свет появился приснопамятный нож-бабочка. Поежившись, я невольно отступил на шаг, Шрам осклабился.

– Что, Спицын, да? – спросил охранник.

– Я просто изложу свой взгляд, а вы уже решите, прав или нет.

Не получилось у меня обойтись без старомодной романной сцены вроде той, когда сыщик сводит всех подозреваемых в гостиную и уже там выводит убийцу на чистую воду – последним среди подозреваемых, вестимо. Хотя к подобному развитию все предполагало, кроме, конечно, кассиров, которые находились в разных концах города, если не убрались из Спасопрокопьевска, куда подальше.

– Вольного откидываем сразу, он только вошел, и, видимо, сразу увидел тело покойного. Труп, я так понимаю, уже…

– Уже, – изрек Шрам. – Только родных предупредили и сразу уже.

– Скверно, но ладно. Дальше, Спицын.

– Тот еще жук, – повторил свое обвинение охранник.

– Возможно. Но шансов убить у него имелось крайне мало, разве, с порога, да и то, ему еще надо было подойти и выстрелить почти в упор. И сделать это до того, как пройдет электричка, иначе выстрел вы бы услышали. Все дальнейшее время, Спицын мог только громко ругаться, возможно, так и делал, чтоб на него не подумали. Таким образом, переходим к Григорьеву.

– Да не может быть, – тут же влез Ушинский. – Он же мышь серая…

– К тому времени, когда часы стали бить пять, Григорьеву стало известно, подозревает ли его Счетовод или нет. Вероятно, вышла ссора, Свириденко достал пистолет, кто знает, как обстояло дело, но Григорьев завладел им и догадался в момент одного из ударов выстрелить в Счетовода, – я посмотрел на охранника и прибавил: – К сожалению, у него одного имелся не столько мотив, сколько возможность для совершения преступления. А почему и зачем, этого я сказать не могу.

– Стало быть, первый кассир, – хмыкнул Шрам, играясь с «бабочкой». – Звоню старику, порадую. Заодно и своим, позову работать.

– Погодите, – возмутился охранник. – А как же чайник? – я слышал, когда Григорьев ушел, как чайник закипел.

– Именно, как закипел. Он еще и сообразил включить его, чтоб создать видимость, будто Счетовод еще жив и поставил чайку согреться. Через пару минут после ухода прибор закипел, и вы подумали, что со Свириденко все в порядке. Вы же, когда тело поднимали, решили, что трупное окоченение не наступило, а выходит, уже сходить стало.

– Не быстро ли? – сомневаясь, спросил охранник.

– Нет, окно ж открыто было, в него суховеем дует. Душно тут, хоть кондиционер и работает, окоченение должно сходить за пару часов.

Не то Григорьев это придумал, не то сам Счетовод за каким-то рожном открыл, может, увидел кого.

– На обычного кассира не похоже, – буркнул страж.

– Когда дело касается шальных денег, мало кто становится на себя похож, – заметил Аркадий, хмыкнув. – Воровать, как в покер играть, надо иметь морду кирпичом и загребущие руки.

Ушинский буркнул что-то неразборчивое, но спорить не стал. Шрам направился к выходу, умудрившись при этом той же рукой, в которой держал нож, достать мобильник.

– Странно только, что окно было открыто. Не помните, Свириденко его так и держал? Вы ж заходили до появления первого кассира.

– Да какая разница? – возмутился Шрам, отрубая связь. – Дело закрыл, чего еще гоношиться.

У него на лице появилось явное желание схватить меня за шиворот и вытолкать из кабинета. На его несчастье, возле ножки стула что-то блеснуло, заинтересовавшись, я вернулся, поглядеть поближе. Нет, всего лишь засохший пузырь крови. Коснулся его рукой и тут же отдернул, будто обжегшись. Кровь оставалась еще влажной.

Ботинки затопали перед носом, недовольный Шрам действительно, что ли, захотел вытащить меня наружу, вот только в последний миг увидел кровь на пальцах и замер. Как замерли его ботинки, слегка запачканные грязью с газона и каплей засохшей крови. Как ни три нубук, впопыхах ее не счистишь. Как я сразу не заметил? Как вообще не догадался присмотреться к тому, кто всю дорогу старательно опекал меня? А еще решил повыделываться перед охранником, блеснуть игрой ума. Доигрался.

– Зачем же ты его так, Аркаша? Из-за тогдашнего? – спросил я, неловко поднимаясь на ноги. Шрам поигрывал ножом, приближаясь, в кабинете мы остались наедине. А мне и защищаться-то нечем.

– Тебе что? А хоть бы и так, не все едино? – сынок подошел вплотную, поднял, лезвие полыхнуло в сантиметре от глаза. – Что в прошлый раз стуканул, что в этот мог. Взял, что надо и к стороне.

– Значит, папашку бояться перестал, – против поли произнес я.

– Разнюнился он, с казино этим, ослаб. Грех это, – Шрам коснулся лезвием щеки. Я вздрогнул, почувствовав как лезвие начало пороть кожу.

– Знал про часы-то? – зачем я его спрашиваю, совсем ума решился, что ли? – Потому и через окно?

– Чудеса дедукции, жаль, невовремя, – усмехнулся Шрам. – Оно давно на соплях держалось, что же, через пост ломиться, когда втихую потолковать надо? Вот и потолковали. Он на меня пестик высунул, смешно, что купил, если стрелять не смеешь. А ты кстати ситуацию разрулил, идем, обскажешь все старику, и попробуй только…

Хлопка выстрела я почему-то не услышал, увидел, как Шрам медленно начинает валиться набок и опадает, цепляясь рукой за мою рубашку. Я осторожно опустил его на пол, разогнулся – и встретился взглядом с Ушинским.

– Ты что натворил? – тихо произнес я. – Он только попугать вздумал.

Охранник замер на мгновение, но ничего не сказал. Лишь подошел, ботинком отбросил нож в сторону. Кровь убитого смешалась с кровью убийцы. Некоторое время он молчал, тяжело дыша, вдруг произнес так, что я недоверчиво глянул на Ушинского, ровно другой человек со мной беседовал.

– Прикончил подонка. Давно собирался, а все никак не решался. Столько лет терпел, а тут на тебе, раз и готово. И чего мучился так долго?

– Он всего лишь хотел, чтоб я… – а какая теперь разница? Никто не поверит, а если и согласятся, так старик, все одно, велит найти и обоих положить. Месть, дело святое, от этого не отказываются. – Кто вообще тебя просил? У меня жена, ребенок, что теперь…

– Точно сдох? – коротко спросил он, я машинально кивнул. – Давай ходу, пока второй не приперся, а я тут разберусь. Ну, что стал, дергай! – он уже без стеснения обращался ко мне примерно так же, как я к нему получасом ранее. Мы будто местами поменялись. – Беги к Шатуну, скажи, Ушинский умом тронулся, сына убил, его шестерку, – выстрел, еще один, – тоже ухайдакал. Не стой, двигай, живо!

Не глядя на спасителя, я неловко перелез через подоконник и спрыгнул. Нога отозвалась резкой болью, я стиснул зубы, но побежал, сам не зная, зачем, все быстрее и быстрее. Будто в эти минуты мог скрыться от самого себя.

Странная смерть Виталины Чернецкой

В Спасопрокопьевск я вернулся через восемь лет после спешного отъезда, почти день в день. Восьмого отбыл, шестого прибыл. Вроде по делам, но вот уже сутки прошли с момента заселения, а я все никак не мог заставить себя заняться ими. Придумывал тысячу мелочей, чтобы оставаться в номере, но не выдержал, желание побыть там и навестить тех оказалось сильнее. Да и ночью мне снилась она, единственная, в итоге, гостиничная постель показалась прокрустовым ложем. После обеда – по времени, но не по желанию, – я отправился,… наверное, навестить память о ней, жившей некогда на Осенней улице в доме номер шестнадцать.

А там будто ничего и не поменялось. Вот только людей подле него оказалось изрядно, как в те дни, когда Вита покинула наш мир. Тогда возле дверей небольшого строения на выселках тоже собирались и зеваки, и журналисты, и какие-то службисты в штатском, настолько заметные среди горожан, что я, пытаясь сглотнуть комок, подступавший к горлу, удивлялся, чего они явились без формы, все одно погоны видны даже сквозь свитера и куртки.

И сейчас без них не обошлось, правда, нынче у дома дежурил один патрульный, не скрывавший сержантских звездочек. Я поежился, но подошел поближе. Виталина, Вита, Виточка, что же ты так…

Всего лишь дворовая распродажа, такие случаются довольно часто в подобных местах, в подобное время – последняя суббота августа, всего ничего до конца сезона отпусков, начала учебной поры. Потолкавшись немного, я продвинулся поближе ко входу в гараж, внутри коего находились продаваемые вещи, в основном, мебель и посуда, от которых владельцы решили избавиться, посчитав срок в восемь лет достаточным для окончания даже формального траура.

Всем верховодил ее брат, Станислав, впрочем, как и всегда; мать Виты сидела на лавочке возле дома с отрешенным видом, ни на кого не глядя. Вот и на меня, подошедшего почти вплотную, не обратила внимания. Прежде, помнится, постоянно делала замечания, поминая меня в третьем лице, будто я находился где-то далеко. Сейчас она заметно сдала, уход дочери подкосил и прежде слабую женщину. А вот Стас почти не изменился, пожалуй, закалился даже. Сейчас он был занят разговором с денежной парой, приценивавшейся к дивану. Беседа завершилась, Стас потащил покупателей в дом, на ходу сорвав с дивана бумажку с ценой.

Большая часть продаваемой мебели находилась в комнате Виты, брату надоело постоянное соседство с источником воспоминаний. Прошло столько лет, память поблекла, превратившись в родник неприятных мыслей. Тем более, их обоих столько доставали подробностями ухода Виты.

В ее комнате, между только проданным диваном и еще поджидавшей своей участи этажеркой, мы виделись последний раз. Вита нервничала, разговор не клеился. Я пытался отговорить, но она упорно стояла на своем, мы вроде и ругались и обсуждали давно приевшуюся тему, ровно супруги после многолетней совместной жизни. Как же мы так быстро успели надоесть друг другу пустышными словами, изрекаемыми без повода? Тем более, странно, ведь тогда ей исполнилось двадцать четыре, мне годом больше. Чуть раньше нам казалось, мир не может существовать для нас поодиночке. С момента знакомства прошло два года, всего или целых? Сейчас и не скажешь.

В споре Вита обронила, что очень бы хотела убраться от всех нас, от меня, от брата, от другого ухажера, раз и навсегда. И через несколько часов после нашей никчемной ссоры она так и сделает, Стас найдет сестру лежащей на полу с ножом в груди, а рядом, на журнальном столике окажется записка, в которой будут повторены те самые слова. Брат тогда скажет журналистам – подумал, Вита собирается уехать на дачу. И еще какое-то время будет утверждать, что она собиралась туда отправиться. Неудивительно, что после слов Стаса следователи навестили меня повторно.

Я поежился, вспоминая. Подошел к дивану, пальцы коснулись валика.

– Извините, молодой человек, продано, – пара вернулась, муж запихивал бумажник в слишком тугой карман джинсов, его супруга взглядом собственницы глядела на меня, посмевшего посягнуть на чужое имущество.

Я кивнул, отойдя. Распродажа шла ни шатко, ни валко, зеваки, собравшиеся у дома на Осенней, больше вспоминали события восьмилетней давности, нежели собирались что-то прикупить. Шептались, кто-то фотографировал, кто-то снимался на фоне. Брат попытался урезонить, напрасно, попросил патрульного. Тот оторвался от газеты, подошел, попросил прекратить – можно подумать, это кого-то останавливало.

Второй, Марат Шелгунов, тоже делал снимки, бог его знает, зачем. Я видел из полицейской машины, как он тщательно, будто сам проводит расследование, фиксировал обстановку в комнате Виты. Мне тогда очень хотелось сказать пару ласковых. Не успел, машина уехала, увозя меня на допрос.

Брату он нравился, а как еще Марат мог появиться в жизни Виты? Наглый, холеный, он смотрел на всех взглядом удава, попавшего в кроличью нору. Вита не была исключением. Я все пытался угадать по ее глазам, как та смотрела на потенциального жениха. Меня Марат терпеть не мог, неудивительно: я проигрывал тому во всем. Детдомовская голь, невесть как попавшая в семью зажиточных интеллигентов в третьем поколении. Конечно, я их всех бесил, кроме Виты. Но та хотя б не снисходила ко мне. Любила, наверное, это тоже уместно сказать.

Но как она относилась к Марату? Этот вопрос не давал покоя с самого момента появления нувориша, поднявшегося незнамо каким способом к посту директора центрального городского универмага. Марат старательно прятал всякие приметные черты биографии, при случае либо выдумывая что-то правдоподобное, что всякий раз, не выдержав проверки, все равно оставалось деталью иллюзорного жизнеописания, либо затушевывая истинные подробности того или иного события.

Меня это особенно бесило в нем, впрочем, мы оба не выносили друг друга. Вита одно время пыталась стать меж нами посредницей, с той поры и появилась первая трещина, первое подозрение, что моя ненаглядная, имеет определенные виды на Шелгунова. Сколько раз я пытался прояснить этот вопрос, столько и получал обнадеживающий ответ, долженствующий уверить меня в прежнем ко мне отношении. Но что-то не складывалось, прежней веры, после нескольких попыток примирения, после долгих свиданий Виты с Маратом, уже не оставалось. Я ревновал, что скрывать, я боялся утратить ее, возможно, уже лишился, но верить в подобное не хотел. Только в увядающую любовь, в те дни, которых нам так не хватало прохладным августом восемь лет назад.

И тогда я завел разговор о Марате. Именно после моих очередных обвинений, Вита и выпалила в сердцах. В сердцах ли?

Я отошел от дивана, коря себя за прибытие на Осеннюю, в самом деле, что я тут забыл?

– Странное самоубийство, не думал, что такая девушка наложит на себя руки.

– А я считаю, без вон его не обошлось, – кивок в сторону Стаса. Брат, прохаживавшийся вдоль дома, будто услышав эти слова, обернулся, говорящие мгновенно затихли.

Полиция тоже вначале считала брата причастным к случившемуся. Потом Марата, после меня, по очереди мы проходили перед следователем, а тот, кивая своим мыслям, задавая одни и те же вопросы, искал и не находил виновных. Долго искал. Меня таскали на допрос полтора десятка раз, очень подозрительной виделась наша последняя ссора. Мало что можно ожидать от детдомовца. Я оказывался перед следователем чаще других, даже когда алиби подтвердилось, он вызывал меня, задавая одни и те же вопросы и ожидая, чего? – запоздалого раскаяния, признания. Так и не дождался, отпустил. Чего нельзя сказать о моем начальнике, он-то после третьего визита в полицию отправил меня на все четыре стороны.

Возможно, так даже лучше. Вскоре после потери работы я переехал из Спасопрокопьевска в Воронеж. Странное дело, но там место нашлось сразу, и главное, никто не терзал старые раны. Я стал лишь одним из серой массы служащих крупной конторы, я почти с наслаждением влился в нее, я шел на унылую работу счетовода как на праздник, я…

Все равно, поминал Виту почти каждый день или каждую ночь.

– Чушь говорите, без любовника тут не обошлось. Ну не верю я в самоубийство, такая сильная, открытая девушка. И возраст, не подросток уже, но и не в летах, ни к чему задумываться о смерти. Тем более, такой.

– Бессмысленной? Я тоже так думаю. Но вот брат…

– Да что брат, того, детдомовского, возьмите. Он же…

– Дело шито-крыто вышло, а как без брата ее?

И ни полслова о Марате. Да так и было с самого начала, после двух-трех допросов с него сняли все обвинения, хотя алиби у богатого воздыхателя никогда не имелось, больше того, внятно объяснить, где находился в момент самоубийства Виты он и сам не мог. Потом только вспомнил, появились какие-то мутные свидетели, некие знакомые и друзья знакомых, которые что-то говорили, путаясь между строк протоколов. Но Шелгунов отбоярился, а после уже ходил на место смерти уже чуть не как следователь: фотографировал, записывал, спрашивал. И буравил всех своим удавьим взглядом. Даже оперативники подчинялись, не в силах справиться с наглой настойчивостью. Помогали чем-то, подписывали что-то, бог его знает, что и зачем.

Спорщики разошлись вовсю, повысили голос, перешли на личности. На них стали оглядываться, толпа, заинтересовавшаяся разбирательством на давно забытую тему, обступила полемизирующих, разделилась. Кто-то встал против Стаса, кто-то против меня. Совсем как в дни конца августа вечность назад.

А ведь ничего не предвещало. Обычное дело для большого города, где суициды случаются чуть не каждую неделю. У нас есть даже мост, подобный злопамятному Крымскому в Москве, там тоже с пяток человек в год непременно сигает в мутные воды Хотейки. Кто-то не возвращается.

Вот только журналист, прибывший на Осеннюю, долго беседовавший со Стасом, написал слишком много отсебятины в статье, что позволило ему представить читателям не слишком приятные в отношении семьи Чернецких выводы. Через несколько дней возле дома стало не протолкнуться.

Мне кажется, журналисты своими домыслами, подтолкнули следствие к версии о причастности кого-то из знакомых к доведению Виты до суицида. Возможно, я не прав, но уж слишком часто и долго те обсасывали, смакуя, все подробности нижнего белья семьи ли, знакомых ли, любимых нынешних или прошлых. Занимали страницы газет и минуты, нет, часы на кабельном. Поневоле поддашься соблазну проверить, правда ли то, о чем столь сладостно поют властители местных дум.

Следователи и проверяли. При этом куда большее внимание уделяя моей персоне, нежели Стасу или, тем паче, Марату, да что ж удивительно-то. Сам себе давно это объяснил. А вот Шелгунов, с ним действительно непросто. Может, я и пересказываю чужие домыслы, но в его трехэтажном королевстве, как говаривали не только отвергнутые по разным причинам арендаторы, было явно не все в порядке. Вроде как универсам работал в минус последние несколько лет, при этом, предоставляя и арендаторам, и налоговикам совершенно другие отчеты. Рассказывали, как сам Шелгунов старательно пускал пыль в глаза, чтоб перекредитоваться, ему срочно требовались деньги. Да, это всем было очевидно, кроме, разве что, Виты, Марат до денег был падок. И те подъемные сто тысяч евро со счета в германском банке, что получала незабвенная от своего покойного отца после замужества, могли бы стать неплохим подспорьем для разоряющегося, но не желавшего терять лицо и фирму, нувориша. Если, конечно, в его хозяйстве действительно имелась пробоина ниже ватерлинии. Я так и не узнал об этом, слишком поспешно покинув город, а теперь и не хочется. Ни ворошить прошлое, ни поминать Марата всуе.

А мои дела оказались выставлены на всеобщее обозрение. Журналисты взад и вперед прошлись и по прошлому и по будущему, заранее предположив во мне мелкого хищника, вроде шакала, жаждущего урвать кус не по зубам – еще бы, для меня такая сумма виделась запредельной. Да, по сути, ей и остается, я как был человеком с доходами ниже среднего, таковым и останусь. Вита, странное дело, ни разу не поминала этих денег в наших беседах, даже когда я в открытую говорил, зачем именно Марат собирается сделать ее своей женой. Улыбалась, старательно пытаясь очистить имя конкурента, будто не понимая, насколько ранит меня одним этим. Может, действительно не понимала, не видела? Нет, скорее всего, нет.

Боюсь, не могла выбрать. И это самое скверное, что могло случиться в наших отношениях, что привело их к гибели. И к тому, что произошло с Витой. Со мной. Со всеми.

В ту последнюю встречу очень хотелось высказаться. Почему-то казалось: те же доводы, только обличенные в другие слова, обязательно подействуют. Вита поймет, и что я чувствую к ней, и что другие на самом деле. А она… Виталина любила шутковать, придуриваться, порой, довольно неприятно, но старалась не переходить грань. А когда поняла, что иначе меня не переубедить, смеялась над собой, доводя меня, именно меня, до белого каления. Зачем надо было ей так издеваться, я до сих пор не могу сказать. Имелась в ней некая загадка, не всегда приятная, разгадать ее я долго пытался, но затем оставил. Возможно, попытайся снова, что-то получилось, возможно, было б куда лучше, сумей я тогда сделать это. Но я и так прожил восемь лет с сослагательным наклонением, может, хватит уже?

Я отделился от толпы спорщиков, доставших меня еще тогда. Думаю, мать и брата Виты еще больше, им и вовсе прохода не давали, особенно, когда стало ясно, что деньги достались брату, а следовательно, никак нельзя исключать… Да не нужны ему огромные по меркам Спасопрокопьевска барыши, а вот власть над чужими умами, без этого Чернецкий не мог. Владеть сестрой, как он владел матерью, в этом и состояла суть его существования. Может, еще поэтому Вита старательно унижала себя в наших злых беседах, поминая брата к месту и не слишком? Может, поэтому написала о своем желании уехать как можно дальше?

Я куснул губы, не заметив, как присел на диван. Он оказался жесток, совсем не таким, как я помнил. Неудивительно, столько лет прошло, да и память штука коварная. Выворачивает все наизнанку, вроде случилось одно, а выплывает совсем другое.

Я некстати вспомнил, как Вита говорила о брате, почти всегда с долей иронии; много времени спустя, я понял, что она Стаса боится. А вот Марат в ней вызывал нескрываемое уважение. И этим меня еще больше раздражала – представляю, как Вита отрекомендовывала мою персону в беседах с Шелгуновым.

– Молодой человек, я же сказала вам, вещь продана, встаньте.

Я оглянулся и поднялся. Владелица с укоризной разглядывала мой вид, оценивая и находя его стоимость незначительной. Я хмыкнул про себя. А вот Вита в этом находила даже определенную прелесть, говоря, что приведет меня в надлежащий вид… выходит, пусть и таким образом, но говорила мне о деньгах наследства? Или это она о том, что зарабатывала сама? Я вздрогнул, но не отошел далеко. Мелкий хищник… дешевый человечек… банальное, заурядное ничтожество. Сколько бессознательной злобы в подобных эпитетах. Если б знали, насколько они не правы. Если б могли.

А моя незначительная стоимость…, кто только ее ни поминал. Как только ни склонял. И как же мне всегда хотелось переубедить доказывающих, доказать, что я стою хоть на алтын, но больше.

Даже Вита, она, стоило мне завести разговор в это русло, немедля включала свою шутковальную машину. Начинала прибедняться, принижать себя, не понимая, почему делает мне больно. Что стоит за моим детдомовским стремлением доказать значимость.

Только чем им докажешь, как убедишь? Я полжизни провел в тщетных попытках уверить знакомых ли, начальство, друзей, вернее, тех товарищей, что считал таковыми. Были б родные, ближе, чем тетка, не желающая иметь со мной дела, убеждал и их. Наверное, хорошо, что нет.

Стаса не имела смысла уговаривать, у него суждения на всех устоявшиеся, не переспоришь, – да я и не пытался, ни к чему. Виту…, с ней все и всегда оказывалось непросто. Я не понимал, сиротской душой своей, как можно так не считаться с мнением других, мнивших себя важными персонами, не подпадать под их влияние, полагать себя кем заблагорассудится. Видел, насколько сам не вписываюсь в общество Виты, но полагал: это от того, насколько я важен для нее, как необходим. Почти так же, как она для меня.

В итоге, сорвался. Не выдержал, не мог вытерпеть, да что там, просто понять, почему, как так, зачем. Остался при своих и все потерял.

– Молодой человек…

– Извините, – наплевать на этих людей так и не сумел. Но вот доказать… пожалуй. – Но кое-что здесь принадлежит мне. Забыл забрать восемь лет назад, сделаю это сейчас.

– А вы кто такой, собственно?

– Гарик? – брат, наконец, соизволил снизойти. Поджал губы и повторил: – Игорь? Что ты здесь забыл? Я думал, пропал в тумане навсегда.

Сам так предполагал, да только судьба выкрутила жизненную загогулину вон как хитро.

– Пропал бы, да только. Позвольте, – я наклонился к валику. Диван достался Вите от бабушки, умершей за несколько дет до нашего знакомства, когда девушка еще училась в институте. О всех секретах его устройства знал теперь только я. Больше некому. Вита и та забывала частенько, а вот я… странно, что до конца предполагал: буду спать на нем, пока не переберемся в свою квартиру, подальше и от Стаса, и от всех прочих. Может даже и не в Спасопрокопьевске. Да, я тоже положил глаз на сто тысяч, а кто не клал? Разве только брат, которому они, усмешка судьбы, и достались.

Я отнял валик с места, вжикнул спрятанной молнией. Темно-красный цвет, резко контрастирующий с голубой обивкой, бросился в глаза. Ничего не тронуто, никто не догадался.

Раздвинул шелковые бока, вытащил рубашку, ту самую, в которой пришел в последний раз к Вите. Бело-голубую с темным пятном на груди. Как в такой показаться на людях, да еще после той ссоры? Как такую замыть дома, если глаза и уши квартирной хозяйки не перестают наблюдать?

– Вот это, – я поднял рубашку, показал брату, матери, соседям. Спорящие разом замолкли. Забавно, хоть на какой-то миг завладел их вниманием, стал человеком, к которому прислушиваются, не стремясь перебить и уйти. Слишком многие это делали, слишком часто. А я все равно пытался доказать им, да что там, пытаюсь и сейчас. Иначе зачем?

Вита кинула мне СМС: «Больше не звони, уезжаю». Меня холодный пот продрал, сразу подумалось, к Марату, больше некуда. Про дачу даже не вспомнил. Бросив все, кинулся к ней. Помню, квартирная хозяйка, сдававшая угол в трехкомнатных апартаментах, увлеклась очередной серией из жизни лейтенанта полиции Коломбо, даже не услышала, как я покинул дом.

Прибыв на Осеннюю, принялся стучать, боясь, что опоздал. Нет, Вита только начала собираться, сумка на колесиках стояла пустой, на кровати валялись костюмы и платья. Казалось, я получил лишнее подтверждение своему извечному страху – девушка переезжает к Марату.

Видеть меня она не хотела, попыталась выставить, безуспешно. Прошла в комнату, где устало слушала обвинения. Наконец, спросила, закончил ли я. Почему-то в ответ спросил, дома ли Стас, можно подумать, хоть кто-то из семьи Чернецких остался бы равнодушен к нашей сваре: до этого момента, буде кто оказывался в комнатах – немедля выходил, выяснять, что мы тут опять устроили. Как выходили всегда, стоило мне появиться на пороге. Мы с Витой уходили из дома, чтоб побыть наедине. После необходимости в этом оказывалось все меньше, а в последний раз мне уже захотелось, чтоб Стас оказался выходным..

Но в тот день комнаты пустовали, Вита догуливала отпуск, остальные работали. Я снова заговорил о Марате, неожиданно, ее будто прорвало. Заругавшись, ровно хабалка, она высыпала на меня ворох накопленных за два года обвинений, она поносила все то, что прежде холила и лелеяла, она перевернула меня вверх дном, она…

Выдержать подобное я оказался не в силах. На столе, где вперемешку лежало разбросанное белье и верхняя одежда, оказались ножницы, не знаю, что на меня нашло, но только спорить сил не осталось. Я схватил их, зачем-то заткнул рот Вите и, когда она меня куснула, с силой ударил в грудь.

Я оглядел затихшую толпу, посмотрел на Стаса. Тот молчал, почему-то отведя взор, впервые за все время нашего знакомства. Глянул на мать, но та все так же отстраненно смотрела в мою сторону, если и слышала, что я делал, не придала значения. Она привыкла во всем полагаться на старшего сына, сейчас и подавно уступила ему во всем.

Кровь со странным шипением вырвалась и раны, я отшатнулся, но огромное пятно уже растекалось по груди и животу. Вита тихо сползла на пол, схватившись одной рукой за ножницы, я бездумно смотрел на нее. Не помню, сколько времени. Казалось, вечность.

Я расправил рубашку и осторожно свернул ее, заниматься хозяйством мне приходилось постоянно, девушкам это нравилось, хотя Вита и тут находила повод к усмешке, впрочем, незлобивой.

Полицейский подошел поближе, ему не понравилось молчание толпы. Странно, но в тот момент, восемь лет назад, мимо дома на Осенней проехала патрульная машина. Мне показалось это неким знаком, но каким именно, я не понимал. Однако, этот величественный проезд заставил меня шевелиться, какое-то время простояв беспомощно над телом, я обнаружил в себе новый заряд энергии. И еще, вдруг осознал, что ничего не чувствую к погибшей. Только одно стукалось в мозгу: надо уходить, надо убрать все следы.

Я стал спешно вешать одежду обратно на плечики, убрал чемодан на место в шкаф. Хотел стереть СМС, но вовремя сообразил – сообщение могут спокойно отследить и так, отправив заявку оператору, стало быть, действие бесполезно. Прошелся по комнате, потом подумал, почему-то, мол, натопчу, остановился. Взгляд упал на записку, спешно схватил, прочел. Потом перечитал, когда голова стала соображать более-менее осмысленно. Все дергала мысль, вот опять подумал на Марата, но после прочтения, осознал, что Вита устала от нас обоих. Как же жестоко поступила судьба, – думалось тогда. Именно судьба, не я.

Вчитывался, холодея, трясущимися руками держа лист, вглядывался в знакомый почерк. Мы оба достали Виту, ей требовался покой, тишина и уединение. Брата она тоже не желала видеть, хоть этим я утешил себя. А после пришло озарение – я отрезал верхнюю часть письма, где Вита сообщала, куда едет, и оставил так – получалось, будто она отправляется в вечность.

Странно, что мысль об этом прошла незамеченной, да в тот момент я не чувствовал ничего, думал лишь как уйти, вернуться, скрыть следы. Больше ничего не пробиралось в мозг, даже вид лежавшей возлюбленной не тревожил. И это пугало, холодное стремление, но и заводило в той же мере. Я не понимал, что со мной происходит, что-то непостижимое, и неудивительно, всегда считал себя человеком порядочным, без холодного расчета, а тут выяснилось прямо противоположное. Видимо, такой же, как и все те, кого ненавидел. Это страшило, и отчасти, успокаивало, подсознательно я понимал: просто так от самого себя не уйти, и это сознание потом пришло восьмилетней местью за случившееся.

Уж не его ли я сейчас бегу, жаждая иного отмщения?

Я начал говорить, сам себя не слыша, тишина пугала, звенящая, ледяная тишина, казалось, ничего не способно так умертвить мир окрест, как мой голос, внезапно возвысившийся над домом на Осенней улице. Я говорил не спеша, удивительно спокойно, сам себя не слыша, говорил, а разум в этот момент бездействовал, казалось, он затаился, ожидая все эти годы требуемого – взамен каждодневной муки жестокого, глупого, как и все и всегда, расставания.

Я хотел покинуть дом, но в последний момент спохватился. Пятно на груди, вот ведь, умудрился забыть про самую важную улику. Оглядевшись, подошел к шкафу, зная пристрастие Виты к батникам и поло, резко раскрыл створки. Да, на одной из полок нашлась модель, вполне годившаяся и для молодого человека. Переоделся, снова закружив по комнате. Увидел пятно на салфетке журнального столика, сорвал и ее, схватив в охапку. Нет, уносить нельзя, заметят. Домой и подавно, хозяйка не поймет, что за пакет я притащил с собой, почему надо отстирывать. Вся моя жизнь, и так не шибко интимная, окажется под присмотром.

От этой мысли пальцы похолодели. Но и мозг заработал, я вдруг вспомнил о диване. Откинул валик в сторону, внутри, под мягким наполнителем, за фанерным листом, скрученным полукругом, находилось тайное отделение для постельного белья или одежды, чтоб удобнее убирать и не думать, куда сунуть. Позабытый расчет столетней давности, сейчас он сыграл мне на руку. Не думая ни секунды, я запихал все внутрь, застегнул молнию. И торопливо вышел из дому. Оглянулся, убедившись, что поблизости никого. Это тогда на доме не имелось камер, не то, как сейчас, Стас понатыкал их на каждом углу. Вернулся в свой угол. Соседка за все это время не отвлеклась от просмотра «Коломбо», серия как раз заканчивалась. Я даже не поверил своему счастью. Вот оно, лучшее алиби: по ее словам, произнесенным и повторенным многажды в полиции, она не сомневалась, что я сидел дома. Порой мне казалось, хозяйка могла и колебаться в своих словах, но говорить вслух уже не могла, чтоб не потерять уверенность окружающих в своей всегдашней правоте. Чтоб не опозориться, вот еще важно. Все в окружающем меня мире то и дело говорили об этом, как о фундаментальном понятии общества, в котором существовали. Позор считался самым страшным грехом, куда там прелюбодеяние или гордыня или что еще считается чудовищным с точки зрения христианских схоластов?

Меня всегда волновало другое, помимо попыток вписаться в общество. Страх, что общающиеся нисходят до меня. Вдруг так нисходит Вита. Верно, потому я мучил и ее, и себя, что боялся подобного. Вдруг она вдруг всего лишь спускается с пьедестала, чтоб дать понять оборвышу… дальше мозги надсадно прокручивались, скрежеща шестеренками, мысль терялась. Возникал Марат, еще страх, парой ходивший с прежним, вдруг именно к нему Вита испытывает подлинные чувства, старательно маскируя их со мной, а то, что происходило у нас, не более, чем занятный анекдот, рано или поздно долженствующий прекратиться так же, как и начался. Пустыми словами и обещаниями в лебединой верности.

Может, потому мы и не сошлись, как обещали. Я боялся, и мнения, и самого отношения Виты. А она – моих страхов, сомнений, тревог. Устала от них. Вышло, что показания соседки вытащили, в итоге, меня из кутузки, помогли избегнуть одного наказания, чтоб взамен выдать другое. И теперь я стремился избавиться от восьмилетней муки, вернуть взамен ту, изначально обещанную правосудием. Я вроде бы должен был его получить, и мнение общества не суть важно. Хотя, вышло, что оно, презиравшее меня, не вынесло окончательного приговора, я оказался подозреваемым в доведении до самоубийства.

Патрульный кому-то позвонил, разговор вышел коротким, несколько слов. Возможно, вызвал подкрепление. Я усмехнулся про себя, тоже неплохо. Прежде меня предлагали брать разве, что участковым. А сейчас – внимают. В кои-то веки, я стал интересен. С преступниками всегда так, сколь бы мелочен и ничтожен он ни оказался, если не прелюбодей или детоубийца, конечно, то от него веет ореолом таинственной опасности, флером непредсказуемости, непонятости. Он изгой, но такой, к которому интересно приглядеться. Он другой, но, если вдуматься, тот, с кого, порой, хочется брать дурной пример, тот самый, заразительный. Я вдруг стал среди таких, я говорил про Виту, излагал свою версию событий. Толпа притихла, но непривычно – сейчас меня окутывали не волны презрения, а прилив понимания. А когда я заговорил о том, сколько раз пытался проникнуть в дом, чтоб выкрасть из дивана улики: рубашку и салфетку – в толпе понимающе загудели. Зрители будто слушали ваганта древности, живописавшего историю славного разбойника, и неважно, что таковым являлся сам глашатай. Когда же появилась полиция, и меня потащили к патрульной машине, сковав наручниками руки, не за спиной, как предполагалось, а перед собой, – толпа, не дослушав до конца, возмущенно загудела. Она, может и подсознательно, но вдруг оказалась на моей стороне. Я улыбнулся невольно. Вдруг подумалось, что заслуженное и давно ожидаемое наказание, окажется много легче. Поймал себя на мысли, что самого главного, за что я нес прежнюю кару, от которого всеми силами ныне пытался избавиться, в прежнем моем наказании не имелось. Я все так же не считал себя виновным в гибели Виты. Вся прочая же вина странным образом сочеталась с народной молвой и соглашаясь с ней, приписывала мне, убийце, ложное ощущение вины за доведение до суицида, до гибели от ее рук, ее, не моих. Я будто до сих пор не мог поверить в совершенное. Будто только процесс сможет убедить меня в содеянном.

Теперь я заслужил признательность. Пусть моя исповедь вызвала новые споры, но лишь о мере моей и Виты ответственности за случившееся, главного она не касалась. Парадоксальным образом этим признанием я оказался вхож в общество. А большего и не требовалось.

Детонатор

Черт меня дернул зайти в то кафе. Потянул цепкой лапой, потащил за собой, вляпал в историю, от которой до сих пор внутри комок холода. Хотя не зайди я туда, наверное, было б хуже. Не только мне, всем.

Я возвращался с допроса свидетельницы по делу убитого вчера антиквара Первитина, милая бабулька больше толковала о жизни, чем о том, что увидела в окно. За час разговора дело так и не продвинула. Да, видела кого-то, смутно, надеть очки не успела, вроде бы одного из тех гавриков, фото которых я показывал. В итоге мне пришлось ретироваться несолоно хлебавши; я двинулся вниз по улице, рассчитывая немного передохнуть, прежде чем отправляться в отдел. Вот тут и появился черт. Заманил в кафе, многолюдное, да и время раннее для перекуса, всего-то полдень. Мог бы потерпеть. Но поддался, зашел.

Народу в кафе набилось человек двадцать, все места заняты, кроме двух – у клозета, ну кто туда сядет, и возле мужчины в темном блейзере, в очечках с козлиной бороденкой как у Троцкого, с тонкими нервными пальцами. Я вперился в него взглядом и похолодел. Пятаков. Быть этого не может. Захотелось ущипнуть себя, настолько его появление казалось немыслимым.

Хотя да, он и сам по себе личность невероятная. Известный бомбист, устроивший и в нашем городе, и в других, включая обе столицы, немало терактов, Пятаков лепил взрывчатку буквально на ходу, кажется, он всюду с собой таскал пластид и детонаторы. А потому взрывы гремели то в торговом центре, на перекрестке, возле мэрии, то в одном городе, то в другом. Его несколько раз брали в кольцо, кажется, блокировали наверняка, но всякий раз ему удавалось каким-то мистическим образом ускользать. Последний раз он убил двоих моих товарищей, Кольку и Серегу, как раз и занимавшихся – на подхвате у ФСБ – неуловимым взрывателем. Пятакова и прозвали Детонатор, уж больно хорошим, неподражаемым специалистом являлся в этом черном деле. Второго такого сыщи.

Я вздрогнул, увидев невыносимо знакомое лицо. Куснул губы, но тут же перевел взгляд на хозяйку кафе, заказал двойной эспрессо и сэндвич с индейкой посочнее. Пока тот подогревался в микроволновке, отправил сообщение Игнатову, возглавлявшему следственную бригаду городской прокуратуры. Тот ответил незамедлительно – одним только вопросительным знаком. Я потребовал вывести народ из кафе, а сам, получив заказ, с подносом направился к бомбисту.

Кажется, тот ждал кого-то. Устроился в самом углу, с улицы и не видно, разве что из дома напротив, да и то не с первого этажа. На свободном месте лежала сумка, дорого же я дал, чтоб узнать ее содержимое.

Внутренне вздохнул и выдохнул, подходя. Пальцы тряслись, но кажется, сумел собраться у столика. Выдавил улыбку, или ее подобие. Кивнул на сумку.

– Не занято? А то и податься некуда.

Пятаков впервые глянул на меня, глазки оценивающе пробежались сверху вниз и впились в поднос. Он кивнул.

– Пока нет. Садитесь.

– Ждете кого?

– Садитесь, садитесь. Видимо, уже не жду.

Номер Игнатова я включил, едва только получил заказ. Надеюсь, начальник слышит каждое слово. Повесил наушник на левое ухо. Он хоть и черный, но заметный.

Детонатор увидел. Но почему-то не подал виду.

– Что слушаете? – спросил только, когда я угнездился на скрипнувшем деревянном стуле. Невольно улыбнулся, у него самого в ухе торчал такой же аппарат. Пятаков плохо слышит или сейчас с кем-то связывается? Если сказал, что не ждет, да, наверное. Надо дать понять Игнатову, чтоб отследил сигнал, ну хотя бы попытался вычленить. Сейчас всем посетителям пойдут эсэмэски с разного рода предложениями, суть которых останется одной – немедля покинуть кафе. Как бы только бомбисту не получить такую.

– «Скорпионс», старую добрую классику рока. Вы как к ней? – ответил я, разглядывая его персону. Пятакова в лицо никто не видел, вернее, те, кто умудрялись это сделать, покоились с миром. Как и мои товарищи, пытавшиеся его задержать, мир их праху. Не знаю, я ли на очереди или пронесет. Жутковато, конечно, вот так размышлять, но сколько его пытались изловить, только мы два года, а до того? Лет пять, как минимум. И никто не знает, ни откуда он взялся, ни кто он, ни чем занимался прежде. Чистый лист. Даже фамилия его и та досталась нам во время налета на съемную квартиру, где он проживал и откуда минут за пять до нашего визита, как назло, ушел. Будто почувствовал или предупредил кто. Ведь неизвестно и это – один ли работает и как достает бесконечные брикеты пластида и детонаторы. Покупает через даркнет или с кем-то сговаривается, всякий раз с новым.

Там, на съемной квартире нашли его паспорт гражданина Белоруссии и фото некоего Пятакова Ильи Львовича – средних лет мужчины с черной, как смоль, густой шевелюрой и аккуратными бачками, прикрывающими уши. Сейчас передо мной сидит лысеющий фанат Троцкого, имеющий каштановые волосы и седеющую бородку. Не очень похож, но ошибиться я не мог. Он. Слишком долго разглядывал паспорт Детонатора, слишком внимательно изучал, чтоб ошибиться.

– Вполне. Сам иногда прислушиваюсь, – Пятаков усмехнулся тонкой улыбкой уверенного в себе человека. – Не сейчас, правда, – заметил, что я увидел его наушник. – Но временами. Мне больше, что потяжелее нравится «Металлика» или «Экцепт».

– А «Раммштайн»?

– Почему нет, у них отличный новый диск. Слышали?

Разговорил. Уже хорошо. Игнатов прорезался в ухе, сообщил, что сообщения начали расходиться по посетителям кафе. Мне не видно, конечно, как завсегдатаи уходят, но как звонил колокольчик над дверью, я слышал.

Пятаков внимания на это не обращал, сосредоточился на своей чашке недопитого латте. Помешивал соломинкой, высматривая что-то, потом перевел взгляд на меня, спросив о немецкой группе. Я немедля согласился, особо отметив видеоклип «Дойчлянд». Он кивнул, столько смыслов, все и не разгадаешь. Можно по кадрам разглядывать.

– Некоторые так и делали, – тут же заметил я. – В комментариях куча версий. Читали, наверное.

– Предпочитаю сам ребусы разгадывать. А тут такой заманчивый.

Он снова улыбнулся, ехидно, что ли. Будто понял, кто перед ним. Я похолодел.

Пятаков убивал, тщательно готовясь, но временами проявляя изящество и мастерство профессионала, иногда в ситуации, в которой, кажется, вовсе невозможно приметить не то, что взрывчатку, но даже холодное оружие. И убивал очень аккуратно, стараясь, чтоб окружающие не пострадали. Было это его пунктиком или просто шиком мастера, трудно сказать. Заммэра Спасопрокопьевска он так и убил: к машине на перекрестке, подъехал неприметный мотоцикл, байкеры, кто на них сейчас внимания обращает. Шлепнул по крыше и тут же рванул дальше. А через пару секунд бронированную машину просквозил взрыв термитной бомбы. От Дементьева только прах остался, а вот водитель вышел из больницы через две недели. И до сих пор неясно, Детонатор ли это был, или кто другой на его предложение откликнулся. Мне всегда казалось, он действует в одиночку, никому не доверяя. Может, и в тот раз. Тем более, Дементьев человек пуганый, на него уже трижды криминал совершал покушения, пытались взорвать на даче, на работе, обстреляв по пути авто. Он вооружился до зубов, нанял тьму телохранителей – и что те могли сделать, сидя в соседней машине и беспомощно глядя на происходящее?

Наверное, все проделал сам Детонатор. К этому склонялись и многие в управлении. Не верилось, что он вдруг создал преступную сеть, может хотелось так думать, но в нем мало кто, разве что в отделе ФСБ, занимавшемся поиском Пятакова, находили эдакого профессора Мориарти. В прокуратуре считали одиночкой, да и граждане соглашались с ними, всеми силами желая скорейшей смерти Детонатора и избавления города от его зловещей фигуры.

– Вы правы, – согласился я. – Начинается вполне понятно, с Арминия, а вот заканчивается…. А вы как думаете, космический корабль, улетающий прочь от Земли, на что намекает?

«Не то трындишь, – влез Игнатов в мою голову, – ближе к телу».

– Скорее всего, на мечту убраться от ужасов этой планеты, куда подальше. Вот скажите, разве у вас не возникало такой мыслишки?

Я пожал плечами. Каюсь, возникала. Да и у кого ее не было?

– Вот именно, – кивнул он. – Вечная надежда обрести покой и счастье за семью морями. Наверное, викинги рванули от своих родичей в Америку не просто так.

– Согласен. Сам перебрался из Тамбова в Спасопрокопьевск в поисках лучшей доли, – и сделал долгую паузу, надеясь на продолжение разговора.

«Молоток, выкрутился. Мои уже оцепили кафе, предупредили хозяйку заведения. Как ты можешь не видеть, половина посетителей выведена. Давай, говори еще».

Пятаков откуда-то узнавал все особенности своих жертв. Жаль, мы с самого начала не обратили на это внимания, вообще на все особенности и закономерности его деятельности. Ну да, одного авторитета взорвали в машине, другого на даче, мало ли какие там разборки, они то прекращались, то снова начинались еще с самого конца восьмидесятых, в следственном комитете к подобному давно привыкли. Пока не убили Самсонова, депутата заксобрания города. Он перешел дорогу Хомяку, подмявшему под себя авторынки Спасопрокопьевска и области, наши сперва решили, что это месть его у́рок, но после, когда эксперты вынесли вердикт…. Да, получилась та еще историйка.

– Вот как, – задумчиво произнес Детонатор, почти положив голову на плече, будто прислушивался к наушнику. Он что же, все это время еще и музыку слушает? Однако, нервы у него просто титановые. Хотя чему я удивляюсь… – А я абориген, из города почти не выбирался, так, по работе разве что.

– Я поколесил немало, пока тут не осел.

– Женщина? – Пятаков улыбнулся одними губами. Я кивнул. – Да, мог бы сразу догадаться, у вас на пальце кольцо. До сих пор вместе?

– Да, две дочки. А вы как?

– Тоже женат, есть сын, от первого брака. Правда, он уехал в первопрестольную, устроился там, говорит, хорошо. Последнее время совершенно не звонит. Я уж молчу, что до родного дома и вовсе последний год не добирается.

– Дети они такие. Боюсь, у нас будет то же самое.

«Спроси про дом, кажется, он не брешет».

– А вы в Москву ни разу не выбирались?

Он покачал головой.

– Не приходилось. А вы?

– Да, несколько раз. Красота и привлекательность столицы сильно преувеличены, после того как там почти весь центр посносили и заменили каким-то кичливым новоделом.

«Не отвлекайся».

– Не знаю, сейчас, наверное, еще хуже.

– У нас вроде тоже смотреть нечего. Палаты Вяземских, дом Репнина и все. Думаю, вы зря на столицу наезжаете, – снова улыбнулся Детонатор. Я пожал плечами.

– Возможно. Тем более, из нашей квартиры вид на реку красивый.

– У нас на ТЭЦ, – хмыкнул Пятаков.

– Это в районе Пятистенок? – он кивнул, Игнатов снова меня похвалил, хотя с некоторой натугой, и я согласился. Возможно, просто врет. Уж больно хорошо рассказывает. Но, если предположить, что свидетели, с ним общавшиеся, стопроцентно не выживают….. Я поежился.

«Вывели почти всех, я заслал Звонарева, Спицыну и Родионова тебе в помощь. Мало ли что, уж больно складно звонит».

Обернуться и осмотреть помещение, к которому сидел спиной, я не мог, посему приходилось мысленно порадоваться за расторопность наших оперативников, вытаскивавших людей из кафе так быстро и без эксцессов. Я глянул на часы, около часа, время перерыва сейчас заканчивается. Наверное, часть посетителей поддалась общему инстинкту и покинула забегаловку из солидарности. Интересно, что же придумали наши, чтоб вытащить остальных? Надо потом расспросить.

Я тут же вспомнил о Пятакове и невольно куснул губу. Бомбист просто так вряд ли сидит у всех на виду. Тем более позволил мне трындеть с собой. Мой мгновенный испуг после нового вопроса Пятакова, вряд ли ускользнул от его пристального взора. Я поежился, стараясь скрыть это пожатием плеч.

– Девочкам уже пятнадцать, вовсю считают себя взрослыми, ну и ведут себя соответственно. Танцы, мальчишки, музыка до утра. Сами знаете.

Пятаков рассеянно кивнул.

– Наверное, нет. Мой всегда был ботаником, с детства грыз гранит науки. Вот и сейчас устроился технологом на какое-то предприятие, и как в воду канул. Не хочет домой ни в какую, – он долго глядел на меня, пауза неожиданно растянулась, уж больно резко Пятаков прервался, я никак не мог подыскать нужных слов.

«Не спи, может он не врет насчет района. Узнай».

– Там тоже есть вид. На озеро.

– Бросьте, техногенная помойка. Страшно представить, что сам когда-то там купался. Сейчас даже утки не садятся.

«Похоже не врет. Тормоши».

– А что же не переедете? Говорят, там и снег тоже техногенный.

– Да он везде такой. Может, у нас действительно особенный, не обращал внимания. А причина банальная – сами догадайтесь.

– Средства.

Пятаков хмыкнул.

– Они самые. Вы ведь тоже не роскошествуете.

– Это верно. Но у вас свой дом. А я в двушке. Вчетвером не больно-то здорово.

– Не удивляюсь, что так. Хорошую работу нынче трудно найти.

«Даже если врет насчет дома, там живет шестеро, подходящих по описанию. Крути дальше».

– Это верно. Я сам перебивался, работая курьером. Сейчас вот… столоначальник, наверное, так лучше сказать.

– Хоть стабильный заработок. Мне приходится вертеться.

– И сильно, если не секрет?

– Не особо. Работа да, тоже почти курьерская, но хоть деньги неплохие. И не надо никуда далеко уезжать. Ни в Москву, ни дальше, – он глянул на меня и неожиданно спросил: – А у вас есть родственники за границей?

Я смутился, пожал плечами.

– Смотря что считать границей. Если в пределах бывшего Союза, то да. Если за его пределами, нет. А почему вы…

«Отлично, сейчас посмотрим, у кого из них есть родичи».

– Да любопытства ради. Никогда не задавал прежде такой вопрос, а тут сам бог велел. Ну почему бы не спросить.

«Чертов шутник».

– Я не совсем понял, почему же сам бог велел?

Пятаков улыбнулся. А затем столь же внезапно продолжил, слегка побледнев:

– А потому что вам с недавних пор запрещен выезд без объяснительной, гражданин начальник. Уж простите, что так называю, но ни вашего звания, ни фамилии попросту не знаю, – пальцы побарабанили по столешнице. Я окаменел.

«Закругляйся немедля», – даже не заговорил, зашипел Игнатов.

– Вы меня…

– Да бросьте, я с самого начала догадался, стоило вам войти в кафе. Знаете, на вас всех как печать стоит – из ментовки, уж простите мне это арго. Вы хоть переодеваетесь, хоть нет, а печать никуда не девается, – он помолчал и продолжил: – Вот даже сейчас ваша спецоперация по моему захвату привела только к тому, что среди жертв будет полно полиции. И только.

– Простите, но я не…

– Перестаньте блеять! – Пятаков внезапно повысил голос. – Или вы тут трепались, рассчитывая на что-то еще? Будто забыли, что я хорошо вижу и слышу. Вы так преображались, стоило только немного помолчать и послушать, что говорят в наушник, тут даже тупой поймет, что мент на связи. Причем самой дурацкой из всех.

Я куснул губу, но решил играть в открытую.

– На связи, – кашлянул невольно, продолжив: – А что поделать, на вас я вышел случайно. Надо было связаться с начальством. Сейчас район блокирован…

– Ой, да ладно. Блокирован он. Это я вас блокировал вот тут, а не необорот. Ладно, к делу, – Пятаков облокотился на стол. – Стул под вами заминирован. Да, глупо конечно, я предполагал другую жертву, а раз вы меня нашли и пытались расспросить, пришлось переключиться. Да не дергайтесь, под вами направленная бомба, – он сжал губы в тонкую полоску. – Моя любимая.

– А по выражению не скажешь.

– Жаль, что так используется чаще.

– А себя вам не жаль. После взрыва и вас шарахнет. А наши…

– Ваши даже не поймут, – Пятаков снова облокотился, на этот раз вытащив мобильник и положив его перед собой. – Слушайте внимательно. Если дернетесь, будет бум. Механизм сработал, стоило вам только сесть.

– На моем месте находился ваш рюкзак, – тут же вспомнил я, покрываясь липким потом.

– Верно. Но он не весит много, а пластинка стандартная, ее замкнуло после внедрения вашего зада на сиденье, точнее веса большего, чем десять кило. Я давно подготовился, неужто не ясно, подготовил и стул, вот только, как и когда, нипочем не узнаете. Камеры тут нет, потому это кафе и выбрал. И да, бомба на этот раз слабенькая, вас она не разнесет, оторвет ноги и все. А вот мне позволит, пользуясь вашим бедственным положением, спокойно уйти. Не дадут же ваши ценного сотрудника в обиду. И да взрывная волна ничего мне не сделает, даже если вы героически вскочите. Между нами в столе перегородка, черт его знает, зачем, но вот сделали дизайнеры, а я воспользовался.

Пятаков довольно мило улыбнулся, впрочем, видел я его сквозь розовый туман, внезапно застлавший глаза. Сердце сплясало джигу, и продолжало отстукивать, мысли остановились, я превратился… да черт его знает во что, в живой труп. Трудно сказать, что чувствуют приговоренные, но похоже на это. Секунды липко растянулись в бесконечность, я то пламенел, то обжигался холодом, застившим в грудине. Сердце немного успокоилось, однако, стоило только Пятакову выплыть из тумана, как снова продолжало трепетать под сто восемьдесят.

Я отер пот, заливавший глаза. Будто пробежал марафон, а мне выговорили, мол, надо перебежать и немедленно.

– Вот, правильно, приходите в себя.

«Спицына говорит, не врет, под тобой что-то есть».

– Прихожу, – пробормотал я, стараясь взять себя в руки и глянуть на Детонатора. Получалось плохо.

– Кажись, ваши подтвердили, что вы сидите на пластиде. Это правильно, сейчас начнется большой шухер. Мало ли что я говорю. Может, решил эффектно покончить с собой, утащив заодно еще человек двадцать. Да, раз начальник меня слышит, велите женщине закрыть главный вход. Там защелка. А потом пусть откроет черный.

Спицына медленно поднялась, оглянулась на меня, я увидел ее краем глаза, когда повернул голову. Несмело прошла к входу, тут же пропав из зоны видимости. Я слышал, как медленно постукивали ее туфли. Затем скрежетнула задвижка, отрезая нас от внешнего мира.

– Давай быстрее, хорош копошиться, – подогнал ее Пятаков. Мне показалось, свет начал меркнуть – Спицыной повелели закрыть и шторы возле двери. Затем, Детонатор распорядился зажечь свет. Кажется, усмехнулся, мне никогда не нравилась его улыбка одними губами, будто он боялся показать зубы, будто стеснялся их.

– А теперь всерьез, – он перегнулся через стол и вытащив у меня мобильный, грохнул его об пол. – Давайте, делайте то же самое и быстро. Все доставайте, чтоб не пришлось проверять. И оружие, оно вам точно не понадобится. Швыряйте вон туда.

Все полетело на кафель, что-то с хрустом и треском разбивалось, разлетаясь по углам, что-то металлически звякало, шваркая в угол. Я глядел, не отрываясь, сквозь розовые разводы на лицо командовавшего, чувствуя полное бессилие и мучаясь им, а еще власть человека, сидевшего напротив, необоримую, непоколебимую. Это в полицейских сериалах герои каждый сезон попадают в заложники и помогают коллегам снаружи, как могут, ничуть не пострадав рассудком, это такой банальный телевизионный штамп для зрителей, которые никогда не окажутся в подобной ситуации. Это придает уверенности, а еще заставляет думать, будто полиция из другого теста сделана – все умеют, все могут, всегда защитят. Вот ни фига.

В Спасопрокопьевске, насколько я знаю, это первый случай захвата органов правопорядка. Может, при царе что-то было, но документов с той поры не сохранилось, город слишком часто переходил из рук в руки во время гражданской. И надо ж тому случиться, что первопроходцами оказались именно мы. И что мы? Я сидел, стараясь не шелохнуться, трое моих товарищей послушно исполняли приказания бомбиста.

Когда Пятаков убедился, что средства связи и самообороны исчезли, он ощупал меня, все одно я не был способен предпринять что-то толковое, сидя на бомбе. Затем поднялся и потребовал подходить по одному.

– А вы думаете, я не уйду отсюда? Еще как уйду, и вы мне поможете. И сильно.

Он выпятил кадык при этих словах, и мне показалась странной его шея, я никак не мог понять, что именно там увидел или не увидел, но только тогда вздрогнул и попытался подняться. Хорошо вовремя вспомнив, на чем сижу.

Кажется, Родионов подошел первым. Детонатор удалился от моего стула, забившись в самый дальний угол кафе, и уже оттуда давая указания. Рюкзак захватил с собой, там находилось нечто, предназначавшееся исключительно для полицейских – остальных заложников он милостиво отпустил, прекрасно понимая, чего стоит каждый из нас в глазах, что общества, что других правоохранителей, которых, верно, вокруг кафе в три кольца.

– Медленно, руки за голову и без дураков. Я сейчас сделаю из вас самый надежный щит, который…

Звон стекла и шлепок прервал его слова. Пятаков вдруг как-то странно дернулся всем телом, брызнул кровью на стены и стал оседать. В голове, это я заметил даже сквозь туман в глазах, у него образовалась дырочка, хорошо мне видная, чуть в стороне от виска, как раз между плешью и чахлыми волосами. Он вздрогнул, я еще подумал вдруг, что это шутка такая, но затем рухнул на пол. Родионов немедля оказался подле него, вырывая из рук мобильный – и тут же отбросил его в сторону. Тот полыхнул прямо в ладони. Он выругался, а затем нагнулся над Пятаковым.

– Сдох, – коротко резюмировал мой товарищ. И обернулся. – Зоя, зови саперов, надо вытаскивать…

– Снайпер, – тут же парировала Спицына, откуда-то из-за моей спины.

– Наш стрелял. Черт, рановато он. Могли бы живым взять.

– Вряд ли, – заметил Звонарев. Вытаскивать Спицыну из ее убежища он не стал, подошел к двери и осторожно открыл ее. Хлопок выстрела на улице никто не услышал, только звон стекла, но сначала подумали, внутри что-то непоправимое случилось. А потому изготовились к неминуемой атаке. Родионов сообщил о предполагаемом снайпере и попросил саперов немедленно войти.

Колдовали надо мной около часа, если не больше. Заряд оказался уж больно хитрым, но они справились. А затем я увидел жену, она прорвалась сквозь оцепление, подбежала ко мне, едва только я оказался на свободе, и тут же утащила в туалет. Без слов подала тренировочный костюм. Что значит самой работать в полиции. Собственно, семнадцать лет назад мы на совместном задании и познакомились.

Я снял с себя все, переоделся. Действовал на автомате, ничего не соображая, даже не поняв поначалу, кто передо мной. Мне сказали, что все в порядке, можно подниматься со стула, – я поднялся, сообщили, что следует выйти из кафе, я так и сделал. Попав в объятия жены, тоже механически обнял ее, ничего не ощущая. Она понимала лучше меня, что именно мне сейчас необходимо, а потому отвела в туалет. Подошла врач, кажется, наша, без раздумий вколола мне что-то, что подействовало почти сразу, во всяком случае я так запомнил. И только тогда меня отпустило. Я обрел понимание мира, услышал звуки, понял голоса, увидел свет. Только тогда вцепился в жену, стал спрашивать ее о чем-то, вроде бы интересовался, как она сюда попала – с таким вот запозданием. Потом заплакал.

Конечно, на следующий день никуда не пошел, как и день, и неделю спустя. Все это время события проходили мимо меня, я обжирался таблетками, блокирующими самые тревожные воспоминания, заставлявшими их оставаться в глубинах сознания, медленно выбираясь на свет. И по прошествии трех недель – начальство выписало мне щедрой рукой месяц на восстановление – вернулся к работе. Понятно, не такой, как прежде – к рутине архивных дел, на первое время. А дальше как получится в моем состоянии.

Именно тогда я узнал, что группа, занимающаяся расследованием деятельности Детонатора, расформирована по причине смерти такового. Начальство окончательно убедилось, что он действовал в одиночку, и закрыло толстые тома, отправив их частью в архив, частью передав генпрокуратуре для окончательного погребения под спудом. А позднее выяснил, что снайпера, стрелявшего в Пятакова, так и не нашли. Больше того, не смогли выяснить даже точно, где находилась его лежка. Предполагалось, что на шестом этаже, оттуда очень удобный вид через фрамугу на ту часть кафе, где сидел убитый, но и только. Дом напротив забегаловки пустовал, а потому войти и выйти оттуда мог всякий, перебравшийся незамеченным через забор – что неведомый убийца и сделал, лишив нас возможности узнать хотя бы его лицо, не говоря уж о прочем. Дело неведомого убийцы бомбиста еще вяло продолжалось, но, по всей видимости, и оно в скором времени должно было сойти на тормозах в архив. Всем уж очень хотелось поскорее закрыть, запечатать всякие воспоминания о Пятакове, так и оставшимся тайной за семью печатями.

Неудивительно, что меня, со своей безумной гипотезой, слушать и слышать никто не хотел. В самом деле, кому будет интересна версия о том, что на самом деле перед нами разыграли спектакль, хорошо поставленный, славно отрежиссированный и замечательно сработавший, пусть и не совсем так, как изначально предполагалось, но даже успешнее. По моему суждению, основанному всего лишь на двух вещах, Пятаков остался жив, больше того, его вообще никогда не было в кафе. А эти две вещи: мобильный, который мой собеседник постоянно держал включенным и явно слушал не музыку, а, как и я, указания истинного хозяина положения. И отсутствие шрама на горле у убитого; я долго доставал патологоанатома, но вспомнить, имелся ли шрам в точности, он не мог, склонялся к мысли, что нет, иначе бы в глаза бросилось, но делал это не слишком уверенно. Тело Пятакова, распотрошенное и тщательно исследованное, уже погребли, когда я в очередной раз прочел особые приметы покойного, снова не нашел ни единого упоминания о шраме, возможно, его тщательно загримировали, но эта версия меня мало устраивала. Вряд ли для той, изначальной встречи, требовалась такая серьезная подготовка. А шрам, да, я его отчетливо разглядел на паспортном фото Пятакова, доставшемся нам во время обыска квартиры. Мои приятели тогда говорили, напрасно я обращаю внимание на него, вполне возможно, это дефект съемки, но я упорствовал, чем только доставал хороших знакомых и руководство. В итоге, слушала мои предположения только супруга, ей я и рассказывал все подробности неслучившегося дела. Множащиеся с каждым днем, с каждой неделей. Они и сейчас не отпускают.

Я думаю, Пятаков устроил представление, не для нас, конечно, для того человека, который по неизвестным причинам не пришел на встречу. Ради него он и минировал стул, приглашал двойника, которого, конечно, никак не мог после всего этого оставить в живых. И неважно, что у лже-Пятакова нашли в рюкзаке пять пачек пластида с уже установленными детонаторами, устройства полностью готовые к работе. Мало ли для чего он передавал их двойнику. Сам же Пятаков занял позицию в одном из окон шестого этажа и изготовился. Скорее всего, целил он в так и не пришедшего, чем черт не шутит, возможно, опасался за свою жизнь. Возможно, боялся, что сделка сорвется. Нам этого не узнать. В любом случае, двойник, сидящий в кафе, постоянно поддерживал связь с оригиналом, тогда неудивительными кажутся многие вещи, происходившие с моим собеседником во время встречи. И особенно те, что он так легко и небрежно вскрыл во мне. Он тоже прислушивался и отнюдь не к музыке, как мечталось начальству и коллегам, особенно, Родионову, пытавшемуся забрать мобильник и едва не поплатившемуся за решимость. Детонатор попросту привел в действие механизм ликвидации, один из многих, которыми усеял свой путь к этой, отнюдь не финальной развязке.

Мне могут возразить, мол, никто не знает, умел ли Пятаков стрелять. Но мы ничего не знаем толком о Детонаторе, почему не предположить, что он не просто мастер взрывчатки, но и хороший стрелок. От кафе до дома напротив всего-то сотня метров, даже давно не практикующий снайпер может легко поразить неподвижную цель. А Пятков весьма долго выбирал время, я это понял уже опосредованно, сообразив, зачем именно он загнал двойника в угол.

В тот день ему не повезло и повезло одновременно. Когда рандеву с заказчиком провалилось, неожиданно появился я, он никак не мог упустить счастливый случай покончить с собой и спокойно готовиться к новым заказам. В любом случае, когда я присел за столик, он приказал двойнику поговорить, возможно, предоставив тому право выбора вопросов и ответов. Отделу кое-что удалось нарыть на лже-Пятакова: немного, учитывая бандитское прошлое последнего. Имя и профессию жертвы, некто Нестеров Павел Фомич, медвежатник, тоже хороший подрывник, видимо, Пятаков взял себе в компаньоны на одно дельце спеца, который хорошо знает ту же работу. Десять лет назад вышел условно-досрочно за взлом сейфа направленным взрывом и с той поры как в воду канул. Вот теперь всплыл, оказалось, он действительно по молодости жил в указанном им самим районе, но очень недолго, выйти на след убитого помогли так и не сведенные татуировки на груди. Наши сразу решили, что последующие годы Нестеров попросту совершенствовал навыки, чтоб заняться наемнической работой. И не показалось странным, насколько разнился подход обоих к совершениям преступлений. Один аккуратист и педант, не выставляющий себя напоказ, другой, собственно, жертва, напротив, любящий поиграть в кошки-мышки с фортуной. И в итоге доигравшийся. Пятаков изначально не планировал оставлять того в живых, но Нестеров, очевидно, решил, что это правило к нему не относится. За что и поплатился.

А сам Детонатор… трудно сказать, где он теперь. Я просматриваю прессу, выискивая его следы, но пока без толку, хотя прошло уже много времени, и по идее, талант подрывника-наемника должен где-то да всплыть. Возможно, он покинул нашу страну, может, обосновался в Европе. Во Франции убили криминального авторитета похожим образом – подорвав его дом. В Германии взорвали машину с помощником депутата ландстага. На Мальте уничтожили машину с журналисткой, влезшей, как это им свойственно, глубоко не в свое дело. В Алжире произошел взрыв в кафе, убивший двоих и ранивший столько же, остальные посетители, сидевшие за соседними столиками, даже не пострадали. В Бразилии…

Нет, перечислять можно долго. Пятаков канул в неизвестности, он может находиться где угодно и заниматься чем угодно. Возможно, снова занялся стрельбой, почему нет, сменил квалификацию. Возможно, просто залег на несколько лет. А может, столь эффектным способом и вовсе решил отойти от дел. Все равновероятно. Мне остается только просматривать прессу, всматриваться в монитор в поисках ответа на вопрос, мучающий уже три года. Где он, что он? Пока я не нашел ответа. И не знаю, смогу ли найти.

Самоубийство влюбленной

Он появился во время обеда, когда десятки страждущих потянулись мимо моего офиса в кафе. Бизнес-центр ожил, зашевелился, как это обычно случается в начале и конце рабочего дня. В этот момент полупрозрачная дверь в кабинет отворилась, внутрь заглянула кудрявая голова немолодого шатена, чей век подкрадывался к пятому десятку.

– Леха, ты? – выпалил он, втягиваясь внутрь. Я не сразу признал в посетителе знакомца, поначалу пристально вглядывался, решая, как его вытурить без скандала. – Вот не думал, что так потускнеешь. Да ведь двадцать лет прошло, седина в висках уже, – он помолчал, потом спросил: – Что, признать не смог? Коробанов Женька, ну?

Только так и вспомнил. Вначале как обожгло, но после спешно нацепил маску ничего не выражающего субъекта. Когда-то ее боялись, этой маски, во время перекрестных допросов, господи, почитай пятнадцать лет назад. Сейчас… вспомнить бы, когда последний раз приходил в суд по работе, а не…

– Чего тебе? – хрипло спросил, едва разлепив губы.

– Двадцать лет не виделись, и на тебе, – а он почти не изменился, те же манеры, то же неприятное растягивание гласных. Я уж забыл, как он может бесить. – Ладно, я по делу пришел. Клиентов у тебя хоть отбавляй, вот встал в очередь. Примешь?

– Чего тебе? – повторил я. Коробанов фыркнул, присев нога на ногу на стул напротив, тот противно пискнул ножками, когда его сдвинули с места.

– По судам-то ходишь? Слышал, небось, что с моей благоверной стряслось, – я покачал головой. – Странно, тебя ж прежде от не оттащить нельзя было. Или забыл.

– Забыл, – громко и не слишком убедительно солгал я. – Ты ее захомутал, чего мне оставалось.

Женька молча протянул газетную вырезку. Строчки долго прыгали перед глазами прежде, чем собрались в строй.

«В Спасопрокопьевской области в легковой машине нашли тела пропавшей женщины и ее любовника. Все подробности случившегося сообщил нашему изданию собственный корреспондент Никита Иволгин».

– Когда? – одними губами спросил я.

– Читай, там все, – Коробанов вдруг оказался так же немногословен.

Снова вырезка, странно, вдруг подумалось, а почему не на планшете, это же так естественно. Потом мысли пропали, я осилил три абзаца. Поднял голову.

Лида, как же так? Первая красавица на курсе, славная подружка, ветреная, неугомонная, что же с тобой стало? Вскружила голову, умчалась вслед за Женькой в Нижний, скрылась с глаз. Но не стерлась из памяти. Я все спрашивал тех, кто общался с новоиспеченной четой, как там, что? Говорили не очень охотно, припоминая подробности. Первая красавица облетела как одуванчик, через год не узнать было – тихая, застенчивая, слова поперек не скажет. С лица сошла, усохла, кто-то из доброхотов, показал мне их фото с первенцем трех лет. Я не узнал Лиду. На себя не похожа, а этот взгляд… он потом мне в кошмаре не раз снился. Будто я тому виной, а не он.

Наверное… отчасти.

Я оторвался от заметки, посмотрел на Женьку. Тот сжал губы, видимо, все это время прожигал меня взором. Наконец, опустил глаза.

– Мне нужно, чтоб ты все проверил. Ни фига не поверю, чтоб Лида ушла к какому-то… какой-то мрази. Явно сыскари скрывают что. А ты сам сыскарь, знаешь все ходы-выходы, должен знать. Я навел справки, ты уже на месяц платеж за это адвокатское койкоместо просрочил, а я заплачу вдвое, если найдешь, кто ее и за что. Правда, много заплачу, только найди.

Первым желанием было выгнать его к чертям собачьим. Потом успокоился немного, поразмыслил. Женька умел брать быка за рога и ставить к стенке. Вот и меня припечатал – чужим кнутом и своим пряником. Можно и покобениться, но не хотелось. Я сказал, что подумаю, выставил его, но только через полчаса он уже звонил, начал тянуть разговор, выдавливая из меня согласие. Я продержался до вечера и сам сдался, начав расспрашивать подробности. После отступать было некуда.

В голове вертелся эпизод нашего последнего свидания. Тогда я и подумать не мог, что она? вдруг решившись отправиться в Нижний за Женькой, действительно туда соберется. Обычно у нее семь пятниц на неделе, а потому было даже удивительно, что мы встретились в назначенное время и отправились на пляж. Саму прогулку я не сохранил в памяти, осталось другое – как после купания Лида бродила по густо-желтому речному песку, в поисках затерявшихся пляжных тапочек. Один отыскался довольно быстро, а вот второй как в воду канул. Она сосредоточенно молчала, впившись взглядом в песок, я шел следом, не решаясь поравняться, ожидая новых нападок и обвинений – Лида выдала мне по полной, когда я только заговорил о ее возможном намерении передумать и не сбегать, не пойми куда. И вот замолчала, искала тапочек, я двигался следом, растерянный, сознававший, что все кончено, но еще на что-то надеявшийся.

Первым делом я спросил у Женьки, как давно это случилось, даты на газетном листе не было, а вид он имел достаточно потрепанный, чтоб предполагать всякое.

– Позавчера. Менты не копаются, им лишь бы не висяк. Может, ты выяснишь.

Лицо ничего не выражало, ни сожаления, ни боли. Женька еще с института имел дурацкую привычку все в себе прятать, прочел в журнале заметку о том, насколько скверно отрицательные эмоции воздействуют на организм, и закрылся от них наглухо.

Тогда мы нашли этот злосчастный тапок – в куче выброшенных волной водорослей. Лида отмывала его от приставшей гнили, потом бросила в пакет, и мы, так же молча, отправились к остановке. На следующий день я звонил ей, но уже не дозвонился.

– А почему я? У меня офис, дела, – последняя попытка отвязаться от прошлого. Напрасно.

– А потому, что нет у тебя никаких дел, да и офиса скоро тоже не будет. Давай, соглашайся, я тебе заплачу втрое против обычной ставки. Или хочешь пятьдесят кусков сразу дам.

Черт меня дернул в вечернем разговоре помянуть всуе эти полсотни тысяч. Но, его правда, аренда просрочена, за квартиру набежали пени, «Форд Фокус» уже пытались арестовать, чудом отбил. А ведь машина для нынешнего меня все. Польстился на этот кусок железа только из-за надписи «Пининфарина» на крыльях. Маневренность у него жуткая, голубой цвет ни уму, ни сердцу. И зачем кабриолет в Сибири – тот еще вопрос.

Вечером пришел к нему, стал расспрашивать. Вдруг вспомнилось, как прибежал вот так же к Лиде, только ранним утром, поднял ее с постели, у них в тот день пары начинались с полудня. Рассказал сон, потрясший меня: будто ей довелось поймать попутку, а потом в ней разбиться. Она улыбалась, ерошила мне волосы, тогда еще каштановые, украдкой целовала в щеку. Мы познакомились на втором курсе, когда, после сильных отчислений наши группы слили для общих лабораторных. Мы сразу сошлись, вместе делали задания, друг у друга списывали, Лида хорошо разбиралась в математике, где я оказался слаб. После института еще что-то планировали, но потом вмешался Женька.

Или нет, то было чуть раньше, а он появился как спасательный круг для нее, отчаявшейся мной. Почему-то не помню.

Помню, как меня чуть не отправили воевать в Чечню, спрятался, поступив в высшую школу милиции. С этого все и началось, этим, как теперь понимаю, и закончилось.

Дома у Коробанова обнаружились две взрослые дочери, восемнадцати и шестнадцати лет. Сердце ухнув, упало – вот так сразу сожгла все мосты. Расспрашивать их я не стал, просто познакомился, не запомнив имен, прошел с Женькой в его комнату. Закрывшись, раздавили бутыль десятилетнего с дымком массандровского портвейна. Он не пьянел, молчал, уставившись немигающим взглядом в стол, я осторожно осматривался, все не находя ни одной ее фотографии, только дочери и он сам с каким-то чинушом в обнимку.

Лида быстро сдалась под его напором, стала примерной женой, чего от него никак нельзя было ожидать. Редко приводила друзей, еще реже устраивала сумасбродные посиделки, на которые приходила чуть не вся группа. Рождение дочери будто на ней крест поставило, да нет, раньше. Я все пытал приятеля, бил ли он ее, тот хмыкая, качал головой: было всего раз, после одной из неурочных попоек у подружки, напомнил о дочери, совсем еще ребенке – и только.

– Один же раз, не делай выводы. Она сразу все уяснила и больше ни-ни. А тут на тебе, якобы, с прыщом этим сошлась. Почтенная матрона, сороковник уже и с сопляком тридцатилетним. Да ни в жизнь не поверю.

Он закаменел лицом и придвинулся ближе. Дыхнув в лицо, снова попросил найти подонка. Я зачем-то уточнил, может, тот прыщ и сам Лиду втянул непонятно во что. Женька перекосился.

– Да втянул как-то. Я у нее в мобильнике копался иногда, как бы для проверки. Она баба ж, не всегда сообразит, как и что поставить, обновить, ну все такое, – голос пьянел, а лицо оставалось прежним, непрошибаемым. – Заодно и посматривал, так, для профилактики, куда звонила, кому. От этого Харитона, так его звали, всего пара СМС за последние месяцы, а звонков вообще нет. Хотя они в одной шарашке работали.

– Она работала? – уточнил я. Женька пожал плечами.

– Да, как сказать…. В типографии дизайнером устроилась – обложки делала, макеты, еще что-то. Ей нравилось, говорила, чем дома сидеть, лучше полезным заниматься. А что слезы получает, так я на что? Сейчас в гору пошел, вон сколько заказов от города.

Он недавно стал начальником проектного бюро крупного предприятия, занимавшегося ландшафтным дизайном и сферой развлечений. Все: от оформления парков до качелей-каруселей в нем. Как только подсуетился, непонятно. Но вот тот чинуш с фотографии на столе мне старого мэра напоминал. Неужели он?

Поколебавшись, стал спрашивать о Лиде. В типографии работала недавно, около двух лет, до этого пытала себя разными увлечениями, пока не надоело. Наверное, сперва ей нравилось дома сидеть, а потом дети пошли, не до приключений. Вплоть до типографии все время дома и все больше одна. Знакомых почти не осталось, те же, что были – все больше от супруга, но к ним Лиду Женька не пускал. Кобели одни, как сам емко выразился.

– А этот Харитон, как, кстати, его фамилия?

– Это фамилия. Имя Игорь. Разведен, голь перекатная, весь в долгах, за квартиру не платит, алименты через суд взыскивали – кой черт он вообще кому-то сдался.

– Это ты откуда узнал?

– Следователь рассказывал. И что, я должен верить, что Лидка, – он ее именно так называл, имя постоянно заставляло неприятно ежиться, – что моя так заблажила, что к этому уродцу ушла? Да не смеши, Антонов.

Женька вдруг стал обращаться прямо к следователю, видимо, вдруг приняв его за меня. Я понял, что пора сворачиваться. Тем более, фамилия знакомая, в прокуратуре только один такой. Завтра расспрошу подробности. Да и Женька все подписал, теперь я официально представитель его интересов. Он прав, последнее время мне не слишком удавалась эта роль. Выучился я на следователя, но особо далеко не продвинулся, да и с деньгами негусто выходило, после переквалифицировался в адвокаты, благо, место хлебное, платят посуточно, да еще и за каждое дело, а их у государственного защитника всегда в избытке. Выходило вполне прилично, вне зависимости от того, сколько дел выиграл, сколько проиграл. Вот в адвокаты и перлись все, кому не лень. Менты, следователи, прокуроры, юристы, судьи, все подряд. Такая синекура перед пенсией. Можно изображать активность, ворошить бумаги, прекрасно понимая, что от тебя ничего не зависит.

А последнее время, лет десять, точно, до меня и самого стало доходить, насколько я похож на мебель. Прежде работал лицом, пламенел речами, выделывался перед судьей. После нового корпуса постановлений, наконец, стух окончательно, пустив все на самотек. Десять процентов выигранных дел, это как у всех по стране, клиническая картина. Суд всегда берет сторону прокурора. Можно сколько угодно биться об лед.

Странно только, что пошел в частники, прекрасно зная сам процесс. Неужто думал, будто за деньги действительно можно что-то изменить? Вряд ли. Что же тогда?

До сих пор не ответил на собственный импульс.

Я склонился к Коробанову, вид у него стал немного блажной, видимо, как и я, не любил много пить, но иногда требовалось всадить в себя побольше. Хотя по Женьке не скажешь, что он сильно горюет, вот только третьего дня как его супругу нашли в объятиях мертвого любовника, а он…

Или мне так кажется? За двадцать лет можно не просто привыкнуть, но и напрочь забыть о прежних чувствах. Если не сменить на противоположные. У меня это выходило куда быстрее, я дважды портил паспорт никчемными записям из загса. Разводился еще скорее. А спроси, зачем вообще шел? – не отвечу. Как по присказке, чтоб стакан воды было, кому поднести.

– Если не против, я гляну на Лидины вещи.

Коробанов кивнул. Помолчав, прибавил:

– Если что надо, спрашивай. Портвейн включен в стоимость.

Не понял, к чему он это сказал. Но руки вздрогнули, когда открыл шкаф, стал смотреть сумочку. Едва не уронил на пол. Понятия не имел, что собирался найти, просто прикасался к жизни, которую не смог разделить.

Когда я прибежал к ней, подняв с постели, с рассказом о своем сне, все казалось иначе. Наше будущее, планы, мечты, устремления. Все казалось возможным. Пусть моя ненаглядная сумасбродка ничего не планировала больше, чем на несколько часов вперед, для всего остального был я, напоминавший о планах, встречах, звонках. Конечно, Лида была против, когда я отправился в школу милиции, для чего это мне жизнь портить, так она говорила. Я понимал, но пытался объяснить. Нет про войну она поняла, но на мои последующие планы в роли следователя смотрела с опаской. Я уже тогда, уйдя с последнего курса и примерив на себе погоны, вдруг решительно переменил намерения, все прежнее казалось несбыточным и несуразным, мне казалось, я рассуждал и правильно и, как бы поточнее выразиться, как состоявшийся мужчина, наверное. В двадцать-то лет, не имея никакого опыта, смешно, конечно. Но тогда казалось, именно так должен поступать.

Вряд ли поэтому она ушла к Женьке. Вот сейчас выяснить это мне и доведется. Еще и поэтому я столь отчаянно перерывал ее сумочку, просматривал ее карточки. Пытался подобрать ключики к той стороне ее натуры, которую не сумел понять двадцать лет назад.

За полтора часа выяснил главное – ей нравилось быть с Коробановым. Лида сохранила все его письма, открытки, даже просто писульки на клочках бумаги, что он вкладывал в подарки. И сами подарки тоже – пустые склянки из-под духов занимали отдельную полку в шкафчике. Женька кивнул на них, усмехнувшись, пробормотал что-то невнятное об овечьей натуре супруги.

– Вот такая жизнь, – добавил он. – Я ей духи, она мне бритвы. И скажи, что у тебя иначе.

Он попытался найти «Опиум», который подарил на прошлый и позапрошлый дни рождения, безуспешно. Извинился, что слишком много принял на грудь, в другой раз когда-нибудь.

– Там еще кофточка от Труссарди была, мы когда в Ницце отлыхали…

Нашел, нераспакованную, немного успокоился и задремал на кушетке. А я все продолжал копаться.

Наконец, добрался до ноутбука, затребовавшего пароль. Женька неохотно очнулся, ввел со второй попытки, по памяти подобрав нужный. Я отстал от него, занявшись изучением.

Ничего не нашел. Не очень рассчитывал, после слов Коробанова о Харитоне, найти что-то стоящее, лишь несколько десятков писем, но кроме «привет» и «пока» ничего предосудительного, только рабочие моменты. Стал просматривать работы Лиды для разных издательств, преимущественно местной «Аленушки», специализирующейся на детских книгах. Тут обложки для томов Бианки, Крапивина, Шарова, Афанасьева, еще нескольких современных авторов, мне незнакомых. Отдельная папка с архивами договоров. Счет за поставку, счет-фактура, оферта, несколько ваучеров, расписки, переводы.

Не сразу понял, что имя поменялось. Не Лидия Коробанова, а Евгений Коробанов. Вгляделся пристально и невольно присвистнул – это схема получения Женькиной компанией безграничного доверия у бывшего мэра. Вот те раз! Но зачем это Лиде?

Архивы она получила от Харитона, по автоматически создаваемому названию понятно. Вернулся к их переписке, но потом понял, что ищу не там, адрес отправителя другой. В закладках у Лиды его нет, значит, искать придется у самого Харитона. Если получится, конечно.

Вот теперь черт поймет, как в действительности дело произошло.

На пути домой успел перекинуться парой слов с дочерьми Лиды. И хотелось и не хотелось этого разговора – поначалу не знал, как к ним подступиться, памятуя о самоубийстве матери, но возле лифта они мена нагнали.

Обе отправлялись на встречу с парнями старшей, в клуб. Странно, что они, несмотря на разницу в возрасте, оставались дружны и активно делились секретами – по крайней мере, со мной.

Неловкая пауза при встрече продлилась недолго, в ответ на мой вопрос, обе заговорили чуть не хором, пытаясь вспомнить, что было с матерью (они именно так ее называли) за день-два до самоубийства. Не нашли ничего необычного, а потому просто пересказали обычный ее день, насколько удалось вспомнить.

Поблагодарив, расстался, а вернувшись, долго приходил в себя – всякое воспоминание о визите к Коробановым наждаком царапало разум. Немного успокоился и, забыв поесть, отправился спать – провалился тотчас в беспамятный сон.

Наутро отправился искать следователя.

Антонов нашелся быстро, в кафе, где традиционно перекусывал в середине напряженного рабочего дня. Поприветствовал меня, немного удивившись визиту, отвык за последние год-два.

– Чем обязан? – поинтересовался, не отрываясь от сосисок с капустой. Я изложил свою новую позицию представителя Коробанова, попросив разрешения взглянуть на вещдоки – тишком, по старому знакомству.

– Что за ерунда! – фыркнул Антонов, едва не подавившись. – Дело пустышное, чистой воды самоубийство. Что тут еще решать можно? – он помолчал, глядя на меня, и прибавил: – А-а, ты хочешь клиента на деньги развести. Все понятно. Да, у меня еще лежит мобильник Харитона, можешь глянуть. Или клиент требует доказательств измены? Так дома, небось, завал. Или мало?

Он был прав, дома не хватало. Лида очень хорошо знала благоверного, чтоб ничего не хранить в четырех стенах, вся надежда на мобильник Харитона. Ему вроде скрывать не от кого. На всякий случай, спросил о родственниках знакомого Лиды – даже в мыслях не смог назвать его любовником или партнером. Антонов пожал плечами:

– Как перст. Из детдома, так что тело пойдет на усмотрение государства, – жестко усмехнувшись, произнес следователь. Я поморщился.

– Говоришь, как будто…

– А что, нет? Да и не твой он клиент.

– Что ты о нем насобирал?

Тот посмотрел на меня недоуменно. Чувствовалось, разговаривать о деле, которое должны закрыть за отсутствием состава преступления, он не желает ни одной минуты. Даже при дружеском отношении к собеседнику.

– И что я должен насобирать? Босяк, голь, работал в типографии подручным, платили мало. Как связался с Лидией, непонятно, что она в нем нашла – тем более. Их бессмысленный флирт продолжался полгода. Судя по заявлению директора и письмам, знакомство – чуть дольше. Кажется, они сговорились бежать, во всяком случае, именно такой бред несла Галина Пономарь, подружка Лидии, когда рассказывала о последнем дне. Лидия уехала поздним утром, якобы на встречу с директором школы, где доучивалась ее младшая дочка, на деле же заехала за Харитоном. Трудно сказать, куда они собирались ехать, машину нашли… да ты знаешь.

– На окраине поселка Горлово, в двадцати километрах от города.

– Так какого рожна тебе еще надо?

Спросить напрямую или подождать? Всплыл мерзкий червячок, заставил спросить:

– У них в тот день что-то было?

Антонов даже отвлекся от чая.

– А это так важно? Без понятия. Твой клиент будет настаивать на экспертизе? Поздновато уже, четыре дня прошло. Или ты сам?

Он будто меня насквозь видел. Я вздрогнул. Ждал, когда он допьет и приведет меня в кабинет.

На снимках Лиду я не увидел. Чужая женщина в темном платье, с наброшенной на плечи курткой. Неприятно думать, но на душе полегчало. За рулем сидел Харитон, она рядом, прильнула к нему, тихо так, спокойно. Вдруг подумалось, умел ли он водить или просто повернул ключи в замке зажигания, что я говорю, это же «Мерседес», нажал на кнопку «старт»? Милая пара, хоть и немного странная, она одета нарочито небрежно, как бы подстраиваясь к его стилю, молодой человек же напротив, отчаянно броско. Наверное, это самый дорогой его костюм.

Снова вспомнилось, как я рассказывал Лиде, встрепанной со сна, о своем видении, а она улыбалась, ерошила мои волосы, успокаивала. Наверное, сразу же забыла обо всем. Да и я забыл. А вот как обернулось. Нет, сон не пророческий, но ясно показавший наше будущее.

И все-таки в машине. Тонкая трубка тянулась от выхлопной трубы к чуть утопленному стеклу. Антонов сказал, что мотор давно перестал работать, когда свидетели нашли машину. Поначалу не поверил глазам – чего это дорогой иномарке делать в их глухомани. Подошли и все поняли.

– Японская традиция, – сообщил следователь. – У них это спокон веков так – если влюбленные не могут быть вместе, уезжают куда-то в красивое место, чтоб уйти в закат.

– Как супруги Маркс, – вдруг вспомнил я когда-то вычитанное. Антонов переспросил, напирая, что у Карла жены не имелось. Я объяснил.

– Теперь у нас стало востребованным уйти красиво и не одному. Уже третий случай за год в городе. Но одно дело подростки, а тут солидная дама. Вообще, понимаю мужа, ну как так получилось, что и любовник моложе и… этот Харитон альфонс той еще. Ничего со своего положения не поимел. Значит, дурак, вправду любил.

Протянул его потертый мобильник. Не стоило смотреть, какой-то голосок нашептывал, но не выдержал, как в лицо Вия, глянул.

Антонов сидел напротив, чему-то улыбаясь. Видимо, выражение моего лица, сменам настроений, отчетливо прорисовывавшихся на нем.

Это была переписка двух старшеклассников. Он называл Лиду Лапушкой, она его Гаричкой, было в этом что-то мило наивное, не от мира сего. Действительно, как в первый раз встречались. Хотя тот же Харитон честно признавал за собой два развода. Да и Лида не стеснялась, рассказывая о прошлом. В котором мне роль почти не отводилась, так, мельком, вроде, был, вроде, нет. Для нее так и было или это преувеличение? Поди пойми. Но вот то, что с ней происходило в последние месяцы – действительно как обухом по голове для обоих растерянных, разочаровавшихся, не представляющих, как и куда заведет новое, нахлынувшее чувство. Которого они и стеснялись и боялись и которым надышаться не могли. Лиде действительно не хватало воздуха, она спешила на работу, как на праздник, да и неудивительно, если сама написала, что подобное с ней впервые. На сорок пятом-то году. Поневоле с ума сойдешь.

Харитон оказался столь же несдержан, но хотя б немного более рационален. Честно признавая за собой неумение устраиваться в жизни, он пытался найти быстрый способ решения их проблем. Я все искал, когда же он заикнется о непонятно как найденном компромате на бывшего мэра, оказалось, в последние две недели его только и заполучил. Сперва не понимал, как им воспользоваться, а после вдруг решил сходить к прежнему городскому голове. К этому времени оба перебрали довольно много нелепых способов выхода из их ситуации, ни один не увенчался успехом. Лида попросту не могла уйти из семьи, пусть дочери и подросли, но проблемы остались. Да и муж, вдруг отпустивший работать, видимо, глаза намозолила, вдруг спохватился и стал приглядывать за благоверной с удвоенной силой. У Женьки кто-то есть? Возможно, но не это главное. Денег Лида так и не скопила, работа почти ничего не давала, а на выплату бескрайних долгов Харитона требовалась миллионная зарплата Коробанова.

Неудивительно, что Лиза, вдруг уверовавшая в реинкарнацию или сделавшая вид, что считает ее больше, чем мифом, часто говорила о следующей лучшей для них жизни, почти как о свершившемся факте. Харитон частенько ей вторил. Оба порой несли такую удивительную розовую чушь, что читать становилось неловко. Кажется, Антонов проглядывал переписку по диагонали и теперь понять не мог, зачем я подробно с ней знакомлюсь. Я и раз был объяснить, но ловил себя на мысли, что просто не могу оторваться, не понимая, с чего вчитываюсь. Как из другой жизни. В моей и с моей Лидой все выходило иначе.

Я еще раз глянул на последние снимки Лиды, те самые, с которых на меня смотрела чужая женщина. Отложил, снова взялся за телефон. Писем друг другу за полгода они написали много, на роман, только читай. Но уже не хотелось.

– Не в курсе, а почему они в Горлово поехали? – от неожиданности или от долгого молчания Антонов, кажется, задремал, ибо вздрогнул всем телом и стремительно повернулся ко мне, прежде, чем пожать одним левым плечом и ответить:

– Сколько ты уже читаешь, почти час, а самого главного не увидел. В мае они там побывали, в самом начале знакомства, Харитон какой-то закут снял, четыре дня в нем провели. А перед кончиной решили помянуть былое.

Он выдохнул, долго молчал, не глядя на меня. Потом поинтересовался, буду ли я и дальше мучить мобильник. Я покачал головой.

– Уже без надобности. Возьми.

Вправду, больше незачем. Совсем чужая женщина, ничего общего. Или я за то время, что мы провели вместе, так и не потрудился ее узнать?

Моя Лиза ушла в прошлое вместе с мечтами о ней. Потому и отпустить оказалось легко, как перышко, присевшее ненароком на плечо. Незаметно появилась она из мрака ночи, столь же неуловимо скрывалась в нем.

– Что решил? – спросил Антонов, прерывая ход мыслей. Я кивнул на фото Харитона. Лицо молодого человека обезобразила разбитая скула. Не сразу заметно, при первом, мимолетном взгляде, подумал, тени.

– А что это с ним?

– Я сам подумал на насилие, но нет, за два дня до случившегося к бывшему мэру за подачкой ходил, – и, поймав мой недоуменный взгляд, уточнил: – А ты не в курсе, что у того благотворительный фонд для шибко нуждающихся. Да только мордой не вышел. Там уж совсем бездомных берут или своих обслуживают. По слухам, это обычная стиралка для черного нала.

– Откуда такая информация?

Антонов пожал плечами.

– Ходят слухи. Доказать ничего не можем, вернее, могли бы, будь свидетели поразговорчивее. Сам понимаешь, даже против бывшего мало, кто хочет слов сказать. Он в городе по-прежнему голова, в отличие от головы нынешнего. Так что Харитон зря к нему ходил, бедным у нас не подают. Поддают только.

– Нет, он за другим поперся, – хмыкнул я, пристально глядя на следователя.

Мысль мелькнула, ну не получилось у них, может, хоть у этого выйдет. Глупо, конечно, все равно Лиза ушла. Все равно непонятно, что испытывала да ощущала ли хоть что-то, кроме наивной привязанности, которую принимала за первую любовь. Это все давно позади. Но только что-то, заноза некая, не давала покоя. Хотелось хоть напоследок, в память об ушедшей помочь.

– Харитон человек наивный. Нашел компромат на моего клиента и решил выбить немного денег из бывшего мэра, который засветился при получении взяток от Коробанова в особо крупном… – помолчал и прибавил: – Только я тебе этого не говорил.

Антонов осклабился:

– О чем разговор. Ты вообще никудышный адвокат, столько времени пробыл, а ничего не вызнал. Там фотокопии или…

– Сам глянь вложения в последних письмах. Ты как-то мимо них сумел пройти.

Он кивнул, тряхнув руку на прощание.

Не знаю, правильно ли поступил. Лиде это уже ни к чему, но может, мне как-то зачтется перед ней. Очень на это надеюсь.

Ежедневник на этот год

Мы еще остаемся в коконе света.

Когда он распадется (медленно или мгновенно),

Успеем ли мы вырастить крылья

Как у павлина ночи, покрытые глазами,

Чтобы устремиться в этот холод и тьму?

Ф. Жакоте

В этом городке мне оставалось провести последний день. Поезд уходил в восемнадцать тридцать одну, у меня в запасе оставалась уйма времени. Пообедав в одном из местных ресторанчиков, где народу всегда немного, а обслуживание великолепное, я решил немного пройтись. Поразмять ноги перед долгой тряской в «коше», ехать в котором предстояло часов шесть, не меньше, и то, если повезет, и машинист будет поторапливаться, опираясь на график движения, а не торчать перед каждым остановочным пунктом, мимо которого должно проехать на предельно возможной скорости.

Впрочем, я всегда спешу только забронировать места в гостинице. В город, куда увозил меня поезд, было необходимо пробыть некоторое время по работе, а потом лишь, переделав все дела, отмеченные в обоих пунктах пребывания, вернуться домой.

Ноги сами вынесли меня за черту города, неудивительно, – он невелик, да и расположен в окружении лесов. Мимо вырубки природоохранной организации, я и направил свои стопы.

Дорожка петляет, сперва асфальтовая, постепенно становится щебеночной, а затем, поплутав мимо вековых дерев и просто едва заметной тропкой. Еще несколько десятков метров – и она разбегается звериными тропами в разные стороны. Я повернулся и хотел возвращаться, как неожиданно услышал чьи-то шаги.

Выходит, не один только я любитель дальних пеших прогулок. Ко мне подходил немолодой мужчина, на вид лет сорок пять, в светлом костюме-тройке, поверх которого накинута ветровка компании «Адидас», и в черных, начищенных до блеска, остроносых ботинках.

– У вас закурить не найдется? – дойдя до той границы, с которой можно начать разговор, спросил он.

Я молча протянул ему пачку «Ротманс» с некоторым интересом разглядывая мужчину. Он поблагодарил, глубоко затянулся и выпустил в чистое небо струйку табачного дыма. Я заметил, как дрожат у него пальцы, цепко сжимающие сигарету, видно, курильщиком он был заядлым.

Я по-прежнему наблюдал за ним, не говоря ни слова и не трогаясь с места; возникло ощущение, будто нахожусь в музее, подле одного из экспонатов, взятым в кольцо низкими никелированными столбиками с протянутыми меж ними веревкой.

Докурил он исключительно быстро, легко отбросил обкуренный до самого фильтра «бычок» в сторону, в заросли боярышника и, заметив, что я все еще здесь, нахмурился, но тоже ничего не сказал, лишь поблагодарил кивком головы.

Именно в этот момент мне захотелось его убить.

Прямо так – вцепившись ему в горло или… у него же шелковый шарф вместо галстука, вот, потянуть за концы, сужая узел, наподобие аркана и….

От волнения у меня пересохло в горле. Чисто инстинктивно я обернулся, разумеется, никого, – кроме того человека, которого мне внезапно захотелось убить; кому еще в голову придет мысль забраться в этакую глушь?

Жуткое, ни с чем не сравнимое желание, оно как лесной пожар, охватило мозг, вцепилось в сознание, завладев им, одномоментно подчинило своей воле. Холодной, настойчивой, безразличной ко всему, кроме одного – действовать и исчезнуть по окончании безумного действия.

Да меня уже сегодня не будет в городе. Послезавтра я потеряюсь из виду вовсе… к чему все это, страхи, никчемные волнения, если нет свидетелей, нет… надо быть просто аккуратным и чисто довести дело до логического, разумного конца.

Логического, разумного ли? Кто это мне нашепнул, отчего в голове появилась крамольная богохульная мысль? Именно богохульная, ведь я покушаюсь важнейшую из Его заповедей. Жуткое желание преступить и – кажется, ничто и не в состоянии остановить его, точно набирающую силу в бездействии, в бесполезном ожидании лавину низменных, непотребных чувств, освобожденных невольным толчком мысли. Я не имею в виду, конечно, громы небесные и архангелов с грозными ликами, нет, нечто более обыденное, прозаическое, да появись сейчас здесь хоть кто-то!

Я не в силах сопротивляться, я молю о чьем-то вмешательстве, просто смешно. Самое смешное, что я держу в собственных руках, чашу весов жизни и смерти этого человека. Незнакомец, попросивший у меня закурить, не за сигарету же я собираюсь его убить. Я и себе не могу втолковать, зачем мне понадобилось, – а понадобилось ли вообще? – сводить его счеты с жизнью. Он мог бы протянуть еще лет тридцать при хорошем отношении к собственному организму.

А ведь страшно? Немного да, немного, я не понимаю своего состояния…. Только адреналин в крови да шум в ушах, должно быть так или, похоже, чувствуют себя все охотники. И какая-то странная радость, возбуждение от предстоящей игры.

Я назвал себя игроком, очень точное сравнение. Банальные фразы о суетности мира, о добре и зле неуместны, я позволил себе стать тем, кем, быть может, подсознательно мечтал быть с малых лет, кем, пусть и, не осознавая того, мечтает стать почти каждый из серой массы человечества. Вот так прикоснуться пальцами к чужой жизни, подержать ее нить в руке, подергать за нее….

Если не заговорит во мне совесть. Но она молчит, моя совесть, свернувшись в клубок, спит, точно котенок, утомленный игрой, и видит радужные сны о том, что он проснется и войдет в ликующий мир, и день принесет ему то, о чем он мечтает.

Спи, моя милая совесть, спи дальше, я тебя не потревожу, я все сделаю тихо и аккуратно, ты и не заметишь. Смотри свои цветные сны.

А я пока пытаюсь понять, что есть человек – вселенная или половинка дикой груши. Такая возможность предоставляется редко, раз в жизни, наверное, я не могу ей не воспользоваться.

Не знаю, что на меня нашло. Что я могу сказать в свое, нет, не оправдание, в объяснение неумолимо предстоящему поступку. Только то, что стояла прекрасная погода, а вокруг ни единой души, что мне встретился любитель прогулок. И только? За это не убивают человека, но за что скажите на милость, я вообще хочу его убить?! Какая-то непереносимая жажда чужой смерти, будто она избавит меня от давящего уже много лет, даст свежие силы, будто случится то, о чем я давно мечтаю.

Кто знает, наверное, и вправду. Не уверен, просто подумалось, ведь бывают такие мечты, бывают же? Правда, ловить себя на подобном приходилось разве что на просмотре дешевых голливудских боевиков, когда я искренне переживал за несчастных злодеев и всеми силами желал смерти положительному до идиотизма герою. И не дожидался ее никогда.

Глупейшая мысль, единственная, что мне приходит в голову, вот только кто же определит, где за явной глупостью стоит то или иное глубоко осмысленное подсознанием и логически им же обоснованное действие? Никто не возьмется решать подобную задачу, ведь и человеческий разум – сплошная загадка, так как же с его помощью, возможно найти истоки любых деяний, понять и оценить их? Иголка в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце, ларец на дубе на семи цепях, окруженный недреманной стражей…. Как проникнуть туда без заветного ключа, как усыпить бдительных сторожей, как добыть то, что считается самым сокровенным? Я не знаю ответа, никто не знает. Мир ищет этот вековой дуб, а, быть может, он давно рухнул от старости, и стражи разошлись по своим делам. Сказка кончилась, не успев как-то толком начаться.

А может, и не было никакой сказки.

Мужчина отошел от меня на порядочное расстояние, тем лучше. Я быстро догнал его, он не оглянулся, погруженный в свои мысли. От быстрой ходьбы адидасовская ветровка задралась, под ней показался широкий пояс, на который обыкновенно деловые люди вешают различную электронику вроде пейджера или электронного секретаря. Выходит, что и «мой» из таких. Очень похоже. Надо будет получше рассмотреть… потом, как-нибудь потом, если будет интересно после всего этого еще и…

За пару шагов мужчина обернулся, на лице его я прочитал легкое удивление – да я все еще был здесь, вместо того, чтобы, оказав ему услугу, раствориться в неизвестном направлении.

– Не подскажете, – спросил я, оглядываясь при этом по сторонам, – который час?

Он выпростал из рукава ветровки позолоченные часы, солнце отразилось в них, на миг ослепив нас обоих. Этого мне было вполне достаточно. Мужчина был занят часами, видно, недавно купил и как бы, между прочим, демонстрировал незнакомцу, что за прибор служит ему: дорогая и прекрасно отделанная вещь немалой цены.

Он хотел сообщить требуемое, когда судьба решилась. Он открыл рот, когда я резким, почти неуловимым движением схватился за концы легкого шелкового шарфа, лениво полоскавшегося на ветру.

И с силой сдавил, потянув в разные стороны. Кашне, вмиг превратившись в удавку, захлестнуло шею. Я тянул что есть силы, слова, что так и не были произнесены, перешли в хрип; мужчина вскинул руки, защищаясь, слишком поздно, пальцы лишь бессмысленно хватались за кашне, ползли по нему, не встречая сопротивления.

Резким движением я намотал на костяшки пальцев конец шарфа и вновь с усилием потянул. Хрип начал слабеть, мужчина попытался перехватить мои руки; в этот миг у него откуда-то сбоку раздался переливчатый визг – затарахтел пейджер.

Мы оба вздрогнули, и драгоценные мгновения были потеряны нами обоими. Я замер, он тоже, только новый сигнал вывел нас из состояния прострации. Кашне еще глубже врезалось в шею, послышался треск рвущейся материи, поздно, слишком поздно, мужчина отпустил меня, глаза его, изумленно раскрытые, распахнулись еще шире, рот замер в задохнувшемся крике, он покачнулся и стал заваливаться на меня. Не выпуская кашне из рук, продолжая усердно давить, я опустил его, уже мертвого, на землю.

На всякий случай сдавил еще сильнее – кашне порвалось в пальцах, не выдержало бессмысленного усилия.

Я поднес зеркальце к раскрытому в агонии рту и подержал несколько минут. Какая предусмотрительность, вообще-то оно предназначалось для другого, но пригодилось и теперь. Так и не запотело. Пульс… я боялся касаться, но все равно придется проверить его… на шее, где еще. А для этого надо будет снять остатки кашне. И… куда его… в карман, потом, по дороге выбросить.

Пульса нет, теперь, когда выяснилось, что я имею дело с трупом, меня охватила дрожь.

Словно в лихорадке я прыгал на месте, дергался, пытался изгнать ледяной холод из тела, но озноб не проходил; минут десять я бестолково топтался у трупа прежде, чем снова смог придти в себя.

Что теперь? Понятно, что рано или поздно его найдут. Господи, как же не хочется шарить по карманам в поисках документов, удостоверяющих личность покойного, – рано или поздно его найдут, может, завтра, может, через день. Дабы иметь фору перед органами дознания, которым какой-нибудь гуляющий прохожий, натолкнувшийся на неподвижно лежащего с открытым ртом и вылезшими из орбит глазами мужчину среднего возраста, не преминет сообщить об обнаруженной аномалии. Они моментально прибудут на место, переполошат весь город – полагаю, здесь, в глухом городишке, убийство будет знаковым событием.

Газетчики точно будут в восторге. Если этот человек – ах, как не хочется обыскивать его карманы! – и впрямь окажется местным «белым воротничком», если я положил кого-то из чиновничьей, финансовой братии, пускай и урюпинского масштаба. Еще больше, если найдут подозреваемого.

И совсем иное – меня.

Подобная перспектива едва ли может устраивать. Надо что-то предпринимать и как можно скорее. Но спокойнее, спокойнее, главное – не оставить следов, тех, что могут вывести…

Лучше сразу к делу.

Странное состояние – еще секунду назад я кипел, был полон решимости, планы громоздились один на другой, грозя перехлестнуться через порог сознания, а теперь… внезапная пустота, слабость, вялость. Должно быть, адреналин схлынул, оставив меня наедине с человеком, который перестал существовать всего несколько минут назад. По моей вине, что ж, это дело второе, но ведь делать-то что-то надо.

Я стер холодной липкий пот с лица и присел на корточки. Пару раз глубоко вздохнул, выдохнул. Еще раз.

Вроде полегчало. Так.

Кашне, совсем забыл о нем!.. Нет, не забыл, просто, просто…

Что-то не так. Неладно что-то в Датском королевстве. Шутка даже кривой усмешки не вызвала, наоборот. Не до острот сейчас, надо снять кашне.

Я коснулся рукой шеи мужчины и замер. Снова дрожь, ее только не хватало, но на сей раз недолгая. Через пять минут я снова был в норме. Только слегка кружилась голова, и мутило от вида лежащего рядом тела.

Как-никак первый раз в жизни. И все прошло без сучка, без задоринки. Меня охватила странная эйфория… да я же снова забыл о самом главном. Кашне, будь оно неладно, кашне!

Узел долго не хотел поддаваться, пальцы, липкие от пота, дрожат, не хотят слушаться, черт знает, что такое. Хорошо хоть голова ясная. Так, еще немножко отпустить, узел ослабел, теперь продеть конец шарфа в петлю, еще раз… и можно праздновать маленькую победу. Кашне в моих руках.

Я торопливо засунул его в карман пиджака, нет, не торчит. Не видно, что у меня там, только неясно выпирает и все. А может во внутренний… нет, не влезет, да зачем, я же все сделал правильно, правильно.… Господи, я уже разговариваю сам с собой.

А местные газеты будут в восторге. Но что же делать с мертвецом? Стащить с тропинки в кусты, или оставить, как есть, по моим представлениям, здесь и так достаточно глухое место. Редко кто пройдет этой тропой до конца.

Или все же проходят?

Тогда мне надо что-то делать. Или оставить… опять я на одном и том же повторяюсь. Необходимо решать.

Лучше стащить в кусты, вот туда, тогда прохожий подумает… что он может подумать? – почем я знаю. А, вообще, надо учиться думать за милицию, как они. Так оставить или нет? Да или нет?

Хорошо, что я не обшарил карманы в поисках документов или чего подобного. Пускай все остается в неприкосновенности, тогда одним мотивом будет меньше, сведение счетов станет основной гипотезой. Что мне и на руку.

При этих словах меня разобрал невольный смех: неужели все так просто? Все так действительно просто?

Завтра ли, послезавтра, на той неделе, когда-нибудь, не так быстро, но и не слишком долго, тело найдут. И будут искать дальше, сообразно тому плану, который попытаюсь разработать я. Такой, чтобы он выглядел предпочтительнее прочих, ведь, как известно, на всякого мудреца… да что говорить, главное сейчас… кашне я убрал, труп не трогал, следов не оставил. Натоптал тут безмерно, да натоптал, мудрая мысль, надеюсь, не забуду: стоит поменять ботинки, нет, не здесь, в том городе, куда я… а если они возьмут след? Да нет, чепуха, какой след. Я не оставлял вещей и… может, подобрать окурок? Если я найду его, конечно. Глупо, еще раз глупо, лучше оставить все как есть… лучше оттащить его с тропинки вон в те кусты, чтобы подумали, что я пытался замаскировать труп. Но так, чтобы его заметили, очень важно, чтобы его заметили. Я понаоставляю следов тогда… хотя у меня с собой перчатки, да, те самые осенние перчатки в кармане плаща, хотя и август, но погодка теплом не балует; хорошо, что я не забыл их. Кожа их не даст оперативникам ничего, а перчатки… что ж, я их сожгу.

Я надел позабытые в нужное время перчатки и взялся за труп. Бывший мужчина оказался на редкость тяжел и грузен, он сопротивлялся мне и после смерти как мог.

Проволочив его метров пятнадцать, я остановился и отошел на тропинку. Вернулся и проволок еще немного. Невообразимо тяжел, я весь покрылся потом, пока возился с ним. Затем вернулся на тропинку.

Теперь случайный прохожий мог заметить, ежели догадается повернуть голову в нужную сторону, чьи-то подозрительно торчащие из-за кустов боярышника ноги, обутые в дорогие ботинки и брюки с искрой. Последний писк, как я полагаю. Даже после смерти труп выглядел респектабельно. Обыватель, даже самый отвлеченный от мирских забот, поймет это с первого взгляда.

Что и нужно.

И закрутятся, завертятся колесики машины, и пойдут имена свидетелей, которых нет, знакомых, которых много, но все они ни при чем, родственников, и близких – интересно, был ли женат убиенный? Вспомнят также о симпатизирующих ему или презирающих людях, с которыми он имел контакты, которым его лицо источало масляную улыбку тонкими губами или хотя бы благожелательно прикрывало в знак одобрения, карие глаза, так близко расположенные друг к другу, что кажется, будто римский нос не разделяет, а, напротив, сводит еще ближе.

Вот я и занялся физиономистикой. К чему спрашивается, чтобы запомнить лицо? Я и так его не забуду.

Что там со временем? Я взглянул на часы, половина шестого, пора в гостиницу. Хотя она и рядом с вокзалом, неизвестно, сколько времени я провожусь с багажом и выпиской. Наша страна тем и хороша, что никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Я повернулся и быстрым шагом отправился в сторону города, стремясь побыстрее выбраться из-под густых крон ельника.

– Странно, что Марат Вадимович все еще не звонит. Я послал сообщение ему с час назад.

– Может, не прошло?

– А где он в это время мог быть?

– Не знаю. С этой новомодной техникой такая беда – может отказать в любой момент…. Послушайте, надо повторить вызов. Пока не к спеху.

– Согласен, не к спеху. До восьми вечера можем подождать. А вот что, если…

– Никаких «если», повторяйте.

Пальцы собеседника проворно забегали по клавишам телефонного аппарата.

– Добрый день. Девушка, будьте добры, отпечатайте сообщение абоненту 1025… да… Содержание такое: «Марат Вадимович, встреча не переносится, все договоренности остаются. Ждем вас». Что? Да нет, подписывать не надо. Большое спасибо. До свидания.

Пришлось вернуться за бритвой, такое со мной в первые. Вроде бы упаковал, точно помню, что видел ее в чемодане, но, поди же ты… оказалась, преспокойно лежит на туалетном столике. Хорошо, догадался все проверить перед уходом.

Ладно, с этим обошлось. Билеты на месте, на дорожку я посидел, пора и в путь. До вокзала можно проехать на такси, не из-за времени, а по простому желанию выпендриться перед самим собой и кем-то еще, кто увидит и хмыкнет, поражаясь расточительству некоторых людей, которые вызывают авто, вместо того, чтобы пройтись пешком пять минут или проехаться две остановки на «двушке» – местном автобусе.

Бог с ними, конечно. Хотя ждать прихода поезда мне придется более получаса, не знаю, куда денусь на этот срок; я и книжки с собой ни взял. Зато с шиком подкачу к платформе. Вот так. Хотя этот жест и выдаст во мне человека мелочного.

У меня огромный запас времени, но я тороплюсь, я заполняю бланк, расписываюсь в гроссбухе администратора гостиницы с такой поспешностью, которой от себя никак не ожидал.

И пустота на душе, жуткая пустота. Я совершаю движения, не замечая их, я механически прощаюсь с администратором, пожелавшим мне счастливого пути, с носильщиком, занесшим мои вещи в такси, еще одна любезность, от которой в кошельке на несколько рублей станет меньше; но любезность последняя, если не считать водителя.

Я выписываюсь с некоторой навязчивостью, от которой бросает в дрожь, а в кармане пиджака все еще лежит то злосчастное кашне. Точно не мог бросить его в ближайшую про пути урну, не будут же они перерывать все урны в поисках неизвестно чего. Я не знаю.

Мне все равно. Пока еще все равно, я действую на автомате, отключив свои чувства до неопределенного момента, который непременно наступит. Я уже в новых ботинках, те, то побывали в лесу, лежат в коробке, я избавлюсь от них по дороге, в вагоне, может, просто выброшу в окно в тамбуре, если позволит случай.

В такси я пуст; молча расплачиваюсь с водителем, он любезно помогает мне выгрузить багаж, сообщает, что-то о расписании поездов, я не слушаю, кажется, он рассчитывает на очередной «дашбаш».

В привокзальном киоске ничего интересного, я покупаю старый номер местного еженедельника – хоть какое-то чтиво – и, пока дожидаюсь поезда, успеваю прочесть его от корки до корки.

Вагоны тащит старенький электровоз, чахлый, замызганный, напоминающий доисторическое животное, которое впрягли в непосильную для его возраста ношу. В билете указан только вагон, места берутся «на ура». Я выбрал кресло у окна по левую сторону, и, ожидая отхода, погрузился в размышления. Ни о чем, мысли текли, не возвращаясь в прошлое, точно на их пути возникла непреодолимая блокада, блуждали меж околовокзальных впечатлений, пропадали и появлялись вновь, пустые и ненужные.

Кашне оставалось у меня в кармане; странно, я не вздрагивал, не покрывался холодным потом, когда вспоминал о нем, констатировал факт своей неразумности. После отправления я с ним распрощаюсь. На сей раз точно. Как и с ботинками.

Минут за семь до отправления в вагон вошла женщина, предлагавшая книги по сниженным ценам: любовные романы, боевики и детективы в мягкой обложке по пять рублей за штуку. Я спросил у нее Чейза или Маклина, то в ответ покачала головой: только отечественные авторы. Взять что-либо и, тем самым, поддержать их, если не морально, то материально, я отказался. Никого из современников я не читал, да, признаться, желания не возникало. Может, я и не прав, хвалят же наших детективщиц. Да и пускай хвалят.

Мимо меня прошествовала молодая мама с сумками и небольшой хозяйственной тележкой, за ней поторапливался малыш семи-восьми лет. В одной руке он нес пластиковый пакет, в другой – замусоленную раскраску. Заметив мой взгляд, остановился, забыв про родительницу и принялся с интересом разглядывать меня. Спустя полминуты обоюдного молчания он произнес первую фразу для начала знакомства:

– Дядя, хотите взглянуть какого мне котенка на день рождения подарили?

Я кивнул на соседнее кресло, присаживайся, мол, и показывай свое сокровище. Малыш так и сделал, убрав книжку в пакет и бережно вытащив из-за пазухи крошечное рыжее создание с голубыми, точно небушко, глазами.

– Его зовут Стасик, – заметил мальчуган. – Мне недавно восемь лет исполнилось, вот.

– Хорош, – оценил я.

– Нравится?

– Еще бы.

– Можете погладить, – разрешил малыш. – Не бойтесь, он не будет царапаться и не убежит. Он домашний.

Стасик поднял на меня прелестную мордашку; я поднес к его розовому носу руку, он осторожно ткнулся в нее и согласился, чтобы ему почесали за ухом. Спустя минуту от удовольствия он негромко заурчал.

– Вы ему нравитесь, – прокомментировал маленький хозяин котенка и принялся гладить свое сокровище сам. – А у вас кошка есть?

– Нет, к сожалению.

– Непременно заведите, – посоветовал мой попутчик. – Не пожалеете.

В вагон вернулась мама, озабоченная отсутствием своего чада. Увидев нас, она успокоилась и попыталась улыбнуться мне; улыбка вышла вымученной. Конечно, ее раздражали тяжелые сумки и ребенок, который постоянно норовил исчезнуть из поля зрения. Я улыбнулся в ответ.

– Савва, – мама строго посмотрела на сына, – ты опять ко всем пристаешь с котом. Вот отберут его у тебя, будешь знать.

– Да кто ж отберет, – я решил встрять в разговор, видя, как резко падает настроение у мальчика. – Не посмеют.

Мальчик попрощался, крикнув в последний момент, чтобы я заходил к ним; куда «к ним», я так и не узнал: может в соседний вагон, может, в их город. Хлопнула дверь тамбура, они ушли, оставив меня в одиночестве.

Наконец, поезд тронулся, степенно набирая обороты, поплыл пейзаж за окном, вагон тряхнуло на стрелках, раз, другой. Станционные строения остались позади, расползшиеся колеи собрались в одну, соседнюю, устремленную в тот город, куда я спешил. За окнами замелькал лес: ельник перемешанный березняком и островками молоденьких сосенок, едва просматривающихся в марево голубом покрове леса.

Прошла контролерша, пробила билет, следом за ней в вагон, по-прежнему пустой, если не считать обнявшуюся парочку в дальнем углу, вошла немолодая женщина с безразмерной сумкой в руках. Достала из сумки «розовый роман» и погрузилась в чтение. Каждый был предоставлен себе, находясь в полнейшем одиночестве.

Я принялся за кроссворд. Догадав его, еще раз перелистал газету и под конец задремал. Под ровный стук колес замечательно дремлется, сколько уж километров так пролетело под перестук бесконечных километров пути туда, обратно и снова туда, по стране, по другим странам из числа тех, что составляли некогда единую и неделимую «одну шестую земного шара». Хотя и теперь границы прозрачны, но за столько лет, проведенных порознь, уклад жизни изменился, поменялось все; я, путешественник поневоле, замечаю это, быть может, лучше тех, кто живет в самих республиках некогда необъятной родины.

Поезд задергался, вагон замотало из стороны в сторону, я очнулся от дремоты, выглянул в окно. Уже заметно стемнело, солнце садилось где-то за грядой убегающего вдаль иссиня-черного леса. Путь пролегал по возвышенности – внизу открывался лес, деревушки, бегущая куда-то прочь речка, янтарем блестевшая на закатном солнце; все это великолепие мелькнуло разом и исчезло, скрылось за лесозащитной полосой, за хозяйственными постройками, за поселком, к которому прибыл поезд.

Мне еще далеко, далеко…

Добраться до гостиницы с пышным названием «Императорский дом» удалось лишь заполночь. Заспанный портье проверил бронь, разыскал нужный ключ и махнул в сторону широкой парадной лестницы, буркнув, должно быть, какую-то любезность.

Комната находилась на втором этаже, окна ее выходили на лужайку, заросшую тополями, в темноте не разглядеть толком. Вроде приличная обстановка; но я так устал от переживаний нынешнего дня, что мне не до особенностей апартаментов было. Забыв почистить зубы, я рухнул в постель и заснул, едва голова коснулась подушки.

– Я звонил его жене только что. Конечно, это последнее место, где Марат Вадимович может быть, но все же…. Она и слушать не стала.

– Да, – собеседник нервно затянулся новой сигаретой от окурка и оглядел неопрятный, заваленный бумагами кабинет, в котором они провели уже несколько часов, безвылазно: куря и названивая. – Живут они как кошка с собакой, что еще сказать.

– Я не знаю, куда еще обратиться, Сергей Львович, – почти жалобно произнес мужчина в расстегнутой на две пуговицы белой рубашке. Трубку телефона он по-прежнему держал в руке. Его собеседник пожал плечами.

– Сонечке мы уже звонили, теперь она будет психовать вместе с нами. В Каратозово тоже, Юрскому, тот и слышать не стал, хотя и… не знаю, темнит он что-то. От него всего можно ожидать в последнее время.

– Варенцову, Рашелю, Марченко… – стал перечислять сидящий у телефона.

– Просто не могу представить, куда он запропастился, – в сотый раз произнес Сергей Львович. – Если захочет – вовек не найдешь. Как в прошлый раз, помните?

– В прошлый раз, хочу уточнить, не существовало надобности его разыскивать, – напомнил собеседник. – А сейчас…. У него же сотовый с собой, мог бы дать знать. Если не нам, то хотя бы заму… Знаете… Я звоню в милицию.

На этот раз Сергей Львович только махнул рукой и нервно пробормотал:

– Один черт. Поехали по всему списку: больницы, травмпункты, морги, дежурные части, вытрезвители… что там еще? – он взглянул на часы. – Половина двенадцатого. Теперь будем считать, что с ним случилось что-то серьезное.

– Придется, – его собеседник нервно затягиваясь, стал барабанить пальцами в кнопки телефона.

– Приемное отделение? – неожиданно сорвавшимся голосом произнес он и закашлялся. – Скажите, к вам не поступал сегодня днем или вечером…

– Я пойду с другого телефона. Вы снизу списка, я сверху. И дайте знать, если что, – Сергей Львович решительно поднялся из кресла и зло ткнув сигарету в заполненную пепельницу, вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Первые два дня прошли в суете и хлопотах: так всегда бывает по приезде в новый город. Налаживание контактов требует усиленной беготни и затрачивает уйму времени. Зато потом все окупается сторицей. Я надеюсь, что так случится и в этот раз. Остается только держать пальцы сцепленными и плевать трижды через левое плечо.

Не осталось времени даже на чтение прессы, а очень хотелось. Только на третий день выдалась минутка, не минутка даже, а целых полдня – с полудня и до пяти, – которые мне, как туристу, следовало бы провести в изучении местных достопримечательностей: церквей, монастырей, усадеб, памятников. Из всей программы я успел только купить набор открыток с видами. Пресса же меня интересовала более всего.

Но вхолостую; зайдя в библиотеку и пробежал глазами последние известия за прошедшие со дня моего отъезда дни, я не нашел ничего интересного, лишь несколько заметок под рубрикой «это любопытно». И ничего из того, что мне нужно. Мертвая тишина. В соседнем райцентре тело по-прежнему лежит у тропинки, неприметное, за зеленью кустарника… будто по этой тропинки не ходит никто. И никогда никто не ходит, только этот человек протоптали ее для его ежедневного моциона на свежем воздухе. Тропинка, о которой никто в городе и не слышал и не видел ничего.

Пока тишина, боюсь, она скоро, очень скоро лопнет как мыльный пузырь. Стоп, я сказал «боюсь», нет, оговорился, оговорился, такой речевой оборот. Вправду, я дрожу от впечатления дня новости: как я встаю с постели, спускаюсь вниз и подхожу к киоску, покупаю газету и читаю заголовок на первой (или второй, не важно) странице, набранный крупными буквами, с фотографией жертвы, с комментариями журналистов и высших милицейских чинов и прочих людей не компетентных ни в чем, но достаточно влиятельных, чтобы их мнение наличествовало в грозной статье на всю полосу.

И мои чувства в этот миг. Более всего я боюсь себя в те самые мгновения; что будет со мной, мне хочется и боязно это знать.

А будет ли? Или яркие, кричащие заголовки, столбцы, пышущие праведным гневом, не разбудят во мне того, кто должен быть сейчас на моем месте: человека скрывающегося, трясущегося от страха в предвкушении естественной развязки, боящегося стука в дверь, неосторожного слова, вида постового, сделавшего жест рукой в мою сторону, простого взгляда.

Что произойдет в тот миг, когда я увижу мою жертву, растиражированную сотнями, тысячами экземпляров, прочту, держа трясущимися пальцами газетный лист о скором окончании следствия, об очевидности мотивов и поступков. Что дальше? Истерика, бегающие глаза, запах типографской краски, ударивший в голову, стремительное бегство ото всех, от каждого, от себя самого? Заканчиваемое в милицейском участке?

Нет, это исключено. Я уверен.

Пока же я полностью отдаю отчет в своих действиях, я контролирую себя и поступки. Я хочу сказать, вплоть до того момента, когда…

Вот тут мысль моя начинает работать вхолостую, колесики крутятся, а картинка все не появляется, точно и нет ее, картинки этой.

Не могу представить весь ужас происшедшего. Процесс остановился, он даже обратился вспять; может, ничего и не было? Никаких следов, ничего, точно я и не выбрасывал, выйдя в тамбур, сквозь разбитое стекло кашне и ботинки, а моя память просто подводит меня.

Я – простой обыватель, серенький человечишко, как мог я сделать то, на что способны лишь герои детективных сериалов, книжек в мягкой обложке, бульварного чтива, герои с крутым разворотом плеч и всепроникающим взглядом, те, кто над толпой, вне нее…

Но не кто угодно!

Всю жизнь мне казалось, что это ритуал, особое состояние, место, время, обстоятельства и так далее. Вплоть до дымящегося пистолета и гильз на мокром асфальте. Мир, который не входит в круг моей компетенции, положения, привычек и предрассудков, суеверий и комплексов, свободный или, напротив, замкнутый на себя мир чего-то совершенно иного, нежели моя сторона жизни, мое мировоззрение, инстинкты, привычки, желания…

Не знаю, как еще это объяснить. Все произошло совсем не так, случилось непредвиденное, и вселенная столько времени державшаяся в равновесии на кончике иглы вдруг рухнула, выбросив меня далеко за ее пределы, в иное измерение. Не могу понять, может быть так и случилось, а я просто не заметил перехода, он свершился столь стремительно, что я оказался в ином мире прежде, чем успел понять, что же, собственно, произошло.

Да и сейчас не понимаю этого. Не цепляясь к словам, просто не понимаю. Ни себя, ни окружающее.

И еще. Мне хочется назад.

Очень хочется.

Может быть это и есть…

– Метра три с половиной протащил, не больше. Миш, рулетка у тебя?

– Да, держи.

Оперативник, сидевший на корточках над трупом, выпрямился и кинул рулетку своему коллеге.

– Хорошо, дождя эти дни не было, считай, повезло, – прибавил он, разглядывая лежащего в кустах боярышника грузного мужчину в дорогом костюме-тройке. Начищенные до блеска ботинки поблескивали в лучах солнца, пробивающихся сквозь изумрудный полог.

– Можно сказать и так. Отойди на секундочку, – его приятель возился с рулеткой.

Устроившийся чуть поодаль на пригретом солнцем стволе поваленного дерева старший следователь что-то быстро писал в записную книжку. Не разгибая спины, он спросил:

– Евгений Васильевич, а поподробнее сказать не можете?

Медэксперт, стоявший рядом и уже поглядывающий на часы, – его работа была закончена, – пожал плечами, всем своим видом показывая, что он не господь бог и большую уверенность привнести не в состоянии.

– Я же говорил, точнее при вскрытии. А если вы не успели записать, – с ехидцей в голосе добавил он, – то повторяю, что смерть наступила в результате асфиксии примерно семьдесят пять – восемьдесят часов назад. По следам, оставленным предметом удушения на шее убитого, можно с довольно большой долей вероятности определить, что это был шарф, кашне, шейный платок, нитки от него вы подобрали, разберетесь, который господин Глушенко, – я уж сразу его так назову своим именем, и так понятно, кто убит, – носил в день смерти. И который преступник или преступники использовали не по назначению.

– По своему назначению, – заметил фотограф, делая последний снимок: скорее для репортера, нежели в дело – крупный план места преступления, вид убитого со стороны тропинки. – Вот бы знать, взято у него хоть что-то из карманов или…

Тоненький писк пейджера, лежащего среди вещей, извлеченных из кармана Глушенко, заставил всех вздрогнуть и оглянуться.

– Пережил своего хозяина, – заметил Миша, сматывая рулетку. – Что же он там сообщает?

– Курс доллара на завтра.

– Николай, вы все сообщения с него занесли в протокол? – старший следователь недовольно посматривал на то, как с тела убитого снимают широкий пояс, на котором был закреплен пейджер.

– Да, кроме подобных. Можно более точно предположить период, в течение которого здесь прогуливался Глушенко.

– Прогуливался, как ни странно, без телохранителя. Для него это нонсенс.

– Примерно с тринадцати сорока пяти по шестнадцать тридцать, но, скорее всего, раньше. Да, это странно. Мне кажется, Глушенко по личным причинам не взял с собой «тень».

– В смысле, у него была встреча?

– Скорее, свидание, – заметил второй оперативник.

– В любом случае, – как бы подводя итоги, произнес медэксперт, – об убийстве мы знаем порядочно. А об убийце… Впрочем, это уже по вашей части, но я видел, чтобы душили и аккуратнее. Хотя это мало что дает. Разве что внезапную решимость в определении орудия преступления. Но это уже по вашей части, я психологический портрет не нарисую, не вскрыв, – с усмешкой добавил он, зябко потирая руки.

– Интересно, нанял ли его кто или это самостоятельное решение, – фотограф убирал аппарат, стоя в сторонке от спорящих милиционеров. – Если только не быть уверенным, что жертва сама не придет к нему в руки. Вообще, трудно представить, что Глушенко так легко можно выманить на встречу….

– Вот именно, – следователь энергично закивал головой. – Надо протрясти все контакты Глушенко, даже давно забытые, кто знает, что всплывет на поверхность.

– Я и Никита этим займемся, – произнес второй оперативник, быстро взглянув на часы.

– Он и офис свой покинул, не привлекая внимания шофера и не беря машину, – сказал следователь, поднимаясь с поваленной сосны. – Тут, правда, и идти недалеко, но все же…

– Все-таки «стрелка». Я почти в этом уверен. Просто вторая половина не явилась, а вместо нее прибыл человек, который с самого начала, с момента договоренности о встрече….

– Слишком просто, – следователь покачал головой. – Может, разговор был.

– Может, был отвлекающий маневр.

Следователь хмыкнул.

– Нет, так гадать бесполезно. Глушенко дружить или совсем не умел или делал это отвратительно. Врагов у него предостаточно. Надо выяснить, кому из этого многочисленного коллектива понадобилось сводить с ним счеты именно и здесь.

– Qui prodest, – безо всякой интонации в голосе произнес медэксперт.

Свершилось. Произошло. Слава богу, ничего худшего, и ничего предполагаемого из черных вариантов не стряслось, пусть и земля дрогнула под ногами, и голова закружилась, неугомонный шум толпы штопором вбуравился в мозг, но минута-другая, я пошатнулся, почувствовав предательскую ватность ног, но устоял. Во всех смыслах устоял, спасибо и на этом. Можно вздохнуть свободнее. И без прежней, изматывающей душу, нервотрепки (чего только в голову не приходило за все это время!) планировать дела, которые мне предстоит совершить в этом городе.

Но такого, что было в газетах, я все же не ожидал. Газетная шумиха, поднявшаяся вокруг смерти некоего Глушенко Марата Вадимовича, превзошла все прогнозы, самые, что ни на есть фантастические. Все, не только областные, но и центральные поместили фото покойного на первую полосу, кричащие заголовки вышли в шапку газет, а статьи с интервью и комментариями занимали едва не половину самого номера. И было от чего. Бывший депутат Государственной Думы, вышедший в отставку после довольно громкого дела, ныне удалившийся вроде как на покой – теперь уж окончательно, таков каламбур – в свой родной город, и занимавшийся оказанием местной элите посильной помощи. В чем именно она заключалась, газеты недвусмысленно умалчивали, только намекая на его новые дела, но, и это отмечалось не раз, человеком он оставался примечательным во всех смыслах. И этого человека не стало.

Нет, боли и грусти в том не имелось, скорее недоумение, больше злорадство. Слава Глушенко была скандальной, наглой, экстравагантной. Журналисты не переставали задавать один и тот же вопрос: кому именно из влиятельных друзей и врагов понадобилось, чтобы он угомонился.

Я надеялся и не надеялся на это. Как игрок, поставивший на карту крупную сумму денег, как человек, купивший лотерейный билет, как завсегдатай казино, ломберного стола, ипподрома или иного коммерчески выгодного, но большею частью проигрышного предприятия. Можно сказать, я поставил на карту некую свою сумму, не знаю пока еще что – известность, громкость дела меня смущают, тревожат, но никоим образом не возбуждают – поставил и неожиданно выиграл. И сам не могу понять, в чем же состоит этот выигрыш, как его получить и что делать. Я пьян другим, я дрожу по совершенно иным причинам.

Чувство безопасности от содеянного, от совершения тягчайшего греха, которое, и предположить не в силах, я все же смог, переступив порог, сотворить. Спокойно, легко, повинуясь только появившейся и захватившей идее, сумасшедшей бредовой, пробившей из ниоткуда дорогу к моим действиям. И безо всякой надежды для того, кто пал жертвой моих рук, моего страшного, бессмысленного в своей жестокости желания. Моего второго я, если хотите…

Я серый человечишко, я привык, сроднился с существованием, что полагается людям подобного типа; а тут произошло то, что произойти не могло вовсе. Я совершил поступок, который у серых людей не является не просто обыкновенным, более того, серые люди вообще не в состоянии его совершить, а я… господи, а что я… ничего. Сел и уехал.

Сел и уехал, вот и все, что я сделал. Не считая того, что догадался после замести следы, как истинный тот, кто должен подобное свершать, кто в состоянии такое проделать без малейших колебаний, боязни, тревоги, как это ни удивительно и сделал я. К своему же собственному изумлению и совершенному спокойствию в последствиях.

Нет, я бы мог объяснить те дни, когда тело Глушенко оставалось не найденным. Тогда я жил ожиданием иного дня, я представлял себе себя, я жил одновременно днем вчерашним, которого боялся и днем грядущим, беспокоившим меня еще больше. И вот – ожидание закончилось, и закрыло мои ощущения на этом самом месте. Только тяжелая форма головокружения наподобие солнечного удара. Головная боль, озноб, тяжелое дыхание, со свистом вырывающееся из груди… и все… все…

Все, что мне удалось выжать из организма, весь адреналин и прочие гормоны оказались в ничтожно малых дозах, нежели тогда, когда мои пальцы впились в узкое, шелковое кашне немолодого человека, бывшего депутата, бывшего члена министерства и бывшего вообще… Нормы моего восприятия оказались перекрыты, запас иссяк, а новое поступление отчего-то прекратилось. Просто как заткнуть пробкой бутылку шампанского, чтобы ни одна лишняя капля не вырвалась наружу. Должно быть, мой организм сам пожелал не перегружаться бессмысленными с его точки зрения треволнениями.

Только газеты говорят обратное да эфир, но не моя беспокойная помять, лишившаяся воспоминания о мерзком. Остальное факты и только факты, и я полагаюсь на них без гнева и пристрастия, как говаривал многоопытный Тацит. Я помню все и помню отчетливо, как бреду по ельнику, выгадывая, куда же приведет меня тающая на глазах тропка, как встречаюсь с мужчиной, как он просит меня закурить и как дрожат его пальцы. Я помню, как пришла в голову мысль простая и ясная, просто пришла в голову, как и всякая другая. И как я спокойно и уравновешенно последовал ее совету. Как мои пальцы давили и давили злосчастное кашне Глушенко, как я оттаскивал тело, как выбрасывал из окна тамбура кашне и ботинки.

Я помню и как прыгал вокруг убитого, пытаясь согреться, помню те чувства, то тревоги, то апатии, попеременно охватывавшие мой рассудок, помню все. Но лишь как человек, посмотревший обо всем случившемся фильм. Я не помню себя во всех этих эпизодах, не могу представить, чтобы это был я, сколько бы не говорила об этом услужливо память, словно и она хотела бы защититься от тревоги и страха.

Быть может, так и есть. И я делаю свои дела, не возвращаясь в тот день никоим образом, без волнения, совершенно спокойно разглядываю с расстояния прожитых дней то, что у иного человека, без сомнения, вызвало бы состояние шока.

Я могу предположить одно: если я целенаправленно вернусь переживаниями в тот день и час, сметя преграды памяти, со мною непременно произойдет нервный припадок. Разумеется, я стараюсь, вернее, следует говорить о моем организме, что он старается этого не допустить, оставив меня в прежних реалиях, прежней монотонно спокойной жизни, точно и не было ничего, точно я по-прежнему остаюсь именно тем, кем был ранее, всего несколько дней назад.

Серым человеком.

– Вы – ублюдок!

– Простите?

– Повторить? Мне кажется, вы и так прекрасно слышали. Или вы с чем-то не согласны? Вам требуется другое определение?

– Да, но…

– Хорошо, пожалуйста. Вы – мразь.

– Послушайте, я не вижу насущной необходимости меня оскорблять.

– Что вы говорите? Видимо, вам все же что-то не понравилось в моих словах. Просто удивительно!

– Разумеется, и попрошу вас воздержаться от подобных высказываний.

– Очень мило. Вы меня иначе отправите за решетку, не так ли, господин следователь? – последние слова она произнесла с явной издевкой. – За оскорбление вашего личного достоинства.

Лицо следователя передернулось, но он сдержался.

– Скажите на милость, он сердится, – продолжила женщина. – Вернее сказать, он в негодовании. Объясните лучше, зачем вам понадобилось тащить меня в морг…

– Ну, знаете, – следователь не выдержал, – это необходимая формальность, которую…

– И устраивать там импровизированную пресс-конференцию.

– Послушайте, – продолжил он более миролюбиво, – почему вы на меня за это ополчились? По-вашему, я собрал журналистов, что ли?

– Вы не позволили мне уйти сразу же после того, как показали мне моего бывшего мужа.

– Отнюдь, я…

– Конечно, я так вам и поверила. У вас просто рук не хватило всем рты заткнуть?

– Я делал, что мог, но вы же первая и начали отвечать на вопросы. Если бы вы молчали и просто следовали за мной, я мог бы гарантировать…

– Отчего-то только вы стояли все время на месте и ждали, когда меня доведут до ручки. Вы ставили очередной следственный эксперимент.

– Нет, я минуту поговорил с редактором «Вестей», попросив последнего воздержаться от вопросов на щекотливые темы. Если помните, он первый задал вопрос о вашем отношении…

– На него вы зря ссылаетесь, не думаю, что они заметили на мне траурные одежды и заплаканное лицо.

– Конечно, вы это и заявили во всеуслышание.

– А мне надо было самой затыкать им рты? И почему на десять минут, пока я находилась в морге, отозвали милицию, гарантирующую мне неприкосновенность?

– Я этими вопросами не занимаюсь.

– Разумеется. Вы просто попросили.

– Ну, знаете, это чересчур.

– Ничего подобного. Я прекрасно могу отличить правду ото лжи, знаете, за годы, проведенные с моим мужем, я прошла эту школу.

– Сомневаюсь. Хотя вы были достаточно откровенны в своих комментариях о покойном.

– Я ничего не хочу и не собираюсь скрывать. Всегда найдется дотошный борзописец, который вытащит на свет порцию грязного белья и примется размазывать его на страницах захудалой газетенки. А потом все это перейдет автоматом на телевидение как пикантные подробности нашумевшего дела.

Следователь хмыкнул.

– Да вы теперь надолго застряли на первых полосах. Давно уже в стране, я не говорю про наш тихий городок, не случалось убивать депутата Госдумы, пускай и бывшего, год как минимум. Население изголодалось по сенсациям, а им передают исключительно принятие поправок к законам и разборки в парламенте: где кого сняли и кого на место поставили.

Женщина некоторое время молчала, потом неожиданно взглянула прямо в глаза следователю. Попыталась взглянуть – тот отвел взгляд, – и тихо сказала:

– Пожалуйста, мне хочется быть с вами откровенной. Но, прежде всего, ответьте на мой вопрос.

– Да, я слушаю.

– Вы считаете, что это я убила бывшего?

Следователь неторопливо прожал плечами, в его действиях сквозила уверенность:

– С сожалением вынужден ответить согласием. Такова одна из рабочих версий. Думаю, после пресс-конференции, если так можно назвать ваше общение с пишущей братией, кое-какие поправки в нее можно внести.

– И, позвольте спросить, какие именно? – на этот раз в ее голосе прозвучала просьба.

– Некоторое время назад, – начал он, осторожно подбирая слова, – я и в самом деле считал,… полагал, вполне вероятной версию о том, что именно вы использовали наемного убийцу для совершения расправы над Глушенко. Но… это было несколько дней назад, когда мы только приступили к изучению этого дела, – он внимательно посмотрел на женщину, та молчала, опустив голову. – Теперь обстоятельства изменились, вы понимаете, надеюсь, о чем я… словом, я сильно сомневаюсь в ней. Тут что-то другое, возможно, совсем не связанное с вами.

Он выдохнул. Женщина посмотрела на идущего рядом с ней следователя.

– Приятно слышать, – выдержав достойную паузу, произнесла она. – В любом случае, приятно.

– Что значит «в любом»? Вы все еще уверены?..

– Ведь вы не хотите оставить меня в покое. Я получила сегодня утром от вас повестку, в которой четко и ясно сказано…

– А, это, – следователь махнул рукой, – сущая формальность.

– Слушайте, не говорите мне этого слова. В ваших устах это всегда – какое-то испытание.

Следователь усмехнулся.

– Вы – чрезвычайно мнительный человек. Уверяю вас, что… впрочем, я могу все вопросы задать сейчас, без протокола.

– Хорошо, – не без колебаний сказала она. – Я вас слушаю…

– Валерий Васильевич. Давно бы так. Разговор выйдет пустячный, на пару минут.

– И стоило из-за этого огород городить? Могли бы просто позвонить.

– А вы бы тогда согласились? Нет, разумеется. Вот и пришлось принимать контрмеры.

– Очень остроумно, – она помолчала, давая возможность следователю начать свой разговор в привычной для него форме вопрос-ответ. Тем не менее, он молчал, точно собираясь с мыслями, лишь по прошествии нескольких десятков шагов вздохнул и медленно произнес:

– Странно, вы с ним прожили двадцать лет… – и снова замолчал.

– Что в этом странного.… Хотя, вы правы, я и сама толком не знаю, как прожила с ним все эти годы.

– Он вас старше на семь лет.

– Он уже работал и неплохо зарабатывал, когда мы сыграли свадьбу. Если на то пошло. Я тогда и представить не могла, что будет с нами потом…. Муж меня в дела не посвящал, я порой понятия не имела, чем он занят. Он вдруг стал политиком, когда… как бы вам лучше всего объяснить… – женщина замялась. – Знаете, он всегда оставался непредсказуемым и невыдержанным. И нетерпимым. Если бы не ребенок, я давно бы разошлась, несмотря на все его доходы и прочее, я сильная смогла бы прожить, занималась бы чем-то своим.… Если бы решилась сразу, то растила Наташу и без его участия, он сам не занимался ничем, что не приносило ощутимой выгоды. А ребенок – это скорее из раздела постоянных тревог и волнений, ему подобного хватало по работе, а когда ничего не чувствуешь к дочери…

– Он ее избегал, я так понимаю?

– Угадали, – она невесело улыбнулась, – Откупался, чем мог, никогда не разговаривал, только если ему было что-то надо… Наташа сама к нему не приставала никогда ни с расспросами, ни с просьбами – абсолютно бесполезно. И притом он мог раздражиться и…

– Поднимал руку?

– Нет никогда, но обидеть ведь можно и словом. И куда больнее. Отнимай его работа меньше времени, постоянных скандалов не избежать было. А мы жили как бы в разных реалиях, почти независимых, если не считать редких его выходных. Работать он мне не разрешал, ну и…

– Я понимаю.

– Вряд ли, – женщина покачала головой. – Все это надо пережить.

– Значит, вы не жалеете, что…

– Я вам уже говорила об этом. И давайте не будем возвращаться к данной теме.

– Я прошу прощения.

И долгое молчание.

– У вас отвратительная работа, – неожиданно сказала она.

– Вы правы, – он не стал спорить, – Иногда непереносима, но… что поделать… если нравится.

– Простите, что наговорила вам… Вы понимаете, после всего случившегося мне стало очень плохо.

– Прекрасно понимаю. Вам лучше было разрядиться немного, вот вы и разрядились.

– Об вас.

– Не имеет значения.

– Как скажете, – она пожала плечами. Следователь остановился и неожиданно тихо произнес, женщина едва поняла его слова:

– Знаете, я вам сейчас задам вопрос, что называется, из разряда идиотских, – и, помолчав, добавил: – Вы ожидали подобной развязки?

Она помялась.

– Как вам сказать. Если честно, – она вздохнула, – то да.

– Давно?

– Давно. Может быть, больше двух, трех лет. Я не знаю, не помню уже. Когда живешь с этой мыслью, то постепенно к ней привыкаешь, а потом вовсе перестаешь замечать. Она как бы уходит в подсознание и… словом, я не знаю, что и ответить на ваш вопрос.

Следователь молча смотрел на нее.

– Я кажусь вам кошмарной, человеком без души, без совести. Но ничего не поделать, никогда, понимаете, никогда не любила мужа. Если на то пошло, вышла за него только потому, что… словом, между нами была близость, и в результате этой близости я забеременела. К тому же все считали его очень хорошим человеком, более того – перспективным женихом, в финансовом плане. Я выбрала его, считайте, что исходила из соображения стерпится-слюбится. Но не вышло. Первого ребенка я потеряла – преждевременные роды, что же до второго, то лучше бы я воспитывала Наташу одна. Впрочем, почти так оно и вышло.

Она не продолжала. Следователь кивнул.

– А каковы были его мотивы? Я имею в виду, на брак с вами?

Женщина пожала плечами.

– Слишком простой ответ, он вас не устроит. В свое время я считалась неприступной красавицей, крепость изо льда и снега, довольно много парней ухаживало за мной, но дальше этих ухаживаний дело не доходило. Не знаю, чего я тогда ждала от жизни… И в школе, и позднее, в институте… А он… ему я сдалась без боя… не могу объяснить, отчего, бес попутал. И еще была в нем… какая-то странная привлекательность, пугающая, я бы так ее назвала. Это сейчас она трансформировалась в откровенную озлобленность не весть мир, а тогда она ему даже шла… – женщина закрыла глаза.

– А что вы делали после его исчезновения?

Та изумленно взглянула на следователя.

– Я же вам уже говорила, – и нетерпеливо сделала несколько шагов. Следователь послушно двинулся следом за ней. – Поначалу посчитала это идиотским розыгрышем. Потом, когда Марат не явился домой, поняла, что все серьезно. Наташе ничего не сказала, впрочем, она догадалась и так. Потом мне позвонили еще раз, из секретариата. Не знаю, как вам сказать, я и испугалась, и…. Испугалась больше за нас с дочкой. Он с такими людьми водился, от которых можно всего ожидать. Больше всего я именно этого и боялась. И сейчас боюсь, – добавила она после недолгой паузы.

– Я понимаю.

– А потом приехали ваши с вопросами. После их отъезда… буду откровенна, я поздравила себя, пошла в магазин и купила бутылку бренди. Наташи дома не было, я выпила почти половину. После этого позвонили из прокуратуры….

– Скажите, вы сами в тот день кому-нибудь звонили?

Она покачала головой. Следователь нахмурился.

– А надо было?.. Простите.

– Я понял вас, спасибо. Тем более, мы уже пришли.

– Извините, я не позову вас к себе, это было бы выше моих сил. Еще раз простите.

Не дождавшись ответа, она открыла калитку и прошла к своему дому. Следователь молча смотрел, как женщина поднялась на три ступеньки и захлопнула дверь.

Могу себя поздравить с отлично выполненной работой. Настолько хорошо, что я получил вполне заслуженный двухнедельный отпуск, правда, мне давно его обещали, и все как-то выходило, но нынче – все. Шефу ничего не оставалось делать, как подписать бумагу, освобождающую меня на некоторое время от выполнения обязанностей.

Мне повезло, что шеф заехал в тот самый городок, в котором квартировался и я, быть может, при ином раскладе сил, мне достались бы новые обещания, только теперь это не имеет значения. Я на две недели сам по себе.

Теперь, когда бумажная волокита отшелестела и осталась за горизонтом, я могу взвесить все варианты и спокойно решить, где же мне проводить долгожданные четырнадцать дней.

Мест особенно не много: либо отправиться на юг и потратить полученные от шефа средства там или махнуть к знакомым в Даугавпилс, не знаю, правда, как они меня встретят. Кажется, в прошлый раз я им успел надоесть.

Да, хорошо вот так распоряжаться временем, жаль не всегда это удается. Хотя, даже лучше, что не всегда. Долгожданные минуты покажутся несоизмеримо дороже и важнее. Наверное, я люблю свободное времяпрепровождение именно в сочетании со временем, подаренным шефу на то, чтобы прокормить себя. Спокойное просиживание штанов в какой-нибудь захолустной конторе выводит из равновесия, дурно на меня влияет. Куда лучше знать, что завтра или через неделю пейзаж изменится, а потом, когда еще одна часть моего задания будет выполнена, изменится снова. И это, наверное, основное, чем привлекает меня нынешнее мое положение – нечто среднее между коммивояжером и мальчиком на побегушках. Нет, я не чувствую в этом сарказма, я не стар, чтобы колесить по стране мне даже нравится это, особенно, когда попадаешь в город, который тебе интересен еще и как туристу. Как там, в городе, который я покинул совсем недавно….

И вот странное чувство, вернее, отсутствие его. Я словно привык к нынешнему положению и уже тягощусь тем, что перестал оглядываться по сторонам в поисках подозрительных взглядов блюстителей правопорядка. Перестал видеть ночные кошмары и вздрагивать перед тем, как провалиться в сон. Я перестал многое, и – тоже одна из странностей самого последнего времени – меня это начинает тревожить. Меня беспокоит, отсутствие реакции на прошедшие события. Меня беспокоит сама мысль о том, что все позади. Кажется, мне уже не хватает этих тревожных взглядов и вздрагивания при погружении в сон. Словно наркотик, который я попробовал раз, но за этот миг, он, хоть и обжег мой организм, но оказался слишком силен для меня. Слишком – чтобы не поддаться ему.

Чтобы… даже не знаю, как выразиться. Признаться, я и сам не понимаю, чего хочу сейчас, когда только редкие статьи в газетах, напоминают о прошлом, как о случившемся в другой жизни, в другом измерении, во сне.

Я стараюсь распланировать свободное время и пытаюсь заниматься осуществлением своих планов на те дни, что мне даны шефом в качестве свободного времяпрепровождения. Но чем больше занимаюсь этим, тем более беспокойно на душе. Ибо странная мысль, раз пришедшая, верно, побочное действие наркотика, никак не может отвязаться. Странная мысль. Ее можно выразить разве что одной английской поговоркой.

Как мне не хочется вспоминать ее сейчас.

Она подошла к телефону, сняла трубку. Частые прерывистые гудки свидетельствовали о том, что на том конце ее успели положить. Женщина нахмурилась и вернула трубку на базу.

В комнату вошла дочь.

– Кто звонил? – поинтересовалась она, глядя с надеждой на аппарат.

– Не знаю. Повесили трубку. Думаю, ошиблись номером. А ты куда-то собралась?

– Мне Антон должен звонить, мы с ним договаривались, – она посмотрела на мать. – А что?

Та только пожала плечами.

– Да нет, ничего. Я не возражаю.

Но неприятной холодок, затаившийся под сердцем после звонка без адреса, не оставлял ее в покое. Дочь ушла к себе, у нее имелся собственный аппарат, перед которым Наташа могла оказаться первой, когда позвонит ее приятель с предложением «куда-нибудь прошвырнуться», как говорит сам Антон, Наташин одноклассник, симпатичный молодой человек, против которого она ничего не имела и не возражала бы, если он и дальше…

Телефон зазвонил снова. Первой трубку сняла дочь, торопливо схватила, прокричала: «Але!» и еще раз: «Але!».

После чего телефон в гостиной тренькнул, трубка легла на рычаги. Дочь что-то недовольно буркнула про себя – женщина не разобрала слов – и решила позвонить Антону сама.

А мать села в кресло и включила телевизор. Шла программа новостей, диктор тусклым бесцветным голосом зачитывал выдержки из сообщения, сделанного сегодня главой правительства; речь шла о повышении акцизов и таможенных сборов с некоторых видов продукции. Ничего интересного, она переключила телевизор на другую программу.

Вот только мысли переключить с той же легкостью, как болтавший без умолку с утра до вечера телевизор, никак не могла. И сидела, вглядываясь в очередного ведущего популярного ток-шоу, беседовавшего ни о чем в богато обставленных интерьерах, за которыми такая же пустота… такая же бессмысленная пустота.

У англичан есть омерзительная пословица: «the dog return to his vomit», омерзительная еще и тем, что я нахожусь, как бы помягче выразится, под властью именно этого странного собачьего инстинкта. Видимо, он развит исключительно на территории Соединенного Королевства, раз уж стал там притчей во языцех.

Мне никогда не давался этот язык. Семь лет в школе, два года в институте, плюс курсы по окончании, а мой словарный запас оставался на низшем уровне. Но даже при таком раскладе я пытался попасть в престижное совместное предприятие, требующее многого и многое же сулящее. Я был молод и полон неосуществленных идей. Половина из них так и осталась лежать в багажнике. Как это обычно и случается. Хотя до тридцати мало кто плывет по течению, всяк рассчитывает на собственные неодолимые силы, гонор и темперамент. Иногда это выплескивается наподобие бури в стакане воды на стол в конторе, которому будет отдана большая, лучшая часть жизни. И только изредка эта буря выливается во что-то действительно важное, приводит почти к моментальному результату, неожиданному изменению, в лучшую, худшую ли сторону, неважно, лишь бы он был, этот скачок. Еще лучше дискретный – из грязи да в князи или наоборот, но только бы не постепенный, не гомановский эллипс – медленный, плавный, неторопливый переход с одной житейской орбиты на другую. Именно то, что в итоге получил я сам. Нет, я не жалею, просто еще вполне доволен своим местом в жизни, ролью в обществе. Моя буря устаканилась очень давно, сразу же по достижении двадцатипятиления. Когда питающий жизненные соки бури кран был перекрыт наглухо.

Что еще можно сказать? Юноша бледный со взором горящим смирил гордыню и спрятал крылья в самый дальний угол шкафа. Тем более, что для полетов особых талантов и не имелось. Хотя тогда, конечно, все казалось иначе. Даже, несмотря на поражение, на работу кладбищенским сторожем, все равно тлела, не потухая, надежда на что-то эфемерно лучшее, что-то обольстительно прекрасное, ждущее там, впереди, за поворотом. Кажется, она погасла лишь тогда, когда я устроился работать по приобретенной в институте специальности. Системы спутниковой связи, смешно, но оказалось – именно они в нашей стране никому не нужны, кроме разработчиков да нескольких предприятий ВПК, у которых, к общему сожалению, не хватало денег на заказы. Надо признать, что технологии наши, коими так гордился институт, находились на значительном удалении от зарубежных аналогов. Даже в оборонке не скрывали, что, выделяемые на нужды института средства из бюджета, смешны, а работа на голом энтузиазме, приводит лишь к нашему все большему отставанию. Когда я уходил, спустя почти семь лет после зачисления, положение изменилось в худшую сторону, на предприятии оставались самые преданные делу люди. Я не был энтузиастом, и очередной скачок цен попросту выбил меня с насиженного места. Я ухолил из «ящика», совершенно не уверенный в завтрашнем дне, не представляющий, куда приложить свои способности, не знающий, повезет или не повезет в ближайшем будущем. В одном, зато, был убежден – никаких квантовых скачков в моей жизни уже не предвидится.

Где-то с год проработал секретарем в меховой компании, после ее банкротства, пришлось переквалифицироваться в подсобные рабочие – тогда было особенно тяжело с поисками работы, – а по истечении еще полутора лет пришлось покинуть родной городок. Найти что-нибудь путное в нем не удавалось, на работу записывались вперед на несколько месяцев и терпеливо ожидали, точно получения квартиры в старые добрые времена. Блата у меня не имелось, денег, чтобы ожидать – тем более, а на предприятии, где я работал, наступил коммунизм: поскольку наличных денег не имелось, как и у их семей, соседний магазинчик согласился отоваривать их продукцией первой необходимости в счет грядущего получения средств из бюджета, когда они, конечно, появятся.

Я выехал в Обнинск, туда, где когда-то провел пять лет в студентах физико-энергетического. Можно сказать повезло – сразу подвернулась временная работа. Я стал водителем катка в бригаде дорожных рабочих, страхом поджидающим заморозков – времени, когда работы по укладке асфальта свертываются до следующей хорошей погоды, до весны, то бишь.

Именно в это время и нашел меня шеф….

Я совсем забыл о еще одном важном обстоятельстве. Поглощенный рассказом о поисках работы, я не вспомнил отчего-то одну важную деталь. Полтора года из тех, что я провел в «ящике» работая на ВПК, я пробыл любящим мужем и заботливым супругом.

Сейчас с трудом вспоминаю это время, оно для меня – словно серая пелена, четко делящаяся на две половинки: работа и дом. А еще домашние ссоры и радости. Первого имелось в переизбытке, я сам понять не могу, как же мы не разошлись в тот же день, как дожили до регистрации, как вообще договорились до такого.

По натуре я – убежденный холостяк, по крайней мере, пытаюсь всех в этом убедить. Не могу сказать, что страдаю комплексом Кавендиша, боязнью общения с женщинами, напротив, по самой моей должности чаще всего приходится общаться именно с представительницами прекрасной половины. Для этого нужен определенный навык, вырабатываемый годами тренировок. Но он нужен и в другом, в умении увидеть в женщине, несколько более того, что мне обычно удается усмотреть. И банальные фразы и ласковые взгляды и дорогие подарки и свидания при луне и на фоне заката едва ли помогут. Дело в другом: в моих застарелых привычках, в моем образе жизни, не желающем подаваться изменению, в чем-то еще, на что я пока не могу найти ответ.

И все же возвращаясь к своему браку…. Я и тогда меньше всего ожидал, особенно в первые дни, что мне предстоит связать с Алиной полтора десятка месяцев жизни, кажется, не подозревала об этом и она. Все произошло столь внезапно и настолько не по нашей вине и воле, что я никоим образом не в силах открыть завесу над тайной нашего скоропалительного брака. Какая-то странная необходимость заставила нас подать документы на регистрацию и полтора месяца ждать назначенного времени церемонии, почти не встречаясь друг с другом. Думаю, если бы такое состояние продолжалось и дальше, я оставался бы счастливым супругом и по сей день.

Мы совершенно не подходили друг другу, первые же слова, произнесенные в беседе с глазу на глаз не оставляли собеседнику ни малейшего шанса на взаимопонимание. И тем не менее….

После развода я несколько раз встречался с Алиной, помню, она говорила мне, еще хорошо, что мы так дешево и быстро отделались друг от друга. Увы, с ней я не мог не согласиться.

Кажется, она до сих пор не замужем. Алина на два года младше меня, значит ей уже тридцать семь. Интересно, хранит ли она наш свадебный снимок на фоне здания загса, вообще наши немногочисленные снимки вдвоем? Несмотря на распавшийся брак, я отчего-то их непременно беру в дорогу, точно мы до сих пор еще вместе. В определенном смысле я должен быть ей благодарен, за приобретенный опыт, хотя бы….

Но, несмотря на печальные результаты первого опыта семейной жизни, я надеюсь на лучшее. Когда в последний раз встречался с Алиной, почти полгода назад, она рассказывала, как ищет своего принца. Ищет, а не ждет, Алина человек деятельный, сидеть на месте не в состоянии, полная моя противоположность. Теперь эта ее черта мне кажется привлекательной, в отличие от прошлых лет. Что-то изменилось в наших отношениях с той поры, я иногда навещаю ее, Алина навещает меня, как добрая старая знакомая, не вспоминая о дне вчерашнем.

И еще она олицетворяет тот холостяцкий образ жизни, который я так привык вести. Но лишь в этом Алина сходна со мной. Она любит кошек, из всех животных со мною могут ужиться разве что тараканы, она прекрасно знает два языка: английский и немецкий, я мучаюсь со своим родным. Что говорить, мы удивительно непохожая друг на друга пара. Я сказал пара… в некотором смысле, я прав. Как мы, такие разные, все же прожили и совсем неплохо эти полтора года? – Алина считает это неким испытанием, посланным свыше, с какой целью оно послано, я выяснить не смог; мне все же странно, что, несмотря на свою рачительность и прагматичность она ходит в церковь «как прижмет», этого я никогда не пойму, с детства не любил культовых мест.

Как не пойму ее любви к английской классике, не представляю, каково это – читать толстенный роман на чужом языке, пускай это будет Диккенс или Голсуорси. Я в любом случае предпочту им Чейза или Хэммета, пускай и на русском, неторопливость действия оказывает на меня снотворное воздействие: я слишком привык и ритмам нашего сумасшедшего века, чтобы ухолить с головой в странные переплетения судеб героев старинных романов. А она с удовольствием прочла «Клариссу» и сообщила мне, что это лучшее, что еще не издавали у нас за полтора века, ведь перевод убивает живой стиль чужого языка. Наших современников Алина не читает, предпочитая им зарубежных в оригинале.

Мне порою становится жаль, что я так и не владею ни одним из европейских языков, хотя по работе это знать ни к чему, но для себя могло бы и пригодиться. Жаль, что бухнул полжизни на изучение английского, на котором могу внятно произнести лишь несколько предложений. Да еще эту пословицу, которую запомнил ни к селу, ни к городу.

Впрочем, сколько бы отвратительна она мне ни казалась, но в данный момент очень точно описывает мое состояние. Боюсь, я проведу несколько дней именно там, куда меня так тянет, куда тянет каждую собаку, если она знает английский.

В комнате было сильно накурено. Старший следователь, не вставая со стула, обернулся и приоткрыл окно. Ветер растрепал тюлевые занавеси, зашелестел бумагой на столах.

– Давайте подобьем бабки, – тихо произнес он. – Нашей группой и так недовольны. Наверху считают, что мы топчемся на месте и не можем найти хотя бы ниточку. На следующей неделе сюда прибудет комиссия из Москвы, которая и будет не то помогать, не то… – он помолчал, – делать все сама.

Наступила тишина.

– По этому делу можно хватать за руку каждого, кто хоть сколько-нибудь знаком с убитым, – продолжил следователь. – Наверху это известно получше нашего. За свою карьеру Глушенко успел достать чрезвычайно многих и у нас, и в Москве. Он держался, пока требовались его организаторские способности и талант прохиндея. Единственного, кого я могу вычеркнуть из списка подозреваемых, так это его жену. Я уже сообщал вам о встрече с ней, штучка она та еще. Кроме того, Васильев поднял материалы, касающиеся завещания. Наш господин предпочел оставить супруге лишь моральное удовлетворение от его смерти. Что же до материальной, то большая ее часть растворяется в различных фондах и компаниях. Фонды, как ни странно, благотворительные, из этого можно делать разные предположения, но да обойдемся пока без них.

– Две квартиры и коттедж на Березовой – это тоже неплохо, – заметил один из оперативников.

– Если не считать того, что это – капля в море того, чем владел наш преуспевающий покойник.

– Но можно предположить…

– Предполагать можно всякое, а нам необходимо очень быстро отчитываться. Пока результатов не видно.

Молчание было подтверждением его слов.

– Ладно, вернемся к теме. К двум темам: кто убил, и кому выгодно. Хотя по последнему вопросу мнений уйма, – он недовольно покачал головой. – Громушкин, что у вас с последними часами жизни Глушенко?

Оперативник поерзал на стуле, хотел было встать, но по знаку следователя, опустился вновь.

– Расписание удалось установить поминутное. В девять Глушенко приехал в офис, работал до одиннадцати, провел селекторное совещание с помощниками. В одиннадцать, десять отправился на встречу с Марченко Олегом Константиновичем, по адресу Утиная, дом семь, дробь пять, там находится филиал банка «Анатолия» в котором управляющим и работает последний. Мы его потрясли, ничего конкретного не сообщил, но мне кажется, между ними был далеко не такой мирный разговор. Известно, что банк каким-то чудом выкрутился после прошлогоднего кризиса, а судя по его балансу, без поддержки извне он никак не мог этого сделать. Мне кажется, тут не обошлось без нашего покойного депутата, и тому есть кое-какие подтверждения, по смете расходов. Нам нужен специалист по аудиту.

– Спросим у специалиста, если потребуется копать. Так, что дальше?

Оперативник кашлянул.

– В половине первого Глушенко отправился обедать в ресторан «Любава», где находился до двух часов, трех минут, точно, на выходе это запомнил швейцар: Глушенко сверял свои часы в его присутствии. Интересно, что в этот самый момент его застало сообщение пейджера. Глушенко пользовался сотовым принципиально только так, чтобы звонить самому, никому не давал его номер. Большинство коллег по работе его и в самом деле не знают.

– Это важно. Поехали дальше.

– В два десять он вернулся в контору, где проработал еще примерно час, после чего ему был сделан звонок из не установленного пока места неизвестным лицом, предположительно, его знакомым. Глушенко говорил долго, повесил трубку и некоторое время продолжал работать, именно: звонил своим компаньонам: Юрскому и Варенцову. С последними я так же побеседовал и снова без пользы, хотя Юрский и обмолвился о том, что Глушенко его подставил года два назад. Мы потом прошлись по документам, именно в это время Глушенко построил свой коттедж на Березовой. Но сейчас отношения между ними сносные. Тоже и у Варенцова, вообще, оба говорят примерно одно и тоже.

– Варенцов, кажется, прибыл из Москвы?

– Да, боевой помощник депутата Глушенко, имеет судимость за мошенничество, два года решением суда.

– Интересная личность, главное, запоминающаяся, – следователь хмыкнул. – Есть по нему еще что-то?

– Немного. Разведен, детей нет, сейчас работает управляющим фирмы «Эль-икс инжиниринг», двенадцать процентов внутреннего пакета акций, член консультативного совета, пользовался особым доверием Глушенко.

– У Юрского больше акций? – неожиданно спросил следователь.

– Да, двадцать процентов, он, как-никак, зам.

– Понятно. Далее по графику что?

– В два тридцать пять он сообщил секретарю о своем намерении «развеяться перед предстоящей встречей», цитирую почти дословно, у секретаря очень хорошая память.

– Встреча с Павленко, исполнительным секретарем из мэрии? – в ответ короткий кивок, следователь коротко выдохнул и задал новый вопрос: – Он часто «развеивался» без телохранителя и связи с внешним миром?

– У него же был пейджер. Мы проверили, сотовый он действительно взял с пустыми аккумуляторами, явно намерения звонить не имелось. Или забыл зарядить. Развеивался же он регулярно. Есть у него одна знакомая, к которой он периодически наведывался с этой целью. Живет неподалеку от места его работы, некая Софья Анатольевна Воробьева. К сожалению, ничего выяснить не удалось, вот уже третий день как ее нет дома. Ни соседи, ни знакомые не могут понять, куда она могла так надолго отлучиться. Я предполагаю…

– Это понятно. Кто из вас отрабатывал Воробьеву? Вы, Конюхов?

Оперативник неуверенно пожал плечами:

– Мы оба… Максим по работе, я по знакомым и соседям, потом еще заглянул в офис Глушенко. Да, секретарь в курсе ее существования, об отношениях шефа с Сонечкой ему прекрасно известно. В вечер смерти Глушенко к нему приходил финансовый директор фирмы Сергей Львович Мотылек, они вместе обзванивали всех, с кем мог связаться запропастившийся шеф. Тогда, по выражению, секретаря, тайна Глушенко и всплыла на свет.

– Тайна Полишинеля, как я понимаю?

– Именно. Все знали, но делали вид.

– И обеспокоились только, когда все сроки прошли. Замечательная команда.

– Предполагалось, что Глушенко мог заехать на встречу и так, он уже устраивал подобное, в том числе и для проверки подчиненных «на вшивость». А потом нерадивых тут же выкидывал. Дисциплина у него железная. Когда шеф исчез, все упорно делали вид, что так оно и должно быть. Финдиректор осмелился два раза потревожить его звонками на пейджер, но он сам и не надеялся на ответ. Скорее, для очистки совести.

– Значит, все надеялись, что встреча состоялась. О чем предположительно должен был вестись разговор?

Вместо Конюхова ответил Громушкин:

– Предполагалось обсудить движение федерального трансферта, который должен получить регион, часть из тех денег проходила через банк «Анатолия».

– Остальное понятно. Что связи с директором банка Вагитом Караевым, держатся на чувстве долга, мы обсуждали. Мне только что поступила интересная бумага из Счетной палаты. Она в декабре прошлого года производила проверку деятельности банка, выявила некоторые нарушения, пожурила за то, что на его счетах оказалось двадцать три миллиона долларов «лишних» денег, тот самый трансферт, что недоперешел региону еще летом. Так что «раскрутка» федеральных денег —небольшая, но приятная обязанность банка и лиц из администрации города.

– И ничего, – горько произнес Громушкин.

– Почему же. Двоих заместителей Караева со скрипом, но сняли. Как не справившихся со своими обязанностями. Однако, если мы и дальше будем вкапываться в это дело, нас отправят в долгосрочный отпуск с той же формулировкой. Более всего досадно то, что «Анатолия» финансирует деятельность так называемой «каратозовской» преступной группировки, вместе с тем самым Равилем Османовым по прозвищу Гамлет, которого мы отпустили ни с чем в прошлом году.

На несколько мгновений опергруппа предалась не слишком приятным воспоминаниям. Громушкин побарабанил пальцами по столу, но спохватился и быстро убрал руку. Затем снова заговорил старший следователь.

– Вернемся к убийству, – с небольшой охотой произнес он. – Конечно, всем и так ясно, что к одним и тем же людям нам придется возвращаться неоднократно, чтобы спросить одно, выяснить другое. В деле и так слишком много неясного, и я не думаю, что кто-то нам будет стараться помочь, – следователь посмотрел на Громушкина, тот быстро кивнул в ответ. – Единственная, хотя и противоречивая зацепка – сам убийца.

При этих словах среди сидевших в кабинете произошло шевеление.

– Тут действительно есть за что зацепиться. С уверенностью можно утверждать, что человек, убивший Глушенко, не был профессионалом в этом деле или же, что менее вероятно, но тоже возможно, действовал сознательно как любитель. То есть либо он пошел на дело, будучи стопроцентно уверен, что с Глушенко и так справится без хлопот, либо действовал импульсивно. Последнее, при внимательном рассмотрении места событий, кажется наиболее естественным, да и лиц, которые могли назначить ему встречу и закончить ее именно так, предостаточно. Правда, все они при деньгах… парадокс, конечно, но с ним нам и придется работать. Да, кстати, Кисурин, что показала экспертиза отпечатков ботинок, оставленных убийцей?

Оперативник вытащил из лежащей на столе папки лист с результатами экспертной проверки и, шмыгнув носом, произнес:

– Лекала, по которым была изготовлена обувь, принадлежат фирме «Саламандер», модель девяносто седьмого года. Но данная пара изготовлена в Турции, на мелком производстве, поставляющим продукцию для наших «челноков». Об этом можно судить, в частности, по неверно указанному размеру – сорок третий – вместо сорок четвертого. Помимо этого, в результатах содержатся также специфические характеристики, позволяющие судить об изготовители обуви, как о пирате, похитившим лекала фирмы «Саламандер».

Кисурин подал бумагу старшему следователю. Тот быстро просмотрел его и положил на край стола.

– Исходя из характера оставленных следов, – продолжил Кисурин, доставая следующий документ из папки, – можно предположить, что убийца Глушенко, имел среднее телосложение, ровную, уверенную походку человека, привыкшего к частым и дальним прогулкам. Антропометрические данные такие: рост метр семьдесят – метр семьдесят пять, вес около семидесяти килограммов. Возраст можно оценить от тридцати пяти до сорока лет. И как показала экспертиза волоса, оставленного убийцей, – новый документ появился из папки, – он был темно пшеничным блондином, носившим короткую стрижку, к химическим красителям не прибегал, волос высветлен на солнце. Никто из знакомых Глушенко не имеет подобную шевелюру. Методом исключения можно предположить…

– Это понятно. Большинство, как я полагаю за непрофессионализм убийцы.

В комнате произошло шевеление.

– Скорее всего, так, – произнес Громушкин. – Похоже, схватили первого попавшегося человека, в чем-то замешанного и по этой причине готового служить даже вот в таком деле. А значит, что изначально убийства не планировалось. Может быть, хотели попугать.

– Слишком мягко. Предупреждать Глушенко все равно, что увещевать льва, – заметил Кисурин. Старший следователь кивнул.

– Теперь перед нами встает вопрос, а жив ли сам преступник? Тут как говорится, фифти-фифти, не разобравшись с «группой товарищей» Глушенко, мы едва ли сможем что-либо понять в этом деле. Или раньше нам дадут по шапке, – тихо закончил он.

В дверь постучали, не дожидаясь ответа, в комнату просунулась гладко причесанная голова и обратилась к следователю:

– Вас к телефону. Полковник Чекмарев.

Едва следователь поднялся из-за стола, голова исчезла.

– Я на две минуты, – предупредил он собравшихся. – После продолжим.

Взглянув на часы, старший следователь торопливо вышел из кабинета. Сидевшие в кабинете некоторое время молчали, поглядывая то в окно, то друг на друга.

Странное возвращаться в город, где был совсем недавно: место кажется таким знакомым и неуловимо изменившимся за прошедшее время. Некая незаметная глазу смена ритма жизни горожан, объяснять ее не имеет смысла, настолько она очевидна.

Не знаю, что на меня нашло, раз первый же день отпуска я решил провести здесь, совсем рядом от того места… нет, лучше не вспоминать. И все же ощущение адреналина в крови подхлестывает меня, не давая передохнуть. Какой-то восторженный страх, странное желание узнать границу собственной дерзости и переступить ее. Впрочем, я и без того перешел все грани допустимого. Осторожный человек трижды бы остановился, но я иной, а потому поступаю так, как велит воля, если именно она руководит мной, а я надеюсь что так и происходит.

Удивительное это ощущение – переступить порог, стереотип, служивший тысячи лет, поступить не так как то позволено, проложить некую новую тропу поведения. Разве не приятно быть пионером хотя бы в чем-то, хотя бы для себя и чуть для окружающих, пускай они и не подозревают об этом?

Когда я прибыл на вокзал, наверное, вид мой вызвал некоторую заинтересованность у отъезжающих-приезжающих-провожающих. Я с такой настороженностью, с такой заинтересованностью вглядывался в чужие лица, так внимательно наблюдал за действиями милиционера, невесть что забывшего в камере хранения, что привлек к себе немалое внимание. И если страж порядка не обратил на меня своего праведного взора, то лишь по той причине, что был слишком занят выяснением отношений с плюгавым гражданином лет пятидесяти. Зато остальные, отнеслись к моему вниманию настороженно и с известной долей подозрительности. Но лишь один человек пожелал узнать, чего мне надобно. Он подошел и спросил:

– Что смотришь, потерял что?

Я отвел взгляд, наверное, нехорошо так делать, не следовало, и покачал головой.

– А раз не потерял, тогда чего? Ну?

Медленно, очень медленно я поднял глаза.

– А в чем, собственно, дело?

Он хмыкнул.

– Будто сам не знаешь, в чем, – на это мне нечего было ответить. Я молчал, ожидая его реакции. И только после новой фразы понял, о чем он.

– Тоже «трубы горят». Может, присоединишься?

Я отер липкий пот – все же выдал себя, выдал – и поспешил знакомой дорогой, казавшейся мне маревой, к автобусной остановке.

Но, кроме алкаша, никто более не нарушил ни мою нервную систему ни общественное спокойствие. Милиционер по-прежнему спокойно смотрел сквозь меня, что дало мне импульс подойти к газетному киоску и приобрести несколько газет. Некоторые я просмотрел на месте, иные, а их большинство, взял, не читая, в гостиницу.

Хорошо я не поддался первому импульсу. Ноги сами понесли меня в старую гостиницу «Малиновый рассвет», но я вовремя пресек их намерение. Для новых безумств время еще не наступило, достаточно того, что я уже успел начудотворить.

Новое место моего пребывания называлось «Казахстан», ничего национального здесь не имелось, разве в позавчерашнем меню, вывешенном на двери ресторана, я нашел плов, в равной мере относящийся ко всем государствам Средней Азии.

Гостиница оказалась маленькой, тесной, но уютной. В комнате с крохотным балкончиком-вазочкой, на которой только выйти, я устроился с некоторым комфортом, то бишь забрался с ногами на кровать и принялся разглядывать прессу.

На все про все у меня ушло около часа. И единственная заметочка, в два абзаца мелким шрифтом, извещала о том, что следствие по делу бывшего депутата топчется на месте, супруга погибшего продолжает тщательно избегать любых контактов с журналистами.

Цены в «Казахстане» приятно поражали недоверчивого клиента, я быстро сделал прикидку: если и дальше буду заправляться здесь дежурными блюдами, то остальной суммы хватит и на дополнительные развлечения, помимо осмотра знакомых по прошлому разу достопримечательностей райцентра.

Под первым номером значился дом на улице Березовой. Метрдотель вкратце объяснил, как до него добраться, видимо, не первый и не последний, кто спрашивает. Я вручил ему скромную сумму чаевых, честно заработанную, после чего отправился по указанному адресу.

Более всего Березовая смахивала на загородное шоссе: пустынная утопающая в зелени улица с редкими фонарями по левой стороне. Автомобилей практически не встречалось, я прошел по ней с конца, куда довез автобус, и за все это время меня обогнала лишь одна легковушка.

Нужный дом обнаружился сразу. На противоположной стороне от него припарковался микроавтобус «Газель» с зашторенными окнами. Водителя на месте я не увидел, но из салона донеслось какое-то шевеление. Шепот нескольких спорящих меж собой людей, внезапно прервавших беседу, едва услышавших мои одинокие шаги по тротуару.

Пройдя немного, я постоял в некоторой нерешительности, не зная, что еще можно вынести из этого путешествия, а затем просто сел на лавочку, развернул газету и закурил. Собственно, я решил отдохнуть, оглядеться и немного почитать «желтую прессу» на свежем воздухе. После того, как я внимательно рассмотрел симпатичный двухэтажный домик из желтого кирпича в стиле «модерн» с мансардой, выходивший в палисадник, заросший кустами жасмина, интересоваться еще чем-то желания у меня не возникло.

Шум заводимого мотора заставил меня заглянуть поверх газеты на соседствующую со мной «Газель». Нет не она, шум доносился из распахнутых выездных ворот с территории участка дома номер сорок семь. Ворота разъехались полностью, давая машине – серебристому «мерседесу» выехать на улицу – и тотчас же съехались обратно, едва не задев багажника дорогой машины. Шофер «Газели» торопливо выскочил из задней двери, обежал машину, – в руке он держал недоеденный бутерброд – и влез на водительское сиденье. Мотор завелся за мгновение, а в это время «мерседес» уже вырулил на Березовую и набрав за секунды ошеломляющую скорость, вихрем пронесся по улице. Следом за ним с некоторым отставанием рванулась «Газель». Спустя несколько секунд шум моторов стих, и на Березовой воцарилась прежняя тишина.

Ненадолго, едва только «Газель» скрылась за поворотом, до меня снова донесся глухой шум мотора, автоматические ворота снова разошлись, выпуская на свет вишнево-красный «Вольво-850». Я смотрел за происходящим, не отрываясь, даже не заметив, как соскочил со скамеечки и уронил газету на тротуарные плиты.

«Вольво» несколько мгновений постоял у ворот, – их дверцы все это время оставались открыты – и, убедившись, что дежуривший автомобиль убрался, выехал на улицу. С водительского места высунулась рука, держащая пульт дистанционного управления, ворота стали закрываться. «Вольво» развернулся, отправившись в противоположную, нежели умчавшийся «мерседес», сторону.

Представление закончилось. Я очнулся, поднял газету и неторопливо отправился к автобусной остановке. Вишнево-красный «вольво» показался издалека из машины вышла женщина и подошла к газетному киоску. Купив, кажется, какой-то журнал, она снова села за руль. На несколько мгновений подошедший автобус закрыл мне обзор улицы; пока я отходил в сторону, «вольво» успел сняться с места и исчезнуть в потоке машин. Мне оставалось только дождаться автобуса своего номера, вернуться в гостиницу и заняться иным времяпрепровождением. Простым ожиданием – впрочем, я уже привык к такому.

– Да, Валерий Сергеевич, – собеседник кашлянул, прикрыв трубку рукой, и произнес: – я вот что у вас спросить хотел. Это по поводу расследования смерти Глушенко. К вам в офис милиция заходила?

– Даже дважды и каждый раз новое лицо.

– Знаете, Валерий Сергеевич… – Юрский помялся, а затем высказался напрямик: – Одна неприятная вещь…. Эта команда получила санкцию прокурора на выемку документов нашей фирмы. Понимаете…

В трубке повисла звенящая тишина. Помехи неожиданно утихли, Юрский мог слышать тихое дыхание Арцыбашева. Наконец, он услышал ответ, одно слово:

– Когда?

– С сегодняшнего утра.

Арцыбашев чертыхнулся.

– С чем это связано?

– Полагаю, они подозревают кого-то из нашей фирмы в мошенничестве в особо крупных размерах. Кого именно – понятия не имею, но у них есть серьезные подозрения в отношении едва ли не каждого из нас….

– И как это связано с убийством вашего шефа? – холодно спросил Арцыбашев. Юрский вздохнул и выдохнул.

– Тут не обошлось без банка «Анатолия». Вы же знаете…

– Все, можете нее продолжать. Этот кретин Марченко – они его раскололи?

– Кажется, его просто подставили…

Арцыбашев тут же прервал собеседника:

– Подождите, я пытаюсь понять, как они вышли на вас? Какое вы отношение имеете к смерти Глушенко?

– Комиссия из Москвы, помните, – Юрский недобро усмехнулся. – В ее составе представители следственных бригад, которые сейчас и занимаются выемкой документов. Мне кажется, наши органы попросту спихнули им то, до чего их ручки еще не доросли. А сами занимаются, пока никто не мешает, непосредственно убийством. Или пытаются заниматься.

Арцыбашев хмыкнул.

– Больше всего меня интересует, что они у вас могут найти.

Юрский покачал головой, но спохватился и произнес с легким оттенком торжества в голосе:

– Практически ничего. Нас предупредили еще вчера, а сменить документы – дело часа, максимум двух. Знаете, – осмелился добавить он, – я даже прохожу свидетелем по этому делу….

– А наши договоренности? – холодно перебил его Арцыбашев. – Надеюсь, у ваших людей хватит ума не распространяться насчет них. И в документальном плане, полагаю, у вас ничего уже не осталось.

– Самая малость.

– Какая?

– Но нельзя же, Валерий Сергеевич, утверждать, будто мы с вами вовсе не имели никаких дел, вы же понимаете.

– Разумеется, но меня интересует, что именно вы оставили.

– Не беспокойтесь, только до середины августа прошлого года, там, они ничего не найдут. А все остальное либо уничтожено, либо изменено так, что не подкопаешься. Остались некоторые бумаги, подтверждающие, что мы с вами довольно давно разошлись как в море корабли, – велеречиво заметил Юрский.

Арцыбашев вздохнул, но явно не успокоился. Тем не менее, продолжать разговор в том же духе не стал.

– Спасибо, что предупредили. Я вам признателен, – произнес Арцыбашев и замолчал, что-то обдумывая. Юрский также тянул паузу. Наконец, мэр произнес:

– Да, что с выемкой, она уже закончилась?

– Нет, – Юрский вздрогнул, последнее время он много нервничал, любой пустяк мог выбить его из колеи. – Полагаю, закончится вечером. Архив больно велик. – И упреждая следующий вопрос собеседника, добавил: – Я вам звоню с автобусной остановки, так что не думаю, что наш разговор вошел в протокол дознания.

– Вас еще не вызывали в качестве свидетеля?

– Нет, пока нет. Приходили сами, вежливо интересовались всем и уходили. Но это были ребята из органов. Вот только сегодня, некстати…

– Понятно. Еще раз спасибо вам.

Юрский криво усмехнулся: официальная вежливость Арцыбашева его всегда раздражала.

– Еще раз не за что.

Следующим днем я отправился в ближайшую от «Казахстана» библиотеку. Однако, в ней отдел периодики оказался представленным едва ли не одной «Правдой» и «Комсомолкой», посему я отправился в центральную, носящую имя Писарева.

В ней раз я успел побывать, еще до моего стремительного отъезда. Тогда присматривал себе какое-нибудь легкое чтиво в абонементе, помнится, хотел взять детективы Дюрренматта, но в последний момент раздумал. Сейчас меня интересовали глянцевые журналы.

Искать долго не пришлось. В одном из них, именующемся «Профиль» в апрельском номере размещалась статья, страниц на двадцать, которая заинтересовала меня наиболее сильно. Озаглавленная «Внутри узкого круга», она была посвящена самому Глушенко и его семье, состоявшей из супруги Тамары Игоревны, женщины, безусловно, привлекательной и в момент бракосочетания, бывшего двадцать лет назад, и продолжающейся оставаться и сейчас; и их дочери Натальи, недавно закончившей школу. Разумеется, в статье сообщалось об основном местожительстве семьи Глушенко – коттедже на Березовой, сорок семь, о том, что это за апартаменты (общая площадь четыреста семьдесят квадратов, прекрасная планировка, отделка дубовыми панелями, итальянская мебель на заказ, английская сантехника, немецкое оборудование). Как бы между прочим, автор напомнил, что в подземном гараже стоит четыре машины, а именно: «мерседес» главы семьи, «вольво» супруги, «Опель Вектра» – дочери, подарок на пятнадцатилетие и семейная «баварская трешка» концерна «БМВ», которую стоит упомянуть особо.

Автор изложил подробности семейной жизни, сообщив о том, как двадцать лет назад будущий депутат Госдумы Марат Глушенко сделал предложение самой красивой девушке города – очень романтично – она, эта неприступная красавица, неожиданно приняла предложение, и едва ли не тотчас сочеталась с ним браком. Первого ребенка, который должен был появиться спустя несколько месяцев после торжественного события, они потеряли и очень боялись, что тоже будет и со вторым, но вот родилась Наташа, которая,…

И так далее и все в том же духе. Оставшуюся часть статьи я просто пролистал, внимательно вглядываясь в фотографии из семейного архива и сделанные автором в доме. Я взглянул на имя и усмехнулся. Конечно, женщина, некая Александра Гарина, от них можно ожидать исключительно такой подачи материала.

О, женщины, вы всегда ударяетесь в мелодраму, в сентиментальность при виде чужого чувства и ожидаете с нетерпением, что подобное посетит и вас. Вам неинтересно докапываться до его истоков, поскольку в глубине души вы боитесь, что тогда чувство может оказаться той же наивной верой в светлое завтра, которое непременно должно придти, тем же желанием не выносить мусор из избы, не любовью – привычкой к мужу, которые обеспечивает семью бутербродами с икрой и путевками на Канары. О, женщины, вы все мечтаете об одном и том же, но, сами посудите, разве на вас всех этого хватит? Не отвечайте, просто представьте.

Наташа оторвалась от вида за окном и окликнула ее.

– Мама, подойди сюда.

Она была в другой комнате, смотрела по телевизору фильм «Крамер против Крамера», в этот самый момент на полотне проекционного телевизора разворачивалась кульминационная сцена. Поэтому она, нехотя отвернувшись от экрана, спросила:

– Что такое?

– Какая-то машина приехала. Вроде того лимузина, что был у отца лет пять назад, он его разбил, помнишь?

– Ну и что? – против воли переплетения судебного разбирательства на экране перестали ее интересовать.

– Так человек из машины к репортерам пошел. Сейчас с ними о чем-то беседует.

Она пожала плечами.

– Может, это их хозяин.

Предположение было весьма правдоподобным, мало ли что придет в голову человеку, купившему себе газету. Он может принять участие в ее создании, а может просто тыкать пальцем в нужный ему материал с выражением искренней значимости собственной роли. Первый вариант, без сомнения, грозил многими неприятностями, второй же как нельзя лучше удовлетворял собственные амбиции. Все это пришло ей в голову, и женщина хотела поделиться соображениями с дочерью, как вдруг услышала от нее новую фразу, совсем уж нелепую:

– Мама, они уезжают. Ну, посмотри же наконец!

Женщина встала и подошла к окну.

В самом деле, они уезжали. Шофер покинул салон «Газели», торопливо, все время оглядываясь через плечо, обошел машину, надеясь на поддержку своих. Но ее не случилось, он залез в кабину, хлопнул дверью, и микроавтобус резво укатил прочь.

– Нет, ты видела? – прокричала Наташа. – Видела?

– Видела, – согласилась она. – Действительно, что-то странное.

– Интересно, откуда он взялся.

– Сама не понимаю, – они обе: и мать и дочь по-прежнему не отрывались от окна, так и разговаривали через дверь, каждая из своей комнаты.

– Я могу сказать точно, сегодня помощь Олега, чтобы выбраться из дому, нам не понадобится.

– Да, разумеется, – женщина искренне считала, что владелец лимузина, совершивший благородный и бескорыстный поступок (на первый взгляд, по крайней мере) просто уедет, не оставив о себе ничего, кроме памяти о благородном поступке.

Водитель сел неторопливо, со знанием хорошо выполненной работы на водительское место, но, спустя несколько мгновений, показавшийся обеим зрительницам вечностью, вылез и открыл капот. Стал задумчиво изучать мотор, подергал какие-то проводки, почесал лоб, досадливо махнул рукой. Похлопал себя по карманам в поисках телефона, должно быть, не нашел, и посмотрел на окружающие его дачи по Березовой, наконец, преодолел нерешительность и повернулся к дому номер сорок семь.

– Мам, он к нам идет, – прокомментировала Наташа.

– Я вижу, – спокойно отозвалась женщина, – прекрасно вижу. Интересно, что у него с машиной стряслось. – И добавила, на всякий случай. – Судя по выражению его лица, он не шибко разбирается в них.

– Зато имеет, – парировала Наташа.

В этот момент они услышали звонок от калитки. На мгновение обе замерли; первой очнулась женщина и, решительно сбросив с себя оцепенение, пошла к выходной двери.

– Я открою, – сказала она дочери. Та пожала плечами, но спохватившись, что жест могут и не заметить, добавила:

– А я буду с интересом наблюдать за переговорами.

Женщина усмехнулась, вышла на крыльцо и, торопливо пройдя по выложенной плиткой дорожке, отперла калитку.

– Простите, – спросил ее робко мужчина, одетый в черный с легким сиреневым отливом костюм. – Вы не могли бы разрешить мне позвонить от вас в мастерскую? У меня с машиной неладное что-то….

Конечно, зрелище вышло то еще: момент встречи некоего господина из «линкольн-континенталя» с известной всему городу Тамарой Игоревной Глушенко, которую проинтервьюировали в апрельском номере «Профиля». Вот и еще один материал для того же журнала. Что поделать, в мою бытность «юношей бледным со взором горящим», за что я только не брался. В том числе и за должность метранпажа, а уже, много позднее, и шофера. С этого же, последнего, я и начинал карьеру на нынешней моей работе, да будут наши с ним отношения долгими и взаимоприятными.

Обо всем этом я подумал, читая сентиментальную чушь госпожи Гариной и внимательно разглядывая фотографии Тамары Игоревны и Наташи.

Вечером, чтобы отвлечься от порядком измучивших подкорку мыслей, я набрался наглости и впервые в жизни переступил порог казино.

Одно последовало за другим, я так понимаю. Возвращение в город следует рассматривать как цепочку все более решительных поступков, расходящихся в представлении обывателя с образом среднестатистического «серого человека». Кажется, мне удалось его бежать.

Нет, в самом деле. Эти поступки – один безумней другого, давали мне что-то, что я понять был не в силах, но ощущал по их вине самое неожиданное и странное, но приятное, прежде всего, снятие душевных, моральных тормозов с восприятия мира. На второй день пребывания в городе, я совершенно перестал бояться, более того, я стал отчаян, но, одновременно с этим, сохранил и хладнокровие. Я успокоился, но во мне зажегся новый, неведомый азарт, разве что сравнить его с непостижимым желанием вернуться сюда. Хотя я трясся всю дорогу, а на вокзале шарил взглядом по сторонам как прижатая к стенке мышь, но едва совершил одно разумное действие, приобрел газеты, прочитал первые и последние страницы некоторых из них, успокоение снизошло на меня.

Именно тогда я почувствовал себя иным человеком. Может быть, дремавшим где-то в неведомых глубинах собственного я, пока не скажу.

Но так или иначе, пока все происходящее мне нравится. И что, без сомнения, самое важное, я себя контролирую. Хотя, по-прежнему, все идеи, приходящие в голову, идут непосредственно от моего nuovo magistro [1], или как его там еще.

То, что я отправился в библиотеку – непосредственно его рук дело. Был у меня набор планов на несколько дней вперед, от которых и на душе становилось приятно и некоторые, из которых я вынашивал очень уж с давних пор. Другое дело, что за невинным посещением последовало иное. Я вдруг привык к собственной решимости в некоторых вещах, вольнодумству, приобретенных за последнее время, начиная с первых дней работы на моего нынешнего шефа и кончая тем самым поступком, но не настолько, чтобы захотеть воплотить в жизнь новую идею моего властителя. Хотя, если честно, он меня соблазнял.

Я боюсь, что кто-то посчитает меня шизофреником. И совершенно напрасно; все происходит исключительно оттого, что я так и не научился необходимой точности в передачи своих мыслей. Вот и сейчас, говоря о nuovo magistro, я подразумеваю не голос в голове, нашептывающей крамольные мысли, а, пожалуй, некий список желаний, тот, что ранее, до приснопамятного действа не приходил в голову вовсе; нет, он там присутствовал, но на вторых, если не третьих ролях, а я, занятый иным и не замечал его, да если бы заметил – ничего не случилось. Ведь дело не в пришедшей на ум мысли, но и в состоянии духа, который способен воплотить ее в жизнь. У меня данное состояние неожиданно образовалось, и, смею надеяться, надолго. Бороться с ним, не исследовав его возможностей, глупо. Вот и мой зуд над журналом «Профиль» следует отнести к глубинному самокопанию; а последующие действа – к постановке одного очень заманчивого, хорошо отрепетированного и продуманного в мелочах эксперимента, как над собой, так и над окружающими. В частности, теми, кто присутствовал в казино «Прилив» в тот вечер, когда я заглянул туда.

Вход внутрь заведения стоил всего ничего; один из охранников занес мои паспортные данные в амбарную книгу, второй прошелся по мне металлоискателем. Через несколько минут, конечно, невообразимо томительных, я оказался в небольшом зале, куда меня буквально впихнул охранник, которому надоело созерцать фигуру, нерешительно переминающуюся у входа.

Два рулеточных стола, вокруг них – человек десять игроков, восседающих на стульях, обтянутых красным атласом под цвет окружающего пространства. По краям – несколько ломберных столиков на четыре человека каждый, загруженные донельзя, понятия не имею, что за карточные баталии разыгрывались за каждым из них. Все это и составляло казино «Прилив», которое я посетил.

В том же зале я обменял небольшую сумму наличных на фишки разного достоинства, минимальной оказалась ставка в десять рублей. Поигрывая разноцветными блестяшками, я подсел за ближайший к выходу стол.

Игра оказалась недолгой. По разным причинам – я не хотел и боялся засиживаться за темно-зеленым столом, невообразимо манившим и столь же пугающим шелестом рулеточного круга, звонким перестуком шарика, пущенного уверенной рукой против движения колеса и шебуршанием фишек, расставляемых в причудливых комбинациях и количествах на сукне.

Поставив пару раз на черное, затем на красное я ровным счетом ничего не получил взамен, кроме убеждения, что еще раз и пора сворачиваться и незаметно удаляться. Однако следующая моя фишка выиграла один к шести. Я поставил еще раз и снова оказался в выигрыше. Горка разноцветных пластмассовых кругляшей подросла. Должно быть, самый их вид, их количество здорово вывели меня из состояния душевного равновесия, я поставил снова на красное, приличную сумму, снова выиграл и торопливо удалился из зала, едва не забыв обменять фишки на банкноты. Спустя мгновение разгоряченное лицо уже обдувал прохладный августовский ветерок, принесший запах пожухлой листвы. Я долго разглядывал беззвездное небо в легкой туманной дымке, наконец, очнулся, будто от сна, тряхнул головой и поспешил в гостиницу.

Странно, что я выиграл, раньше мне не везло даже в лотерею, на которую я по молодости ставил большие надежды, покупая порядочное количество билетиков. Обычно играл в «5 из 36», старательно ставил крестики и всякий раз обнаруживал, что и в этот раз фортуна смотрит на меня филейной частью. Я пробовал еще и еще раз и с тем же результатом, сказать, что мне совсем не везло, значит, лишиться образа «серого человека». А потому судьба подбрасывала мне рублевые выигрыши, когда совпадал номер серии и лишь в самом крайнем случае, нечто большее, когда совпадали три номера.

Тогда я относился к неудачам и пирровым победам с известной долей холодного пессимизма. Сейчас же я чувствовал жгучее желание избавиться каким-то необычным образом от скопившийся у меня приличной суммы.

В тот вечер я так и не решил, во что именно вложу выигранные деньги, но на следующее утро, подкрепив свой организм долгим сном и добротным завтраком в ресторане, я внутренне подготовился к самому неожиданному. И неожиданность эта, усиленная нерастраченным выигрышем, который буквально жег руки, тут же предстала во всей своей красе. Не сомневаясь, не думая о такой мелочи, как сомнения, я приобрел газету частных объявлений и, пролистав ее по диагонали от корки до корки, обнаружил, наконец, что моя удача представлена одним-единственным образцом, робко притулившимся в самом углу страницы. «Аренда престижных иномарок с почасовой таксой для свадебных церемоний, выездов и т. д.». Далее прилагался номер телефона и цены на лимузины в часах «без шофера и с». Именно так было написано в рекламной заметке.

Водить автомобиль я умел, имелись с собой и права, сдал на которые еще в институте, а практику имел только у нынешнего моего шефа в самый начальный период моей работы. Тогда мне приходилось сложнее доказать необходимость своего существования в занимаемой должности; что же, по прошествии времени, все изменилось. Правда, остался некий страх, нет, скорее, некое подобие страха….

Я выбрал серебристый «линкольн-континенталь» с тонированными почти до полной непрозрачности стеклами, расписался за шесть часов, оставил залог, оформил кучу сопровождающих бумажек и лишь после этого покинул лизинговую фирму «Триест», весьма довольный только что совершенной сделкой. Перед этим меня попросили покинуть салон снова – я думал, еще одна формальность, – но нет, оказалось, сотрудник проверял работоспособность радиомаячка.

Лимузин оказался далеко не первой свежести, эти и понятно, – кое-где поцарапанный, задний бампер слегка помят по краям, – но в целом держали его в сносном состоянии. В бардачке я случайно обнаружил забытую кем-то пустую бутылку «Бифитера»; раскупорив ее, тотчас же почувствовал можжевеловый запах, заставивший меня сглотнуть слюну. Скорее всего, в последний раз машина была вызвана брачующимися, не особо стесняющимися в средствах.

Я сделал несколько кругов по пустому паркингу возле фирмы, пытаясь восстановить практику вождения. Не слишком успешно, впрочем, к автомобилю с такими габаритами я не привык. Предыдущим моим транспортом был старенький «опель-кадетт», на который шеф заменил еще более древнюю «тойоту-короллу». Попрактиковавшись на них с год, я стал ездить рейсовым транспортом по делам фирмы. Ездил до сих пор, пока не возникла приятная потребность потакать пожеланиям, которые нормальному человеку следует держать в узде.

И весь во власти этого стремления, я вырулил «линкольн» с парковки, закружил по улицам города, направляясь к той, где был всего два дня назад. Разумеется, на Березовую. Без дома номер сорок семь, особенно после вечера, проведенного в казино, я чувствовал свою некую ущербность или, лучше сказать, отъединенность от жизни.

Я не понимаю, с чего на меня нашло, но остановиться и вырулить назад не мог и не хотел. То ли все началось с того, что я взглянул на фотографию в «Профиле», а может, решение созрело много позже. С некоторого момента я и сам перестал понимать, как появляются и исчезают мои прежде кристально ясные, очевидные, предсказуемые мысли. Впрочем, их и сейчас еще можно понять, но уже в иной логической системе, нежели применялась ко мне все прошедшие годы. Да и жизнь моя резко переменилась с того последнего вечера, проведенного в этом городе, может, чуть раньше.

Трудно предположить, будто все началось с того, что на меня нашло не поддающееся доводам рассудка, необъяснимое наваждение, целиком и полностью завладевшее мной – и, возможно, погубившее. Нет, я полностью ощущаю и оцениваю поступки и их следствия, просчитываю, как и раньше, варианты, насколько это возможно в наше время. Дело не в этом. Все, что я когда-либо совершил в этой жизни, включая даже то, за что отвечать у меня нет никакого желания, полностью согласуются с моими логическими построениями, на которые и опирается мой мозг, отдавая разнообразные приказы членам моего организма. Пускай теперь логика изменилась, но осталась же она!

Правда, то, что получается не всегда вписывается в привычные законы, а к новым мне еще предстоит привыкнуть, выработать некий подход для собственного же удобства, освоиться и так же уверенно и спокойно чувствовать себя среди них, как раньше среди прежних жизненных установок. И то, что пока я по старинке называю блажью, завтра найдет свое место в ряду основополагающего порядка моего мирка. Все рано или поздно вернется на круги своя.

Пока же я играю в другую игру, а у каждой игры есть правила, которые мне подлежит как следует изучить. Мой мозг быстро выбросил из себя образ «серого человека», стал осваиваться и теперь активно принялся за разработку планов по достижению новой невозможной прежде цели.

Я вернулся в город, где, к чему сантименты, убил человека, по своему это тоже логично, если вспомнить английскую пословицу о собаках. Здесь я веду активный образ жизни который, в целом, соответствует моему характеру и тому, новообретенному, что добавилось в него после нескольких дней страхов, а потом уже – спокойного, взвешенного подхода к проблемам. Я сыграл в рулетку и выиграл.

Я веду себя точно также как турист, выполняющий программу-максимум по извлечению удовольствий от проведенных нескольких дней где-то в другом месте, от самой перемены мест. В моем случае, еще и от перемены обстоятельств.

Конечно, логичнее было прятаться, дрожать, поменять место жительства, залечь на дно. Это тоже выход, но выход, свидетельствующий о поражении, о передаче себя во власть обществу и случаю – двум главным опасностям, которые могут подстерегать человека на его жизненном пути. Я не хочу чувствовать себя пораженцем, жажду вести полноценную, пускай и немного беспокойную жизнь, но так, чтобы мне не в чем было упрекнуть себя, не поддаться на очевидные слабости, не сдаться и опустить руки. Ва-банк – лучший способ держать удар.

Поэтому я и взял в аренду дорогой лимузин и отправился на Березовую. В определенном смысле меня там ждали. Нет, я неверно выразился, и в доме номер сорок семь и в «Газели», стоящей напротив – ожидали, как один из возможных вариантов развития событий, появление автомобиля с человеком, который подойдет и сделает то, что и тем и другим покажется, с разными чувствами по этому поводу, оправдавшимся прогнозом.

Поэтому, ощутив это ожидание несколько дней назад, сидя на лавочке неподалеку от дома и разглядывая сторожащую дом, точно волк в засаде, «Газель», еще тогда, я решил стать тем человеком, кто вмешается в ход давно замерших на точке замерзания событий и сдвинет их, если не в одну сторону, так в другую. Мне казалось предпочтительным исчезновение микроавтобуса, замучившего обитателей дома сорок семь.

Прошуршав шинами по асфальту, «линкольн» остановился у выездных ворот. Я посидел внутри примерно минуты полторы, более вытерпеть– слишком уж разволновался в последний момент. Открыл дверь со стороны сиденья водителя, – я несколько раз пытался вылезти с противоположной стороны, но так и не решился пойти на этот эксперимент, который вполне мог оказаться и провальным.

Итак, я выбрался из машины и неторопливо зашагал по направлению к «Газели», за минуту, медленнее не смог, покрыв расстояние от лимузина до микроавтобуса. Конечно, на меня уже давно обратились взоры как находящихся в «Газели», так и в охраняемом ею доме. Подойдя к зашторенной дверце в салон, я постучал, прислушиваясь к царившей внутри и снаружи тишине. Ответили мне мгновенно, не успела опустить руку, как дверца отъехала, и на меня воззрилось сразу четверо сидевших в салоне людей.

Я бросил взгляд внутрь: молодые парни, не дашь и тридцати лет самому старшему из них, от делать нечего расписывали пульку, кто-то из четверки откровенно проигрывал.

Оглядывая салон, я молчал, они не шевелились. Из журналистов за те мгновения никто не решился произнести ни слова, не поинтересовался чего же мне надо, каждый лишь оценивающе разглядывал меня, ожидая, когда я заговорю первым.

Нельзя не сказать, что это молчание оказалось для меня золотом, откровенно, я рассчитывал несколько на иную встречу. А затем, когда уже невозможно стало молчать и смотреть в глаза молодым здоровым парням, уверенным в своих силах, я произнес фразу, несколько раз слышанную до этого в кабинете у шефа, безликую фразу, обладавшую поистине магической силой. Мне оставалось только проверить, будет ли ее магия распространяться не только на шефа, но и на сидящих внутри «Газели», или же случится осечка, и меня с позором выставят вон.

– Просили передать, – наконец медленно и довольно тихо произнес я, едва справляясь с волнением, – что ваше присутствие здесь совершенно нежелательно…. Просили также предупредить, чтобы вы старались не появляться в этом районе.

И замолчал, изучая выражение на лицах сидевших внутри.

Теперь мне следовало уйти, вернуться к оставленному автомобилю, дверь которого я даже не захлопнул, но я не смог сдвинуться с места, просто стоял, вперившись взглядом в журналистскую четверку.

Первым ожил шофер, все это время он сидел, повернувшись спиной к выходу в самом дальнем углу, и торопливо жевал бутерброд, его я заметил только, когда он зашевелился после сказанных мной слов. Он оказался грузен по-медвежьи, и, когда вылез из салона, двинулся напролом в мою сторону, все с тем же бутербродом в руке. С легкостью отодвинул меня, – просто перелезть на свое место ему не давали пропорции собственного тела и нагромождения аппаратуры, – в этот момент я вздрогнул, не в силах сдерживаться, всем телом. Но никто не обратил на это внимания, шофер торопливо обогнул машину, я услышал, как бухнула дверь, и заскрипело под ним сиденье, завелся мотор. Кто-то из ребят – я, как ни старался, лиц не запомнил, – задвинул перед моим носом дверь; микроавтобус взревел и двинулся с места, быстро ускоряясь, прочь с улицы Березовая.

Постояв немного и посмотрев ему вслед, я на ватных ногах пересек улицу, вернулся к «линкольну», сел на водительское сиденье и попытался успокоиться.

Потом, когда сердце перестало так бесноваться в груди, я заметил шевеление занавесок на первом этаже дома сорок семь, нерешительно поднялся, но так и не смог подойти к калитке. Вместо этого открыл капот, дернул какой-то проводок – он выскочил и затерялся в связке себе подобных.

Пути к отступлению оказались отрезаны. Еще несколько минут я тупо изучал внутренности моего автомобиля, упершись в горячий мотор, затем прошел те четыре метра, что разделяли меня и калитку, и нажал на кнопку звонка. Услышал, как он весело зазвонил где-то в глубине дома.

Дверь распахнулась и женщина, та, чьи снимки двадцатилетней давности и более современные я с таким интересом разглядывал несколько дней назад, гадая, что из написанного о ней правда, а что сладкая сказка, созданная специально для читательниц журнала, распахнула дверь и подошла к калитке. Я слышал ее легкие шаги, торопливо приближавшиеся. Наконец, замок заскрипел и дверь открылась. Она, улыбнувшись, взглянула на мое бескровное лицо как бы вопрошая: все ли у вас в порядке?

Я поздоровался, тут же откликнулась и она, помолчав немного, я произнес:

– Простите, вы не могли бы разрешить мне позвонить от вас в мастерскую. У меня с машиной неладное что-то.

– Миржон Садирович, ты Равилю говорил насчет нашей проблемы?

– Я ему дозвониться не могу, Олег Константинович. Мобила не фурычит, на пейджер звонить, все равно, что в лесу орать. А тебе-то он на кой сдался?

– Да разговор кое-какой есть.

– По поводу нашего уговора базар, так что ль?

– Угадал, – Марченко довольно улыбнулся.

– Скверно, стало о чем-то договариваться, он нервный стал, чуть что – сразу на рожон, – Магомедтагиров поудобнее устроился в кресле и выпустил к потолку струйку дыма. Сигарету он положил в пепельницу, достал сотовый. – Может, того, еще раз звякнуть. Я хотел стрелку забить, на завтра-послезавтра, так Гамлет сквозь землю…. – Магомедтагиров помолчал немного и добавил как бы про себя. – Мои ребятки, вообще-то его ищут с того дня, как Глушенко в ящик сыграл. Он ведь какой фокус выдумал. Свой дом оставил, залег где-то с «капустой» моей.

– Раньше такого не было. Равиль не допускал…

– В натуре, не бывало. Может, кто-то еще влез в игру, кто-то четвертый? А мы тут сидим тихонько про свое базарим, как мыши перед пулеметом.

Марченко явственно вздрогнул, но улыбнулся против своей воли. Сравнение ему неожиданно понравилось.

– Кофейку будешь? – спросил он благодушно, указывая левой рукой, с тяжелыми печатками на пальцах на сервировочный столик, занятый кофейником и восточными сладостями. Он знал, что Магомедтагиров падок на подобные вещи.

Миржон Садирович поморщился, сглотнув слюну, и покачал головой.

– Печень надо беречь. Мне кофей на печень скверно действует, врач не рекомендует. А вот если у тебя найдется бутылочка «Хенесси»….

Марченко усмехнулся про себя: его собеседник не удержался. После третьей Магомедтагиров раскисал и становился податлив как воск.

Початая бутылка, разумеется, нашлась. Магомедтагиров набулькал в стакан доверху и в два приема осушил его, захрустев имбирным печеньем.

– Конечно, Гамлета надо на место ставить. Знаешь, теперь я буду ждать, когда и мои засвистят об его присутствии. Он реально странный стал, да, я ж говорил….

– Если не сказать больше, – добавил Марченко, собственноручно наливая и себе и гостю коньяку, себе – на два пальца, Магомедтагирову – по его норме. – Может, с лимончиком?

– Ну, давай с лимончиком, – согласился тот, выковыривая из дольки косточку. – Слушай, а может, вся эта кутерьма – его рук дело?

– Ты о жмурике?

– Не только, Олег Константинович. Боюсь, дело пахнет переделом…. Либо Гамлет с собой привел кого-то и теперь отсиживается, либо за ним вновь появилась некогда покойная тень Асланбек Тедеев, не знаю, есть ли у них еще общие дела. Либо Гамлет попросту оборзел.

– В натуре, – усмехнулся Марченко, повторяя любимое выражение Магомедтагирова. Его блатной жаргон он терпеть не мог, но приходилось пересиливать себя. Компания этого человека стоила усилий над лексикой. – Надо достать Гамлета хоть из-под земли. Между нами, я начинаю терпеть от его ребят убытки. В отсутствие патрона они в открытую наглеть стали, мне уже приходилось слышать от этой шушеры, через своих подчиненных, правда, фразы о наших с тобою активах.

Марченко имел в виду общие с Магомедтагировым счета, которые он открыл и держал через доверенное лицо в одном из лихтенштейнских банков, и о существовании которых его шеф, Вагит Караев, и не подозревал. Османов давно интересовался их «кассой», и, особенно, способами ее пополнения, но не столь открыто как его «коллеги».

– Знаешь, после всего этого, я Равилю и коровьей лепешки не доверю, – презрительно заметил авторитетный гость. – Но разбор состояться должен, это безо всякого. Ты меня знаешь. Отговорок я не потерплю ни при каких.

– Знаю, но ты еще дуешься на банк «Анатолия», а не только….

– Я просил не касаться! – Магомедтагиров вскочил как ужаленный. – После этих ваших с Вагитом пасьянсов, у меня до сих пор пониже спины…

– Ну, хорошо, хорошо. Оставим в стороне. Ты прав, конечно, стрелку с Равилем забить надо. Либо на нас двоих, либо по очереди, выбирай сам.

Магомедтагиров выдохнул и немного успокоившись, произнес миролюбиво:

– Проехали. Конечно, Гамлет, не шалава какая, чтоб двоих зараз принять, да думаю, гуртом лучше, – буркнул Магомедтагиров, снова садясь в кресло. Марченко воспринял его слова как знак одобрения и продолжил:

– Вполне возможно, он здорово схоронился, либо залег где-то неподалеку, как делал по приезде сюда в экстремальных случаях. – Его собеседник пробормотал: «помню, было дело, он, когда его сюда привез, еще пуганый был». Может, убрался в Спасопрокопьевск, я слышал, у него там с Тедеевым свои люди имеются. В любом случае, организация у Равиля что надо, можно только позавидовать…

Он не договорил.

– Я об этом и базарил, – холодно произнес Магомедтагиров.

– Мы понимаем друг друга буквально с полуслова.

Гость не заметил шпильки.

– О Гамлете – разумеется.

– Что же, в этом вопросе мы, в кои-то веки, пришли к соглашению. Можешь положиться на меня. По-любому, лучше будет нам, как в былые времена, решить дело миром. – Гость охотно кивнул. – Вышли мы из того возраста, когда на машинах с молодцами по городу гоняли. Вот у Гамлета все это впереди, если он до этого доживет. Знаешь, при всех моих счетах с ним, я на это надеюсь. Он человек проверенный, а к чему нам лишние хлопоты с незнакомцем. Даже притащит сюда своего Тедеева, и то договориться сможем. Слово даю, – Марченко хотел добавить, что эти кое-какие счеты к Равилю Османову имеются и у него еще с давних времен, и он воспользуется предоставленным случаем на все сто, но от коньяка, а может, от приятных воспоминаний, не стал вдаваться в подробности, просто приветливо улыбнулся.

Она снова улыбнулась, точно услышала оригинальную остроту в моих неловких словах прощания. Уже стемнело, на улицы опускалась мягкая туманная августовская ночь, повеяло холодком.

Мы так и стояли на крыльце после того, как я пожал ей руку, а затем нерешительно поднял ее, наклонился и поцеловал. Она не пошевелилась, продолжая вглядываться в мое склоненное лицо, освещенное люстрой с веранды. Лицо Тамары Игоревны скрывалось в тени, лишь густая копна черных волос посверкивала, раздуваемая легким ветерком.

Против обыкновения я засиделся, начало двенадцатого, до столь позднего часа я старался не продлевать визиты. Разве в далеком прошлом: моя тогдашняя подружка по даче приглашала к себе, когда укладывались спать ее старики; мы играли в карты, шутили, целовались, шептали друг другу милые глупости. Поздней ночью я уходил через ее сад, стараясь не наступить на собаку, спящую по случаю теплых летних ночей прямо на одной из дорожек старого сада. Иногда девушка провожала меня до калитки, мы еще долго шептались, потом я откланивался окончательно, едва не наощупь пробираясь к дому. Нам было тогда лет по четырнадцать, вряд ли больше, эти встречи продолжались, наверное, больше месяца, прежде, чем нам пришлось разъехаться по домам. Мы перезванивались, конечно, но это был восьмой класс, пора выбора, пора принятия новых решений, одним словом, будучи в городе, мы так и не встретились. На следующий год моя подружка не смогла арендовать ту дачу, дом стоял в запустении – новые жильцы не нашлись на него, и я бродил по заросшему чертополохом и крапивой саду в одиночестве….

Как же ее звали, ту девушку? Лера, Лана, Лена? Уже не помню….

Техничку для «линкольна» мы не вызвали. Тамара Игоревна сама неплохо разбиралась во внутреннем устройстве автомобиля, ей достаточно было одного быстрого взгляда под капот, чтобы рассмеяться и произнести: «если бы не я, вы бы не застряли здесь так внезапно». Я не нашелся, что ответить и обезоруживающе улыбнулся, когда она добавила, что глупо выдергивать провода, когда не знаешь, куда они ведут. Мне оставалось только признать поражение и робко молить о снисхождении.

Она проводила меня до калитки – машина все еще стояла перед ней. Тамара Игоревна извинилась, что не может принять ее у себя в доме – гараж полон, появилась еще и машина телохранителя.

– А где он сам? – спросил я. Тамара Игоревна усмехнулась:

– В разъездах за покупками. Да я его сегодня отпустила, – помолчала и добавила, – из-за вас.

Теперь нас окружала полная темнота. Я невольно улыбнулся, и моя улыбка осталась со мной, Тамара Игоревна, ее не заметила, не могла заметить в чернильной мгле ночи. Мы стояли у калитки, а где-то в доме негромко играла музыка – Наташа, не то слушала песни, не то прислушивалась к разговору. Вряд ли до нее донеслось хоть слово из сказанного нами, большею частью мы молчали и лишь изредка шептали друг другу незначащие фразы, за которыми может стоять все, а может – ничего.

Она целый день прислушивалась к нам. Едва я вошел, ее быстрые взгляды, сопровождающие меня, негромкие шаги всегда рядом, шум на пределе слышимости, так заглушали их дорогие персидские ковры, постеленные и в комнатах и в коридорах. Когда Тамара Игоревна повела меня осматривать владения, я будто слышал девичье дыхание, едва сдерживаемое у двери.

Мы шли из комнаты в комнату, а за нами следовало эхо. Тамара Игоревна не слышала, но я ощущал присутствие дочери, и всякий раз ожидал ее «случайное» появление, оценивающее наше поведение, выражение, застывшее на наших лицах, прерванную на полуслове беседу. Она входила, извинялась и выходила с той поспешность, что характеризует благовоспитанного ребенка, вторгшегося в недозволенную вотчину.

Их отношения ко мне остались едины в одном – любопытство. И та и другая долго не могли поверить, что их титанические усилия избавиться от злосчастных газетчиков могут быть решены простым набором нужных слов, пока я в подробностях не рассказал детали разговора с журналистами. Мне в самом деле захотелось поближе узнать эту семью, даже не столько потому, что о них столь много писали, отнюдь. Дело больше во мне самом, в моем новом желании, результатом которого и явилось появление «линкольна» на Березовой, взятого напрокат на шесть коротких часов. Заполненных знакомствами, беседами, обедом по случаю освобождения из плена в ближайшем ресторанчике, где мать и дочь хорошо знали и отвели закрытый столик, возвращение домой, и, наконец, прощание вначале на крыльце, а затем уже у калитки. На обеде вне дома настояла сама Тамара Игоревна, ее дочь только фыркнула, но согласилась идти с нами заодно, не обратив никакого внимания на звонок – приглашение ее знакомого, если не сказать больше, по имени Антон. Вообще, меня удивило с первых минут нашего знакомства, сколь семья эта оказалась ко мне расположена; признаться, подобного к себе отношения я не ожидал и рассчитывал, в крайнем случае, на холодный прием, недолгие разговоры и незамедлительное, что в таких случаях и происходит, прощание навсегда. Но Тамара Игоревна с явной охотой играла роль хозяйки дома; она умело строила беседу, не давая ей ни уходить далеко в сторону, ни замирать на полуслове, она оставалась обходительна, мила, на лице ее появлялась вполне искренняя улыбка, поневоле заражавшая и меня.

О муже она не сказала ни слова, право же, я мог рассчитывать на холодные отношения жены к супругу, но только степень их взаимного доверия являлась отрицательной; То ли играла Тамара Игоревна бесподобно, но ничего, что могло бы омрачить ход нашей беседы в течение всего времени, что провели мы втроем, не произносилось. Во всем доме я не заметил ни одной фотографии Марата Тимуровича, точно она нарочно убрала их подальше к моему приходу. И беседа крутилась вокруг красот города, бесподобных яств, приготовленных к чаю хозяйкой, проблем экономики, как же без нее, погоды и всего того, о чем может вестись разговор двух прежде незнакомых людей, которые ко взаимному удивлению нашли общий язык и сочли необходимым пользоваться им наиболее обширно, проникая во се его нюансы и тонкости. Тамара Игоревна ни разу не сбилась с ритма, заданного вначале, не дала того же сделать и мне, мы, подобно танцорам, кружились вокруг общих тем, то касаясь их сильнее, то вовсе удаляясь прочь, чтобы перейти к чему-то следующему, не менее любопытному. Наташа лишь наблюдала за нами, не входя в круг, не нарушая ритма, я ей не особенно показался, по самой, что ни на есть банальной причине.

Я упомянул в самом начале нашей беседы, чем занимаюсь на самом деле. Не умею искусно лгать да и прикрываться чем-либо в среде, о которой известно лишь понаслышке безнадежно глупо: рано или поздно неловкая фраза, неумелый жест, да и просто сам вид выдадут истинную натуру. Честно рассказав о своей работе, я немало заинтересовал Тамару Игоревну и вызвал гримаску неудовольствия со стороны Наташи. Оно и понятно, девушка справедливо подозревала человека, подъехавшего на роскошном лимузине и разогнавшим двумя-тремя словами ватагу журналистов, его владельцем со всеми вытекающими последствиями и причудами, к которым она, за свои семнадцать лет успела привыкнуть и изучить их едва не досконально. Когда же выяснилось обратное, что мужчина всего лишь арендатор, еще и стесненный в средствах по меркам этого дома, и к тому же, скорее всего, завязавший знакомство исключительно ради возможной поправки своего тонкого кошелька, интерес к моей персоне со стороны Наташи сменился подозрительностью. Чувство признательности, если таковое и имелось, тотчас угасло и началось тайное подглядывание и подслушивание, не помешавшее, впрочем, нам с Тамарой Игоревной провести время к общему удовлетворению.

Девушка узнала, что я живу в «Казахстане» и язвительно фыркнула, впрочем, взглянув на мать, тут же смолкла. Тамара Игоревна, напротив, проявила интерес, и, когда мы остались у калитки одни, попросила меня сообщить ей номер, в котором я остановился. Я охотно сделал это, она произнесла совсем уж тихо: «Спасибо вам за все». Я вспомнил не слишком приятный факт, что за обед в ресторане платила она, и выдавил из себя какую-то шутку на этот счет. Тамара Игоревна рассмеялась и предложила нам встретиться завтра ближе к полудню, так ей удобнее.

Опергруппа собралась в тесном кабинетике Громушкина. Сам он сидел на столе и возбужденно тряс ключами от только что отпертого помещения; напротив него за таким же столом сидел Кисурин, докуривавший сигарету, табурет, примыкающий к вешалке, заложив ногу за ногу, занимал Конюхов.

Не хватало еще двоих и, разумеется, старшего следователя, но последнего вызвали к начальству за разъяснениями, а остальные находились на задании, сорванные из отдела тревожным звонком. В обсуждении плана действий принимал лишь остаток группы.

Громушкин, все же уронив ключи, быстро произнес:

– Теперь, это абсолютно ясно, в лесу с Глушенко мог быть только Равиль Османов. Думаю, за последнюю неделю, сомнений ни у кого на этот счет остаться не должно.

– Мы судим об этом только по косвенным признакам, Миш, – заметил Конюхов. – Хотя я целиком и полностью согласен с тобой.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы Гамлет кого-нибудь пришиб самолично? – влез Кисурин. – Он же работает по наркоте, тут своя специфика, свои отношения, которыми надо дорожить…

– Есть обстоятельства…

– А есть Гамлет. Боюсь, теперь он даже перепоручает кому-то из свиты работать с не угодившими ему гопниками. Он же пуганый, Миш.

Громушкин засунул руки в карманы.

– Да знаю я, знаю. Что толку напоминать. Не только мы на него давим. Вот и Марченко тоже поисками неуловимого Равиля озаботился.

– Если бы не он, полагаю, мы бы об Османове до сих пор не узнали, – сказал Кисурин, внимательно разглядывая плакат, изображающий обнаженную девушку, разбирающую автомат Калашникова с завязанными глазами: чья-то фотошутка. – А так начал психовать, дергаться, наступил на хвост Миржону, Господи, как же его фамилия?

– Магомедтагиров, – подсказал Громушкин.

– А раз такое беспокойство вышло, то и до нас докатилось. Теперь осталось найти Османова.

– Всего-то делов, – хмыкнул Конюхов, закуривая взятую из чужой куртки «Яву». – Миржон его больше недели ищет, а у него команда, сам знаешь, какая. И спецы все сплошь из управления, и оборудование не нашего уровня и связи и… зарплата, явно не наша. Думаю, он давно уже весь город частым гребнем прочесал.

– У Османова в Боголюбске дача была, – заметил Громушкин. – Но с этим предположением я, кажется, опоздал. Ребята ездили туда, проверять, вчера утром, нашли одни головешки.

– Сегодня об этом будет во всех газетах.

– Как пить дать. Наши действия и без того во всех газетах. И не в лучшем виде.

– Не наши больше, – усмехнулся Кисурин, – а комиссии из Москвы. – Я только не пойму чем она занимается. За неделю материалов насобирали – вагон и маленькая тележка, на всем гриф «особо секретно», не подступишься, и никому еще обвинение не предъявлено. Даже Варенцову. У меня такое чувство, что мы совершенно напрасно от них отмахались.

– Да, главная фигура свалилась, – усмехнулся Громушкин, – теперь уж не до нее. Все занять сплошь иными проблемами, как-никак, выборы на носу. Да и сам Варенцов….

– Зато он – главный свидетель, – сказал Конюхов, докуривая сигарету и туша ее об табурет. – Остается надеяться, что из этого что-нибудь выйдет. Я слышал, в Москве за самого Караева взялись.

– Ты серьезно? То-то я гляжу, Марченко чувствует себя вольготнее

– Чей-то заказ, пробормотал Кисурин. – Если мы не первыми докопаемся до Османова, а найдем его останки – хана.

– Да, – Конюхов согласно кивнул и стрельнул окурок в корзину для бумаг. – Полетят головы, наши в первую очередь. Надеюсь, о нас внезапно забудут, мало ли бывают чудеса на свете.

– Чудеса будут, если Османов заговорит.

– А если нет, – сострил Кисурин, – будем гордиться тем, что поймали его и вновь не смогли предъявить обвинение. Это уже песня, господа.

– Только в соучастии, – Конюхов недовольно взглянул на девушку с фотографии, – Скорее всего, работали его телохранители или какая-то неподготовленная «шестерка». Вы же прекрасно знаете Гамлета.

– Куда уж, – поморщился Громушкин, – Другое дело, как нам найти этого исполнителя.

Конюхов пожал плечами.

– С этого и начнем. Хотя дело ой как «висяком» пахнет.

– А ты не принюхивайся, – посоветовал Кисурин.

Мне кажется, она знает обо мне все. И ничего конкретного. За эти несколько дней мы только и делились впечатлениями о прожитом, рассказывали друг другу фрагменты из истории наших судеб и почти всегда наедине. Наташа все еще не слишком доверительно ко мне относится, хотя лучше, чем в первые дни. Видимо, считает, что людям, у которых отсутствует сотовый телефон, не следует входить в этот дом. Девушка по-своему права, но куда хуже вышло бы, продолжи я игру, затеянную ради спортивного интереса подле их дома. Она первой бросила бы в меня камень. И была бы абсолютно права.

Побыть «человеком из общества» мне не удалось. Но я надеялся, правда, не слишком обнадеживая себя, на то обещание, что Тамара Игоревна дала мне перед нашим первым расставанием. В конце концов, приходилось напоминать себе, что ее слова могут быть истолкованы как угодно ей самой или попросту забыты. Она хозяйка положения, мне оставалось лишь ожидать решения, выносимого по прошествии некоторого времени, необходимого, чтобы придти в себя после наших разговоров под покровом прохладной августовской ночи и решиться на новый шаг.

Утром следующего за первой встречей дня она позвонила мне в номер и напомнила о тогдашнем предложении; более всего меня поразила изумительная перемена, происшедшая в ее голосе. Ресторан «Казахстана», нет, она не против, ей интересно, где я обитаю, и это место нисколько ее не смущает. В трубке в этот момент послышался голос Наташи: «Я буду весь день у Антона, распоряжайся собой как угодно», и ехидный смешок девушки.

Вишнево-красный «вольво» Тамары Игоревны притормозил у входа, я давно поджидавший его, сбежал по ступеням вниз, помог выбраться из машины. Поцеловал руку и провел в зал; блюда она заказывала сама, нечто легкое: кофе, тосты, салат «цезарь». И почти ни к чему не притронулась, слушая мой сбивчивый рассказ. Она попросила сказать что-нибудь о себе, я с охотой выполнил ее просьбу; я готовился выполнить любую просьбу, но на ответный шаг не решился. А Тамара Игоревна не стала злоупотреблять, как ей показалось, временем, потраченным в ресторане совершенно напрасно. Пригласила на прогулку в городском парке. Поздним летом он удивительно хорош; Тамара Игоревна частенько проводила время здесь, еще в детстве, да и после свадьбы заглядывала сюда. Большей частью одна, редко с дочерью и почти никогда с мужем.

Голос ее не дрогнул, упомянув о муже, среагировал только я, неожиданно для вздрогнув всем телом. Она недоуменно обернулась, нет, все в порядке, что-то дурное вспомнилось.

О себе она хранила молчание, – даже когда рассказывала какую-то историю, она казалась нереальной, никогда не происходившей, как нереальной казалась мне и наша встреча. Когда мы брели по одной из аллеек парка, Тамара Игоревна вспомнила, когда ей только стукнуло семь лет, и она отправилась в самостоятельное путешествие в парк – «о, уверяю вас, тогда я считала себя ужасно самостоятельной и всегда огорчалась чьей-то надо мной опеки», – и, разумеется, заблудилась. После этого я неудачно выдал суждение о древности этого парка, мы перешли на интересовавшую ее всегда тему причудливой архитектуры города. Интимность беседы потерялась безвозвратно; по прошествии нескольких минут, прогулка подошла к концу. Нам пришлось расстаться, но с непременным условием, на котором она настояла, встретиться вновь в любое удобное время.

Ее вишнево-красный «вольво» оставил меня у «Казахстана» – в дороге мы молчали, глядя друг на друга – и исчез в конце улицы. На всякий случай, я помахал вслед рукой, не знаю, заметила ли мой жест Тамара Игоревна. Не думаю, ей не стоило отвлекаться на зеркало заднего вида, пытаясь не упустить жест человека, который поцеловал на прощание ее сухие потрескавшиеся губы, и к которому она на короткое мгновение прильнула всем телом, а затем быстро испарилась в машине. Интересно, что она скажет о долгом отсутствии дома с почти незнакомым человеком, два дня не срок, своей дочери? И как воспримет меня Наташа, если….

Нет, я слишком тороплюсь. У нас еще есть время привыкнуть друг к другу, много времени. То, что Тамара Игоревна случаем этим намерена воспользоваться, видно по ее лицу, по манере одеваться, изменившейся с первого свидания, по тому, как она пытается сказать то, что я вижу в ее глазах. И как я, неуклюже, пытаюсь ответить тем же, и как мы, точно маленькие дети, робко смотрим на прогулках в сторону, разом опуская глаза.

Все же я слишком спешу, просто не могу себя сдерживать. Случай, притаился за нашими спинами, он не дает времени на раздумья, на робость, ни к чему не обязывающие слова, пустые признания. Он стоит надо мной, подобно неусыпному стражу, голему, он забирает мои силы. Я говорю исключительно шепотом, оглядываясь на двери, проверяя засовы и задвижки, отделяющие нас от внешнего мира, от прохожих в парках и на улицах. Когда я говорю громко, меня сковывает страх, когда я молчу, он становится все сильнее.

Случай начал преследование на лесной тропинке за городом, заставил покинуть его в суматохе, и в такой же спешке вернуться. Превратившийся в мое второе я, моего стража и хранителя, nuovo magistro, в мое создание с именем «Emeth» начертанным на лбу, но не от опасностей непредсказуемого внешнего мира, но от собственных побуждений. Сделал меня пленником; отныне он повелевает моими чувствами, доминирует во мне и доминантой этой доказывает неизбежность происходящего, неотвратную, холодную, неизбежность. И нет у меня ни сил, ни знания, чтобы стереть проклятую первую букву его имени и положить его существованию предел.

И вы, Тамара Игоревна, стали его, равно как и моей спутницей, благодаря той самой встрече на лесной тропинке, вы полагаете, что все произошло по иному сценарию, но вы не знаете всей полноты картины, того, что предшествовало нашему знакомству, а я не могу вам все открыть. Вы проклянете меня за это. Вы первая бросите в меня камень, если я хотя бы попытаюсь разорвать цепочку очевидных событий, неумолимо следующих друг за другом.

Поэтому я не буду рвать цепочку, да, признаюсь вам, я человек слабодушный. Но я, Тамара Игоревна, слепо верю, что нам, удастся найти и стереть первую букву имени моего стража, и тогда он превратиться в то, из чего и был создан – груду глины. Я говорю с уверенностью в голосе, потому что предчувствую это.

Пускай мои предчувствия подкреплены лишь надеждою, да слабым утешением об ответном желании, схожем с моим. Еще раз повторюсь, я – человек слабый, из тех, что составляют статистически разбитое на части большинство, голосующее за громкие имена и крикливые лозунги, безоговорочно верящее в завтрашний день, из тех, что поддаются чужому фальшивому страданию и охотно страдают за. То, что произошло со мной в последние дни, прежде случиться не могло по определению. Все происходящее сейчас для меня – впервые, и я стою перед самым серьезным выбором в моей жизни, именно в тот ее момент – между тридцатью и пятьюдесятью – когда, по отчетам наших и зарубежных статистиков, ничего неожиданного случиться не может.

И ныне я, Тамара Игоревна, боюсь неверно понять, неправильно истолковать и собственные противоречивые, несхожие с вашими, поступки. Стремлюсь внести ясность, но запутываюсь еще больше, ибо то, что свело нас не может быть выговорено, ни в беседе, ни в молчании.

Эта беда, о которой ни вы не сожалеете, ни я не плачу, так и останется между нами, барьером на нашем пути, поминутно заявляя о своем присутствии самым беспардонным образом, в самое неподходящее время, когда мы забудемся на мгновение – она подкараулит нас.

И следует быть осторожным, очень осторожным…

Османов вскочил с кресла и резко прошелся взад-вперед по комнате. Остановился посередине, посмотрел в окно, затем снова на прибывшего.

– Я не понимаю, – медленно произнес он. – Я не понимаю, что же все-таки случилось.

Вошедший принялся переминаться с ноги на ногу.

– Равиль Арсанович, мы…

– Да, до меня дошло, что вы его упустили. Может, пояснишь, как? Сам говорил, что он проживает в «Казахстане», называл этаж и номер. Да вас было четверо, вы круглосуточно наблюдали за отелем, выбирали момент…. Ну и довыбирались.

– Он исчез, Равиль Арсанович, как сквозь землю…. Администратор сказал, что из гостиницы не выезжал, но когда мы вошли в номер, то….

– Кретин! – рявкнул Османов, добавляя к этому еще несколько непечатных слов, и гневно взглянул на вызванного для разговора. – И где он теперь, по-вашему? Где?

Вошедший не ответил, устремив глаза на пушистый ковер, подле которого стоял, не решаясь ступить на него тяжелыми армейскими ботинками.

– Пока я знал, где он, я был спокоен. А теперь все начинается снова и по вашей вине, черт возьми! Следовало быть предусмотрительными и расторопными, просмотреть все пути и блокировать их. Он же прошел у вас промеж ног. Как он вообще догадался о ловушке? Напрашивается только один вывод – через вас.

– Но Равиль….

– Заткнись, недоумок! И радуйся, если я пошлю тебя шерстить рынок, а не на тот свет. Я отвез семью в Спасопрокопьевск, черт возьми, может, он в этот момент направляется туда: за девочками, за женой, может, он решил начать с них. А вы сидите здесь и мычите. Если он действительно направился в Спасопрокопьевск, не знаю, что с вами сделаю. Но просто так ты отсюда не уйдешь, понял, урод? Ты и твоя команда…. – Османов грохнул кулаком по столу, в шкафу задребезжала посуда. Помолчав, добавил уже почти спокойно. – Вы понимаете, что натворили? Нет. Раз он изящно уложил Глушенко прямо на моих глазах – счастье еще, что я опоздал на «стрелку» – то трупов должно быть не один, а два. Кому выгодно – понятно. Марченко с Миржоном шерстят весь город в поисках меня, раз сорвалось, на второй осечки быть не должно. Они приперли меня к стенке, они… – голос его сорвался, Османов замолчал и дико взглянул на собеседника.

– Молчишь, Симон? Молчи, полезнее будет. Неизвестно вот только, останется хоть что-то он тебя по окончании зачистки местности.

При этих словах Симон вздрогнул и быстро посмотрел на шефа.

– Равиль Арсанович, в Спасопрокопьевске вашу семью охраняет дюжина наших людей и еще люди Тедеева, всего около двадцати человек. Я могу гарантировать, что от одного этого человека защита стопроцентная, – с трудом выдавил из себя Симон.

– Зато я не могу. И выехать отсюда – тоже, Марченко меня первый за шиворот схватит…. Не понимаю только, зачем им понадобилось убирать Глушенко, никогда не поверю, что его связи вдруг дали сбой.

Османов замолчал. Вместо него неохотно заговорил вызванный на ковер помощник:

– Я боюсь ошибиться, Равиль Арсанович, но вдруг это не Марченко и не Магомедтагиров. Прямых доказательств собрать невозможно, а косвенные противоречивы, вы и сами не раз говорили.

– Говоришь, будто следователь. Хотя, ты ж им и был. Ладно, валяй дальше.

– Не могу с вами согласиться насчет Магомедтагирова, смерть Глушенко ему навредила, сами посудите. Теперь его влияние на мэрию упало чуть не до нуля. Все люди, через которых он имел контакты с «белыми воротничками» были людьми Марата. Я уже не говорю о финансовых делах с Варенцовым и Юрским, которые теперь, после смерти их шефа и последовавшей проверки, находятся на грани провала. Что же до Марченко, вы же знаете, сколь он фирме Глушенко. Фактически именно Марат спас банк «Анатолия» от краха еще до финансового кризиса, два года назад, вы помните. Да и… – неожиданно он осекся. Османов неодобрительно взглянул на Симона.

– Что такое?

– Мне только сейчас пришло в голову сопоставить данные. Простая арифметика. И у Магомедтагирова и у Марченко имелся зуб на Марата, да и на вас, что там скрывать.

– Я знаю, – резко произнес Османов, видя, что его собеседник не решается продолжить в том же духе. – Не надо пугаться собственной тени. Говори.

– Все наше сотрудничество с обеими сторонами проходило именно через Марата, через его «Эль-икс инжиниринг». Значит, его смерть….

Он не договорил, его упредил Османов. Сделав быстрый шаг к Симону, он приблизил свое лицо к его почти вплотную и хрипло спросил:

– Значит, третье лицо? Ты так считаешь? Конкурент?

– Влиятельный конкурент, полагаю. Чем сейчас занимается компания, присланная Москвой для расследования? Они копаются в старом белье, а о ходе дела не знает ни один из их оперативников, им занимаются только здешняя команда. А уж они-то с уверенностью не найдут, даже если их понукать ежедневно. А если и найдут, то получат по рукам.

– Вагит Караев? – прохрипел шеф. – Опять он?.. Нет, не может быть, просто не может быть.

Ответом ему было молчание.

– Кажется, кошмар начинается снова, – Османов говорил, не обращая внимания на собеседника, стоящего в метре от него. – Одни считают меня виновным в смерти Глушенко, другие пытаются задавить меня и мою команду, чтобы получить доступ на мой участок. Третьи… третьи просто продают друзей. Меня обложили со всех сторон как волка, я не представляю, как выбраться, Симон, ты слышишь меня, мне некуда бежать. Марченковские гаишники наверняка перекрыли все выходы из города.

Он тихо выругался на чеченском. Симон, не понявший ни единого слова из последней фразы, сказал просто:

– Наверное, вам не слишком понравится то, что я сейчас скажу.

– Последнее время, – Османов оглянулся и буквально рухнул в кресло, – ты приносишь только плохие новости. Согласно восточным обычаям тебя следовало бы за это… – и замолчал на полуслове.

– Извини, что ты хотел сказать? – после короткой паузы спросил Османов.

– Равиль Арсанович, я полагаю, нам могут помочь те, от кого вы меньше всего ждете помощи.

Османов криво усмехнулся.

– Эффектная фраза, – произнес он медленно. – Судя по тому, как ты ее сказал, мне стоило бы всплеснуть руками, хлопнуть ладонью по голове и воскликнуть: «Ну, конечно, как же я сам не догадался!».

Симон улыбнулся.

– Напрасно скалишься, – зло продолжил Османов, – я не думаю, что единственный выход из положения, это – показать фоторобот убийцы Глушенко, составленный по моей памяти, ребятам из компетентных органов. Я вовсе не уверен, что там справятся хоть с чем-то.

– Равиль Арсанович, да бог с оперативниками. Может, справиться они, и не смогут, но вот возможность безопасного выезда вам предоставят. Я сам переговорю, это же, как-никак, мое прежнее место работы.

– Сейчас не то время, чтобы полагаться на связи, даже на твои. – Османов тяжело вздохнул, поднялся из кресла и налил себе и своему подчиненному по рюмке коньяка «Реми Мартен». Молча протянул Симону, тот выпил одним глотком и медленно выдохнул. Османов последовал его примеру. – Если бы у меня не было семьи, все было бы по-иному. Все. Поэтому у меня и болит сердце, поэтому Вагит Караев, если именно он заварил всю эту кашу и не может меня понять. Увы, Симон, никогда не сможет. Чтобы он ни говорил, но он всегда один.

Наташа не удивилась: ни опечалилась, ни обрадовалась, девушка приняла это как должное. Более того, встретив меня в коридоре одного – я только что вошел в дом и искал Тамару Игоревну, Наташа остановила меня и, глядя прямо в глаза, заявила: «Раз у вас так все пошло, то имейте в виду, я вам мешать не буду. Но и вы мне не возражайте».

Она намекала на Антона; я кивнул в знак согласия.

– А с мамой твоей как? – на всякий случай спросил я.

– С ней я переговорю отдельно.

Засим девушка удалилась, оставив меня одного, а через минуту и вовсе ушла из дому; благодаря моему заявлению, дежурство подле дома исчезло окончательно и бесповоротно. Наташа пользовалась всеми благами предоставленной свободы; ну и конечно, тем благоприятным обстоятельством, что ее мать сама находилась под влиянием флюидов и смотрела на частые отлучки дочери сквозь пальцы.

Наташа получила, что хотела. И я, со своей стороны, рассчитывал приблизительно на то же, желая видеть Тамару Игоревну одну и с ней одной проводить львиную долю времени.

Сама Тамара Игоревна, на мое счастье, не занималась никакой деятельностью. Ни сейчас, ни раньше, когда муж ее безраздельно владел корпорацией, в коей жене было выделено долевое участие, исчезнувшее вместе с его смертью. Домохозяйкой она стала сразу после рождения Наташи. Дела в их семье шли в гору, да и супруга, привыкшая к размеренному течению жизни, охотно согласилась оставаться наедине с ребенком все время, не ища замены. Не считая походов в театр, кино и прочие заведения, не столь многочисленные для немаленького города, она оставалась все время дома, вначале на их старой квартире в центре, затем уже в коттедже на Березовой. Поначалу Тамара Игоревна вполне обходилась нескучной книгой, пасьянсом, посиделками с подружками, которых становилось год от года все меньше и меньше – ребенок и, в особенности муж, делали ее необщительной.

Со временем она заскучала. Пускай это банальное слово и не передает состояния Тамары Игоревны, но по-своему, все мы скучаем, не ощущая перемен в жизни, просиживая вечера наедине, чувствуя, что есть прекрасная необходимость раз и навсегда покончить с чем-то, но не находя для этого ни времени, ни возможностей. Глушенко не был идеальным для нее мужем, более того, насколько я мог судить по вскользь брошенным о бывшем супруге фразам, он был весьма и весьма далек от идеала. Истинно мужское начало было им возведено в абсолютную степень в том числе, как я сумел понять, и мужской эгоизм, что с одной стороны притягивало, с другой и отталкивало как жену, так и коллег. Кажется, именно поэтому он едва ли мог иметь на стороне связи, эти черты характера Глушенко со временем перестали выдерживать все, даже дочь. Кроме того, у Глушенко, неуемная энергия которого была сосредоточена на собственной фирме, в интимной жизни стала давать резкие сбои. Что привело к еще худшим последствиям в его отношениях с родными и подчиненными.

Тамара Игоревна не любила рассказывать о себе, говорила, что рассказывать ей особо и нечего. Но иногда, когда откровенность нашего разговора достигала некоего порогового значения, она откидывалась на спинку кресла ли, дивана ли, подбирала ноги под себя, и в такой позе легкой расслабленности начинала вспоминать. Но случалось это редко, за то дни, что мы провели вместе в ее доме, подобное происходило всего раз пять: слишком мало для того, чтобы составить полный портрет Тамары Игоревны, но вполне достаточный для легкого эскизного наброска, немало говорящего о женщине, с которой мне довелось познакомиться.

– Знаешь,… – так начинала она разговор о себе: порой бессовестно-интимный, порой закутанный завесой некоей тайны, которую мне еще предстояло разгадать. – Знаешь, я никогда не могла понять одного….

За этими словами могло последовать продолжение на часы, могло на минуты – короткий залп фраз и долгое молчание, точно она ждала моего решения, продолжать ли ей или остановиться на полпути. Но я всегда молчал, боясь, что ответив, нарушу окружавшую нас обстановку.

Перед тем, как я переехал к ней, она тоже сказала эту фразу. С той же интонацией, что и всегда, задумавшись на мгновение, и закончила: «… почему ты все еще живешь в гостинице? Я не думаю, что это тебе удобно, скорее, напротив».

Я не мог не поддаться, Тамара Игоревна была женщиной, умевшей просить так, что ее просьбы выполнялись не просто охотно, но с искренним стремлением совершить обещанное побыстрее и уж конечно безо всякого недовольства. Я не мог отказать ей; она предложила оставить все, как есть. Я лишь забрал сумку с необходимым, а чемодан в номере гостиницы остался до конца оплаченных мною двух недель.

Я заметил тогда Тамаре Игоревне, что не слишком прилично протаскивать багаж мимо портье; мы воспользовались черным ходом, благо второй выход из гостиницы – со двора – оказался открыт. Погрузили распухшую сумку в багажник и отчалили, не замеченные никем. В машине ни с того, ни с чего принялись страстно целоваться, я подумал тогда, что так, должно быть ведут себя Наташа и Антон при встрече.

Тамара Игоревна поселила меня наверху в спальне, окнами выходящей в яблоневый сад. Маленькая, но уютная комнатка: кисейные занавеси, кровать подле окна, небольшой двустворчатый шкаф, сервант, два стула, кресло, торшер и мягкий ковер на полу с рисунком восточной тематики. Да, я забыл, скромно притулившийся в углу треножник для цветов и репродукция Серебряковой, нет, при внимательном осмотре полотна, я убедился в ее подлинности; картина изображала обнаженную натурщицу на фоне лесного пейзажа. Я видел эту картину лет пятнадцать назад, в «Огоньке», в качестве приложения к рассказу о самой художнице. Тогда, насколько я помню, картина принадлежала какой-то галерее.

Тамара Игоревна поинтересовалась, будет ли мне здесь удобно, я согласился. С чем она и оставила меня, наедине с впечатлениями, попросив лишь, чтобы не задерживался к ужину, назначенному ровно на семь.

Ужин прошел почти в полном молчании: Тамара Игоревна старалась придумать общую тему для разговора – присутствовала Наташа, – но, к сожалению, мысли и девушки и мои оставались далеки от мира. Я обдумывал новое положение, унесшись в мир грез, девушка же, видно, еще раз переживала впечатления, оставшиеся с ней после встречи с Антоном. Ела она мало и, быстро допив чай, ушла к себе и не показывалась более.

Вечер остался полностью в нашем распоряжении, мы провели его за разговорами перед телевизором. Ничего из того, что я в сладостных мечтах представлял себе за ужином, не случилось. Только когда я ложился спать, проходя мимо комнаты Тамары Игоревны, услышал, как она негромко плачет, уткнувшись в подушку.

Громушкин без стука ворвался в соседний кабинет, оглядел собравшихся и, как бы между прочим, поинтересовался:

– Бездельничаете все, да? Ваньку валяете?

Ему никто не ответил, впрочем, в ответе он и не нуждался:

– Знаете, кто ко мне пять минут назад заглянул на огонек?

Кисурин поднял голову от кроссворда, прищурившись, он посмотрел на вошедшего:

– Надо сыграть в угадайку?

Остальные ждали молча. Конюхов сидел за столом и, не обращая внимания на ворвавшегося Громушкина, которого распирало, что-то читал. Васильев, устроившись на подоконнике, просто смотрел то на собравшихся, то в окно.

– Не поняли, – холодно сказал Громушкин. – А зря. Когда я произнесу имя героя, отношение к моему приходу мгновенно переменится… – и, не став ждать новых знаков внимания, закончил: – Так вот, пять минут назад ко мне на прием пожаловал сам Османов Равиль Арсанович. Тот самый, можно не….

Конюхов вскочил так резко, что стул под ним упал на пол, Васильев столь же стремительно оказался на ногах, Кисурин лишь один замешкался, выбираясь из-за стола.

– Ты серьезно? – спросил Конюхов. – Это действительно не одна из твоих дурацких шуточек?

– Если это и шуточка, то со стороны Гамлета. Приглашаю всех вас взглянуть на него, любимого.

Османов, сгорбившись, сидел в кабинете Громушкина на кривоногом посетительском стуле и смотрел себе под ноги мимо сцепленных на коленях ладоней. На вошедшую группу он не обратил ни малейшего внимания.

Оперативники вошли и собрались у противоположной от сидящего стены; за свой стол сел только хозяин кабинета. Все молчали, точно боясь, как бы столь неожиданно навестивший их гость не исчез от малейшего восклицания, подобно миражу в пустыне.

Наконец, Османов поднял голову.

– Зрителей привели, – бесцветным голосом произнес он, оглядывая оперативников. – Добрый день.

В ответ «добрый день» произнес лишь Конюхов. Он же первым занял стул возле вешалки – свое излюбленное место в кабинете. Остальные продолжали стоять, даже когда Громушкин обернулся и, наслаждаясь произведенным эффектом, пригласил всех садится. Османов хранил молчание, на лицо его не изменило выражение.

Когда тишина в кабинете стала звенящей, Громушкин, наконец, задал первый вопрос:

– Так что же тебя привело к нам, Равиль Арсанович? Мы слушаем.

Османов обеими ладонями провел по лицу, пробормотал что-то и глухо выдавил из себя:

– Мне нужна ваша помощь. Вам нужна моя помощь. Вы ведь убийцу Глушенко не можете найти, а заодно и меня, как возможного свидетеля, или соучастника.

Громушкин кивнул.

– Я только сегодня решил к вам придти. Были на то причины… пусть их. Конечно, мне следовало бы сделать это немного пораньше, скажем, дня два или три назад…

– Почему два или три дня назад, Равиль Арсанович? Убийству скоро месяц стукнет.

– Я же говорю, на то есть причины. Вам надо откровенно? – кивок в ответ. – Ну что ж, откровенно, так откровенно. Я сам хотел достать убийцу, со своими ребятами. Он был у меня в руках. И все равно упустил. Как раз три дня назад, когда он съехал из гостиницы «Казахстан». В тот день Симон с ребятами потеряли его след и до сих пор не смогли обнаружить.

– Симон Ованесян? – неожиданно переспросил Васильев. Османов кивнул, в ответ оперативник невесело усмехнулся. – Он – хороший сыщик.

Сразу же наступило молчание. Спустя минуту Османов продолжил:

– Я не могу жить в вечном страхе и за свою семью и за себя. Жену и дочерей я вывез из города, отправил в надежное место. И все же… ничего нельзя предусмотреть. Тут еще Марченко с Миржоном покоя не дают, но это все не так важно. С ними я договорюсь, насколько это возможно. Главное – он. Кто порешил Глушенко и должен поквитаться со мной. Я не знаю, – он торопливо поднял руки, как бы защищаясь от возможного града вопросов, – кто его послал, когда, при каких обстоятельствах, могу лишь предположить.

– Ты говорил об убийце, – медленно начал Громушкин. – Нам хотелось бы получить от тебя более подробные приметы, если ты, его…

– Разумеется, видел. Я был в двух шагах от того места, где он душил Глушенко. Я стоял за деревом и молил всевышнего, чтобы подо мной не хрустнула ветка, чтобы он не взглянул в мою сторону.

– Так ты хорошо его запомнил?

– Да. Иначе и быть не может. Вот, кстати, то, чем пользовался Симон для его обнаружения, – он покопался во внутреннем кармане пиджака и вынул сложенный вчетверо лист бумаги. – Фоторобот убийцы Глушенко.

Лист лег на стол перед Громушкиным, вокруг стола тут же собрались все, находившиеся в кабинете. Конюхов взял было его в руки, но Васильев мгновенно отобрал и вновь положил на стол.

– Ладно, потом, все потом, – произнес Громушкин, огораживая лист рукой. – У меня к тебе еще вопросы по этому поводу будут, ответишь?

– Я за этим и пришел, – Османов выдержал взгляд оперативника.

– Расскажи, почему у вас с Глушенко, была «забита стрелка» в таком глухом месте.

Османов поморщился: то ли ему не понравилась фраза Громушкина, то ли ответ на вопрос оказался тяжеловат.

– Это не очень интересная тема, – наконец сказал он. – Встреча была назначена по моей просьбе, обсудить личные проблемы. Они никого не касались, кроме нас двоих.

– Ну а все-таки, о чем шел разговор?

– Я просил Глушенко составить протекцию одному человеку из моей команды в его компанию. Собственно, это и все.

Громушкин недовольно покачал головой.

– Слушайте, а почему разговор без свидетелей? Вы просили Глушенко не брать с собой ни телохранителя, ни даже шофера?

– Нет, предложил он. Вот как раз у него был ко мне кое-какой вопрос, обсудить который Марату надо было тет-а-тет.

– Что именно?

– По телефону не уточнял. Впрочем, он никогда не говорил о тех вещах, которые хотел обсудить. Клянусь, я не знаю, о чем могла идти речь.

– Ну, хорошо, – Громушкин отступился. – Что было после твоего звонка?

– Я дождался выбранного времени, но из-за непривычки передвигаться по городу без авто, опоздал. Я торопился, но когда услышал… пронзительное пищание, что ли… Остановился, прислушался; какие-то сдавленные звуки, шум, шебуршание. Я сошел с тропинки и подошел ближе к месту встречи. Увидел лежащего Глушенко и человека, который делал довольно странные вещи.

– Что именно?

– Вы понимаете… он… убийца… делал какие-то гимнастические упражнения, точно восстанавливал форму после пробежки, я бы так определил. Кажется глупым, но он присаживался, махал руками, ходил вокруг трупа и все в том же духе, у меня не было желания досматривать, я предпочел удалиться. И в тот же день дал команду ребятам найти его.

– Через какое время он был выслежен?

– Через две недели его обнаружили в «Казахстане». Но когда я послал Симона его убрать, он просто… исчез.

– И где он сейчас, тебе неизвестно.

– Именно.

Разговор зашел в тупик, но тут неожиданно встрял Конюхов:

– А ты давно знаком с Глушенко?

– Да, порядочно. С девяносто пятого, когда я выехал из Чечни.

– Из Чечни? – Конюхов был заметно удивлен. – Мне, вообще-то, казалось…

– Я родился в Шали, там женился, жена подарила мне двоих дочерей… – вспоминая, Османов пустыми глазами смотрел в окно. – Когда началась война, мы хотели выехать из республики, нас не выпускали, кто-то решил, что я противостою федеральным войскам. Жена не хотела оставить меня одного. Я уговорил отца, он жил в Грозном, забрать ее и дочерей, и побыстрее: ваши наступали. Я сказал, постараюсь выбраться сам. Главное, чтобы он успел вывезти их до появления федералов. Отец приехал в самое пекло, когда… да вы помните… кольцо федеральных войск, какая-то группировка, взявшая все село в заложники…. Мой отец погиб, когда ваши ударили по Шали из «града». Тогда половину села смешали с землей.

Османов замолчал, молчали и все собравшиеся.

– Нам удалось вырваться. Вместе с частью войск Дудаева и еще горсткой жителей ушли на юг, в горы, – продолжил он. – Несколько дней пробивались тем, что каждый успел захватить с собой. Так выбрались в Атаги. Там я встретил человека, помогшего выехать из Ичкерии, устроиться здесь. Магомедтагиров, который тогда был правой рукой Вагита Тимуровича….

– Город находится под его контролем и сегодня. А управляет он через Миржона и Марченко. Для конкуренции, видимо, – встрял Громушкин. Лицо его исказилось, однако, секунду спустя он взял себя в руки и договорил уже спокойно: – Я понял, тогда вы и вышли на Глушенко?

– Именно тогда. Нас свел Юрский.

– А что Магомедтагиров делал в Чечне?.. А, впрочем, можешь не объяснять. Хотел бы я знать, чем ты так приглянулся торговцу «живым товаром», что он взялся тебя вывезти.

Османов ничего не ответил. Вмешался Кисурин.

– Оставь это, Миш. Равиль, ты лучше скажи, насколько тесно переплетались ваши дела.

– Ни насколько. Он мне не начальник.

– О делах его был осведомлен?

– Глушенко – скрытный человек, не только на работе, но и в жизни, поэтому если бы я знал то, что он мне изволил сообщать….

– Работа не пошла бы, – усмехнулся Кисурин. – А ты в курсе, что у него была семья? – Османов хмыкнул. – Вижу, что в курсе. И любовница, – добавил оперативник. – Так вот последняя исчезла как раз в день его смерти. Тебе это ни о чем не говорит?

– Иными словами, не моих ли это рук дело? Нет, не моих. Вы же знаете, подобными делами занимается Магомедтагиров.

После короткой паузы, доселе помалкивающий Конюхов посмотрел на часы – половина первого дня – и устало произнес:

– Нас прежде всего интересует другое: во-первых, насколько реален этот фоторобот. – Османов возмущенно поднял руки. – И, во-вторых, дашь ли ты показания против этого человека, когда мы его поймаем, – согнутым пальцем Конюхов постучал по бумажке, лежащей на середине стола.

– Как только, так сразу, – помолчав недолго, ответил Османов. – Поймаете, а там видно будет. Еще неизвестно, доживет ли он до суда. Или я, – добавил он после паузы.

– Мы сможем гарантировать тебе неприкосновенность, – с вызовом произнес Кисурин, оглянувшись на Громушкина, тот кивнул. – С шефом я обговорю этот вопрос, он сделает все возможное. Но ты и пальцем не сможешь тронуть этого человека, мы спрячем его и от тебя, и от кого бы то ни было.

– У нас нет против него прямых улик, – откровенно признался Громушкин, – так что сам понимаешь.

Османов кивнул и поднялся.

– Я ничего не обещал, но попробую. Но мне не хочется поднимать шум вокруг своей персоны.

– Шум поднимется в любом случае.

– Тогда вам стоит обеспечить мне беспрепятственный выезд из города. Предупредите свои посты на дорогах, чтоб проследили за этим.

Громушкин потер кулаком лоб, но кивнул.

– Сделаем. Жаль, шефа нет.

– Понимаю, – Османов порылся в кармане пиджака, достал записную книжку, пошебуршил ее страницами. – Вот номер телефона моей пейджинговой компании и номер пейджера. Как только… – он помолчал и добавил, – одним словом, пишите сюда. Только прошу вас, не дублируйте номер и не посылайте ложных сообщений. Иначе мы не состыкуемся. Мне еще большие хлопоты с Миржоном предстоят.

Не прощаясь, он вышел, хлопнув за собой дверью.

Порою мне кажется, и сейчас все больше и больше, что жизнь человека похожа на исчерканный ежедневник. С одной стороны рукой человеческой в нем вписываются даты, события, имена и встречи, из тех, что следует исполнить, на коих следует непременно побывать, от которых не отвернешься. На день, неделю, месяц вперед записываются они, порой переносятся более поздний, иногда на более ранний сроки, заполняя графы ежедневника. А после судьба, руководствуясь реалиями сегодняшнего дня, неожиданным поворотом событий, вычеркивает записи, кропотливо собранные на день нынешний, напоминая человеку, что он забыл напрочь о неизбежной фатальности жизни своей, и пытался расписать ее по часам и минутам. Пишет что-то иное, не то, но что можно было рассчитывать, или, что случается много реже, подбрасывает чернильный шанс. И точно также человек планирует свое прошлое, вычеркивая уже самостоятельно все неудобное, неподходящее с датой и временем, стараясь формировать себя нынешнего, отправляя в Лету адреса, телефоны, письма, лица знакомых, друзей, родственников, коллег, сокурсников, – всех, кто не вписывается в измененные самим ли, свыше ли, условия существования. Но снова вмешивается судьба, снова путает карты, достает из небытия тех, кто давно похоронен под грудой лет и возвращает на прежние места и заставляет вспомнить о прожитых днях. Ежедневник меняется постоянно ежедневно переписывается и подгоняется то под одно, то под другое, страдая и от человеческих страстей и несбыточных надежд и от происков самой судьбы, распоряжающейся данной ей почти всемогущей властью творить то, что потом именуется жизнью.

Каждый вправе пожаловаться на неправедное, по его предположению, распределение ролей на ярмарке житейской суеты; для того существует, считающая себя столь же всемогущей, всезнающей и всеведущей Церковь. Но можно, минуя апологетов ее, вознести свое недовольство всевышнему лично, отгородившись от мира печалью и скорбью. Никто не знает, услышит ли он в обоих случаях глас страждущего и решится ли вмешаться в перепутанную как плохо смотанный клубок ниток человеческую судьбу. Или попросту не успеет, как ситуация изменится, и из тех же уст послышатся новые мольбы и просьбы, подчас противоположные по смыслу. Порой подобные перемены случаются столь часто и непредсказуемо….

Жизнь тем и удивительна как своими парадоксами: иной раз она напоминает комедию Аристофана, иной – трагедию Софокла. Порой так хочется зачеркнуть лишние фразы в жизненном ежедневнике, так хочется уйти в новое, полностью очистившись…. Но кто бы мог предположить, что старое всегда стоит за порогом и иной раз просто меняет обличье, чтобы не изменить человеку.

Вчера она плакала по ушедшему в небытие мужу, сегодня пришла в спальню, готовая, ждущая, жаждущая. Разве она могла знать все происшедшее со мной и супругом, разве могла предположить, что бывший муж и нынешний любовник окажутся связаны узами, которые не в силах разорвать даже могила. И пока печать молчания лежит на моих устах, и пока следователь вызывает свидетелей и пытается сопоставить одно с другим, и у него то получается одна партия, то вырисовывается другая – она считает себя счастливой, она свободна ото всего и ото всех (она говорила мне об этом утром. Ее разговор – лишь о том, что будет с ней завтра, послезавтра, через год. С ней, именно с ней, редкое упоминание сводится лишь к фразе: «как хорошо, что ты вовремя пришел». Тамара Игоревна хотела позабыть незавидное прошлое, и я, появившись, подарил ей жалкую улыбку этого шанса.

Что же до Наташи, то она восприняла подобный поворот дел как нечто неизбежное; между ней и Тамарой Игоревной установились отношения, позволяющие каждой из них совершать собственные ошибки и не обнаруживать их до тех пор, пока не придется платить по счетам. Насколько давно ли это произошло, не знаю, быть может, что сразу после смерти Марата Глушенко. Если брошенные вскользь слова о нем хотя бы наполовину оказывались правдой, то нет ничего удивительного в том, как встретила известие о гибели мужа его жена и дочь. Я слышал, как плакала Тамара Игоревна, возможно, она и вспоминала о покойном, но за все время пребывания в доме, я не услышал ни одного печального вздоха от Наташи. И в тоже время я не могу, не вправе винить ее или мать в холодности и бездушии.

Их странный союз, явился порождением бездействия самого Глушенко, когда мать была единственным человеком, кто играл в жизни дочери хоть какую-то роль. Как я понимаю, отец – странно называть этого человека отцом, но, тем не менее, – не часто баловал семью присутствием; больше того, его отсутствие оказывалось для семьи в некотором роде благодатью, дарующей каждой определенную свободу действий. Ныне же, когда всякое упоминание о нем будет забываться, свобода эта, стала обретать конкретные черты.

В лице заводимых любовников в том числе. Я не знаю, сколько места и времени занимает Антон в Наташином сердце, быть может, много; теперь больше, чем до моего знакомства с Тамарой Игоревной. Могу сказать, что мать пошла по стопам дочери. И, пользуясь неоспоримым правом хозяйки, пригласила нового знакомого в дом и разделила с ним постель. Что же до возражений, здесь они не более уместны, чем в любой иной ситуации; мне думается, Тамара Игоревна попыталась разрешить проблему, долгое время ее мучившую. Ей необходимо забыть все: прошлую жизнь, мужа, страхи и невзгоды. Мне же… право, я не знаю, чего же я жду от этой связи.

Я немножко восхищаюсь и немножко боюсь ее, примерно в равных пропорциях. Тамара Игоревна действует на меня гипнотически, я и предположить не мог, что на третий день моего пребывания в этом доме окажусь в ее объятиях.

Случившееся тем вечером до банальности обыденно. Когда я лег в постель и собирался выключить ночничок у изголовья, дверь в комнату распахнулась и закрылась вновь столь же быстро, пропустив внутрь Тамару Игоревну. Она подошла к кровати, полы халата распахивались при каждом движении, обнажая точеные ноги хозяйки, и произнесла фразу никак не вязавшуюся с ее появлением.

– На улице идет дождь. Сильный дождь.

Присела на кровать, я протянул к ней руку, но Тамара Игоревна тотчас же отстранилась, поднявшись, сбросила халат на ковер и, дав секунды три времени на то, чтобы я полюбовался издали обнаженным телом, выключила ночник. После чего оказалась подле меня.

Наташа осталась дома в тот день. Не знаю, слышала ли она наши вздохи и вскрики – в самые напряженные минуты Тамара Игоревна зажимала мне рот рукою – комнатка ее находилась на первом этаже, почти под моей; но на следующее утро она не проронила ни слова о прошедшей ночи, лишь многозначительно поглядывая на нас за завтраком. Хотя мы припозднились и встали в начале одиннадцатого, когда девушка была уже на ногах….

Завтрак прошел в безмолвии, Тамара Игоревна не сводила вопрошающих глаз с дочери, я же сидел, уткнувшись в тарелку, стараясь не вмешиваться в бессловесный диалог между ними. Все закончилось тем, что Наташа, не допив кофе, подбежала к внезапно затрезвонившему телефону, – попросили Тамару Игоревну. Она встала, окинула взглядом комнату и величественно вышла в коридор ко второму аппарату. Наташа в столовую не возвратилась, я остался наедине со своими переживаниями, переполняемый радостью и давившим, точно свинцовая кольчуга, страхом.

Ни в тот день, ни в последующий, мы больше не вышли за рамки дозволенного. Она, хотя и оставалась наедине со мной, ничего не дозволяла. Мы точно вернулись в начало координат нашего знакомства. Но только на эти два дня.

Старший следователь внимательно посмотрел на посетительницу и, вздохнув, произнес:

– Так вы и есть та самая Софья Воробьева, – он снова вздохнул. – А мы с ног сбились, вас разыскивая. Где же вы пропадали последний месяц?

– Вы меня не слушаете, – Софья, девушка на вид лет двадцати пяти – двадцати семи, светловолосая, с правильными чертами лица, невысокая, худощавая, нервно топнула ножкой, обутой в дорогие туфельки на «шпильке». – Я говорю об одном, а вы про другое.

– Мы вас долго искали, – снова начал следователь, но договорить ему не дали.

– А я сама пришла. И говорю серьезно. Я способствовала, пускай невольно, но все же повинна в смерти двух человек.

– Поймите, Софья…

– Анатольевна, – подсказала она. – Можно просто Софья.

– Хорошо, поймите меня правильно, никаких данных о случившийся катастрофе мы не имеем. Ни автоинспекция, ни дорожно-патрульная служба не фиксировали…

– Так не в городе произошло, в десяти километрах от него. Может больше, не знаю точно. Где-то между нами и Спасопрокопьевском.

При упоминании Спасопрокопьевска следователь удивленно на нее взглянул.

– Вы ничего не говорили об этом городе.

– Теперь сказала. Да разве важно, когда…

– Ну, хорошо, хорошо. Тогда рассказывайте. Только убедительная просьба: не вдавайтесь сильно в подробности, милиция все найдет, и сама разберется.

Девушка кивнула и вздрогнула.

– Холодно у вас как.

– Я слушаю.

– Это днем было, почти вечером, около шести. Дождь начался, противный такой, мелкий, нудный. Я голосовала неподалеку от деревни Опалиха, до туда меня подбросил…

– Вы это говорили, пожалуйста, переходите к аварии.

– Аварии, да. Я промокла зверски и продрогла. Стояла с полчаса, но хоть бы кто остановился. Выбегала на дорогу, махала руками, да все без толку. Потом… потом очень долго, как помню, не было машин ни в ту, ни в другую сторону, а я… мне все равно стало, куда ехать, я и решила выйти на середину, может так кто притормозит.

– Вам куда надо было?

Софья пожала плечами.

– Все равно. Здесь у меня квартира, а… вообще-то, я могла и к подруге вернуться, в Опрелово. Я же у нее все это время была, после того, как с Маратом поцапалась, ну из-за моего положения. Он не хотел, а я… словом, я взяла перерыв и уехала. Там вообще никакой связи нет, я ж не знала, что тут происходит. Только сейчас…

– Вы говорили. Дальше про аварию.

– Короче, я встала посреди дороги и стала ждать. Дождь ливанул жуткий, как я умудрилась воспаление легких не подхватить – сама не понимаю. Уже начала носом хлюпать, когда только первые огни увидела. Машина как раз в сторону Спасопрокопьевска шла, ну, я подумала, что придется, видно, обратно к подруге ехать. Но главное, чтобы довезли.

– Не понял, – следователь поднял глаза на Софью.

– Деньги-то у меня были, главное, чтобы шофер во время пути о них не обмолвился. Не хотелось последнее тратить, – и без новой подсказки перешла к дальнейшему рассказу. – Машина быстро ехала, я встала прямо у них на полосе, думала, хоть притормозят. Ничего подобного, и ехали, главное, прямо на меня.

– Так вы же у них на пути стояли.

– Машина же не трамвай. Я еще тогда подумала, что водитель, видно, пьян или подшутить хочет, проскочить мимо перед самым носом и грязью обдать. Я в сторону отскочила, и тут же шофер свернул аккурат туда же, куда и я. Со страху-то я зажмурилась, ну, представьте, что на вас машина летит…. Наверное, хорошо, что я оставалась на месте, автомобиль пронесся буквально в сантиметре от меня. Вылетел на обочину и, там овражек небольшой, прям в него и загремел. Тот еще грохот был, он, наверное, метров тридцать летел, а под конец кувыркаться начал. Я испугалась жутко.

– И все?

Девушка вздрогнула.

– Нет, ну как же все, – торопливо заговорила она. – Как же все-то, я еще вниз спустилась, ну, помощь-то, наверное, нужна. К тому же я ведь виновата, что они…

– Они?

– В машине двое находились, водитель и его спутник. Я еще подумала, телохранитель, точно, машина-то, дорогая, не «Жигуль» какой. И водителя я узнала, он уж точно без телохранителя носу не высунет… – она волновалась уже сильнее, и связного рассказа не получалось. – Сперва, когда я подошла к машине, они вроде живы были, второй точно, он даже как слабо ругался, что ли, или просил что, я не разобрала. И все из ремней выпутаться пытался. А водитель – он едва постанывал. Темно, я с трудом различала из лица через лобовое стекло. Неудобно еще, машина-то перевернута, они там все скособочились. Не понимаю, как стекло это не пострадало, ведь машина…. У нее дверцы заклинило, этот второй еще и поэтому выбраться не мог. Здорово помят был…. Там кровищи натекло…. Водитель себе всю грудь разбил об руль, я подумала, срочно реанимация нужна. А потом он в чувство пришел, поднял голову, так я его и узнала. Меня как отбросило от машины, я бежала, ни о чем не думая, лишь бы до шоссе добраться, да уехать. И неважно, в какую куда, я же вам говорила, у меня подруга в Опрелово живет….

– Вы говорили о мужчине, которого узнали. Кто он, можете сказать? – следователь холодно взглянул на девушку, та, встретив его неживой взгляд, вздрогнула всем телом и заплакала.

– Он… он мразь, подонок, каких мало…. Я вам все расскажу. Это года четыре назад было, когда нам совсем плохо жилось. Ни мне, ни маме зарплату не выдавали, хотя я вроде бы работала не в «ящике» каком, а на коммерческом предприятии. Тогда-то он и появился…. Мы экономили на всем. Вы не представляете, каково нам тогда жилось.… Да, – спохватилась она, – я же про другое. Так вот, он предложил моей младшей сестре, она так и не сказала, как же они познакомились, продавать наркотик на дискотеке. Чтоб подзаработать. Он ее этим… «экстази», кажется, снабжать будет через своих, а она, ну, у нее там, в баре, подруга работала. А пацанов и девчонок в бар много ходило, из состоятельных семей, клиентура обеспечена…. Сестра со мной по этому поводу совещалась, я маме, конечно, ничего не говорила, но ей даже думать запретила об этом…. А потом говорила, что она ему нравится, они вместе хорошо время проводят, это уже после того, как она начала втихомолку продавать, – голос Софьи сорвался. – Не знаю, кто ее надоумил саму попробовать, он сам, наверное. Тогда он за девчонками посмазливее, вроде моей сестры, приударить любил. Она не понимала, думала, всерьез…. Аня домой деньги приносила, врала, конечно, что устроилась на работу на какой-то солидной фирме. Странно, что мы ей тогда поверили, может, потому что очень хотелось…. А потом Аня чем-то ему не угодила, не знаю, что он от нее еще потребовал… теперь не имеет значения. Посадил ее на иглу. На героин. Вы представляете себе, что это такое?

– Представляю, – глухо произнес следователь. – Можете не объяснять. Чем закончилась история?

– Когда не стало хватать денег на дозу – о, господи, никогда этого не смогу забыть, – как же она кричала, как мучилась, умоляя меня достать наркотик, любой, неважно что. Мы отвезли ее в наркодиспансер, через несколько дней, когда вроде бы все пошло на поправку, она исчезла.

Софья замялась, молчала несколько секунд, но твердо закончила:

– Через несколько дней ее нашли на чердаке нашего дома. Смерть от передозировки героина, так нам врачи сообщили….

Следователь молчал, неотрывно глядя на стол.

– Вот и все, – резко закончила Софья.

– Как фамилия, вы не сказали. Фамилия того человека, который… которого вы встретили на дороге.

Она пожала плечами.

– Не знаю. Он из нацменов, Аня его Равилем называла. А, вообще, я слышала, что у него в своей среде нечто вроде прозвища. Его Гамлетом именовали, хотя вроде как чеченец, а не грузин или… – и не закончив фразы, в изумлении смотрела на перекосившееся лицо следователя.

Он хотел спросить ее о чем-то, но не смог. Только пристально смотрел на сидевшую перед ним девушку, а та, в свою очередь, удивленно разглядывала собеседника.

– Точно Гамлет? – хрипло выдавил следователь. – Вы уверены?

– Да, само собой. А почему?…

– Взгляните на фото, – не давая ей и слова сказать, он вытащил из ящика стола несколько снимков Османова. Девушка, даже не взяв в руки фотографии, быстро кивнула головой.

– Разумеется, это он. А что, вы его все-таки разыскивали?

Ответа не последовало. Вместо него затрезвонил телефон. Следователь сорвал трубку и несколько минут молча слушал тонкий, едва пробивавшийся сквозь неведомые дали голос. В кабинете наступила тягостная тишина, не прерываемая ничем, кроме этого, бесконечно далекого, едва слышного голоса.

Следователь дослушал и, буркнув пару слов в согласие на прощание, повесил трубку, осторожно положил ее на рычаги, точно боясь ненароком разбить. И снова взглянул на девушку, которая без единого слова разглядывала телефон, завороженная неожиданной неуверенностью, с которой рука следователя повесила трубку на место.

– Да, это Османов, – холодно процедил следователь. – Гамлет. Он и его телохранитель Али Алиханов погибли вчера вечером в аварии на двадцать пятом километре Спасопрокопьевского шоссе. За рулем был сам глава каратозовской группировки, по всей вероятности, не справился с управлением, – он механически повторял услышанные фразы, не вдаваясь в их содержание. – Шел дождь, машину на повороте занесло, она упала в овраг. Это и есть официальная причина дорожно-транспортного происшествия. Дождь и быстрая езда по мокрому шоссе.

Несколько секунд девушка по-прежнему молчала. Наконец, она передернула плечами и нерешительно произнесла:

– Но ведь я пришла… потому… как человек.

– Вы свободны, – коротко произнес следователь, не глядя на нее. – Слышите? – и взял ручку со стола.

– Но я же… – она продолжала сидеть, – в самом деле, я не могу. Вы же обязаны….

Старший следователь медленно поднял на нее усталый, ничего не говорящий взгляд.

– Вы все сказали? – спросил он мертвенным голосом.

– Да, я…

– Тогда вон.

– Но…

– Вы слышите? Вон отсюда, – он произнес эти слова, не повышая голоса. Но с таким напряжением, что Софья вздрогнула и вскочила со стула, едва не опрокинув его. Она задержалась у двери, все еще не веря в происходящее, что ее, несмотря на все признания, отпускают. Следователь глянул на нее, вертя ручку в пальцах, внезапно сжал ее в кулаке, послышался глухой хруст ломкой пластмассы; Софья, натужно пробормотав «извините», пулей вылетела в коридор.

Следователь разжал кулак, взглянул на изломанную ручку и во внезапном приступе ярости бросил со всей силы осколки в противоположную стену. Коротко вздохнул, успокаиваясь. После чего снял трубку «вертушки», набрал номер.

– Громушкина, – коротко попросил он, теребя бумаги, лежащие на столе.

На том конце что-то забормотали в ответ, извиняясь. – Уже ушел?… Да нет, не имеет значения. Ничего существенного, вернется, узнает сам.

И так же бережно положил трубку на рычаги.

Наверное, мне снился кошмар: я проснулся от прикосновения прохладной ладони Тамары Игоревны ко лбу. Почувствовал липкий пот, стекающий по вискам, странную дрожь и тяжесть во всем теле. И размытое предутренними красками лицо, склонившееся надо мною с выражением искреннего беспокойства.

– Ты кричал, – прошептала она, не отнимая руки ото лба. – Снилось что-то нехорошее?

– Должно быть, – покорно согласился я, всматриваясь в самую глубину ее встревоженных глаз. – Теперь все уже прошло.

– Ты уверен? Знаешь….

– Да, да, – я поспешил уверить Тамару Игоревну, что со мной и в самом деле все в порядке. И добавил: – Спи.

Она послушалась, и так, прижавшись ко мне, свернувшись клубком, как котенок, задремала на моем плече. А я смотрел в потолок, разглядывал светлеющие с каждой минутой узоры на обоях и молочный свет предутреннего часа, струящийся в зашторенное окно.

Небосклон закрылся тучами, солнце взошло незаметно. Я лежал без движения и ждал. Тамара Игоревна мирно дремала на моем плече, хотелось повернуться: спина затекла, не будить ее я не мог, и продолжал лежать и разглядывать потолок, стараясь ни о чем не думать, хотя бы сейчас, в эти безмятежные утренние часы. Забыться сном, пусть недолгим, но освежающим, дарующим надежду на решение всех проблем с пробуждением, когда организм полон сил и энергии, когда хочется действовать и совершать поступки.

Около семи я заснул и проснулся довольно поздно; все тело ломило; когда я повернулся и открыл глаза, то увидел, что Тамара Игоревна уже встала. Теперь она не уходила к себе под утро, теперь все стало иначе.

Я смотрел на нее и молчал. Молчала и она, видя, что я проснулся и чего-то жду, не то от нее, не то от себя самого. Молчание это казалось мягким, бархатистым, лишь неприметное ожидание первой произнесенной вслух фразы вносило легкую ноту диссонанса.

Тамара Игоревна заговорила первой, она спросила, как я проспал остаток ночи, я отшутился какой-то глупой и никчемной фразой и бархатистое молчание, томная интимность его исчезла, растворяясь в неверном свете наступившего дня.

Я хотел сказать, но не знал, с чего начать и чем кончить. Говорить мне требовалось объясниться сейчас, более подходящего времени, наверное, и не найти. Конечно, она догадывалась, что со мной не все ладно, что во мне произошла какая-то перемена, для нее – перемена, ибо все прежние изменения в отношениях касались только ее, но не только ее бесконечно волновали и мучили.

Мы познакомились больше двух недель назад, одиннадцать дней я живу у Тамары Игоревны, пользуясь всеми благами гостя-любовника; Наташа попросту перестала обращать внимание на нашу связь. И на поведение матери, на ее выражение лица, когда она мгновенно оборачивалась при моем появлении, а на щеках играл румянец, губы невольно складывались в улыбку; на жесты, которыми она во время наших бесед старалась подчеркнуть недвусмысленность нашего положения, кажущегося ей достоянием лишь нас одних; на фразы, которые она обращала ко мне, на легкие прикосновения тонкими пальцами к руке во время беседы. На все то многое, чего я был удостоен как лицо, взволновавшее в Тамаре Игоревне кровь и душу. За прошедшие дни хозяйка дома очень изменилась. Первые минуты нашего знакомства запали в душу, я помню и сейчас их со всеми подробностями: выражение лица Тамары Игоревны, с которым она приветствовала меня, ее неловкие жесты, приглашение пройти в дом, беспокойный разговор на отвлеченные темы в гостиной, возвращение к автомобилю…. Как все это не похоже на ее нынешнюю. Как и она не похожа на собственный образ двухнедельной давности.

Я понимаю, что получил в награду любовь этой женщины как милость, как снисхождение. Но за что мне награда, только лишь за мое появление вовремя в этом доме, или за то, что я сотворил месяц, нет, уже больше, назад, сделав Тамару Игоревну вдовой? Я вернулся к ней потому, что не мог пожелать себе большей дозы адреналина, лучших ощущений, которые пытался создавать в годы юности, нго так и не испытал ни разу. Конечно, не адреналин решает все, не моя неудачно сложившаяся карьера. Дело в том, о чем я имею смутные представления, и о чем не хочется говорить.

Наверное, это следует назвать духовной свободой. Дальше этого понятия лучше не заходить, вызнавая, из каких каких тайных желаний вырос тот событийный ряд, что привел меня в дом убиенного мной же депутата Госдумы и теперь сперва робко, а потом все настойчивей с каждым днем – уже до кошмаров дело дошло – стучит в мое сердце и требует, требует… своего продолжения, наверное, так. То, что я сорвал с глубин подсознания стопорный кран, стало ясно, когда я покинул в спешке город и ждал, затаившись, каждый день свежих газет, с болезненным нетерпением разворачивал их и просматривал, держа трясущимися от волнения руками – сегодня или все же, может быть, завтра? – тогда же я понял, что обуздать себя самого станет непросто. Вначале я не хотел лишаться странной свободы, которая, верно, дается смертникам, ожидающим палача в ближайшие сутки. Свобода бессмысленных действий, никчемных поступков, от которых тошно становится самому безумцу.

А со мной? Разве со мной произошло хоть что-то? Кроме отпечатков недавних событий я не нахожу тех устремлений, что дали бы мне, наконец, робкий шанс на осуществление голубой мечты юности, которую каждый из нас, кто так и остался с надеждами, лелеет в своей душе. И там же душит, заваливая прожитыми в суете годами. Она еще томится, эта мечта, пытается вырваться. Но бесполезно: поломаны крылья, сил больше нет, ее сломил груз предрассудков, общественного мнения, боязнь казаться не тем, приспособиться ко всему, что является благонадежным с точки зрения подавляющего все большинства.

Молодость кончилась, а старость и не думает наступать. Это время можно назвать потерянным потому, что в нем безвозвратно растворяются мечты, и каждый, кто видит этот процесс в собственной душе, порой не в силах противостоять. Он следит за агонией и пытается сдерживаться, чтобы не заметили окружающие, что именно творится в глубине его глаз. А если сбросит тяжкий груз прожитых лет, даст немного воздуха новой жизни, разгонит тучи мертвенных призраков, если он раскроет перед мечтой небеса, что же он увидит тогда в глубине, на самом дне ямы, какую птицу, столько лет жаждавшую взлететь и столько лет подавляемую? Или она перестала быть таковой, трансформировалась во что-то иное, страшное, омерзительное – не узнаешь, пока не попытаешься освободить.

Чем же оно стало, мое заветное желание? Лучше не задумываться над этим, не вспоминать. Страшно смотреть, во что превратилась птица за срок заключения длиной почти в двадцать лет.

Лучше оставить ее в покое. Если это она вырвалась из тисков моего прошлого и мстит мне. Если я, самый обыкновенный из самых обычных, полагаю, что именно разбудил в себе, какому «я» даровал свободу и свободу ли даровал ему. Я и в самом деле ничего не понимаю в психоанализе.

Возможно, так даже и лучше. Плохо одно – необъяснимое не выговоришь, а значит, нет надежды на то, что меня сможет понять та, кто говорит мне, не стесняясь, о своих чувствах и своей безудержной, беззащитной, безнадежной любви. Она не просит и не требует, не ждет и, кажется, не надеется, хотя, нет, я ошибаюсь, она надеется, но… трудно сказать, на что. Наверное… я говорю это шепотом, чтобы не услышал никто, на то, чтобы никогда не наступила нетерпеливо ожидающая своего часа зима. Чтобы прошедший в сентябрь август остался таким навсегда, несмотря на зарядившие дожди, на слякоть, на небольшое похолодание, – увы, предвестник, предвестник…

Я посмотрел вновь на Тамару Игоревну и поднялся с постели.

– Ты – соня, – заметила хозяйка дома, – просто ужасная соня. Знаешь, который сейчас час?

Я кивнул. Что мне сказать, может, сразу: «Ты знаешь, мне надо ехать домой». – «Надолго»? – «Как получится, мой отпуск закончился еще три дня назад, пора приняться за работу»… – и продолжать говорить что-нибудь в том же духе, что придет в голову.

Она не поверит. Дело не в работе, мне сейчас безразлично, как отнесется к моему отсутствию без уважительной причины шеф; странно, я только сейчас понял, что отношусь с таким трепетом к работе потому, что мне не к чему более относиться подобным образом.

Я действительно должен уехать, и мне надо постараться сделать это как можно скорее, может, даже сегодня. Расписание поездов я посмотрел еще вчера, самый удобный уходит в восемнадцать тридцать одну, у меня тогда будет время заскочить в «Казахстан» за вещами, ну, и, конечно, попрощаться каким-то образом с Тамарой Игоревной, и Наташей.

Они не поймут, не скоро забудут, я надеюсь, что Тамара Игоревна, все же перестанет вспоминать обо мне, – если ей не напомнят другие, те, кто ведет за мной охоту. Я все еще объект погони, хотя и времени прошло порядочно, и страх затаился в глубине души и напоминает о себе редкими ночными кошмарами, но они больше связаны с той, что меня любит, нежели со мной. И это даже не благородный поступок, какое уж тут благородство, стремление избавиться от ожидаемых, предполагаемых неприятностей; конечно, теоретически я мог бы и остаться, но…. И это «но» будит во мне страхи и заставляет просыпаться в холодном поту. И все это лишь после того, как я понял, что значу для нее и что чувствую к ней. Должно быть, все же чувствую, иначе….

И еще одно. Я слишком привык ощущать себя один, слишком сжился с собой, смирился со своим положением, отсутствием друзей и врагов – та женщина, что была моей женой, она точно такая же. Пожалуй, только ее я могу считать близкой, с кем можно перекинуться словечком. Кроме нее, у меня такой возможности отвести душу нет.

В любом случае, мои вещи, те, что находятся здесь, на Березовой, давно заброшены, я не распаковывал свою сумку. Все необходимое я получал от той, которую стремлюсь покинуть.

Да, что скрывать, я боюсь. И наших дальнейших отношений, и ее чувств ко мне, и моих к ней, и нашего общего, увы, врага. Не могу должным образом описать, что я к ней испытываю, я никогда никого не любил, даже собственную супругу, – впрочем, к чему ворошить старое, – поэтому мне попросту не с чем сравнивать. Я не могу охарактеризовать свое состояние еще и потому, что мне мешает это сделать тот кошмар, что пружиной сжался в моем подсознании, что заставил бежать отсюда прочь, а затем обязал вернуться.

Никто меня не видел, конечно, иначе не длилось бы больше месяца следствие, – а не прекращено ли оно? – нет, вряд ли. Еще пишутся протоколы, а заполненные листы подшиваются в очередную папку с номером, но вот толку от этого…. Господи, как я надеюсь! Нет возможности описать.

Но не могу же я смеяться над судьбой вечно. Она мне не простит и пяти минут самодовольства. Ее яд отравляет медленно, но верно, желчь, выделяемая страхом перед завтрашним днем, переполняет постепенно, как колодец во время паводка. Чем дольше я знаком с Тамарой Игоревной, чем больше я привязываюсь к ней, к ее дочери, к дому на Березовой, тем невыносимее становится неизбывная участь ожидающего. Я не в силах жить и ждать годы. На убийство нет срока давности. Если она увидит меня в наручниках, заталкиваемого в «воронок», – нет, я не могу этого допустить. Пускай это случится, если случится, без нее. Ей станет проще покончить с любыми воспоминаниями обо мне, как она покончила со своим прошлым, оказавшись в моих объятиях.

Ныне же ее прошлое все еще рядом с ней, оно со мной, оно поджидает ее в моем лице. Хорошо, что она этого не знает, дай бог, чтобы и не узнала.

Но то, о чем я говорю, является лишь вершиной айсберга, о которой приходится молчать. Безмолвствовать о том, что в действительности является причиной всех моих поступков и прегрешений, всей моей жизни. Потому что все, что я предполагал, с чем сравнивал себя, не выдерживает никакой критики, ибо слаб сам человек. Слаб и безволен, он поступает так, как может поступить, в силу обстоятельств, сознавая их силу и, потворствуя им. Один из миллионов бросит вызов богам, остальные предпочтут молча склонить головы. А восставший обретет гнев богов и, значит, не будет забыт ими уже никогда.

Я оказался неспособен на это.

Сегодня вечером, часов в пять, я уйду. Тамара Игоревна собирается в театр, вместе с Наташей, как нельзя, кстати, я сошлюсь на головную боль, недомогание, на что угодно. А потом, когда они уедут, вернусь в «Казахстан», – взятка, полученная администратором, полагаю, еще действует, вещи еще находятся на вверенных им местам, и номер пока не занят. Я щедро расплачусь, – мой запас остался в неприкосновенности – и пешком пройду на вокзал, ожидать поезд в восемнадцать тридцать одну. Погода так себе, народу будет немного, и я окажусь предоставлен мыслям всю дорогу до того маленького городка, где мне предстоит сделать пересадку. Иначе до дома мне не доехать, поезда напрямик не ходят. А что до работы – кто знает, сейчас не хочется думать об этом. Что-нибудь получится, если мой шеф не простит четырехдневной отлучки.

Я не решил еще, стоит ли оставлять записку Тамаре Игоревне или исчезнуть без следа. Хотя, что я напишу там? чем и как смогу объясниться? Пускай лучше она быстрее забудет обо мне, так будет лучше для нас обоих.

А пока мне предстоит улыбаться, целовать Тамару Игоревну, говорить о тех пустяках, о которых говорят по обыкновению, все влюбленные, отнекиваться на предложение провести вечер в свете и мечтать, конечно, мечтать о счастливом завтрашнем дне, который, непременно наступит.

Около девяти часов вечера Громушкин подошел к калитке дома номер сорок семь на Березовой улице. Он заглянул за забор: в окнах первого этажа горел свет, верхняя же часть дома была погружена в чернильную мглу.

Он нерешительно нажал на кнопку звонка и, переступив с ноги на ногу, стал ждать ответа. Спустя минуту, если не больше, когда он хотел нажать кнопку еще раз, дверь веранды отворилась, к калитке вышла хозяйка дома. Громушкин терпеливо дождался, когда женщина, достаточно его изучившая в дверной глазок, откроет дверь и разглядит пришедшего в неясном лунном свете. В ответ на ее немой вопрос он поздоровался и достал удостоверение.

Только тут он заметил, что лицо женщины в слезах, которые она уже перестала вытирать, а в руке она сжимает скомканный клочок бумаги, который Громушкин поначалу принял за носовой платок.

– Что вам угодно? – с трудом сдерживаясь, спросила Тамара Игоревна, нервно комкая бумажку в руках.

– Вы не будете возражать, если я задам вам всего один вопрос? После этого я тотчас же удалюсь.

– Хорошо, я слушаю, – без колебаний произнесла она.

Громушкин смутился.

– Я хотел бы вам предварительно показать кое-что. Здесь довольно темно, мы не могли бы пройти….

Женщина подняла руку – они по-прежнему разговаривали через порог – и щелкнула невидимым в темноте выключателем. Спустя секунду дорожка к дому осветилась праздничной иллюминацией, разноцветными гирляндами фонариков, укрепленных на кронах деревьев, стоящих по обеим ее сторонам.

– Вам достаточно?

Громушкин некоторое время молча смотрел на неожиданное освещение. Гирлянды начали мигать, вдоль дорожки побежали разноцветные волны, то в одну сторону, то в другую.

– Да, вполне, – торопливо произнес он, видя, что женщина пристально смотрит на него, ожидая ответа. Оперативник достал из кармана фоторобот: бумага становилась то желтой, то зеленой, то синей, то красной, но черно-белый портрет мужчины средних лет оставался достаточно различим.

– Всего один вопрос, – произнес Громушкин, буквально вкладывая в непослушные руки женщины фоторобот. – Мы разыскиваем этого человека по обвинению в убийстве вашего мужа; по нашим сведениям вы встречались с ним. Скажите, когда вы его видели в последний раз?

И впился взглядом в ее лицо. Тамара Игоревна пробормотала что-то, пошатнулась.

– Так когда…. Господи, что с вами?

Женщина резко отшатнулась, боком ударившись о ствол дерева. Ее рука судорожно взметнулась вверх, ища опоры, зацепилась за проволоку, свисавшую с веток, вцепилась в нее – сухой электрический треск, и иллюминация погасла.

Мгновенно наступила темнота.

До слуха растерявшегося Громушкина донесся стук упавшего на землю тела.

[1] Новый властитель (лат.)

Полигон

Он обернулся. Вроде чуть вырвался вперед. В этих постройках сильное эхо, не разберешь, откуда доносятся звуки. Ему показалось, что стало тише. Но самое главное – стрельбы не слышалось. Значит, на этом полигоне он все же сумел отыграть несколько драгоценных секунд. Теперь главное, так и продолжать, добраться до его конца в целости. И все.

– И все, – повторил Викинг, облизав пересохшие губы. Еще раз оглянулся и стремительно пересек двухметровое расстояние между двумя зданиями, вернее, пустыми бетонными коробками, изрешеченными пулями, которые во многих местах основательно раскурочили стены, вплоть до арматуры. Видимо, бои тут идут давно и часто. Еще когда Викинг только вбегал на территорию полигона, пока не понимая, где именно он окажется, уже тогда заметил острым взглядом пулевые отметины. Но не стал переменять траекторию движения, оно и понятно, прямо за полигоном находилось место, которое можно было называть концом пути. Местом покоя. Именно туда он и направлялся сейчас, и чтоб достичь его, надлежало поторопиться. А потому незачем делать крюк. Пусть полигон, что с того, в конце концов. Последние годы его жизни как раз это собой и представляют.

Стена, где он остановился перевести дух, отличалась от соседних —гладкая, только с завода. Вот и ответ на вопрос, как часто тут проводятся учения, неважно, чьи конкретно, но да, на постоянной основе. За полигоном хорошо следят, раз вышедшие из употребления блоки, а частью и некоторые строения, переменяют. Не то для того, чтоб навести марафет, не то чтоб изменить задачу для проходящих его. Все должно изменяться, подстраиваясь под новые требования.

– Как в магазине, – буркнул он своим мыслям, торопясь покинуть бетонное здание в два этажа, чья слепая стена служила для быстрого подъема на крышу либо при помощи крюков и веревок, либо с разбега с применением бревна. Когда-то он проходил подобную полосу препятствий, в армии. Давно ж это было. Хотя если посчитать, то всего-то шесть лет назад, не такой и великий срок. Вот только его жизнь за это время не один раз круто переменилась.

Чуть издали послышался негромкий хлопок, Викинг вздохнул и ускорился. Значит, надо пройти и эту полосу препятствий, что же, ему не привыкать, можно и так двинуться. Тем более, хоть что-то знакомое, а он понятия не имел, какие еще ловушки могут скрываться в зданиях полигона. И от него и от его преследователей. Это не армейское сооружение, как он успел понять, тут люди не шуткуют, когда предлагают новобранцам, вернее новообращенным пройти полосу. Все всерьез. Раньше нечто подобное он видел в Сирии, но здесь, у себя дома, в нескольких километрах от Спасопрокопьевска… хотя не все ли равно, где готовить похожие кадры. Все они нуждаются в испытаниях силы, ловкости и умения выживать в максимально тяжелых условиях. А их можно создать только одним способом – именно таким, как на этом полигоне, где оружие настоящее, и пули не пейтбольные. Как возможно, и противники.

Хлопок и еще один, пуля выцарапала крошку с бетонной стены, брызги чиркнули по голове. Викинг помотал густой смоляной шевелюрой, снова оглянулся и, коротко вздохнув, бросился в коридор здания, а затем, не сбавляя хода, выскочил на крохотный плац, расположенный между двухэтажной коробкой и двумя одноэтажными строениями, рассчитанными на стрельбу сверху по бегущим в узких длинных коридорах проулков – для пущего эффекта. Главное, самому не попасться под подобную раздачу.

Выстрел не заставил себя ждать. Нет, не сверху, сбоку. А ведь он может сам сейчас быстро подняться и освободить магазин в одного из набегавших.

– Зря, – шепнул сам себе Викинг, подумав, что напрасно он решил, будто преследователи отстали после его очередного ловкого рывка и двух пуль, положенных аккурат в голову седьмого, подбегавшего к улице. Теперь их осталось шестеро, немного, если рассуждать законами кино, чрезмерно, если вспомнить, что изначально, когда он покинул здание, за ним увязалась восьмерка. Счастье, его до сих пор не попортили, пусть на нем бронежилет и шлем, но руки-ноги открыты любой пуле, их легко перебить, а дальше и можно не волноваться, до конца полигона он не дотянет. Неизвестно, какой именно приказ у преследователей: взять живым или наоборот, сделать все возможное, чтоб наемник таким не остался.

Викинг поспешил вскарабкаться на стену. Да он потеряет секунды, но кого-то снова уложит, нет, лучше ранит, а потом уже уложит и того… если они не вспомнили, что он проделывал этот трюк на месте выполнения задания. Если эти ребятки, конечно, находились в центре изначально, а не набежали по сигналу тревоги.

– Все возможно, – он вскарабкался на крышу, где лежали раскиданные по всей поверхности тюфяки для снайперской охоты. Перевел дыхание. Сосредотачиваясь, осторожно прилег у края, высунув голову.

В десяти метрах мелькнула тень. Где-то ближе тоже должны быть люди, стрелявшие в него. Один точно поблизости. Викинг устроился поудобнее, пока наемники не рассредоточились по периметру, перекрывая ему путь, решил пойти ва-банк. Возможно, им так же платят, как и ему, по факту укладываемых противников.

Он замер, всматриваясь в соседние строения. Пробормотал про себя:

– По школьной программе, – хотя в школе как раз все происходящее с ним мало чем отличалось от того, что случалось с другими сотнями и тысячами его однокашников в том городе, где он рос, в других городах, что России, что мира. С ним все происходило как и со всеми остальными, вплоть до восьмого класса, когда он решительно воспротивился настойчивости родителей, жаждавших видеть его в вузе, хотя для себя он нашел пусть и более приземленное, но гораздо проще достижимое занятие.

Откосив от армии, он устроился работать на предприятие, младшим научным сотрудником. И не его вина, что эта шарашка, просуществовавшая без малого полстолетия, пережив все возможные кризисы, взлеты и падения, оказалась сокращена, а через год и вовсе ликвидирована. Ему ничего не оставалось делать, как пойти на биржу труда. Но перед тем, как получить вожделенную работу, устроиться коробейником, продававшим окрестным детям разные сладости, больше всего – мороженое.

Вспоминать об этом он не любил, да и саму историю, которую именовал не иначе, как «Пломбир», и вовсе ни одному знакомому, даже редким близким, коих мог бы именовать друзьями, пусть и на некоторое, не сказать, чтоб долгое, время, не рассказывал. Викинг, как и большинство своих самых интимных секретов, хранил ее под спудом ото всех.

Преследователь, тот, здоровый, ФАМАС на груди которого виделся игрушечным автоматиком, с тигриной грацией подкрался к коробке, крышу которой облюбовал Викинг. Позади него тоже произошло движение, уж очень быстро и на самом краю взгляда, видимо, кто-то переместился, попытавшись охватить территорию. Викинг прищурился, подумав: напрасно он переоценил себя, с легкостью выполнив первую часть задания, и недооценил неприятеля, который сейчас обкладывал его как зверя.

Очередь из ФАМАС заставила его вжаться в бетон. Да, выследили. Он поспешно спрыгнул с крыши, перекатился и вскочил на ноги. Прямо перед тем самым здоровяком, явно не ожидавшим подобного. Два выстрела успокоили того, Викинг подобрал штурмовую винтовку, вжал приклад в плечо и, оглядевшись через диоптрический прицел, перекатом бросился внутрь дверного проема. Запоздалый выстрел лишь вышиб крошку за его спиной. Он не оглянулся, перебравшись на другую сторону коробки и выглянув наружу, снова поводя стволом из стороны в сторону. Через мгновение его разоружили. ФАМАС оказался в руках стоящего прямо за проемом невысокого кряжистого крепыша, которого Викинг просмотрел. Теперь, упав на бок, постарался во время падения на спину руку, достать из кобуры глок.

Дребезжащая очередь прошла в сантиметрах от его шлема. Он вжался в стену, стремительно поднявшись, тут же, не глядя ответил, чертыхаясь про себя, ведь мог же выследить этого парня, мог. Теперь приходится отступать. Если и там ему не перекрыли лазейку.

В подобную историю он попал как раз в Сирии, да нет, что там, куда раньше, еще во время «Пломбира». Его затерли в углу и принялись бить. Тогда он не мог оказать никакого сопротивления, лишь ждал, окончания мучений. Ждать пришлось долго, парни все никак не успокаивались, пока главный не бросил коротко: «Хватит». Только тогда ушли.

А все начиналось совсем даже неплохо. И сейчас, и тогда. Вопрос, каким же будет конец, – но Викинг не успел рассуждать на подобную тему, и некогда, и разум, занятый другим, немедля автоматом отодвигал подобные мысли дальше края сознания. Потом поразмыслит.

Он высунулся еще раз, получив пулю по шлему, саданула больно, внутри кевларовой коробки зазвенели мозги. Черт, не выбраться так просто. Надо рискнуть. Викинг кинул камень в одну сторону, получив очередь в ответ, а сам бросился в другую.

Угадал. Высунулись оба, и теперь он находился на линии огня обоих, штурмовые винтовки впились ему в шлем, но ни один из противников не решался стрелять, боясь очередью задеть своего. А вот переключить флажок не имелось ни времени, ни возможности. Взгляда не отвести.

Викинг рванулся вперед, попросту снеся стоявшего перед ним, в шаге от выхода. Запоздалый треск винтовки прошелся над спиной. Он вывалился вместе с противником вон из коробки, приставил глок к шлему и выстрелил. После чего резко поднялся и бросился в сторону. Не обращая внимания на очередь, запетлял к следующему зданию. Вдали показался спасительный забор, еще две сотни метров, и он будет в безопасности.

Главное, добраться.

После биржи труда он смог устроиться продавцом сладостей, ходил по дворам с холодильником пломбира, эдакий стародавний коробейник, и предлагал эскимо на палочке, рожки, трубочки и еще много чего, чего любителям замороженного лакомства всегда не хватало. Шататься возле школы ему запретил соседний магазин, но во дворах даже норму не заработаешь, потому приходилось украдкой бродить возле метро и кинотеатра, тоже на заповедных территориях. Под Первомай он срубил нехило денег, продал две тележки, оказался с солидном плюсе – и вечером же, сдав тележку-холодильник, получил свое.

Пацанва, едва по пятнадцать-шестнадцать лет, подстерегла в подворотне, возле мусорных бачков, вооруженная бейсбольными битами и битами городошными, напала, и только потом объяснила, ему скулящему и от переломов и от невыносимости своего положения, в которое впервые в жизни попал, унижения взрослого человека, которого опустили сопляки-подростки. С каждым из них он запросто справился, может, даже с двумя, но явно не с битами, не оравой в шесть человек, напавших разом и со всех сторон. Удивительно, что получку не забрали, видимо, присмотр хорош, только мобильный прибрали, да еще и самого забросили в безразмерный короб мусорного бункера, он потом уже узнал, как называется эта штука. Тогда же долго валялся на самом его дне, недавно очищенного грузовиком, и приходя в себя и очухиваясь от невыносимо болезненного поражения.

Вот после этого он и упросил военкома дать ему второй шанс, тот долго не понимал, чего это от него хочет здоровый мужик, получивший освобождение всего-то несколько лет назад, а теперь рвущийся на службу родине. Наконец, хмыкнув, вынул лист контакта, показал, где и как подписывать. Назад он вернулся со странным чувством удовлетворения от содеянного. Да жена закатила скандал, когда он отправился в лагеря, получил извещение о разводе. Но по большому счету для человека, прозванного именно тогда Викингом, это не имело значения.

Как и сейчас. Он прижался к стене новой коробки, на этот раз трехэтажной, единственной в округе, значит, имеющей все шансы быть обитаемой на краткий миг его ликвидации. Быстро огляделся. Сунул ствол глока внутрь, тут же вкатился внутрь и перенеся центр тяжести вперед, снова прокатился к ближайшей двери. Не ошибся, именно там находилась лестница наверх этаж. А еще он заметил провод, на котором можно неплохо продвинуться до выхода с полигона. Если конечно, этот моток железа не приметили и другие и не заготовились стрелять по нему, едва увидят продвижение наемника.

Странно, но на втором этаже никого не оказалось. И на третьем тоже. Ждали внизу? Все возможно. Или все же прицелились палить по проволоке? Лучше не рисковать. Викинг спустился, выпрыгнул через окно и быстро ввалился в следующее строение.

А вот там его как раз и поджидали.

В армии он довольно быстро пресытился порядком, больше всего Викингу оказалось ненавистно именно это – казарменное отношение. Строевые занятия и шагистика, отнимавшие довольно много времени от занятий полевых, о которых он, собственно, и мечтал, выбивали всякий живой дух из новобранцев, а постоянный недосып превращал их в автоматов, в приложение к калашникову, в хорошо вооруженных зомби. Старая закалка маразматиков генералов, считавших, что солдат должен быть, во-первых, послушен, а только, во-вторых, обучен, – так, видимо, во всех армиях мира происходит – заставляла его постоянно вспоминать о контракте. К счастью, в Сирии снова кончились бойцы, туда его, не прошедшего и года контрактной службы, отправили вместе с еще одной ротой пополнения.

Там он делал ровно то, что и сейчас, и наконец-то, удовлетворился происходящим. Неизвестно, откуда что взялось, возможно, случай с бункером оказался первопричиной его хорошей службы. А может, причина оказалась спрятана еще глубже в нем самом, в безоблачном детстве, обрыдшем ему отсутствием приключений настолько, что он даже пытался бежать в лес, но не посмел. Или еще где-то – в заботливых родителях и бабушке с дедушкой, в жене, которую любил ровно до момента общей жизни, в расписанной будущности, в устаканившимся быте. Или в чем-то генетически заложенном? Викинг, даже хорошенько задумавшись над этим вопросом, не мог найти нужный ответ, вернее, находил, но всякий раз тот, что был ему необходим именно здесь и сейчас. Обвиняя, то один случай, то другое обстоятельство, то их стечение, то людей, позволивших всему этому произойти. А порой и вовсе не мог выбрать ни одно из зол. И злился уже на себя, за свою очередную беспомощность.

Осталось две обоймы. Плохо, преследователей еще много, круг, очевидно, сжимается, а он продвинулся к выходу с полигона не слишком сильно. Время работало против него, Викинг это прекрасно понимал, но старался думать отстраненно, холодно, именно так, как и на службе, за что тогда, в первые же дни и получил свое прозвище. Странно, что не Скандинав, но, верно, это слишком длинное.

Викинг с надсадным всхрипом, как делал это всегда, когда приходилось излишне, «без головы» рисковать, бросился вперед. И тут же получил пулю в руку, меткий выстрел, верно, стреляли из винтовки. И верно целили именно туда. Спасибо, не в ногу.

Он отшатнулся, закусив губы, стараясь не крикнуть. Хотя без толку, сейчас все оставшиеся подбегут сюда и дожмут его. На полигоне, да, занятно.

– Занятно, – прохрипел Викинг вслух. Полигоном можно было считать всю его жизнь, он старательно испытывал и себя и остальных на прочность. Выходило ли? Не сейчас судить.

В Сирии стало куда посвободнее, ни шагистики, не плацов вообще. Только работа. Учеба закончилась быстро, его, как самого толкового, вернее, самого безбашенного, но и с самой холодной головой, отправили в сопровождение грузов. Бегать за транспортом со снайперкой, обычно это была СВД, сопровождая на перевале или на кольцах серпантина, – на самых сложных, обстреливаемых участках. Зачищать грузы и солдат до прибытия на базу или смотреть, чтоб враг не подобрался во время прохождения. Вроде несложно, но нервы трепало изрядно. Как раз по нему.

Викинг поставил себе задачу выжать из Сирии все, что можно. Он ради вот такого контракта, вот такой поездки, и отправился в эту загаженную, пыльную, убогую страну. А еще ради денег и возможности получить все, недополученное прежде, странно, но страха при этом в нем не возникало. Ни смерти, ни ранения, ни какого другого. Он будто превратился на время пребывания в арабской стране в эдакого сверхчеловека из нацистской агитки. Того, что ставит перед собой великие цели и добивается их, а все прочие – да пусть трепещут. Все равно им не понять. Хотя может, это было учение Айн Рэнд – не все ли едино? Викинг ощущал себя эдаким Раскольниковым, но только арийского происхождения, изначальным Родионом Романычем. Который хорошо знал, кто он, но имел необходимость, и убедиться в этом, и еще раз проверить себя.

А потому отстреливал пастухов, подозрительных прохожих и проезжих, пускал под откос грузовики и телеги. Расчищал дороги. Начальство им не нарадовалось.

После он получил долгожданную увольнительную, приехал в родной город, нашел подонков, некогда глумившихся над ним – и размазал по стенке.

Замять дело не удалось. Правда, довести до светского суда армия не решилась, не портить же облик бравого воина-интернационалиста, а вот внутреннее расследование провели с надлежащей жесткостью: трибунал, разрыв контракта, черный билет без возможности восстановления в рядах. Повзрослевшая пацанва не сразу поняла, за что Викинг ее так, но потом заявления отозвала, чем шишки и воспользовались, проведя свое разбирательство, не вынося сор из площадной избы.

А ему сразу же по выходу на гражданку предложили хорошую работу – на местного авторитета Коваля.

Разорвав рукав рубашки, он попытался стянуть рану, нет, не получается. Не кино, чай, помощник нужен. Да и времени нет, надо пройти полигон, а уж потом все остальное. Лечить его будут, если только он дойдет. Неважно, какой, но дойдет. Это понимали, кажется, все.

Он тяжело перекатился через бок, по здоровой руке, все равно искры посыпались из глаз. Закусив губы до крови, побежал прочь, уже не особо обращая внимания на преследователей. На хлопки выстрелов отвечая своими. На глоке стоял пламегаситель, как и оружии противников – не для того, чтоб не слышать звука, он все одно раздавался заметно, но чтоб не понять, откуда он исходит. И это действовало неплохо – во всяком случае, в городской постройке, изображенной блочным лабиринтом на полигоне, иногда и его преследователи и сам Викинг терялись, не сразу соображая, куда следует бежать, откуда уходить.

В любом случае, лучше пробиваться напрямик, а там уж как выйдет. Осталось меньше сотни метров, если его ждут, значит, он тут и останется. Если нет, то нет. Холодный расчет безумца.

Выстелил в проем и бросился вперед. Как и прежде.

Коваля он послал, куда подальше. Как и остальных, желающих заграбастать по дешевке неплохого стрелка. На мелочи Викинг изначально не желал тратиться, а уж садиться по дурости и подавно. В самом деле, после того, как он стал Раскольниковым, как проверил себя, как нашел в себе эдакую сверхчеловечность, способность управлять чужими жизнями, ни к чему ему становиться вышибалой у дешевого босса. Лучше сразу брать полный пакет.

Его могли дать совсем другие люди, и они постучались в его дверь. Не сразу, конечно, около года Викинг провел в ожидании. И да, стал к тому времени вышибалой в баре, дурацкая работенка, но требовавшая и внимания и отчасти его рекламировавшая. Вот человек, который не опускается и не разменивается на мелочи, предлагая себя, ждет своего часа – а стало быть, дождется. Если раньше не убьют или клиенты под газом или конкуренты, ненавистники, завистники, кто-то еще в сложной ситуации не нашедший иного выхода.

К нему обратились сперва из частной военной компании. Не мудрствуя лукаво, Викинг согласился, подписал контракт на два года в Ливию, а после еще на год в Чад, когда в Джамахирии закончилась кажущаяся бесконечной гражданская война. И вот после того, как он три года глотал пыль и песок Сахары, его нашли те, на внимание которых он очень рассчитывал. Некая Организация, да именно так и назывался картель, которым руководила безымянная женщина в летах, седовласая, строгая как школьная учительница, но справедливо рассуживавшая все возможные разногласия, конфликты, как внутри своей вотчины, так и за ее пределами. Этот картель занимался всем и всеми, в точности пределы его влияния Викинг знать не мог, но то, что ему предложили, превосходило самые смелые его ожидания. Он оставался самим собой, и в то же время мог проявлять самое желанное умение – оставаться выше других, применять навыки и наработки ко всем, на кого эта Организация ему укажет. В сущности, не имело значения, кто это мог оказаться, Викинг потерял счет друзьям, обнулив его уже давно, сразу после разборки в родном городе и последующего переезда в Спасопрокопьевск. Для него уже ничего не имело значения, кроме конторы, и никто, кроме шефини. Теперь он стремился доказать, что стал идеальным незнакомцем, и кажется, именно сейчас, вот в эти мгновения, его судьба, его будущность, решалась окончательно и бесповоротно.

Он рванулся прочь из бетонных объятий дома, прямо под очередь, умудрившись в самый последний момент ловко скользнуть под набежавшего наемника, такого же, как он, проходящего последнее, перед представлением в новой должности, испытание. Перед окончательным подписанием контракта. Викингу предстояло выполнить простое задание и уйти от преследователей, добравшись до конца полигона, до калитки, вот там, за этой небольшой пристройкой, где его уже ждет машина. Где его судьба и будет решена. А для убедительности испытания все происходящее в нем, как в жизни, те же пули, та же отчаянная стрельба, вот только меры защиты куда выше. И да, все равно можно умереть, не дождавшись вердикта. Не дойти до калитки, истечь кровью, ведь здесь, на полигоне, коим и стала его судьба, помощи ждать неоткуда. Здесь только соперники, противники, каждый из которых норовит выказать себя, заслужить право, а значит, никто из них не станет давать малейшей поблажки. Среди них должны находиться и двое смотрителей из уже заматеревших работников, прошедших не один контракт – приглядывать за молодежью, чтоб та не особо расходилась, или не пыталась исчезнуть с полигона, мало ли что. Неизвестно, есть ли они еще, остались ли, или он выбил их прежде, может, даже во время ухода с первой части задания, из дома, где он совершил единственное убийство – человека, которого следовало ликвидировать для Организации. Кто он и почему над ним должна свершиться казнь, Викинг не спрашивал, да и понимал, вряд ли ему ответят. Все остальное, что он делал, являлось лишь имитацией – он стрелял строго в голову и грудь, две пули в бронежилет или каску означали немедленную смерть. В полевых условиях так и должно произойти, а здесь только проверяли боевые навыки в обстановке, которую в ином месте и иное время сочли бы чрезмерной. Но шефиня так не считала, вполне разумно полагая, что лучший наемник это закаленный жаждой жизни боец. Насколько он жаждет, ей предстояло узнать, а Викингу показать это.

Он выстрелил дважды в низ бронежилета, наемник, охнув, откинулся в сторону, наклонившись, упал наземь и оставался лежать, изображая, как в пейнтбольном матче, жертву обстоятельств. Викинг бросился дальше. Вот еще, еще немного, и он окажется у калитки. За поворотом.

Грохнула очередь, пули шибанули по стене, зацокали по полу. Одна впилась в ногу. Викинг охнув, грянулся о пол. Застонал, но извернувшись на раненой руке, через розовый туман, сгущавшийся в черноту, трижды выстрелил в противника. Тот вскрикнул, явно не ожидая подобной живучести от испытуемого. Замер у входа в коридор. Остановился, глядя с некоторым удивлением на поверженного, который упорно, словно поломанный автомат, продолжал движение, теперь уже ползком, оставляя после себя длинный кровавый след вдоль коридора, затем перебросив едва послушное тело через порожек, по тропинке. Кажется, его перестали преследовать, не то он всех поубивал, что вряд ли, не то случилось что-то иное. Он не знал, да и не обращал внимания на это. В мозгу стучало только одно, последнее – он должен добраться. До калитки, до машины, до всего остального. Мир будто объяла мертвенная тишь, Викинг слышал лишь биение сердца и шум в ушах от тока уходившей крови. Еще шаг, еще, он сумел подняться на здоровую ногу и поскакал вдоль забора, одной рукой опираясь на бетон. Еще несколько шагов, еще чуть, вот и калитка.

Выстрел, ударивший его в спину, он почти не почувствовал. Еще одни буквально выпихнул его наружу. Он скатился по ступеням, пересчитав их, всего четыре штуки. Сквозь чернеющую пелену услышал шум машины, единственный шум, что сейчас оказался в состоянии ощутить. Он двинулся вперед, не понимая, куда именно, на тротуар, и далее на мостовую. Еще чуть, еще.

Сильные руки схватили его, подняли. Затащили на борт микроавтобуса. Знакомый женский голос произнес вердикт:

– В последний момент вас убили. Но… вы мне все равно понравились. Действовали как берсерк, с сумасшедшинкой, но не без холодного расчета. Это примечательно, не у каждого встречается. Как оклемаетесь, подойдете ко мне, договоримся.

– Как берсерк, – прошептал Викинг, впадая в забытье. Сильные руки уложили его на сиденье, – берсерк, – повторил он, не понимая, что это слово стало его новым прозвищем.

– Мы договорились? – сквозь марево произнес тот же знакомый голос. Викинг кивнул, не в силах больше ничего произнести. Тьма обуяла его, спасительные сумерки увлекли вниз по течению. Он больше ничего уже не слышал, лишь ощущал, как снялась с места машина и тихо, почти бесшумно, помчалась в неведомое. Туда, куда он и направлялся изначально. Кажется, уже очень давно.

Не пробуждай воспоминаний

– Опять кошмары? – спросил сосед, когда Семен вошел на кухню.

– Что сильно кричал? – вопросом на вопрос ответил он. Ильичев цокнул языком, покосившись на супругу, шуровавшую у плиты. Но та не повернулась, ни чтоб поприветствовать вошедшего, ни чтоб окоротить мужа, затеявшего с тем разговор. Полностью сосредоточилась на яйцах в мешочке, которые так любила.

– В этот раз почти незаметно, – произнес Глеб, искоса поглядывая на жену, снимавшую кастрюльку с конфорки и ставившую на нее вчерашнюю запеканку – мужу, который яйца, да еще в таких количествах на дух не переносил. – Снова Айдара поминали. Ваш знакомый?

Вишневецкий вздохнул.

– Не знаю. Наверное. Сами знаете, что у меня с памятью. Пять лет прошло, а вспомнилось с гулькин нос. Будто нарочно вытерлось.

– Не хотите, вот и не вспоминаете, – отозвалась вдруг Ильичева, по-прежнему занятая у плиты. – Или боитесь чего.

– Боюсь, – согласился он, желая продолжить разговор, протянуть ниточку взаимопонимания, грозившую вот-вот оборваться. Вишневецкий не то, чтоб охотно сходился с людьми, но последнее время по вполне понятной причине старался держаться от новых знакомств подальше. Но с соседями, волей-неволей разделивших его полночные муки, лучше дружить. Не все, как Ильичев, хотят или могут войти в положение. Он еще и потому так часто обивал пороги собесов, муниципалитетов и прочих городских организаций, чтоб не изводить собой остальных. Пусть на выселках, пусть хибара похуже нынешнего барака, но чтоб никого рядом, никого, кто мог бы волей или неволей влезть в потаенное, ночами, в период кризисов, прорывавшееся на волю.

Затрезвонил телефон, Вишневецкий хотел подойти, но третий сосед, Фомин, опередил. Глуховатый старичок-фронтовик, его одного, верно, не беспокоили проблемы соседа. Да и за долгую жизнь на передовой и в тылу привык и не к такому. Военврач, куда его только ни посылали, с чем ни доводилось встречаться.

– Слышь, Семеныч, тебя требуют, – натужно, именно по причине глухоты, прокричал он с коридора. Вишневецкий подошел.

– Семен Львович, это Константин Сытенских беспокоит из «Вечерних ведомостей». Мне необходимо с вами встретиться, обсудить происшедшее с вами пять лет назад в Спасопрокопьевске…

Голос поплыл, то усиливаясь, то затухая. Вишневецкий взял себя в руки, ответил хрипло:

– Как… какого черта вам вообще надо?

– Я не буду вас сильно тревожить, но понимаете…

– Как вы меня нашли?

Пульсирующая боль залила голову, свинцом пригнула к стене. Семен едва успел вытянуть руку, чтоб не стукнуться лбом о кирпичную кладку, покрытую толстым слоем обоев, накопившихся за столетие существования ветхого барака.

– Я уже давно занимаюсь расследованием той резни, еле-еле смог вас найти…

– Вы не можете…

– Вы обязаны помочь, – собеседник решительно не слушал. А Вишневецкому не хватало сил бросить трубку на рычаги. Будто мешало что. Может, то самое, что изводило ночами? – Поймите, я собираю материалы для передачи в Генпрокуратуру. Веду расследование. Мне нужно, чтоб дело дошло до суда, чтоб виновные понесли наказание. Не только мне, вам ведь это тоже необходимо.

Вишневецкий молчал так долго, что его собеседник не выдержав, принялся дуть в трубку, предполагая разрыв связи. Лев Семенович, наконец, отозвался.

– Не думаю, что чье-то наказание мне так важно.

– Полагаю, вы ошибаетесь, – тут же затараторил Сытенских. – К тому же вы единственный свидетель той резни…

– Я сто раз говорил и вам и в милиции…

– Простите, но вас я беспокою впервые.

– Не вам, так вашему брату, журналисту. Думаете, ко мне мало приезжало, расспрашивало? Обвиняло даже. Всем отвечал одно и то же, вы не станете исключением.

– Семен Львович, не о себе, так о родных жертв подумайте. Ведь четырнадцать человек ни за что, ни про что. Думаете, им легко примириться и забыть?

– А я не говорил, что сам забыл или забуду. Я сказал, что мне все равно – накажут или нет. Тем более, у нас наказывают так, что уж лучше бы в покое оставили. Вспомните хоть ГКЧП, хоть войну в Москве.

– Семеныч, а газетчик прав, – вдруг произнес стоявший позади Вишневецкого военврач, Семен даже вздрогнул от неожиданности. – Если не родным помочь, так себе легче сделать.

Кажется, Сытенских расслышал хрипловатый голос фронтовика, отчего принялся уговаривать с удвоенной силой. После предложил и врачебную помочь, если понадобится. У него есть на примете отличный психиатр, светило из Новосибирска.

– Я Андрея Петровича предупрежу, он лично вами займется, – продолжал дожимать Сытенских. – После всего случившегося-то.

Вишневецкий чертыхнулся про себя. Но ответил согласием.

– Когда вы к нам прибудете? – спросил напоследок, глядя на календарь, висевший над тумбочкой с телефоном.

– Я могу хоть сейчас подъехать. Позавчера выбил путевку в редакции.

Молодой человек, а Сытенских не исполнилось и тридцати, в джинсовом костюме и светло-серой рубашке, подкатил на такси через час после их разговора. Выскочил возле барака, расплатился с шофером, прося того обождать еще, и принялся искать взглядом нужный подъезд. Вишневецкий вышел сразу, как завидел потрепанную жизнью «Шкоду». Поздоровался с журналистом, осторожно пожал протянутую обжигающе горячую руку и уместился на заднем сиденье. И всю дорогу до гостиницы молчал, поглядывая на проносящийся городской пейзаж. Заговорил лишь, когда они вошли в номер.

– Зря вы вообще в нашу глухомань сунулись. И ваш брат меня спрашивал и милиция, а проку? Память как белый лист, ничего не осталось. Только заглавие. Да вы ж должны об этом знать.

– Я читал, – кивнул Сытенских. – И от коллег и от знакомых в прокуратуре, даже материалы допросов давали. Но я все равно хотел бы спросить у вас кое-что. Но только не так, давайте мы попробуем для начала построить нашу беседу иначе.

– А смысл? – Вишневецкий сел в видавшее виды плюшевое кресло напротив журналиста. Номер, в котором проживал газетчик, считался по советским меркам полулюксом, бизнес-класс, на современный манер. Впрочем, с восьмидесятых тут ничего не переменилось: та же мебель, те же шторы. Как и сейчас, при проектировке гостиницы считалось, чем богаче обстановка, тем больше можно взять за постой. Неудивительно, что в единственной комнатке находились, помимо полуторной кровати, две прикроватных тумбочки и две посолидней, а еще письменный и журнальный столы, два стула, два кресла, шкаф-холодильник и колонка, в которой почему-то висел одинокий банный халат. Неудивительно, что протискиваться между всем расставленным приходилось с трудом.

Сытенских достал из кармана японский диктофон, размером с сигаретную пачку, жестом указал на него. Семен пожал плечами, против записи он ничего не имел. Журналист сменил кассету, надписав ее, включил диктофон.

– Давайте я возьму у вас интервью, так будет проще. Я буду задавать вопросы, самые разные, а вы отвечайте подробно, как и что помните. —Вишневецкий покосился на диктофон, журналист, перехватив его взгляд, улыбнулся невольно: – Не волнуйтесь, кассета часовая, а вдруг что, так у меня еще есть.

Семен Львович откашлялся. Как ни старался не думать о записи, все равно, внутрь вползло странное волнение. Он скосил глаз на вращающиеся голоски магнитофона, с удивлением заметив, что те остановились. Закрутились снова только, когда Сытенских заговорил:

– Просто говорите, как есть. А для начала расскажите о себе, что и как помните.

Он смутился. Кажется, первый раз его просили о подобном. Прежде журналисты не раз брали у него интервью, но все просили об одном – рассказать, что тогда случилось, что он пережил, как, почему. Последние два вопроса звучали постоянно, как бы приговором. В милиции его тоже не раз об этом спрашивали – почему остался в живых? Да и та женщина в белом берете, она тоже выхаркнула ему в лицо сходное обвинение. Какое он имел право выжить, когда ее муж и дочь…

И ответить нечего. Вишневецкий опускал глаза, разводил руки, поначалу даже пытался отвечать, но только изводил и себя и вопрошающих. Потом замолк окончательно, и лишь качал головой – не помню, не знаю, не представляю. Что в милиции, которая отвязалась от него довольно споро, что в прокуратуре. И если осенью девяносто первого всем еще было до случившегося дело, то уже через полгода иные события тревожили покой граждан. Сменилась страна, уклад, сама философия бытия трансформировалась кардинально. Гражданам стало попросту не до того. Пережить бы лихолетье, сохранить хоть что-то, а то и сохраниться самим. Да и сколько тогда случалось подобных происшествий, – еженедельно телевизор вещал о все новых и новых терактах, бандитских разборках, уносивших столько же, коли не больше, жизней. Спасопрокопьевская резня очень быстро выветрилась из памяти. Сейчас, наверное, только Сытенских она и интересна.

А ему и помочь нечем. Все, что осталось, лишь разрозненные воспоминания и мимолетные факты, которые, как казалось, пришли из другой жизни другого человека. Он же будто родился в тот поздний вечер двадцать девятого августа.

– Даже не знаю, как рассказать, – несколько растерянно произнес он, – не с рождения же начинать.

– Хотя бы и с рождения, как вам удобно, – тут же ответил Сытенских.

Вишневецкий принялся рассказывать. Вернулся в далекое прошлое, там ему ощущалось куда комфортней и приятней, нежели в недавнем минувшем, что до, что после зловещей даты. На ум тотчас приходило куда больше историй, которые он, ничтоже сумняшеся, принялся рассказывать журналисту. Сытенских вряд ли заинтересовался, но мужественно терпел, не мешая, но и не помогая. То поглядывая на собеседника, то смотря в неведомые дали за пределами номера.

Вишневецкому это не мешало. Он неожиданно вспомнил, как в восемьдесят пятом, в самом начале антиалкогольной кампании – а сколько ему тогда было? от силы тридцать – покупал виноград ящиками или коробками. Отличный сортовой виноград: изабеллу, мускат, красностоп, – да какая разница? Килограмм винодельческих сортов стоил по десять-двенадцать копеек, продавали на каждом углу до глубокой осени, пока, видимо, всю лозу не вырубили. Потом он надолго исчез. А теперь вдруг вспышка из небытия – за несколько дней до катастрофы, расколовшей на сотни фрагментов и погрузившей в непроницаемую черноту сознание, он купил полкило изабеллы. Ел и запивал безвкусным таманским каберне…

И еще одна мысль:

– Надо купить мерло, купаж в пропорции шестьдесят на сорок, – вдруг произнес Семен и замолчал, покрывшись холодным потом. Мрак шелохнулся и замер, проблеск немедля заштопался. Знакомая боль сковала разум.

Сытенских переспросил, но Вишневецкий, взволнованный до крайности, вскочил на ноги и поспешил вон из номера. Журналист бросился было за ним, но в дверях остановился неожиданно; ничего не замечая Семен подбежал к лифту, отчаянно обернулся, но даже не заметив никого, метнулся к лестнице, стремительно скатился с шестого этажа. Выскочил из вертушки двери.

Домой пришел совершенно растрепанный, ни с кем не заговорив, заперся в комнате, глядел в выключенный телевизор. Лишь вечером вышел. Поужинал, что со вчера оставалось, макароны по-флотски и полбанки кабачковой икры, а после спросил у Ильичева справочник.

– Неужто опять? – спросил Глеб, глядя, как Семен выискивает нужный номер. – Так плохо или так хорошо? Вы на себя не похожи.

– Именно, – буркнул Вишневецкий и, набрав номер гостиницы, попросил соединить его с журналистом из Спасопрокопьевска.

Они встретились следующим утром, у Вишневецкого шел второй день отдыха, после которого еще два надлежало трудиться. Сытенских буквально лучился, он и встретить хотел гостя, прислав к его порогу такси, но Семен отговорил, сославшись на дела по дороге. Прибыл незадолго до десяти, войдя в холл, некоторое время оглядывался, теребя в руке паспорт и выискивая затерявшегося портье – он никак не мог вспомнить, понадобился ли тот вчера или же нет.

Константин выскочил откуда-то сбоку, вырос прямо перед прибывшим и тотчас потащил в ресторан, пока шведский стол еще не закрылся. Не представлявший новых порядков гость пошел следом, постоянно оглядываясь, вот только персонал отеля, полагаясь на честность постояльцев, внимания на него не обращал. Скоренько нахватав всего и побольше на поднос, оба, не сговариваясь, выбрали столик в отдалении от прилавков, возле пустующей эстрады.

– Вот как получается, – не переставая жевать, скорее бурчал, чем говорил Сытенских. – Вас просто тюкали, не переставая, неудивительно, что вы закрывались все это время. Надо было дать возможность хоть немного расслабиться – и все само пошло. Андрей Павлович мне так и говорил. Я вчера вечером с ним проконсультировался – он у меня постоянно на связи. Варсонофьев советовал брать быка за рога и продолжать беседы. Что мы и будем делать.

– Если б только тюкали, – Семен не хотел говорить, но все же выдал несколько, не особо ласковых определений касательно тех борзописцев, что добились встречи с ним. – Они ж меня еще и обвинили в пособничестве террористам. Мол, сам привел и сдал или просто дверь открыл и помог уйти потом. А что ничего не помнит, так дурачком прикидывается, все урки так делают, – он поморщился снова. – Вспомнили былое.

– У вас были трения с законом по малолетке, я помню, – охотно кивнул Константин, не особо утруждаясь уделять этому факту внимания. – И что с того, меня тоже таскали в милицию, чуть только в школе стекло треснет. Отец замаялся деньги выплачивать, часто говорил, мол, у тебя не школа – оранжерея какая-то.

– Да я в шестом классе мальчика покалечил… моим родным дело не удалось замять, до суда дошло. Там хоть вникли и простили. А этим в радость, раскопали, присовокупили. Меня потом дополнительно в милиции по поводу новых разоблачений допрашивали, как будто сами не знали. Выходило так, чуть новая статья в газете выходит – и меня опять в оборот.

Он закашлялся нервно, оглянулся. Время подошло к десяти, швейцар запер дверь ресторана и теперь только выпускал постояльцев. Захотелось курить, Семен прекрасно понимал, что это никак не поможет, только навредит вечно простуженному горлу. Бросил давно, но иногда подступало невыносимо.

– Давайте еще о себе расскажите. Варсонофьев советует именно так воскрешать подробности, в приятной беседе. Они сами всплывать будут.

Вишневецкий несколько раз вздохнул и выдохнул.

– Давайте тогда заново. Уже без записи.

– Записать мы всегда успеем, диктофон при мне, – охотно кивнув, ответил Сытенских.

– Родителей я почти не помню, рано ушли, говорят, последняя сталинская чистка тому причиной, но я не знаю точно, а сейчас искать следы… не знаю, не хочется. В себе бы разобраться. Воспитывала сестра мужа с супругом, у них без меня двое детей, я им в обузу, потому и присматривали по мере сил. После восьмого класса пошел в техникум, оттуда забрали в армию. Там мне предложили послужить в Западной группе войск, конечно, согласился – дурак, думал, мир повидаю, интересно знать, как. Но платили неплохо, а службы особой не было, это семьдесят первый – семьдесят четвертый годы. Муштры тоже, больше по служебной части и для товарищей офицеров за поручениями в город бегал – мы в Котбусе квартировали, это под Берлином.

– Я слышал, там у вас глушилки были, против западных «голосов».

– Нет, это другая часть, а мы границу с Западным Берлином охраняли и готовились к разным диверсиям и борьбе с возможными лазутчиками, шпионами и бог знает, кем еще. Мозги нам компостировали, будь здоров, это я хорошо помню. А вот, как вернулся, воспоминания начинают плыть. Точно скажу: первые два года я проработал на часовом заводе, после меня переманили в кооператив, занимался тем, чем и сейчас: ремонт часов, игрушек, разные мелкие токарные работы. Гравировал даже. Но страна обо мне не забывала: в восемьдесят первом меня вызвали на срочные сборы в Таджикистан, мы четыре месяца готовились к переброске через границу. К счастью, обошлось. Хотя эти сборы, помнится, случались достаточно часто. После возвращения из Таджикистана особенно, чуть не каждый год.

– А меня тоже призвали, только в Туркмению, в восемьдесят четвертом. Первый год я торчал в Кушке, там находилась тысяча четыреста шестьдесят восьмая перевалочная база, через которую шел поток снабжения всей нашей группировки в Афгане. Ну и солдатиков тоже через нее переправляли. Я с ужасом ждал, когда и меня кинут. Но обошлось, и связи помогли и взятки – в следующем году меня в Узбекистан, в Хиву перебросили. Сразу отлегло, – Константин помолчал и прибавил: – Думаю, тогда это почти всех коснулось, у кого в семье пацаны были.

– Как и сейчас, – не очень охотно прибавил Вишневецкий. Сытенских извинился, попросил его вернуться к воспоминаниям. – Да, конечно. Меня вот что в прошлом особенно смущает. Понимаете, не представляю, чтоб я даже на кооперативные деньги себе мог позволить квартиру купить, обставить ее румынской мебелью, югославской сантехникой. Явно ведь где-то и как-то еще подрабатывал, но где и как – убей бог, не вспомню.

– Кооператив же, половина дохода, небось, черным налом оплачивлась. Это ж для Страны Советов так естественно. Да еще в сфере услуг. И в обычной-то лавке всегда сверху давали, а тут и подавно.

– Может быть. Но я точно тогда был расчетливей и смекалистей. Знаете, когда я вернулся в квартиру, после всего этого, долго просто ходил из комнаты на кухню, будто я гость, а не хозяин. Знал, что это все мое, но точно в лотерею только что выиграл, такое ощущение было. Уж больно хорошо обустроен. Да и потом, меня день после случившегося продержали сперва на посту ДПС, а после перевезли в отделение, тоже там держали какое-то время, всего раз допросили и отпустили под подписку. Почти год не снимали, а потом как будто надоел…

Он замолчал на полуслове, перебирая воспоминание, мысленно изучая его, разглядывая, точно сокровище. Потом произнес с новой строки:

– Тот день он вообще странный. Я точно помню, как поехал в Горлово, этот поселок, где все и случилось, все тогда писали, мол, резня в Спасопрокопьевске, но формально-то это Горлово. Точно помню, как выезжал оттуда, вернее, бежал. С какими-то людьми, или человеком, может, с тем самым Айдаром, которого все время поминаю, но о котором не помню ничего.

– Айдар? – вскинул брови Сытенских. – Это легко будет проверить. Имя или прозвище, разберемся.

– Еще помню, как добрался до поста, и вот там меня и схватили и стали допрашивать. Темно, сыро, только дождь прошел, скорее, короткий ливень, я сижу в темной от туч комнате следователя, тот молчит и только курит сигарету за сигаретой, – Семен выдохнул, перевел дыхание: – Или это мне сейчас так кажется, когда я пытаюсь себе объяснить, что тогда произошло.

– Но Айдара вы точно не придумали. Скорее всего, это ниточка. Вы о нем милиции рассказывали?

– Нет. Да что я рассказывал, так, мелочи, которые они просили подтвердить, и которые я не мог вспомнить, несмотря на все их и свои старания. Я был буквально распотрошен случившимся, а тут еще…

– Надо думать. Все эти допросы… Вот если б вы адвоката наняли, без всего этого можно было б и обойтись. Уверяю.

– Не сомневаюсь. Тот я, что жил раньше, до того дня, наверное, так и поступил бы. Но нынешний я… мы как небо и земля. Нет, правда, я думаю, тот был и успешней и ловчее. И скопить денег сумел и, наверное, не потерял почти ничего во время той самой Павловской реформы января девяносто первого. А я…

– Я сам на этом прогорел сильно, только наличными потерял около двух тысяч. Сколько тогда разрешали к обмену, кажется, тысячу за три дня. И все вклады на книжках сгорели. Даже если теперь вернут, что такое три тыщи? – полторы буханки хлеба.

– Я думал, вы, как журналист…

Сытенских только рукой махнул.

– Тогда я только начинал этим заниматься, хотя начинал здорово, писал заказные материалы, «джинсу», как это называется, выискивал горячие материалы или их опровержения. Бурлил вовсю. Сейчас только немного остепенился. Даже жениться подумываю.

– Я так и не собрался. А теперь, если сам не знаю, ни что я, ни кто, какие тут планы. Да и потерял все нажитое. В девяносто третьем вложился в «АЛД», в следующем году, рассчитывая вернуть деньги, – в «Тибет».

– А я в «Чару», – хмыкнул Сытенских. – И ведь прекрасно знал устройство пирамиды, но рассчитывал вовремя выскочить. Как и все остальные, наверное.

– Продал квартиру, в конце того года переехал сюда. Тут хоть немного пришел в себя, стал выкарабкиваться. Наверное. Соседей вот только беспокою, ночами кричу иногда. Особенно, когда лекарства заканчиваются.

– Врачи что говорят?

– Подавленное состояние из-за посттравматического стресса. Мне последний раз прописали прозак и трифтазин, вроде помогают. Вот только антидепрессант очень дорогой, французский, и не всегда в аптеках бывает.

– А как же аналоги? – удивился журналист. Выяснилось, что Вишневецкий о таком и не слышал. – Не вопрос, сейчас позвоню Варсонофьеву, уточню.

– Товарищи, побыстрее заканчивайте, нам надо к обеду готовить зал, —к ним подошел шеф ресторана, нависнув недовольно над столом, попросил очистить помещение. И вправду, они остались в зале одни.

Сытенских провел Семена в номер, позвонил по межгороду. Доктора на месте не оказалось, тогда он скинул вопрос на пейджер. А уже через полчаса получил ответ, на свой аппарат.

– Не волнуйтесь, рецепт на флуокситин вы получите, мы с Андреем Петровичем договоримся. Давайте теперь о том самом дне поговорим.

Вишневецкий смутился.

– Да я правда не помню ничего. Вот то видение, вчера, оно…

– Я понял, понял. Мы просто поговорим, а вы… знаете, что, давайте я сам вам расскажу, что сумел накопать, а вы попробуете дополнить, вдруг опять прорежется. Идет?

Наверное, он ожидал увидеть толстую засаленную папку, может, кожимитовую, «под крокодила», может, обычную, картонную, но непременно доверху набитую материалами – Константин рассказал, что три года занимается сбором сведений: уйму народу опросил, тонны документов перелопатил. Но на свет появился крафтовый пакет, закрытый ниткой, из которого Конастантин выудил пачку фотографий и еще несколько страниц фотокопий документов. Снимки журналист подвинул к собеседнику:

– Это подборка фотографий с места трагедии. Не знаю, стоит вам на нее смотреть, вы гляньте хотя бы первые, если нет, тогда просто слушайте.

Вишневецкий бросил взгляд: первые снимки изображали общий план местности – три дома на выселках, отделенные от поселка широкой полосой линии электропередачи, эти вышки до недавнего времени определяли северную границу поселка. Рядом проходила дорога к селу Алексеевка, туда он и направился, когда бежал прочь, после трагедии, можно предположить, оттуда он и прибыл в Горлово. Деревенька эта находилась немного в стороне от Спасопрокопьевска, но та дорога редко пользовалась поселянами, а потому в непогожие дни, вроде того, августовского, оставалась сравнительно проходимой.

Следующая партия показывала палисадники – в одном доме, носившем номер двадцать семь по Огородной улице, окна распахнуты настежь, возможно, преступниками. К фото был сделан комментарий не то самого фотографа, не то оперативника: «Проверить следы наверху» – видимо, возле дома следствие так ничего и не обнаружило.

А вот следующие снимки заставили Вишневецкого дернуться и резко отодвинуться от стола. Они изображали жертв. Муть подкатила к горлу, нет, не отвращение при виде изуродованных ножевыми ударами тел и луж запекшейся крови – ком боли и страха, прилипший к сознанию, внезапно расширился, сдавил, затрудняя дыхание.

– Понял. – тут же ответил Сытенских. – Просто расскажу, что знаю.

Он подвинул пакет к себе, глянул на снимки. Страх, прежде державший Вишневецкого клещами за глотку, потихоньку начал сходить.

– Начну с общеизвестного. Утром двадцать восьмого августа девяносто первого года из Спасопрокопьевска в Горлово прибыли члены радикальной сибирской организации «Воля и право». Вот сколько времени разбираюсь с делом, а так для себя даже не решил, как мне их называть: радикалы, сепаратисты, инсургенты.

– Уж лучше инсургенты. Радикалы слишком книжно, а сепаратисты это чеченцы, – подытожил Семен, лишь изредка поглядывая на разложенные на журнальном столе снимки.

– Заметано. Всего в поселок, где находилась дача руководителя этой организации Петра Колесникова, прикатло шесть человек: сам глава с женой Анфисой и дочкой Златой, его помощник Илья Сидоренко, замглавы Степан Радуница, а так же казначей Вениамин Хорохорин. Последний привез только выписки со счетов, кажется, именно финансовые дела «ВИПов» – как они сами себя называли – и были предметом обсуждения. От себя добавлю, с ними знаком я был мало, да, лихие ребята, проводившие уже два года разные мероприятия самого скандального толка, яркие лозунги, немало сторонников, но я никогда не был уверен, что за ними стояло хоть что-то серьезное. Пробейся их человек в органы власти и растворился бы там тотчас. Ни платформы, ни доводов, ни программ – только отчаянные обещания и радикальные лозунги. И еще Анфиса, как мисс Спасопрокопьевск-89 любила по любому поводу грудь показывать. Вроде как для привлечения сторонников. Потому к ним на митинги одни пацаны и шли.

– Сейчас не могу вспомнить, ходил ли я… даже слышал ли о них. Нет, вроде слышал, но не уверен, что бывал.

– Возраст не тот. Я тоже не разделял их идей о суверенной Сибири-матушке от Волги до Амура, смысла не видел в отделении. Это с началом чеченской кампании народ на эту тему зашушукался, но вот «ВИПов» уже нет. Как руководство уничтожили, организация потихоньку рассыпалась. Да что они, думаю, большинство наших партий именно такое, чисто вождистское. Хоть коммунистов взять, хоть либерал-демократов, убери главного, за которого все голосуют, особенно, Жириновского, – все, швах, нет партии. Есть личность, и есть все остальные, почти балласт.

Но к делу. Пробыть на даче в Горлове вся компания планировала до воскресенья, первого числа, ибо второго, в понедельник, дочку надо было вести в школу, Злата переходила в пятый класс. Вот не знаю, что она дочери говорила, оголяясь на публике. Партийными лозунгами отделывалась?

Вишневецкий не ответил. Молча глядел в окно, внимательно слушая журналиста, и еще пристальней собственное сознание, вернее, страх, закопавшийся в нем с тех августовских дней. Но хоть сейчас ужас молчал, видимо, недавнее появление в неурочное время, среди бела дня, его полностью удовлетворило.

– Как я сказал, компания занималась вопросами привлечения финансирования. Дела в этом плане у них шли не очень, нашелся водочный король, некто Лазуревич, который их год финансировал, но в девяносто первом санинспекторы его взяли за жабры, потому партийцам срочно потребовался новый меценат. Из документов непонятно, нашли «ВИПы» его или нет, фамилии мелькали разные. Кстати, наш сталелитейщик Спиридонов тоже был в их списке, жаль, встретиться с ним не успел, грохнули в разборке полтора года назад.

– С прочими из списка встречались? – неожиданно даже для себя спросил Вишневецкий. Константин кивнул.

– Со всеми, кто до наших дней дожил, но ничего не выяснил – сейчас говорят, желания финансировать «ВИПов» ни у кого не нашлось, поди разбери, насколько это правда. Впрочем, следователи их тоже трясли.

– То есть, дело не в деньгах, – произнес Семен, наконец, поворачиваясь к журналисту. Сытенских пожал плечами.

– Тут странное что-то. На следующую субботу был запланирован рок-концерт в доме культуры имени Лазо, это на Гарибальди. Группы местные, но обещали прибыть и питерские рокеры – Тимофей Подопрыгалов, это который Тим Динамит и Ольга Радваньская из группы «Май». Я с ними связывался, но они сейчас не помнят, собирались прибыть или решили отказать.

– А наши?

– Наши говорили, что собирались выступать за идею и буфет, – Сытенских улыбнулся даже. – Лихие были времена в начале девяностых. Как пятую статью отменили, такая вольница пошла – вплоть до самого расстрела парламента, – он помолчал, потом скривился. – А теперь эта нынешняя семибанкирщина в бараний рог скрутит. Вон челноков фактически запретили, сколько народу теперь по миру пойдет.

Вишневецкий хотел что-то сказать, но смолчал. Журналист продолжил:

– Словом, с деньгами многое непонятно, но ясно одно, грохнули их не по этой причине.

– Как скажете, – бесцветным голосом произнес Семен. Константин кивнул, мельком глянул на собеседника.

– Странно, конечно, что резня произошла на виду, около семи вечера – не октябрь, чай, солнце не село. Видимо, преступник или преступники прекрасно знали, что на дороге они вряд ли кого застанут, а соседи… мне кажется, их изначально планировали убить. Уж не знаю, что это за дикий план такой, но иначе трудно себе представить, чтоб вот так, на глазах у очевидцев…

– Телефон в домах был? – тут же спросил Вишневецкий. Сытенских покачал головой.

– И по сию пору только центральная улица оснащена, то бишь, руководство Горлова: всего-то десяток номеров на полторы тысячи жителей. Таксофонов много, один рядом, за ЛЭП, не знаю, работал ли он в тот день. В любом случае, никто до него не добрался.

– Постойте, – вдруг спохватился Семен, даже сам не ожидал от себя такого вопроса. – Вы говорите, вырезали. По ударам вроде бы можно понять, сколько человек действовало.

– Не всегда. Удары очень точные и выверенные, мне знакомый из разведки объяснил, которому я материалы дела показывал. Действовал явно профессионал, наносил удары как под копирку, но работать могли и двое – второй стоять на шухере. Или трое – этот что-то искал, тем более, все ящики в доме Колесникова вывернуты. Но вы видели снимки.

Вишневецкий только головой покачал. Журналист кивнул.

– Понимаю, сам не с первой попытки все осилил. Первый раз вообще чуть не вывернуло, хоть и не такое видел. Но мой знакомый говорил, специально били в артерии, чтоб больше крови было, чтоб фонтаном…. Простите. Как знак, что ли.

– Я понял, – нет, страх не появился, хоть Семен и поежился зябко.

– Медэксперт утверждал, что действовать начали странно, сперва прошлись по соседям, а уже потом забрались в дом. Зашли в дом Стольников, убили деда, Игоря Алексеевича, его супругу, Аглаю Тихоновну, и их сына Бориса с женой Надеждой. В дом Тишинских, там тоже компания собралась: муж Эрнест с любовницей Глафирой Андреевой, и приятели его, один по жизни, другой по работе – Игнат Долин и Федор Семенов. К семи, экспертиза установила, они уже здорово перебрали, тут ни о каком сопротивлении, да вообще ни о чем речи не шло. А может, их под конец вырезали, неизвестно. Странно, что вообще пришли и покромсали – они уж точно никуда не пойдут, ни о чем не скажут. Но все равно…

– И следов не нашли, – вспомнил подпись к фото Семен.

– Именно. Поэтому все возможно – и один, и три, и пять убийц. У Колесниковых действовали очень осторожно, влезли в окно, убили жену, дочь, находившихся каждая в своей комнате, а после, как утверждается, всех остальных в гостиной.

– Почему так?

– Логичнее всего. Сперва действовали бесшумно, а потом вломились в гостиную и принялись кромсать. Более чем очевидно, сами же в крови перепачкались, но свидетельствовать о том некому, – Сытенских выразительно помолчал, а поскольку Вишневецкий так и не заговорил, продолжил: – Кроме вас, как я надеюсь.

– Я не уверен, что помогу, – немного помолчав, произнес Семен, пристально вглядываясь в клубившийся мрак в сознании. Нет, ничего, разве только фамилия Стольник немного знакома, но не наверное. – Возможно,… постойте, у вас есть снимки этой семьи? Я попробую посмотреть.

Сытенских покопался немного, потом отложил – всего-то пяток фотографий. Семен принял их, неуверенно держа в руке, еще миг и один из снимков упал обратно на стол, обнажая тыльную сторону с датой, записанной от руки: «30/8/91». Вишневецкий пристально всмотрелся в нее, взял снимок в руки и не отрываясь, продолжал вглядываться, подслеповато сощурившись.

– Что-то знакомое нашли? – наконец, не выдержал Сытенских. Вишневецкий перевернул снимок, вгляделся в лицо убитого старика, разменявшего восьмой десяток. Сухое впалое лицо, реденькая бородка, клетчатая рубашка, изгвазданная кровью, темные, наверное, синие, тренировочные штаны и тапочки. Белые носки или это ноги?

– Там был Айдар. Я точно помню, что видел там Айдара. Встретился с ним, говорил… говорил…. Белая пантера, черт ее дери!

Голова выстрелила надсадной болью. Вишневецкий скривился, пытаясь прогнать ее, задержать внезапное открытие. Поздно: муть закрыла всплеск воспоминаний, захлестнула чернотой, уволокла в неведомое. Оставила наедине с пульсацией оранжевых сполохов, терзавших разум.

– Давление нормальное, а вот глазное повышенное. Закапайте тауфон и посидите, закрыв глаза, хотя бы часик – должно помочь. А уж потом на работу.

Молоденькая медсестра поднялась из кресла, укладывая стетоскоп в новую коробку, будто только из магазина. Обернулась к Константину.

– А вы так не волнуйте своего дядю, у него эдак и сетчатка может отслоиться. Вообще, ему к офтальмологу не мешало б зайти, провериться. В десятую поликлинику, там хороший специалист. Он к какой прикреплен?

Когда девушка ушла, Семен снял повязку с глаз. Укоризненно глянул на журналиста.

– Откуда она? И что вы ей наговорили?

– Да не переживайте Семен Львович, это аптекарша снизу, хороший фармацевт.

– Но у нее стетоскоп.

– Я ей сказал, у вас с сердцем проблемы. Разве нет? Видимо, с прилавка и взяла. А откуда еще у фармацевта стетоскоп.

– С сердцем проблем нет, а глаза… гм, она права, наверное, иногда ощущение, будто песок насыпали. Не помню, чтоб раньше такое было.

– Вам повезло со здоровьем, – откликнулся Сытенских. Вишневецкий скривился.

– Мне это тоже в вину ставили, – и, видя непонимающий взгляд, пояснил: – Когда следствие шло. Наверное, считали, что не должен был остаться таким. Не знаю, что им еще хотелось у меня отнять – и родным погибших, и журналистам и просто «неравнодушным», которые, стоит муть со дна поднять, тотчас появляются.

Сытенских немного растерялся, хотел что-то сказать, верно, возразить, но нужных слов быстро не подобрал, а потому решил переменить тему.

– Вы говорили о белой пантере – это что?

– Не представляю, откуда в голове выискалось. Точно скажу, это как-то с Айдаром связано, но как именно – запамятовал. Попробуйте поискать по архивам, по… нет, они, верно, все еще закрыты. Может, в вашем интернете найдется.

– Так это как раз несложно проверить, – хмыкнул Сытенских. Нагнувшись к чемодану на колесиках, журналист достал из его недр потрепанный лэптоп, водрузил на стол. Через минуту извлек и установил рядом внешний модем и жесткий диск, для сохранности данных обмотанный фольгой. – Давайте попробую на своем верном товарище. Век компьютерной техники невелик, а этот со мной уже три года – и в огне, и в воде, и в медных трубах, надеюсь.

Пока Константин занимался подключением техники друг к другу и к телефонной розетке, Семен поднялся, подошел к окну, глубоко вдыхая и выдыхая, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям, но не находя чего-то подозрительного. Сердце работало ровно, боли покинула голову.

– Все в порядке? – Сытенских все же заметил. Вишневецкий кивнул. – Это хорошо, а я как раз подключаюсь.

До слуха Семена донесся пиликающий скрежет, непонятная какофония звуков, будто пришедшая с другой планеты. Внезапно она смолкла. Сытенских забарабанил по клавишам, набирая адрес.

– Константин, скажите, а это ваш разведчик, на которого вы ссылаетесь, он где работал или работает? Не в конторе ли?

– Нет, зря вы так подумали. Доронин Алексей Иванович полне приличный человек, был зафронтовым разведчиком в Афгане. Его забрасывали в неглубокий тыл, где он брал языков и совершал диверсии…

– Я же служил, если помните, – невольно улыбнулся Вишневецкий. – Конечно, знаю, чем зафронтовая разведка занимается. А в Чечне он работал?

– Да, немного, перед самой войной. Собирал данные о сепаратистах, их противниках, обстановке на местах.

– Плохо получилось, – заметил Семен, – раз с ходу наши так вляпались. Потом по всем каналам крутили сгоревшие танки, горы трупов и оправдывавшихся пленных.

– Это не к нему, а к начальству. Но может, и сам налажал, не знаю, спрашивать бесполезно, а других столь же полезных знакомых у меня нет. А вы почему спросили о нем, что-то вновь вспомнилось?

– Нет, подумал, может он, что слышал. Но раз не в конторе работал, то вряд ли.

– А все равно спрошу. Может, и там знакомые имелись, или имеются в ФСК, теперь ФСБ, никак не запомню. Поди разбери, кто куда и как перебрался с прежних должностей в этой чересполосице. Да, пока страница грузится, вы мне расскажите, кто из погибших в Горлове вам знаком. Или может, фото посмотрите еще раз?

Вишневецкий смутился.

– Нет, не рискну. Голова только прошла, не хочется еще раз ее испытывать. По именам-фамилиям старик, кажется, знаком, но не наверное. Надеюсь, вспомнится точнее, все равно надо в голове все уложить, немного дыхание перевести. Вы же не представляете, как это неожиданно и не то приятно, не то страшно, а скорее и то и другое – после стольких лет забытья вдруг начать вспоминать.

– Я вас понимаю, хотя и не представляю, каково вам сейчас. Нет, никакой белой пантеры близко не сыскивается, разве только прозвище французской модели алжирского происхождения по имени Фарха Исмаили. И какой-то автосервис в Казани, в местном справочнике нашлось. Надо бы покопаться в архивах КГБ, но кто ж мне туда допуск даст, я не Юлиан Семенов.

– А может, кличка кого-то из этих радикалов? – Сытенских пожал плечами, потом спохватился, вспомнил, что у этой организации, хотя она и прекратила существование два года назад, была страничка во всемирной паутине. Поискал.

– Нет, удалена, надо покопаться в архивах городской администрации, – и возвращаясь к беспокоящему его собеседника: – А вот глянуть на снимки, Семен Львович, вам все равно придется. Готовьтесь, прошу вас.

– Стараюсь. Странно, что вы мне не предлагаете первым же рейсом отправиться в Горлово, глянуть на месте, что и как.

– И рад бы, да уже поздно. Дома снесены два года назад, по настоянию жителей, а сейчас на месте пустыря возводится жилой комплекс. Не сказать, чтоб элитный, но дорогой, таунхаусы строят.

– Пятистенки по-русски. Нахватались иноязычных слов, а своих похожих уже не замечаете, – он хотел было добавить еще что, но неожиданно замолчал, вдруг обнаружив в себе некую потаенную радость, внезапно вырвавшуюся наружу. И немудрено, он не раз ловил себя на мысли о том, насколько ему страшно даже думать о возвращении в Горлово. Теперь же возможная поездка отменялась раз и навсегда.

Сытенских сделал вид, что не его это касается, продолжая усердно стучать по клавиатуре. Затем отвлекся.

– Знаете, Семен Львович, вам лучше мотнуться на пару-тройку деньков в Спасопрокопьевск, – как бы невзначай произнес он. – Варсонофьев вас осмотрит, да старым городом подышите. Все проку больше.

– Не знаю, не знаю, насколько лучше. А врач… знаете, меня и тогда психиатр осматривал. Гипнотизировал, вернее, пытался, черт его знает, что он там со мной пытался сделать, заставляя закрыть глаза и представить то одно, то другое, но проку от этого не было никакого. У меня потом три дня голова так болела, со стены не слезал. Никакой цитрамон, аспирин, анальгин не помогал. Кажется, после этого и стал по ночам кричать. Или позже? Не знаю, тогда у меня комнаты в коммуналке не было еще.

– Ну, это шарлатан от науки, а Андрей Петрович – голова. Большой умница, практикующий профессор, таких, сами знаете, мало. Записаться к нему на прием можно разве на полгода вперед, а он вам предлагает участие и всяческую помощь. Уверяю, все пройдет как по маслу, да и потом, если вы в эриксоновский не верите, он погрузит вас в классический гипноз. Или вовсе не станет заниматься подобным. Семен Львович, как по мне, так надо пользоваться моментом.

Вишневецкий поджал губы, но был вынужден согласиться.

– Рискну, – блекло улыбнувшись, произнес он. На том и сошлись.

Сытенских прогостил в городе еще два дня, перед этим он несколько пытался выведать подробности об Айдаре или белой пантере, но видимо, не слишком удачно. Когда они встретились перед отъездом, журналист принес еще несколько фото еще живых жертв спасопрокопьевской резни – вдруг завеса снова всколыхнется. Вишневецкий не без страха вглядывался в пожелтевшие от времени фотографии, чьи края уже успели порядком обтрепаться. Но память упорно молчала. Он выдохнул, вернув снимки.

– Ничего, – и снова вздохнул полной грудью. – Я думал… нет, странное дело, мне казалось, Стольника-старшего я знаю, но… Теперь снова мучает вопрос, а как я там вообще оказался. Мимо проходил?

– А вот это наиболее вероятная ситуация, – тут же кивнул Сытенских. Раз вас не просто не ранили, но вы успели скрыться от преступников. Значит, явно были на улице в момент встречи – так куда больше шансов на спасение. А когда увидели головорезов, бегущих с ножами, да еще всех в крови…

Оба замолчали, поглядывая на разложенные фотографии и в который раз пытаясь переварить происшедшее пять лет назад. Первым очнулся Вишневецкий.

– Как думаете, это точно Колесникова сотоварищи?

– Даже не сомневаюсь, – решительно ответил журналист. – Сами посудите, это явная демонстрация, правда, непонятно, чья именно, но убийства совершены так, чтоб их быстро заметили и правильно оценили. Милицию вызвали буквально через час после случившегося, через полтора они уже прибыли на место. Дождь к тому времени еще не успокоился, потому первые снимки получились так себе. А вот с семьями соседей вышла досадная оплошность, не сразу поняли, что и их тоже, лишь, когда стали обходить дома, уже заполночь. Но Колесниковы… сами видели на фото – окна и двери нараспашку, при том, что на улице не двадцать. Горит свет, а ни голоса, ни шороха. Немудрено, что первый же проходивший мимо дома, тотчас заглянул, узнать, не случилось ли чего.

– А ваш разведчик ничего не присоветовал?

– Алексей Иванович предположил, что может быть замешано областное начальство, оно с выборов восемьдесят девятого так и не переменилось до самого девяносто пятого года. Но и то навряд ли – уж больно нагло работали, тогдашний областной глава Истомин своих конкурентов аккуратно скидывал, без шума и жертв. За что и сел. Может, стоило бы предположить республиканский заказ, но… не знаю, все тогда занимались дележкой мест, не до того. А Союз благополучно скопытился, и только Горбачев тогда еще тщился посидеть на троне.

– Да и так мелко он бы не работал, послал бы армию, как обычно.

– Возможно, ведомственная работа. Алексей Иванович говорил как-то о службистах-фанатиках, мстивших за развал Союза, но насколько это достоверная информация, не знаю. Случилось тогда несколько показных убийств…

Он вздохнул, почесал пальцем переносицу и замолчал. Семен перевел взгляд на часы, потом спохватился.

– Я вдруг вот о чем подумал, – произнес он с некоторым нажимом, отвлекая Сытенских от проверки почты. – Те преступники, они должны были уходить огородами или через поселок или сразу в город. Насколько я помню Горлово, проще всего пойти вдоль ЛЭП и через поля, мимо подстанции, к речке. По дороге какой крюк получается.

– Наверное, – немного подумав, произнес журналист. – Но тут загвоздка одна есть, за день или два до резни поля распахали, им пришлось бы возвращаться, ведь, под дождем по целине не пройти. А если обратно шли, наткнулись бы на милицию, она как раз к тому времени прибыла на место. Да и народ собрался. Следов машины на дороге не нашли, да и никто о ней не говорил, при том, что на нее скорей бы внимание обратили – все же редкость. То есть либо они пересидели в поселке, а стало быть, у них там дружок имелся, либо сразу двинулись кружным путем, потому как не знали о коротком. Но по дороге рисковали бы с милицией столкнуться… нет, не вариант.

– Согласен. Я как раз очнулся на дороге, весь грязный, видимо, поскальзывался и падал, меня поэтому и тормознули, что за пьяного посчитали. А уж потом, когда начал говорить про резню в поселке…

– Вы до этого все равно ничего не помните?

Вишневецкий решительно покачал головой.

– Вот это мое первое воспоминание, как в себя пришел: иду по разъехавшейся дороги, в грязи, почему-то казалось, еще и крови, но нет, только руку рассадил, – и чуть погодя. – А что сама милиция говорила по поводу исчезновения преступников?

– Ничего, – досадливо махнул рукой журналист. – Это все я предполагал и Алексей Иванович. Кстати, – неожиданно перевел разговор он, – у моего знакомца интересное имя электронной почты – AID. По-английски помощь, а по-русски…

– Ад. Согласен, остроумно.

– Почему я заговорил об этом – Доронин сейчас мне написал ответ. Встретиться с вами не возражает, попробует найти время, чтоб заехать в гостиницу, где вы остановитесь. Он человек дельный, обстоятельный и дотошный, вам будет небезынтересно с ним поговорить. Как доберемся до Спасопрокопьевска, я ему сразу сообщение на пейджер кину.

Собрался он быстро, договорился со сменщиком, что отъедет в Спасопрокопьевск на два-три дня, а получив согласие, немедленно приступил к сборам. Вишневецкому подобное не в новинку было, за час управился – всех пожитков поместилось в заплечную сумку. Сытенских успел забронировать места на плацкарт до малой родины, выехали они в тот же день.

Поезд пусть и именовался скорым, но на деле тащился часов пять, пропуская электрички и припозднившись на полтора часа. Прибыли они поздним вечером, журналист отвез Вишневецкого в гостиницу, где, помимо постояльцев, размещались разного рода конторы, начиная от нотариуса и сборки компьютеров на заказ и заканчивая продажей постельного белья – новые владельцы, не получая должного дохода, но имея изрядный метраж, сдавали в аренду номера. Неудивительно, что допоздна в отеле стоял кавардак, какой обычно бывает в торговых центрах во время распродаж.

Журналист отзвонился Варсонофьеву и Доронину, уточняя, когда и как они могут встретиться с новоприбывшим. После резюмировал: придется пару деньков обождать, но это даже и к лучшему – город посмотрите, в себя придете, а то сколько времени не бывали.

Вишневецкий кивнул. В дорогу он собирался через не могу. Никогда не тревожившее сердце разболелось, покалывая и беспокоя вспышками тахикардии – конечно, это нервное, да и неудивительно – Семен места себе не находил. Все время казалось, его ждут. Глупость, конечно, но после того, что он пережил за год после трагедии, попривыкнув к глухой или явной ненависти, лишь со временем начинавшей сходить, неудивительно, что ему и сейчас ожидалось подобное. Умом он понимал, время исцелило многих, во всяком случае, пишущая братия уж точно о нем не вспомнит, а родственникам погибших сейчас явно не до воспоминаний подобного рода – но успокаивало это мало. Спал урывками, и окончательно задремал только в скором – как ни странно, неспешная поездка, способная взбесить любого, Вишневецкого немного успокоила. В суматоху гостиницы он влился, даже порадовавшись общему броуновскому движению – в толчее и шуме ему проще будет забыться и не тревожиться воспоминаниями, начинавшими выползать на свет после долгого заточения.

Спал он спокойно, даже долго. А утром, чуть за десять, принял Сытенских, журналист прибыл с новостями, коими и спешил поделиться.

– Никаких Айдаров в Горлове я не нашел, нет сейчас, не было и тогда. Есть только Гюзель Айдарова, приехавшая в девяностом из Набережных челнов, вряд ли она тот человек, что нас интересует.

– Как вы умудрились узнать такие подробности? – не мог не поинтересоваться Семен. Сытенских хмыкнул:

– Профессия обязывает. Но если серьезно, просто знакомства в паспортном столе. Я к тамошней паспортистке не первый раз заглядываю с самыми разными намерениями, даже сойтись успели, – он снова улыбнулся. – Но зато я нашел Айдара Ахмедова в Спасопрокопьевске, это нынешний первый секретарь «Воли и права» – вот интересно, организация давно исчезла, но руководство упорно живет. Да, вот его фото.

С этими словами он протянул снимок три на четыре Вишневецкому. Трудно сказать, что Семен ожидал увидеть, глядя на него, взглянул и тут же вернул журналисту – лицо молодого человека лет двадцати шести – двадцати восьми ничего ему не сказало. Немного успокоившись, выдохнул – в городе он совсем недавно, а тревог возвращение поднимает уж очень много. Будто прибыл на заклание.

Эти и другие мысли постоянно суетились подле мрака, отделявшего его забороненное прошлое от еще памятного, подпитывались тьмой и только крепли едва не от каждого шага. Вишневецкий хотел съездить посмотреть на свой старый дом, но в последний момент передумал: вдруг его узнает кто, вдруг он узнает кого. Сейчас все его чувства обострились и более всего беспокойства, что начали одолевать, едва только он услышал стук в дверь. Даже тот факт, что к нему в гости пришел Сытенских, а не неведомый Айдар или еще кто-то непонятный из девяносто первого, успокоил его мало. Он заметил как подрагивают его руки и, чтоб немного отвлечься, предложил гостю чаю. Сытенских тут же согласился.

– Да, Андрей Петрович готов принять вас у себя завтра после трех, думаю, это вам удобно. На первой встрече просто поговорите, а после уже будете решать, как поступать дальше. Вариантов несколько, он гипноза до активной беседы, выбирать вам. Что касается Алексея Ивановича…

Новый стук в дверь, вздрогнув всем телом и едва не уронив гостиничный электрический чайник, Вишневецкий пошел открывать. Трудно сказать, кого он ожидал увидеть, но на пороге стоял человек, которого он не мог не вспомнить.

– Айдар, – через силу произнес он, отшатываясь. Стоявший в коридоре Доронин улыбнулся в ответ, делая быстрый шаг вперед.

– Здравствуй, белая пантера.

Первое, что он вспомнил, стало последним, что он забыл. Лицо Айдара всплыло в памяти, Доронин наклонился, приблизился почти вплотную – как это делал всегда, давая последний наказ:

– А сейчас ты будешь слушать меня внимательно и выполнять все в точности, как скажу. Белая пантера уходит, ты забываешь все, что она принесла, все, где ты был, что делал, все, что у тебя связано с ней…

Доронин был необходим ему самому, иначе в жизни Вишневецкого он никогда бы не появился. А все началось в семьдесят втором, когда от Семена, тогда справно несшего службу на границе с Западным Берлином, поступило донесение на своих старших товарищей, которые, как сообщал Вишневецкий, тайно помогают перебираться в капиталистический анклав гражданам ГДР, за что берут с них деньги.

С Вишневецким побеседовал комиссар части, похвалив за рвение, предложил дальнейшее неофициальное сотрудничество на постоянной основе. Так Семен узнал, что проповедующие аскетизм и светлое завтра товарищи вполне могут совмещать его с эпикурейством, свойственным морально разлагающимся элементам, подпавшим под влияние загнивающего Запада, благо, до него две минуты хода.

Семен охотно пошел на сотрудничество, стал выявлять сперва морально невоздержанных товарищей в своей части, а после, ввиду больших успехов на данной стезе, стал выискивать потенциальных перебежчиков, а при содействии дружественной «Штази» – и помогать арестовывать, а при необходимости, и устранять их. Естественно, не за просто так. Карьера его пошла в гору, и к концу службы Вишневецкий получил первую звездочку. И два подряд срыва в работе, связанные с его возросшей невоздержанностью и неумением держать язык за зубами. Товарищи, находившиеся у него под колпаком, раз устроили филеру такую темную, что после госпиталя Вишневецкого списали.

Но не забыли. Как доказавший свою преданность общему делу, а пуще того, высокую эффективность в работе по устранению неугодных граждан, Вишневецкий переводился на особое положение так называемого «спящего» сотрудника. К нему приписывался куратор, в данном случае, им стал Доронин, через которого он получал задания и которому отчитывался об их исполнении. В детали Семен старался не влезать, одной темной ему хватило, чтоб применить народную мудрость «меньше знаешь – крепче спишь» в отношении своей деятельности. Выполнял свой долг, получая неплохие подъемные на новом месте и премиальные за хорошо выполненную работу. Совесть его была спокойна, желудок тоже, а вот разум тревожился. Он боялся снова погореть, ибо до поры, до времени, пока не накопил на кооперативную квартиру, жил в коммуналке, а стены там тонкие, и соседи бдительные – как и везде в человечьих муравейниках. Доронину посоветовали гипнотическое отключение агента на время «сна», благо такой специалист мог провести подобный сеанс в любом месте и времени, внушив пациенту все необходимое за самый краткий срок.

И Вишневецкий был Айдару за то благодарен. Он точно проснувшийся человек, возвращаясь из нечастых «командировок», напрочь забывал, чем занимался в них, памятуя лишь о внушенном Дорониным. Нет, конечно, при необходимости, он мог все вспомнить, но такой надобности Вишневецкий старательно избегал. Вновь включал воспоминания тот же Айдар, когда звонил и произносил фразу «белая пантера», разблокирующую прогалы в памяти сотрудника.

С течением времени Вишневецкий хорошо вписался в новую жизнь, завел знакомства, удачно устроился и неплохо продвигался по службе. А то, что его слишком часто призывали на сборы или еще куда, по государевой надобности – да мало ли, здоровье-то позволяло.

Все изменило вторжение советских войск в Афганистан. Боясь попасть в мясорубку новой войны, Вишневецкий напрочь отказался поехать в Туркменистан, покуда Айдар его окончательно не убедил в том, что воевать ему не придется – только надлежащим образом отправлять к праотцам тех, кто согласен со страхами Семена, но при этом занимается подстрекательством, пораженчеством и прочими схожими прегрешениями. Доронин никогда не работал в зафронтовой разведке – возможно, хотел, но не случилось; а потому занимался совсем другими делами и людьми. За них-то Вишневецкий и брался почти безотрывно все последующие два года, пока случайно не встретил своего друга – соседа по коммуналке, с которым, против обычая, обсуждал слишком многое, обстоятельно и часто.

Семена пришлось вернуть, а вот его товарищем занялся совсем другой человек. После этого в Вишневецком будто надломилось что, он работал без прежнего порыва и охотки, порой так, что Айдару приходилось подчищать и исправлять. В восемьдесят седьмом трогать его перестали, вплоть до самого развала страны, когда – уже в силу особой необходимости, за неимением свободных сотрудников, занимавшихся поиском и ликвидацией самых ярых противников власти, которых и без того было чуть не подавляющее большинство населения, – снова пригласили, обещая последний раз и особые условия. Только ради этого, а еще втайне надеясь окончательно расплеваться с конторой, Вишневецкий и дал согласие.

– Я давно изверился, а теперь и всей стране ваши идеалы до задницы, – приветствуя Айдара, грубо произнес он. – Не понимаю, зачем вообще эта последняя работа.

– Задача поставлена, надо выполнить, – только и ответил Дорохов.

– И это всё? То есть, неважно, что заказчика уже нет.

– На таких типчиков заказчик всегда будет. Потому и надо устранить и как можно более шумно и заметно. Это еще и для того, чтоб произвести впечатление на возможных новых работодателей – правопреемников нынешних.

– Сейчас у нас их вообще нет. А ты про кого?

– Про Руцкого. У вице-президента – генерала своя маленькая армия, он удачно вписался в новое время, активно приглашает новых людей и вербует старых. Упреждая вопрос, и меня тоже приглашал, и я ответил согласием. Чего и тебе советую.

– Хватит уже. Мне кажется, я потихоньку теряю прежнюю форму, а что дальше, когда во мне нужды не будет, гаврики Руцкого придут и по мою душу? Увольте. Тем более, этого генерала я не знаю, и как он себя дальше поведет, представить не могу. А для нас сейчас прекрасная возможность соскочить без лишних вопросов и претензий, вряд ли такая же скоро представится.

– А я скоро уходить и не думаю, – хмыкнул Дорохов. – Во мне еще долго будет надобность, пару десятков лет уж точно. Устранять неугодных или готовить тех, кто этим будет заниматься – такие люди любым властям нужны и всегда.

– И что потом? Когда на тебе крест поставят.

– Думаешь, у меня не найдется козыря в рукаве?

– Думаю, он тебе не поможет. Сколько бы компромата ни набирал, хлопнут уже за то, что занимался именно этим, а вот сработает ли он – тот еще вопрос.

– Значит, не повезет, – прикинувшись нигилистом, ответил Айдар, закрывая тему и давая понять собеседнику, что и тому следует заняться делом.

Вишневецкий, коротко кивнув, ушел. Вернулся в назначенное место через три четверти часа, с удивлением глядя на Доронина, по-прежнему пешего с белым пластиковым пакетом в руке.

– Где машина? – спросил Семен. Айдар покачал головой.

– Застряла на другом краю. Теперь пехом. Все нормально?

Вишневецкий кивнул.

– Сам, небось, видел.

– В дом алкашей мог бы и не заходить, все равно они в стельку.

– Считай, подарок, – зло ответил Семен, торопливо избавляясь от окровавленной одежды и переодеваясь в сухую под зонтиком – начинался дождь. – Теперь-то что? И где мои деньги?

– Вечером на старом месте, сейчас лучше не рисковать. Мы разделимся – я попытаюсь вытащить машину, а ты огородами до шоссе. Как выберешься, отзвонись.

– Я слишком многих завалил, чтоб просто так уйти.

– Я уже это понял. Но тут еще одна закавыка: мне надо будет серьезно потереть тебе память, раз ты решил завязать. Ведь ты именно это сепйчас делаешь? – Вишневецкий вздрогнул, пристально всмотревшись в лицо Доронина – нет, не шутит. – Мне придется очистить тебя от воспоминаний, чтоб повода не было ни мемуары написать, ни былым похвастать…

– Ты совсем сдурел? Какие еще мемуары – ты мне полжизни оттяпать собираешься, что я потом делать вообще буду? Да, когда-то вспомню и сам, но когда и как и насколько хорошо.… А бывают случаи, когда это жизненно необходимо.

Они отчаянно заспорили и напрочь переругались.

– Я не позволю уйти тебе просто так, – под конец выкрикнул Айдар, оба спешно замолчали, услышав, как где-то невдалеке забрехала собака. – Я все равно это сделаю, хочешь ты или нет, – тихим шепотом произнес Доронин и продолжил: – А сейчас ты будешь случать меня внимательно…

Вишневецкий попытался вырваться, но тщетно, силы противников оказались равны. А голос влезал внутрь.

– Если ты попытаешься вспомнить, боль затопит тебя, страх скует тебя, не поддавайся соблазну вспомнить, боль, только боль и страх тебя ждут, ничего другого, только боль и страх…

– Как же долго я ждал этой встречи! – рявкнул Вишневецкий, схватив за ворот куртки Доронина. Одним рывком втащил в номер и тотчас захлопнул дверь. Обернулся, Айдар успел только схватиться за кобуру – и тут же отлетел под ноги Сытенских. Семен взял пистолет, отсоединил магазин, передернул затвор. Патрон упал, негромко стукнувшись о паркет. – Гаденыш, сколько ж я мучился по твоей милости.

– Что это? – одними губами спросил Сытенских.

– Что? Убить пришел. Да, падаль? – он попытался с силой всадить в бок поднимающегося Доронина носок тяжелого ботинка на платформе. Да только Айдар ловко увернулся, перехватил ногу и, крутанув, отбросил Вишневецкого в сторону. Оба медленно поднялись.

– Конечно. Думаешь, я позволю тебе вспомнить и остаться безнаказанным?

– Ты меня никогда не оставлял, так ведь? Мозги крутил своими идеалами, наставлял на путь истинный. Интересно, что сейчас переменилось?

– Ничего. Я по-прежнему служу отечеству, и не из-за кнута или за пряник.

– А ничего, что родина поменялась? Или неважно, кому прислуживать.

Доронин потемнел лицом.

– Родина по-прежнему со мной. И я…

– Хватит, наслушался. Ты все время за мной приглядывал?

– Я потерял тебя, когда ты из города свалил. Хвала нашему знакомцу, он нашел, приспичило же журналисту выискивать виновных той резни. Да все виновны, все, будто неясно. Мы страну спасали! – и чуть отдышавшись, продолжил: – Неплохой блок я поставил, раз тебя столько допрашивали, а все без толку…

– А ты и рад-радешенек.

– Конечно, тогда я за тобой присматривал. Молодец, ничего не сказал. В отличие от некоторых других, поязыкастей.

– Были и другие?

– Конечно, – хмыкнул Доронин. – На одном тебе свет клином не сошелся, я многих курировал, что до, что после. А то жаждут крови, а как пустят – бегут прочь. Все самому поправлять приходится, а то они уже беспамятны и тем довольны.

– Теперь-то я вспомнил все.

– Значит, сейчас и закончим.

В ответ Семен бросился к Доронину, обхватив его, ударил коленом в солнечное сплетение. Айдар успел увернуться, саданув по ключице, вывернулся из стальных объятий, попытался опрокинуть оппонента, неудачно. Сытенских смотрел на них, распахнув глаза – он впервые видел подобную схватку, тем более, никак не ожидал такого от людей, представлявшихся ему совсем иначе. И теперь мучительно пытался понять, как ему лучше поступить сейчас.

Доронин перешел в наступление, двумя ударами загнал Вишневецкого в угол, опрокинул тумбочку, подвернувшуюся под ноги, своротил стол. Семен охнул и закрылся, поджидая удобного случая. А следующий удар заставил его захрипеть и скорчиться.

– Прекратите! Прекратите немедленно! – испугавшись, вскочил и вскрикнул журналист. Доронин обернулся – чем немедля воспользовался Вишневецкий.

Едва заметно пригнувшись, он метнулся в ноги Айдара, сбил того на пол. Доронин тяжело упал на ковер, Вишневецкий, не задумываясь, всадил ботинком тому в печенку. Еще один удар, Доронин закашлялся с хрипом. Сытенских, наконец, ожил, встал между добивающим и жертвой.

– Лучше не суйся, – хрипло произнес Семен.

– Не надо, прошу…

И больше ни слова. Тяжелый апперкот Вишневецкого отправил журналиста в угол. Семен деловито сел на грудь Доронина и принялся душить. Какое-то время тот еще дергался, но потом затих. Вишневецкий поднялся, подошел к журналисту. Сытенских дернулся прочь, но подавленный происшедшим, лишь слабо вскрикнул, когда собственный галстук захлестнул шею.

Закончив, Вишневецкий подошел к двери, выглянув ненадолго, вернулся и принялся собираться. Через два часа он уже выезжал из гостиницы. Вот только в город прописки не вернулся.

Трупы Доронина и Сытенских нашли только на следующее утро, в соседнем пустующем номере, когда пришло время готовить его для заселения.

Пока все дома

Кантемировская улица поражала своей апокалипсической пустотой. Ни машин, ни пешеходов, словно часы обратились вспять и показывали раннее новогоднее утро. Вот только на часах стрелки перевалили за два пополудни, а апрельский пушок свежей зелени на деревьях вызывал в памяти совсем другие ассоциации и навеивал иные мысли, впрочем, не больно-то веселые. Мусабаеву вспомнился апрель восемьдесят шестого, и это несмотря на то, что родился он в девяностом. Но было отчего равнять нынешний Питер и тогдашнюю Припять.

Уже месяц, как мир ушел на карантин почти в полном составе, разве что страны третьего мира еще выпендривались открытыми границами и свободным передвижением, остальные предпочли запереть все и всех во избежание наихудшего сценария, о котором ученые предупреждали еще в начале года, а врачи, перестраховываясь, разводили руками, ничего не исключая. Очередная вспышка эпидемии, снова вышедшей из Китая, но только им не ограничившейся, повалила мировую экономику, как голема, стерев первую букву его имени, исправив «истину» на «смерть». Правители, насмерть перепуганные китайскими роликами о падающих на улицах жителях поднебесной, во мгновение ока превращающихся из полноценных граждан в груз триста, спешно упаковывали подданных на карантин, запрещая им без надобности выходить, общаться, собираться, встречаться и праздновать. И неважно, что процент заразившихся новой чумой оказался весьма низок, а смертность немногим превышала сезонную инфлюэнцу, города опустели, а транспорт встал. Чтобы добраться из пункта А в пункт Б требовалось дистанционно пройти такое количество согласований, что проще было обождать конца бескрайних каникул, а нынешнее время провести с куда большей пользой, занявшись делами неотложными, да хоть пообщаться с семьей, позвонить родителям, старым друзьям или новым знакомым. Заняться собой, сбросить вес, обрести форму, учиться, практиковать, найти себя и обрести гармонию. Или хотя бы не сойти с ума, впервые за годы оставшись так надолго со своей половинкой и родными, но почти позабытыми в работе ребятишками.

Лишь некоторые категории граждан оказались избавлены от подобного, полицейские в их числе. Мусабаев и Юргенс продолжали исправно нести вахту, несмотря ни на какие злоключения держав и народов, будто и не произошло ничего, вот разве только вызовов стало в разы меньше. Все сидели дома, по телефону или через интернет пугая друг дружку новыми сведениями о протекавшей за стенами домов, и пока до них, тьфу-тьфу, не добравшейся пандемии.

Странное стечение обстоятельств посадило обоих в одну патрульную «ауди». Эти двое пришельцев оказались в Питере волею обстоятельств, да так и застряли в городе, постепенно обжились и обустроились. Оба остались не приняты здешним, как им казалось, пафосным и самодовольным обществом, изъяснявшимся на своем языке и имевшим столь особый устав, что и в монастырь-то их просто так не войдешь. После первых проб и ошибок оба нашли иной круг общения – среди таких же понаехавших в культурную столицу России, как они сами. Не любивших питерские погоды, природы, чуравшихся, во всяком случае, на словах, общества и предпочитавших селиться там, где город больше всего походил на любой другой крупный областной центр – в районе той же Кантемировской улицы, которую каждодневно патрулировал экипаж двести пятой машины. Объезжал, стараясь лишний раз не добираться до Большой Невки, границы их владений, а тем более до островов и каналов, то есть до того открыточного Питера, который ими пренебрег в свое время, но который их услугами пользовался, нечасто снисходя до благодарственных слов. Впрочем, обоих вполне устраивало и нынешнее положение и общество друг друга, за прошедшие семь лет знакомства Юргенс и Мусабаев стали хорошими товарищами, пусть и разительно отличавшимися друг от друга – но все знают, насколько легко противоположности сходятся.

Танель устроился на пассажирском сиденье, отдав управление Айрату, у него начался обеденный перерыв: достав грандиозную булку, сдобренную ветчиной, помидорами, салатом, докторской колбасой, петрушкой и кинзой, уплетал все это, изредка пытаясь запить содовой, купленной на вынос в кафешке возле «Лесной» станции метро.

– Двести пятый, это Невка, – зашипела рация. – В банке «Тантал» в высотке на Полюстровском странно сработала сигнализация. Срабатывание они не подтвердили, но вы проверьте, мало ли что.

Север Санкт-Петербурга еще меньше походил на его центр, чем юг или даже недалекий северо-восток, условно начинавшийся Пискаревским проспектом. Невысокие строения, широкие улицы, засаженные густыми деревами, парки и скверы, как же мало они уподоблялись знакомым с детства словам: «ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь». Юргенс сравнивал эти районы с Новгородом, Мусабаев с Выборгом, – каждый поминал свое детство.

– Что значит «странно сработала»? – спросил Айрат. Рация фыркнула помехами, но ответила:

– Пискнула на пульте и заткнулась. Может, глюк, а может, кто и вломился, а эти разнюнились и в ус не дуют. Больше месяца филонят, – Григорию Радутному тоже охота была пообщаться, дел мало, но он быстро закруглился: – Все равно вам заняться больше нечем.

– Ну конечно, – буркнул Мусабаев, но тему развивать не стал, прервал связь и двинул «ауди» через пустые переулки в сторону башни.

Дворы полнились машинами, редкий прохожий, одиноко бредущий с затюканной таксой на поводке, остановился и покивал в сторону ближайшего подъезда, забитого другими страдальцами, желавшими выбраться наружу, в теплый апрель, но не желавшими сталкиваться с патрулем, шатавшимся по улицам и загонявшим любителей прогулок на свежем воздухе в духоту помещений: выходить разрешалось только до мусорного бака, магазина или с собакой, поэтому-то желавшие поправить здоровье и выстаивали очередь в подворотне, мучая изгулявшегося пса.

Машина быстро добралась до высотки, стеклянной башни в пятнадцать этажей, непривычно смотрящейся посреди невысоких строений, будто из другого города ее выдернули. На парковке ни одной машины, в соседних дворах тоже; похоже, злоумышленники, коли и были, добирались пешком. Разве что мебельный фургон неподалеку.

– Юр, проверь его, – кивнул в сторону машины Айрат, – а я обегу здание.

Танель не спорил, он привык полагаться на крепко сбитого товарища, немногословного, уверенного в себе. Худой и быстрый, он двинулся к грузовику, глянул на водительское сиденье, осмотрел колеса, после двинулся к высотке. Мусабаев стоял подле входа.

– Взломан, но аккуратно, – Айрат кивнул на свежую царапину на замке. – Предупреди Невку, мы глянем… а, черт! Маску надо надеть.

– Ты сдурел? В пустом помещении-то?

– Положено.

– Не надену, – вспылил Юргенс, – Хочешь, сам цепляй, а я обойдусь. Некому заражать тут, кто и был, давно свалили.

Он дернул ручку, та легко подалась. Айрат, хмыкнув, наклонился к рации у плеча.

– Невка, мы у двери. Замок взломан, вызывай криминалистов.

– Поосторожнее там, – зашипело с плеча.

– Сколько им тут быть, свалили давно, – встрял Танель. – Двигаем дальше, глянем, что оставили.

Мусабаев прошел чуть вперед, открыл дверь офиса банка, так же ловко открытую, вошел, оглядываясь. Тихо, пусто, поди разбери, взято что или нет. Оглянувшись на Юргенса, шепнул тому, чтоб двигался в пяти шагах позади, а сам принялся осматривать помещения одно за другим, благо все они, как указывал план этажа, оказывались проходными. В последнем находился спуск к депозитарию, располагавшемуся метрах в пяти под землей – и чуть выше тоннеля метро, в который доблестные строители башни чуть не въехали во время сооружения фундамента. Пришлось копать в обход.

– Двести пятый, второй патруль и лаборатория выехали, – зафырчала рация. – Осторожнее.

– Да убрались уже… – шум внизу заставил Айрата разом замолкнуть, оба патрульных вздрогнули синхронно, потянулись к оружию. – А нет, не убрались.

– Живо на выход! – крикнул в сторону подземелья Юргенс, выхватывая «макаров» и вставая в боевую изготовку: с согнутыми в локтях руками и пистолетом у самого носа он выглядел очень эффектно, как в кино, да и сам прекрасно знал это. Жаль только, целиться в таком положении еще не научился из-за скошенной мушки. – Стреляю!

Снова шорох. Мусабаев отодвинул товарища в сторону, прошел чуть вперед, открывая дверь. Та тут же рванула ему в лицо, Айрат не успел отскочить, и вряд ли бы смог, при таких росто-весовых характеристиках. Дверь приложила его по лбу, он отшатнулся. В этот момент в помещение влетел невысокого роста подозреваемый. Оттолкнув зазевавшегося Юргенса, первый раз влипавшего в подобную историю, рванулся к выходу, но не успел, Мусабаев ловким движением хватанул того за ворот куртки. Дернувшись в руке, преступник немедля освободился от сего предмета гардероба, точно ртуть, выскользнул из ветровки. Юргенс, плюнув на стойку, бросился на помощь, сбил типа с ног, да только тот упал как кошка, немедля перекатившись, тотчас встал, пнув Танеля в бок. Патрульный всхрипнул, воздуха резко стало не хватать.

– Стоять! – рявкнул Мусабаев, выцеливая верткого как уж хмыря. Тот остановился у самой двери, обернулся. Темное круглое лицо монголоидного типа, преступник скуласт, гладко выбрит, брови узкие, короткая стрижка бобриком, небольшая царапина у самого уха, полученная совсем недавно, одет в черную куртку, черные же брюки и серую майку, небольшой вещмешок за плечами: Мусабаев отмечал приметы грабителя машинально, будто готовил рапорт.

Преступник медленно стал приседать. Айрат не сразу понял, в чем дело, сообразил только, когда тот ухватил стул за ножку, но не успел ничего сделать, только закрыться машинально, когда предмет мебели полетел, одним резким, едва уловимым движением, в лицо.

Хлопнул выстрел. Танель, не поднимаясь, бахнул в сторону двери. Пуля прошла в полуметре от грабителя, тот не обратил внимания на стрельбу, рванул прочь.

– Зараза! – рявкнул Айрат, бросаясь за ним. Танель, поднявшись, воспоследовал на деревянных ногах, боль в боку саднила, то отступая, то наваливаясь.

Бросившись вдогонку, Мусабаев уже понимал, что вряд ли успеет перехватить напавшего, разве что-то у того с машиной случится – он еще надеялся, что среди разбросанного возле соседних домов транспорта найдется машина грабителя. Плохо, если тот прибыл пешком, поди его найди, даже, если повсюду разбросаны и, главное, работают камеры наблюдения. Когда подбегал к черному входу в офис, все прислушивался, хлопнет ли наружная дверь, услышит ли шлепки шагов в серых кроссовках. Грабитель двигался легко и свободно, отработанными до мелочей движениями, в которых угадывался профессионализм матерого домушника. Стоило попытаться пробить его по базам данных, видать, не первый раз на деле, может, где и засветился, не в Питере, он бы узнал по ориентировкам, так в других городах; да, скорее всего, залетный бомбила.

Дверь бухнула секундами позже ожидаемого. А далее Айрат услышал совсем уж диковинное: шум борьбы, спутать который ни с чем невозможно. Вкатившись в коридор, он увидел прижатого к стенке грабителя, которого неторопливо, уверенными движениями оприходовал некто в темно-синем тренировочном костюме из явной вискозы, будто на заказ сшитом, уж больно хорошо сидел на широких плечах. Не мешкая, Айрат взял обоих на прицел, но чуть подождал, пока спортсмен не скует виртуоза наручниками. И только тогда представился:

– Старший сержант Айрат Мусабаев, патрульно-постовая служба. Покажите руки.

Позади снова открылась и закрылась дверь, до коридора добрался Танель. Айрат не оглянулся, кивнув товарищу, мол, держи их на прицеле. Он подошел поближе, но так, чтобы плечистый не смог дотянуться до его «макарова». Хотя спортсмен и так вооружен, в кобуре подмышкой находился знатный семнадцатый «глок».

– Свои, – холодно отрезал спортсмен, поднимая скованного грабителя с колен. – Этого я забираю, – он помолчал и прибавил: – Капитан Казимир Колесников, служба безопасности, восьмой отдел.

Мусабаев не раз и не два слышал об этой организации, затерянной внутри службистских структур, но всегда считал ее дешевой байкой для впечатлительных граждан, долженствующей развесисто рассказывать о неправдоподобных подвигах контрразведчиков, ежедневно спасавших державу от непостижимых уму напастей. Сейчас, глядя в странное удостоверение спортсмена, он впервые подверг свой взгляд сомнению.

– Сними сумку и подай ему, – приказал Колесников виртуозу, тот скосил взгляд на патрульных, но приказание выполнил. Танель тут же хватанул черный вещмешок и заглянул внутрь. На лице его промелькнула, калейдоскопически сменяясь, целая гамма чувств: неизвестно, что он надеялся разыскать на дне сумки, но только оказался сильно разочарован.

– Казахи у нас теперь грабят все подряд, – фыркнул недовольно он.

– Сам ты казах, – зло ответил грабитель с заметным акцентом. И вдруг разразился тирадой: – Хундан, ни конг нали лай де [1]?

– Китаец, – Мусабаев невольно улыбнулся, что значит, патрулировать еще и вещевой рынок. – Что вы тут делаете, любезный? Облигации решили брать или наличными затариться?

– Нужна мне ваша наличность, – виртуоз только дернулся, не в силах выразить жестами презрение к скрутившему его большинству.

– Вестимо, не нужна, – откликнулся Танель. – Вот же деятель, он сигнализацию спер! Кой ляд она тебе сдалась, дурик?

– Понятно, почему вызов странный, – кивнул Мусабаев, поглядывая на грабителя. – Он ее и воровал.

– Сигнализацию? – Колесников ошарашено посмотрел на представителя поднебесной. – Вот же… дайте сюда. А, ну понятно, – после минутного разглядывания кивнул своим мыслям службист.

– Может, поясните? – поинтересовался Айрат. Колесников молча глянул на патрульного, но вместо ответа попросил обыскать задержанного. Танель, против воли, согласился, принялся шарить по карманам.

– Нет ничего больше, – возмутился грабитель. – Что я, тезисы товарища Си должен носить или планы нашей организации?

– У него паспорт от этой сигнализации. На русском и китайском, распечатка. Значит, по наводке брал. – Юргенс отошел на шаг, приказав грабителю встать у стенки. Тот покорно отошел. – Ну и зачем брал?

– Многие знания, многие скорби, – неожиданной цитатой ответил залетный грабитель. И больше гордо решил не произносить ни слова. Впрочем, за него ответил Колесников.

– Их программа, он же сказал. Наш отдел давно выслеживает китайских гастролеров, которые за нашими секретами охотятся.

– У нас есть от Китая секреты? – невольно удивился Танель. Колесников хмыкнул.

– Как сказать. Советские мы им сами выдали, еще когда, иначе они ни космос, ни тяжелое машиностроение не подняли бы так быстро. А европейские и американские патенты проще у нас стырить, чем покупать, эти хмыри уже сколько лет по стране гуляют, подбирают, что плохо лежит. Через подставные фирмы брать не получается, навык не тот, вот и пришлось работать напрямую. А потом мир удивляется китайскому чуду.

– А то нечему удивляться, мы всех вас еще как причешем, – виртуоз решил нарушить добровольную омерту. – Сами себе обзавидуетесь. Я правильно сказал сейчас?

– Правильно, – снизошел Колесников. – Последнее время они совсем обнаглели. Их компаниям страны первого мира ничего продавать не хотят, никаких патентов, так они решили сами все взять. Не знаю, откуда эта эпидемия пошла, но только под нее в страну поток «туристов» вроде него хлынул. Вычищать не успеваем. Про Европу или Японию молчу, эти прям стонут. Черт его знает, что там, в лаборатории в Ухани, они напридумывали, может, намеренно решили мир заразить. Но воспользовались по полной. Разнесли с туристами своими, а после ловко напугали всех видом людей в падучей, массовым сжиганием тел и страшным карантином, а как весь мир изолировался, бегают и тырят. Как у себя дома.

– Скоро так и будет, – зло заверил гость. – Нас больше, вам все равно не победить.

– Кого победить, никто и не собирается. Сами рухнете, – тут же парировал Танель.

– Китай нашествия гуннов и маньчжуров пережил и вас переживет.

Юргенс хотел возражать, Мусабаев положил руку ему на плечо, тот дернулся, но замолчал.

– Зачем он сигнализацию спер? – спросил Айрат уже у Колесникова. Службист пожал плечами.

– Сами видите, она от Циглера, отличная швейцарская вещица. Видать, и эта фирма не захотела делиться не только патентами, но даже образцы продавать в поднебесную.

– Тут взять проще, – согласно заметил и житель оной страны. – Вас, младшую сестру, разводили и разводить будем.

– Ладно, хорош выступать, в управлении митинговать будешь. Спасибо вам, парни, здорово помогли. Только зарок, о встрече нашей никому ни слова, подписку о неразглашении гостайны давали ведь, так? – В ответ на слова Колесникова Юргенс неохотно кивнул. – Вот это она самая и есть, страшная государственная тайна. Так что помалкивайте, а вашим я отзвонюсь, предупрежу. Вместо них наши приедут. Ну все, еще раз спасибо и, полагаю, прощайте.

Колесников пожал руки растерявшимся от неожиданного расставания патрульным, подтолкнул в плечо грабителя и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Когда Айрат стряхнул с себя оцепенение и выбрался следом, следа контрразведчика и подозреваемого не увидел, Полюстровский проспект, как и прежде, пустовал, являя собой образец девственной чистоты и несвойственного порядка.

– Двести пятый, мать вашу, Муса, Юра, вы где, все в порядке? – не выдержала Невка. Мусабаев вздрогнул, наклонился к рации:

– Нормально, Гриш, порядок.

– Вы двадцать минут молчали. Ситуация разрешилась?

Патрульные переглянулись, прежде чем отвечать. Хотелось рассказать, но только долг не давал. А как жаль-то.

– Да, все норм. Что у тебя?

– Драка в подъезде дома двадцать по улице Грибалевой. Соседи пса не поделили. Давайте туда, и чтоб сразу по прибытии докладывать.

– Вас понял, отбой, – Мусабаев встряхнулся, посмотрел на напарника. Оба почти синхронно выдохнули. Жизнь, вильнув на пару десятков минут за угол, вернулась на круги своя. Новое задание, старая привычная работа.

Айрат выдохнул:

– Что напарник, доставай бланки, поехали. Будем протоколы составлять.

Танель улыбнулся непонятно чему и двинулся к патрульной «ауди».

[1] Придурки, откуда вы только взялись? (кит.)

Из цикла «Высокое искусство взлома и проникновения»

Высокое искусство взлома и проникновения

Колье инфанты

Известный на весь город медвежатник Влас Копейкин снова отправился на дело. Предприятие выглядело хоть и хитрым, но несложным, тем более, всей необходимой информацией по проникновению и извлечению сокровища его уже снабдили. Да и не один, а двое нанимателей, что, конечно, из ряда вон выходящее событие, но Копейкин отнесся к этому философски – чего только в его жизни ни случалось, вот еще один прецедент. Изучив все полученные сведения и продумав план работы, отправился в салон ювелира Адамасова. Именно там ему и надлежало изъять из сейфа компании «Спасопрокопьевские бриллианты» самую большую ценность, можно сказать, прелесть всей фирмы – знаменитое изумрудное колье инфанты. То самое, которое изготовил известный в прошлом, спившейся в нынешнем, мастер Золотарев еще в восемьдесят девятом году. Насколько Копейкину было известно, владельцы колье предложили приобрести его испанскому королевскому дому Бурбонов. Неизвестно, чем они руководствовались, возможно, мнением самого мастера, но только ни инфанта, для украшения шеи которой вроде как предназначалось колье, ни ее папа-король, увы, денег давать не спешили, соглашались принять, но как дар, уплатив в российскую казну все необходимые налоги – понятно, что такой расклад никак не мог порадовать владельцев. А потому переговоры прекратились. Колье осталось в Спасопрокопьевске, где и пребывало поныне, являясь символом и серьезным финансовым вложением владельцев, в частности, самого хозяина «Бриллиантов», Адамасова.

Неудивительно, что его пытались украсть. Все прошлые попытки документально не подтверждались, о них лишь слухи ходили. Но вот нынешняя…

Приближалась осень, а с ней и пора аукционов. На одном из таких «Спаспопрокопьевские бриллианты» планировали выставить свою прелесть, неудивительно, что весть об этом всколыхнула не только область. О колье хорошо знали, участников предстоящих торгов зарегистрировалось масса. Среди которых был и Хапов, известный в городе антиквар. Именно он на той неделе и упросил Копейкина стащить колье инфанты да так, чтоб комар носу. Все известные сведения о расположении оного, сигнализации и прочем необходимом, он с радостью предоставил, мотивировав свое желание чистой корыстью, еще год назад он, прознав о скверных финансовых показателях «Бриллиантов» предложил купить колье за полмиллиона евро, но владелец принялся кобениться до миллиона семисот пятидесяти тысяч, понятно, что на такой оборот Хапов ответить мог только разрывом всех отношений и местью. А раз последнее время и у антиквара дела шли не бог весть как, немудрено, что ему оказалось проще заплатить медвежатнику, нежели пытать силы на торгах, где начальная стоимость колье была заявлена на уровне в восемьсот тысяч евро, а предполагаемый исход битвы оценивался в три – три с половиной миллиона.

Копейкин добрался до салона на машине, и, стараясь не попадаться на камеры, которыми был усеян центр города, добрался до двери черного хода. Там, в проулке между бойлерной и зданием салона, располагалась щитовая. Подсоединившись к ней, Влас поставил на цикличный прогон последние две минуты записи и, подобрав отмычку, вломился внутрь. Сделал он это намеренно, хотя бухгалтер Кузнецов, работавший в «Спасопрокопьевских бриллиантах» уже двадцать лет на нынешней должности, при трех директорах, снабдил его фирменным ключом. Пусть полиция и владельцы считают, что их обчистил кто-то со стороны, так всем удобнее будет, включая и Кузнецова, которому Копейкин не особо и доверял, наслышавшись о его трениях с нынешними директором. Ведь именно бухгалтер заплатил нехилые деньги и не просто за кражу колье, но за его уничтожение. Так и сказал: «Чтоб больше его никто никогда не видел», а это означать могло, что Копейкин мог отдать драгоценность скупщикам как лом. Медвежатник даже переспросил распалившегося бухгалтера, правильно ли он того понял, на что получил новый поток жалоб на скверную работу и неоплатную выслугу лет.

Копейкин поднялся на второй этаж, подошел к апартаментам Адамасова. Хапов предупредил его касательно хитроумного кодового замка на входе, так что медвежатник был во всеоружии.

Влас подключил к сканеру планшет, ловко взломал защиту, а чуть обождав, всунул пустую ключ-карту, взятую еще во времена оны в гостинице, да и заигранную там. Сканер, ошарашенный такой наглостью пискнул пару раз, но замок щелкнул, да и свет индикатора переменился, стал гореть более ярко. Копейкин проник внутрь. Код от замка бухгалтер не знал, зато Хапов в разговоре уточнил, что Адамасов не гнушается пользоваться самыми простыми наборами чисел, часто повторяющимися, мало полагаясь на свою нетренированную память. Помня об этом, Копейкин достал стетоскоп и через пару минут смог открыть дверцу массивного насыпного сейфа.

Внутри чего только не было. Но Копейкина все это мало интересовало, он никогда не воровал больше заказанного, видимо, поэтому к нему так часто и обращались. Адамасов старался потрафить всякому клиенту, заглянувшему в его салон, а потому в сейфе имелись как редкие образчики авторской работы, так и поделки для массового спроса, ну, почти массового. Ювелир и работникам своей мастерской советовал брать дорогие аналоги и превращать их в кич. Взять хотя бы чуть менее известное колье императрицы Марии, которое фирма сумела сбагрить, пусть и за недорого, представителям рода Романовых в изгнании. Те овладели сокровищем о семи рубинах с платиновой цепочкой, а горожанам досталось почти тоже самое, только в виде стразов и цепочкой из серебра. Пусть и ценой вдесятеро ниже, но за исключением вышеозначенных деталей – точь-в-точь.

Таких поделок в сейфе имелось преизрядно. Адамасов, после того, как его ограбили в прошлый раз, решил держать все яйца в одной непрошибаемой корзине, чем сильно помог Копейкину с работой. Медвежатник быстро нашел нужную коробку с оригинальной надписью «образец», видимо, для более дешевых копий, отправил ее за пазуху и сделав вид небрежной работы не слишком расторопного грабителя – чтоб и Кузнецову потрафить и от себя подозрение отвести, – скрылся в неизвестном направлении; ведь именно там находился его дом.

– Это что, шутка такая? – Хапов нервно тыкал коробкой из-под колье Копейкина в нос. Тот прижатый к стене, только отдергивался, не в силах отойти: соперник его был вдвое крупнее медвежатника и физически куда более развит. Чай, не тонкими артистическими пальцами работал, а все больше паяльником и кастетом – особенно, во времена становления бизнеса. – Ты что мне принес? Посмеяться удумал? За мои деньги-то.

Копейкин сглотнул комок, подступивший к горлу.

– Я был убежден, что выношу колье инфанты. Оно одно такое.

– Да откуда ж одно, когда вот его дешевая реплика. Слепой увидит. Ты что, наощупь его тырил?

– Да я смотрел…

– Что ты мелешь? Изумрудное колье перепутать с турмалиновой дешевкой. Неужели не в состоянии одно красный камень от зеленого отличить? Слепой бы смог.

Копейкин снова сглотнул и тут только смог отлепиться от стены.

– Я не могу, – хрипло произнес Влас. – Я их не вижу, этих цветов, для меня, оба как один. Дальтоник я.

Хапов медленно отступил от медвежатника на шаг и воззрился на того с неподдельным удивлением. Наконец, смог вымолвить:

– Ты это вообще, серьезно? Как можно быть профессиональным вором и дальтоником? Не различаешь цвета и тыришь произведения искусства. Как тебя до этого еще зрение не подвело, объяснись.

– Повода не случилось, – немного растерянно произнес Копейкин, сам не понимая, как ему до сей поры везло. – Для меня зеленый и красный один цвет, а вот синий…

– А как ты на светофор переходишь, хотел бы я знать?

Копейкин, вдруг почувствовав себя чуть уверенней, пожал плечами.

– Я просто знаю, какой, где. Запрещающий наверху, разрешающий внизу, это просто.

– И меня дурить, видимо, тоже. Только я не позволю…

До слуха обоих донесся приглушенный стеклопакетом вой полицейской сирены, оба как-то сразу подумали, что машина едет не просто так, а на дачу Хапова. Где оба и препирались.

– Мусоров нагнать решил, падла! – рявкнул Хапов, подвертываясь к столу. Мгновение, и у него в руке блеснул вороновым крылом проверенный временем ТТ. – Порешу!

Копейкин метнулся к двери, но предусмотрительный хозяин успел когда-то ее запереть.

– Я ни в чем, ни коем образом… – взмолился Влас, стараясь спрятаться за жардиньеркой с тощей эхинацеей. – Я следов никогда не оставляю.

Хапов разом переменился в лице, его раскрасневшееся лицо побелело.

– Придурок, ты не проверил код отмены сигнализации?

– Я ее отключил… вроде. Дверь открылась, и огонек стал ярче…

– Кретин, боже, какой кретин…. Да не разбираясь в цветах, разве можно вламываться в дома богатых паразитов? Пропади ты пропадом…

Но пока Хапов изгалялся, патрульная машина успела проехать мимо, а Копейкин – просочиться в соседнюю комнату. Когда антиквар влетел следом за медвежатником, его приветствовало похлопыванием распахнутое настежь окно.

– Это что, шутка такая? – взбешенный Адамасов места себе не находил. Стоя перед сейфом, он снова и снова тыкал в него побелевшего Кузнецова, готового сквозь землю провалиться, чтоб только не выносить и минуты рядом с распоясавшимся владельцем «Спасопрокопьевских бриллиантов». – Почему колье инфанты на месте, а стырена только его дешевая копия? Я за что тебе деньги платил?

– Но я, понимаете…

– Но… я… не мямли. Ты кого нанял, лишенец?

– Лучшего в городе, Копейкина. Я и подумать не мог, что его перекупят. Иван Иваныч, я и в мыслях не держал…

– Да неужто надо все самому делать? Даже на такой пустяк, ты, мной от двух сроков спасенный, и то не годишься.

– Но я, но откуда у меня столько связей в криминале? Я ж не Хапов.

– Я не я и лошадь не моя. Можно подумать, бухгалтерию ты сам научился считать, а не дружки блатные тебе подсказали. Завтра аукцион, мне что, фальшак выставлять? Подлинное колье давно сгинуло, вместо него вот этот новодел лежит, как и лежал. Вот-вот уже полиция припрется, эксперты прибыли оценивать. Ведь и вызвал потому, что не тебя, убогого, понадеялся. А на тебе. Как и где я его сейчас прятать буду? Я для того в торгах и участвую, чтоб колье в небытие спровадить. А что теперь, спрашиваю?

Кузнецов, сам бледный как смерть, только трясся, даже не пытаясь возражать. Адамасов еще какое-то время побесился, но так и не найдя выхода, вышвырнул из кабинета неудачливого бухгалтера и торопливо начал писать повинную.

Две иконы Рублева

Известный на весь Спасопрокопьевск медвежатник Влас Копейкин получил неожиданное, но весьма лестное предложение о сотрудничестве. Крупный подпольный предприниматель, в недавнем прошлом областной законодатель Расстегаев, по прозвищу Застегнутый, собирал банду знатоков своего дела, с тем, чтоб совершить подлинное ограбление века – во всяком случае, для жителей этого областного центра. Ограбить решили самого предпринимателя Орлова, по прозванию Решка, вломиться в его Эльдорадо, защищенное так, как огонь у Зевса не охранялся, – в подвал дома на Осиновой улице, – и из запасников вынести все самое ценное, что только можно было оттуда извлечь и продать на подпольных аукционах. Чтоб было понятно, Орлов прославился на всю Сибирь, еще в советские времена работая с размахом и невиданным усердием, скопидомничая и наваривая на каждом вложенном гроше. В те далекие годы он с товарищами ездил по деревням, селам и заимкам, скупая оптом и на вес предметы старины: самовары, иконы, утварь, поделки и все прочее, что на его взгляд, пусть молодого, но не по годам прожженного оценщика, представляла собой хоть какую-то ценность. За три-пять рублей приобретая многовековой антиквариат, Решка продавал его черным, серым и белым антикварам, знакомым и не очень коллекционерам, торгашам со всего Союза и из-за его пределов, при этом, полжизни ходил под множеством статей, в том числе и валютной, расстрельной, кто помнит, но несмотря на все усилия милиции, не попался. Хотя, какие усилия, когда он подмазывал правоохранительные органы по всему отечеству с тем усердием, с каким хорошая хозяйка поливает маслом блинницу. Когда Союз пал, а расстрельные статьи стали строками официального дохода, Орлов развернулся во всю ширь. Вы когда-нибудь продавали скупщикам свою библиотеку в наш цифровой век вроде как отслуживших свое бумажных книг? Если да, скорее всего, это были люди Решки, скупавшие за десять-двадцать рублей ваши томики собрания сочинений, а после перепродававшие их в подведомственных магазинах вдесятеро дороже. А уж коли в их загребущие руки попадались первые издания известных авторов, и подавно. Они обычно выходят скромными, даже по нынешним меркам, тиражами; неудивительно, что через десять-двадцать лет приносят своим владельцам отличный доход. Да хоть Копейкина спросите, он сам скупкой таких книжечек тиражом «по требованию» как раз и занимается.

Приглашение, пришедшее от Расстегаева, Власа польстило, однако, он долго думал, прежде, чем согласиться. Весь прошлый опыт прямо-таки вопиял о необходимости держаться подальше от подобных людских формирований. Да и необходимость постоянно согласовывать действия, подгоняя их под устремления других лиц, тоже не особо нравилась Власу. Но ему посулили такой барыш, да польстили столь высоко, – ведь Застегнутый отбирал лучших из лучших, – что удержаться и отклонить предложение Копейкин не смог.

Прибыв в назначенное время в резиденцию Расстегаева, он познакомился с другими участниками банды. Состав его несколько удивил.

Вместе с Власом к Застегнутому прибыли шофер экстра-класса Маторин по прозвищу Движ, из-за своей любви к пирушкам и караоке, мордоворот Тенин по прозванию Туши свет, а еще известный хакер Битов, он же Мегабайт, получивший известность в девяностые, когда на дело он ходил с дискетками, обернутыми, для сохранности, в фольгу. В банду так же вошел специально приглашенный искусствовед Горшков, без погонялова, ибо единственный из всех не принадлежал к криминальным кругам общества, ну как не принадлежал, только по работе и ни рублем больше. Друзья и коллеги, конечно, наградили его прозвищем – Пруф, – но что оно могло сказать несведущим в тонком юморе высокого искусства? – ровным счетом, ничего.

Копейкин долго разглядывал коллег по банде, сомнения метались в голове, Влас видел перед собой действительных профессионалов, но и одиночек, как и сам медвежатник. А каково им будет в обществе друг друга? Ответом могла стать только сама операция.

Впрочем, вор решил положиться на чутье Застегнутого и оставил сомнения при себе. А Расстегаев принялся вводить всех в курс дела.

Банду Застегнутый собирал долго, не первый месяц перебрал и отбраковал немало кандидатур, шутка сказать, к нему приходил сам глава УВД по Спасопрокопьевску, но и его сына авторитет отверг. Копейкин узнал, что в криминальном мире уже не первую неделю ходят слушки о подготовке Застегнутого к вторжению в Эльдорадо, не исключено, что и сам Решка осведомлен об операции. Но Рассегаев потому еще и прозывался князем Святославом, что мог спокойно донести до противника мысль о неизбежности противоправных действий в его отношении – и все равно, своего добиться. Неудивительно, что даже сейчас, предположив возможные превентивные ходы Решки, Копейкин не вышел из банды, а продолжил с вниманием слушать Застегнутого.

Расстегаев предусмотрел, кажется, все. Через неделю вечером, когда Решка должен был уехать по делам в первопрестольную, банде требовалось подкатить к его дому, вырубить хитроумную систему охраны сперва здания, а потом подвала, где хранились неисчислимые сокровища, добытые Орловым за сорок лет неустанной работы, а затем приступить к изъятию самого ценного. Застегнутый уже наметил, что именно им надо взять, неизвестно, откуда он узнал о приобретениях Решки, но только распоряжался ими так, ровно те уже побывали пред его очами. А может, так и случалось, ведь когда-то, лет пятнадцать назад, Расстегаев и Орлов почитались хорошими друзьями.

Застегнутый постановил Горшкову проверить подлинность нескольких палехских шкатулок, берестяных грамот и двух икон самого Андрея Рублева, находящихся – и вот тут как раз речь зашла о Копейкине, – в сейфе с климат-контролем. В нем находились немалые ценности, вроде картин Левитана и Врубеля, скифского золота, здоровенных метеоритных обломков и крохотных неандертальских статуэток из мамонтовой кости, но их Расстегаев постановил не брать, ограничившись только иконами. Видимо, только творения Рублева и мог, без опасения за собственную шкуру, сбыть коллекционерам. Застегнутый был человеком практичным, не зарывавшимся, а потому приводов не имеющим. На все дела у банды имелся весь вечер пятницы, а коли надо, то и ночь впридачу. Особливо это касалось сейфа, все подробности о котором Застегнутый обсказал Копейкину сразу по окончании общего собрания. Именно тогда Влас и прикинул, сколько примерно времени с ним провозится. Ответ заказчика удовлетворил, членов новособранной банды Расстегаев распустил по домам – до назначенного часа.

Вот только во время приготовлений к намеченному сроку возникла одна непредвиденная загвоздка: Движ отдал на техобслуживание свою навороченную тачку, а техники обнаружили в ней неисправность в виде этих самых наворотов. Но раз Маторин не позаботился их подмазать, вышла несуразная накладка, и банда лишилась средства сверхскоростного транспорта. Конечно, можно было воспользоваться БМВ жены Маторина, но Застегнутый повелел гонщику подыскать похожий транспорт у знакомых.

Тот и подыскал, правда, приятель нахально отказывался отдавать его во временное пользование, что бы Движ тому ни сулил. Во всяком случае, так он объяснял свой просчет Копейкину, именно его выбрав в качестве надежной жилетки. Влас долго слушал, потом стиснув зубы, вот понимал же, что любая банда требует личного вмешательства в самые несерьезные дела, согласился помочь. Движ подвез его к дому, где гоночная иномарка, собранная из запчастей самых разных моделей компании «Рено» стояла посреди двора. Впрочем, мало кто на нее стал бы зариться, корпус она имела от наидешевейшего «Логана», а что находилось под капотом, о том владелец старался не поминать всуе. Движ долго пояснял, какая сигнализация стоит на машине, где можно раздобыть ключи и как сподручней такое чудо техники угнать. Влас услышал главное – приятель, узнав постфактум о краже «рено», в полицию обращаться не станет, будет дожидаться конца операции и возвращения железного гепарда.

Копейкин велел Маторину отправляться домой и ждать, а сам позвонил эвакуаторщикам. Когда те прибыли, попросил перегнать якобы заглохший автомобиль во двор Маторина, и был с ними столь нагло убедителен, что ни один из ражих парней не посмел усомниться в его словах и поступках. Машину споро погрузили на платформу и увезли в заданный район, а через пять минут Движ отзвонился, восторженный, обещая доставить с ветерком банду к дому Орлова и вихрем умчать, если вдруг, что пойдет не так. На этот последний случай в банду и пригласили Тенина, дабы тот прикрывал отход «детского сада», как головорез сам поименовал специалистов, случись что непредвиденное. В остальном Туши свет предназначался для выноса награбленного или удаления мелких препятствий в виде дверей, висячих замков и иного.

И в следующий вечер, в час назначенный компания на одолженном «рено» прибыла к дому Орлова. Обошедший обширные владения Решки по периметру Маторин убедился, что в доме ни души, после чего сообщники, надев приборы ночного видения и став похожими на пришельцев, уступили дорогу Мегабайту, дабы тот взламывал и давал доступ к сокровищам доморощенного Креза. Тот и показал класс, вынул болванку ключ-карты, приложил к красному кругляшу сканирующего устройства, то пискнуло, но милостиво зажглось белым огоньком.

– Входим, – разрешил Битов, проходя вперед и оборачиваясь, не слыша шагов за спиной. – Ну что же, давайте, время тикает.

– И это все? Я думал, ты провозишься час с гаком, а то и больше, – произнес, немного расстроенный скоростью проникновения в твердыню Копейкин, ощущая подспудно, что сам-то как раз возиться будет ой-ой-ой сколько. Мегабайт пожал плечами:

– Начни я возиться, сработала бы система оповещения. Всегда необходима предварительная разведка. И внедрение, если что.

– И как же ты к Решке внедрился? – поинтересовался Горшков, который, сколько ни старался, но в дом Орлова попасть не смог, оценивал вещицы, которые тот приносил для продажи, исключительно у себя дома. Остальные только возбужденно замерли, глядя на Мегабайта. Тот хмыкнул.

– Да не я, подружка моя, Светка картежница. Она хозяина охмурила, нет, не настолько, чтоб все коды доступа узнать, но достаточно, чтоб можно было проникнуть в дом и посмотреть на систему. Она в умных очках была, с трансляцией на мой планшет, я через нее все внимательно рассмотрел, и подготовился, – он спохватился. – А что ж мы стоим, нельзя, надо двигаться. Иначе датчики сработают.

И они прошли. Битов начал ломать систему охраны дома, предупредив, чтоб на этот раз все стояли столбами, повсюду датчики движения, которые он сейчас отключит. И как только это сделал, позволил двинуться дальше.

С последним рубежом обороты Мегабайт возился очень долго, снова заставив всех стоять на местах, ибо боялся, что и тут похожие датчики имеются. Светка их не нашла, но это не значит, что оные отсутствовали, Решка очень дорожил своей коллекцией и мог потерпеть ради ее сохранности некоторые неудобства. Битов предупредил, что в комнатах не исключены и датчики температуры, как в подвале, потому сообщники стояли, старясь не сильно излучать тепло. Почти все измаялись, кроме Горшкова, игравшего в «Тетрис» на своем стареньком мобильнике, а хотя б посмотреть, чего он втихую на игру ругается, никто не мог, ибо остальные располагались в отдалении от искусствоведа.

Наконец, Мегабайт закончил обход блокировок и внедрение в систему, достал из кармана мобильник, включил диктофон и голосом Орлова наговорил нужную фразу в микрофон. Щелчок, и Эльдорадо открылось. Битов рванул внутрь первым, поднял трубку стационарного телефона, странно выглядящего в отделанных с новомодной роскошью подземных апартаментах Решки и снова включил диктофон, наговорив, на этот раз головорезам-чоповцам, охранявшим поместье, пароль, отключавший систему охраны подвала окончательно. Теперь Горшков и Копейкин могли приступить к своим обязанностям.

Что те и сделали: Пруф принялся обходить шкафы с распечаткой заказов Застегнутого, занимавшего весь лист в два столбца шрифтом в десять пунктов, выискивать и находить нужное. А Влас занялся мощным сейфом, больше походившим на трехстворчатый шкаф, занялся обстоятельно, ибо его замки взломать – дело нешуточное, с кондачка, как это происходило с большинством других запоров, не справиться. Поэтому медвежатник попросить остальных воровать потише, а сам погрузился в работу.

Через полчаса он очнулся, ощутив на себе множество пристальных взглядов. Огляделся, понимая, что сообщники закончили работу, запаковали вещи и не нашли ничего лучше, как столпиться возле него. Влас недовольно буркнул: «Вот не надо собираться вокруг», – его призыв возымел действие, но ненадолго. Когда он очнулся снова, увидел знакомую картину. Ругнулся.

– Я работаю, не отвлекайте! – произнес Копейкин, стараясь не сбиваться с прослушивания таинственного механизма сейфа. Горшков извинился за всех, отошел, тоже сделал и Мегабайт, а вот Туши свет, лишь сделал шаг назад, пожал плечами.

– Больно долго возишься. Взлом всей охранной системы и то прошел куда быстрее.

– Я не на соревнования пришел, и потом, две цифры из семи уже открыл. Не отвлекай, иначе собьюсь, придется все сначала…

Тенин выдохнул, присел на весомое кресло работы Томаса Чиппендейла, остальные выдохнули, поняв, что застряли тут надолго, и тоже расположились, кто где. Только Мегабайт никак не мог успокоиться, принявшись нарезать круги вокруг Туши света, а когда его прогнали, вышел покурить.

Вернулся через полминуты, бледный и встрепанный.

– Сработала бесшумная сигнализация, – полушепотом произнес он. – Я ее заглушил, но она почему-то снова запустилась. Нам всем лучше валить подобру-поздорову, пока Орлов своих гавриков не вызвал.

Никого подгонять не требовалось, узнав, что сигнал тревоги прошел на мобильный Решки, преступники тут же подорвались и бросив недограбленное, – не дай бог с ним нарваться на чоповцев, вызванных Решкой, никакой Туши свет не поможет, – и через полминуты упихивались в «рено». Маторин вдавил газ в пол, машина взревела и помчалась по ночным улицам, унося четверку злоумышленников в неведомые дали, а точнее, к центральной площади, где Движ всех и высадил, немедля скрывшись в обратном направлении, ибо жил всего-то в двух кварталах от твердыни Орлова.

Часа через три, когда Копейкин отходил ко сну, ему позвонили. Какого же было его удивление, когда он увидел на экране мобильного телефон Маторина.

– Прости, что беспокою, но наше дело еще не закончено. Я несколько раз объехал дом Решки, все ждал, когда он или чоповцы появятся, но так и не дождался. Больше того, эту бесшумную сигнализацию никто до сих пор не отключил. Кажется, Орлов находится далеко от своего мобильного. Или сигнал не проходит. В любом случае, дело лучше сейчас закончить, а не ждать новой возможности, тем более, неизвестно когда она появится.

Копейкин чертыхнулся, матюгнулся, поняв, что другие ругательства к данной ситуации не подходят, выпил две чашки мокки и одну эрл грея и отправился на встречу с судьбой. Движ уже поджидал его внизу, как и остальные участники банды, на всякий случай поднятые из постелей неугомонным водилой. Странно, но Тенин тоже наличествовал, видимо, Маторин решил перестраховаться на еще какой непредвиденный случай.

Банда снова направилась в дом, на сей раз, не теряя времени на преодоление препятствий и расположившись в креслах, погрузилась в сладостные дремы, поджидая, когда Копейкин доделает брошенное на полдороги дело. Понятно, что со сна Влас не больно-то шустро работал. Прошло никак не меньше трех часов, прежде чем он выдохнул и бросив на пол отмычки, пошел беспокоить видевшего седьмой сон искусствоведа.

Горшков влез в сейф и быстренько оттуда выскочил. Копейкин удивленно глянул на него, но тот, не в силах произнести ни слова, кивнул в сторону отверстой двери, а затем, поняв, что словами он не передаст всего ужаса происходящего, нагнул Власа к отверстию.

Копейкин глянул и похолодел. Вопль попытался вырваться через плохо раскрытый рот, но тут же прервался. Сообщники подбежали поглядеть на происходящее и тоже замерли. Сколько времени продлилась гоголевская пауза, сказать трудно, вот только внутри сейфа что-то зашебуршалось, поднялось, закашлялось, медленно, неумолимо распрямляясь…

– Уж не знаю, плакать или смеяться, – в десятый раз повторил Орлов, приглаживая не желающие укладываться на лысину седые волосы. – Не было бы счастья, да вы спасли, реально спасли. Чтоб я без вас делал, даже страшно представить. Видно, от обезвоживания помер. Ведь никто больше, в принципе, никто не смог бы проникнуть сюда, только вы. И вроде бы казнить вас надо за подобное, да как можно. И наградить следовало, но с какой стати.

Выбравшись из сейфа, хозяин несметных сокровищ теперь истово разглагольствовал, не в силах остановиться. И было отчего, почти весь день Орлов провел надежно запертым среди самых дорогих и уникальных своих сокровищ.

А дело в том, что перед отъездом в Москву, Решка сверялся с каталогами, уточнял цену новых своих приобретений и так увлекся, что едва не пропустил отправление самолета. В спешке он бросился к машине, даже не заметив, что водитель ее отсутствует, а его место занял крепко сложенный типчик, отчасти похожий на сына начальника городского УВД. Типчик, а точнее, сын главного полицейского Спасопрокопьевска, вместе с подельниками взяли Орлова в полон, да так, что тот даже тревожную кнопку нажать не смог. А затем вернули домой и силой заставили открыть Эльдорадо. Много времени на то не потребовалось, узнав в главаре банды сына начальника УВД, а в его помощниках почти все руководство управления, Решка решил положиться на милость оборотней в погонах и штатском, и совершенно напрасно. Распоясавшийся от безнаказанности сынок заточил в сейф самого хозяина, предварительно вытряхнув все его содержимое в коробки и мешки. Странно, что он ничего не взял из подвальных комнат, видимо, не посчитал ценным их содержимое. Но это и понятно, находившееся в сейфе превышало стоимость подвальных сокровищ в десятки раз. Немудрено, что главной новостью наступающего утра стала отставка начальника УВД и его немедленный отъезд на юг Франции, куда-то в район Луары, в «Долину замков», так называлось это место среди ценителей старины и благополучия.

Орлову же оставалось поминать всех святых и богов, в зависимости от того, Шаддаю или маммоне он поклонялся.

– Я даже молился Николаю-угоднику, – наконец, изрек бедолага. – Рассчитывал на его небесное вмешательство и небезосновательно. Правда, после молитвы вы куда-то умчались…

– Сигнализация сработала, – ответил хакер, задним умом понявший, что не до конца взломал хитроумную систему охраны.

– А молиться надо было Гермесу, Тиру или Локи, – ответил Тенин, вдруг обнаружив в себе недюжинные познания в мифологии. Орлов машинально закивал, но тут же осекся.

– Но все равно, я счастлив, сегодня мой второй день рождения, нет, пятый, после того случая в армии, с любовницей, на стрелке с люберецкими и… да, именно, пятый. Не знаю, как вас отблагодарить. Жаль, заказанных вами икон уже нет, но в остальном…

Орлов одарил всех пачкой стоевровых банкнот и распрощался, стараясь поскорее отделаться от спасителей и возвратить упакованные ценности обратно по местам. Энную сумму евро Решка, на радостях, пообещал передать Застегнутому, но как именно, об этом они сами договорятся. Сообщники попрощались с невольно гостеприимным хозяином и отправились в обратную путь-дорогу, Движ развозил каждого до дома, и только Копейкин решил не афишировать свое место жительства, доехав туда на общественном транспорте, аккурат к этому часу заполнившемуся заспанными горожанами, спешившими на работу. Прибыв домой, он первым делом вынул небольшой блокнот, куда вот уже много лет заносил сведения о взломанных сейфах, сделал еще одну запись и, улыбнувшись, пересчитал. Выходил юбилей, пятидесятое хранилище сдалось его усилиям, а, значит, на вырученные деньги нужно это событие отпраздновать.

Три картины Коровина

Известный на весь город медвежатник Влас Копейкин решил поправить свое реноме удачливого грабителя ценностей после столь досадно провалившейся попытки похищения колье инфанты. Народу тогда село много, но хоть участь сия благополучно минула самого заварившего кашу. А посему Влас решил воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств и начать, если не с чистого листа, то хотя б с красной строки.

Размышлять пришлось недолго, заметка в газете привлекла внимание опытного похитителя. Банк «Процветание» в очередной раз похвастался своей непоколебимой устойчивостью и преподнес в дар музею еще несколько полотен передвижников: две работы Маковского и одну Перова, сплошь купленные недавно и у неназванных источников, ровно так, как это обычно и бывает в мире творений. Художникам, их сотворившим, мало что перепадает, а вот их благотворители, поддерживающие творцов на хлебе и воде, не бедствуют. Так и тут, банк всеми силами пытался доказать свою состоятельность, участвуя напропалую в разных благотворительных акциях, да только от кредиторов никак отбиться не удавалось, а если те и отставали, то ровно до новых акций не слишком удачливых владельцев, и требовали их, эти самые акции, уже погасить, выплатив надлежащие дивиденды.

Что происходило в банке доподлинно, Копейкина интересовало меньше всего, ибо нацелился он на весьма крупный куш. Сейф в кабинете директора Вороватого, известного друга самых разных искусств, особенно тех, что позволяют отмывать незаконно нажитое, ну и постольку поскольку в поле зрения перехваченного сигнала с внутренних камер попала и обстановка комнаты, еще и три картины Константина Коровина, не слишком известные общественности. Бог его знает, когда и где Вороватый купил или спер эти полотна, ведь именно так, как Копейкин продолжает, он и начинал свой бизнес, это потом заматерел и остепенился, а в младые годы тырил через форточку разные безделушки. Да и прозвание у него было не совсем приличное, но об этом Влас старался не задумываться.

В кабинет Вороватому он пробрался в обеденный перерыв, около четырех, когда вышеозначенный отправился с любовницей в заранее зарезервированный кабинет ресторана, а внизу началась обычная еженедельная канитель с очисткой помещений. Поскольку сигнализацию, к своему вящему удивлению, Копейкин взломать не сумел, пришлось пользоваться тем окном, что каждый чистый четверг выдавало ему новомодное клининговое агентство, или проще говоря, компания по уборке. Затесавшись в вечно меняющиеся ряды служащих, Копейкин проник в рабочие помещения банка, а затем, отделившись от группы уборщиков, двинулся наверх, упаковывать деньги из сейфа в пластиковый мусорный пакет, – единственное, что не проверяли на выходе из здания бдительные любители пончиков и сканвордов, они же охранники банка.

Странно, но в сейфе Вороватого денег нашлось всего ничего, тысяча стодолларовых купюр и еще пару десятков пачек «московских» банкнот. Последние, ввиду большого объема, Копейкин решил не брать, а раз уж владелец банка успел избавиться от наличности, раздав ее, по всей видимости, заимодавцам, решил возместить неурочную щедрость, потырив картины Коровина, зря они, что ли, стены украшают. Заметив, что стенгазету сотрудники заменяют на новую, Копейкин забрал ее, скатав в трубку и взял с собой в кабинет, где и обложил изданием все три картины знаменитого живописца, дабы придать им вид незатейливой офисной самодеятельности. И выбросив на глазах охраны в мусорный бак, преспокойно ушел.

– Прекрасная работа, – произнес оценщик, поворачивая холст к свету. – Сочные мазки, теплые цвета, точная композиция всех трех натюрмортов. Несомненно, это именно Константин Коровин… мог бы я произнести эту фразу, если бы не одно но.

– Но, что? – вздрогнув, спросил Копейкин, делая торопливый шаг к столу, за которым сидел старец, пристально, то в лупу, то через очки, то разглядывавший, то любовавшийся работой мастера. – Да я вытащил их из кабинета самого Вороватого.

– Не сомневаюсь, что вы, молодой человек, именно оттуда их и взяли. Будь это Константин Алексеевич, не сомневайтесь, на любом аукционе, даже подпольном, вы бы сорвали куш в несколько сотен тысяч евро, может, больше. Но могу вас уверить, это не он. Я бы сказал, возможно, кто-то из его учеников, продолжателей славной культуры отточенных мазков кисти, к примеру, ранний Герасимов или неподражаемый Машков. Или Серов, столь же бесподобно начинавший, как и его незабвенный учитель…

– Так это они? – нервно дергаясь, спросил Копейкин, чувствуя, как барыш ускользает из его рук. – Вернее, кто-то из них?

– Если так, полагаю, на тех же торгах вы получили бы не меньше сотни-другой тысяч евро, но уже за все три работы. Замечательные работы, подчеркну, филигранной точностью исполнения соперничающие с кистями самого мастера.

– Ну, так что?

– Увы, молодой человек, и тут я вас разочарую. Ни один из учеников Коровина не подписывал свои работы его именем. Больше того, не делал в нем столь очевидную ошибку, портящую все впечатление о мастере. Сознательную ошибку, подчеркну, чтоб не вводить в заблуждение специалистов, а только лишь барыг, скупающих бесценный товар на вес, как какие-нибудь бочки нефти. Видимо, Вороватый из их числа, купил продукцию, польстясь на имя, оптом, как в лавке. Даже могу предположить, у кого он и приобрел холсты. У незабвенного нашего художника из народного театра, не раз расписывавшего декорации, подобно Бенуа или…

– Черт, так чьи это картины? – не выдержав, вскричал Копейкин.

– Я к этому и веду. Только один художник так замечательно копирует мастеров прошлого – Холстинин. Его работы вы и стащили у Вороватого, именно их и приобрел банкир, пытаясь пустить пыль и себе в глаза и другим. У банка-то, я слышал, дела так себе идут, почему бы и не показать форс напоследок. Авось еще покрутиться позволят.

Копейкин не стал больше слушать, выругавшись непечатно, он выхватил холст, протопал по нему взад-вперед новыми начищенными до блеска ботинками и выскочил за дверь.

– Петр Петрович, простите, недоглядели, – только и сумел вымолвить начальник охраны Вороватого, прижатый банкиром к стенке.

– И это все, что ты мне можешь сказать? – рыкнул хозяин. – Все, что можешь? Ты понимаешь, что меня под монастырь подвел?

– Но я в мыслях не держал, что один из членов клининговой…

– Уборщики они, заразы, а один так и вовсе грабитель! – оборвал причитания Вороватый. – Как можно было недосмотреть, как, ответь же!

– Но, Петр Петрович, у них и доступа на ваш этаж отродясь не имелось. Да и кто мог знать, что вас на месте не будет, а сигнализацию вы не включаете…

– То есть, я же и виноват. И это за день до того, как ко мне акционеры приедут, покупать картины Коровина, а еще Серова, Перова, черт, забыл уж кого еще. Всех, всех отнимут, кровососы! Прослышали, что дела пошли так себе, в кредитах третий фонд отказывает. А теперь еще подумают, будто у меня картины ворованные, раз я перед самой продажей их, по твоей милости, «украл».

– Но Петр Петрович…

– Заткнись и думай, что мне делать. Из-под рук увели миллионы, миллионы. И ведь сейф, гад, вскрыл, а только деньги на взятку оценщику увел. Как знал. И достать больше негде, попробуй сговорись с кем на большую сумму. Не дадут больше, никак не дадут.

Вороватый схватился на остатки шевелюры и ткнул локтем начальника охраны, поспешно выскочил в коридор. Будто гнался за ним кто.

Шесть олимпийских драхм

Известный на весь Спасопрокопьевск и окрестности медвежатник Влас Копейкин снова оказался востребован. На этот раз, его услугами решил воспользоваться сам вор в законе Коробов, по прозвищу Паленый, нет, вовсе не из-за изуродованной утюгом щеки так прозванный, кличка приклеилась к нему еще раньше, в конце восьмидесятых, когда тот только-только вставал на преступный путь и в меру сил и умения начал торговать самодельным самогоном не шибко высокого качества, зато в количествах, превосходящих самые смелые мечты его подельников. Теперь же Паленый, после шести ходок на зону, заматерел и более-менее остепенился – именно последним обстоятельством и было продиктовано его решение пригласить Копейкина обчистить известную блогершу Нонну Кочубей, Анфису Самозванцеву, если по паспорту величать. Паленый перестал воровать сам, а за последние годы еще и заделался знатоком прекрасного, да только пополнять растущую коллекцию другими способами пока не научился. Вот и приглашал к себе того или иного мастера, расширить собрание диковин с помощью средств, перечисленных в уголовном кодексе.

Как известно, блогер это человек, который живет тем, что рассказывает своим подписчикам, как он живет. Кочубей только подтверждала общеизвестное правило. На ее страницах в социальных сетях то и дело появлялись записи о прожитых днях, настолько интересных, что количество ее подписчиков уверенно шагало к сотне тысяч, а сама блогерша входила в список влиятельнейших людей Спасопрокопьевска по версии журнала «Набожный соглядатай». И было отчего: не один и не два, а по три раза в год ездила в самые удивительные точки планеты, и во всех деталях рассказывала о них, с самого момента высадки в аэропорту и заканчивая… тем же аэровокзалом. Но между перелетами случалось столько всякого занимательного….

Кочубей обыкновенно посещала места исторически значимые, но не только известные, а порой, до ее прибытия, набирающие на сайтах лишь несколько заходов скучающих посетителей сети в месяц. Проехала весь Египет, посетив Долину Царей и Цариц, Карнак и Луксор, Фивы и Александрию. Попутешествовала по Ближнему Востоку, начиная с Турции и заканчивая Иорданией, на пути своем почти ничего не пропустив, ни во времени, ни в пространстве: а начало ее экспедиции пришлось на знаменитое поселение Гёбекли-Тепе, считавшееся самым древним в мире, через древнейший из действующих городов планеты – Иерихон – и далее со всеми остановками в Петре, Акко, Дамаске, Яффе, Эдессе…. Что толку перечислять, почти три года Нонна провела на раскопках того или иного города или поселения. Удивительно, но никто ее не гнал, напротив, посвящал в самые тонкости работы, а пуще того, втихую снабжал бесценными сувенирами, отобранными у истории. Явно не за красивые глаза одаривал, хотя черт его знает, Кочубей слыла той еще прелестницей, способной вскружить голову всякому, кто хотя бы глянет – да хотя б на ее аватарку.

Немудрено, что рано или поздно голову вскружили и ее ценности. Тем более, Кочубей их не скрывала, больше того, временами проговаривалась о том, что именно она смогла вывезти из той или иной страны, а порой и снимаясь с приобретенным и непрозрачно намекая на увесистую стоимость античных сокровищ. Коих за прошедшие годы у нее в квартире скопилось довольно много, настолько, что год назад она приобрела вместительный сейф, больше похожий на двустворчатый шкаф, где и хранила накопления.

Обворовать ее Копейкина и сподобил Паленый. Влас охотно согласился на лестное предложение Коробова, пообещавшего процентное вознаграждение от вынесенного, а еще, в качестве бонуса, если все гладко пройдет, Паленый будет ему обязан. Сами знаете, люди подобного звания обещаниями не разбрасываются, и обретаемая медвежатником обязанность вора в законе открывала Копейкину внушительные перспективы. Влас незамедлительно стал готовиться к работе, про себя удивляясь, чего же это блогершу до сих пор еще никто не обнес, хотя известность она получила еще семь лет назад, а публичный дневник вела вот уже больше десяти лет.

Странно, конечно, что современные дневники имели в последние годы свойство становиться достоянием города и мира отнюдь не после упокоения владельца, а напротив, в самый период его расцвета. Иной человек, да хоть сама Нонна, не просто продвигал его в общество, но и старался рассказать о себе самое интимное и в самых подробностях. Что явно повергало саму идею дневника в шок и трепет – во всяком случае, для тех, кто еще работал ручкой над созданием сего труда, старательно упрятывая тетрадные листки от глаз посторонних в тайных отделениях югославских и румынских стенок.

Впрочем, Влас над подобными мыслями не особо задерживался, готовясь к главному. Он постарался поскорее разузнать, где Кочубей обитает, ведь, по понятным причинам, свое местонахождение Нонна тщательно скрывала. Но только не от паспортистки, воспользовавшись ее познаниями в адресах прописки и проживания, Влас с легкостью выудил адресок специалистки по античности. После чего стал собирать инструмент и готовиться к путешествию. Паленый попросил вынести из квартиры немногое, даже присовокупил список требуемого. С большим удивлением, Копейкин увидел в нем подчеркнутый пункт – шесть монет времен олимпиады четыреста восьмидесятого года до нашей эры, а именно: драхму, дидрахму, тридрахму, тетрадрахму, пентадрахму и декадрахму. Именно их неведомыми путями откопала в Мегарах Кочубей и тишком вывезла на домой. Больше того, похвасталась, что данные монеты появились у нее не просто так, они составляли некогда обширную коллекцию самого известного нумизмата античности – Платона. Да, кто бы мог подумать, но этот мощный олимпионик славился не только своими спортивным достижениями в панкратионе, но и этим прелюбопытным хобби. А поскольку значительную часть жизни он и сам провел в Мегарах, неудивительно, что Кочубей именно оттуда извлекла на свет божий частицу его обширной коллекции, по свидетельству учеников, включавших как греческие, так и персидские, лидийские и египетские средства платежа.

Ныне Нонна находилась далеко от своей коллекции, аж в Мачу-Пикчу. Пока неведомо, что именно она намеревалась оттуда привезти, но Копейкин не мог не воспользоваться ситуацией. Тем паче, Коробов всячески напоминал о себе, то звонками, то сообщениями. Копейкин, несколько раздраженно выяснил интересную подробность: заказ на шесть драхм пришел не от самого начинающего коллекционера, а от скинувшихся на ограбление товарищей из верхов действующей власти, какой именно, исполнительной или законодательной, Влас не уточнял. Но только Паленый его так достал, что Копейкин отправился на дело, лишь только вечер затеплился синий.

Добравшись до панельного здания в пятнадцать этажей, Влас прибыл на самый верх, где и располагалась двушка Кочубей. Странно, конечно, что столь известная блогерша живет в таком медвежьем углу, видимо, умело шифруется. А и то, разве можно поверить, что столь известная дама обитает под самой крышей заурядного строения.

Впрочем, Влас не особо размышлял на эту тему, подойдя к железной двери квартиры, он аккуратно вскрыл ее и скользнул внутрь.

Первые секунды глаза еще привыкали к темноте, а вот потом… Влас огляделся и прошел в одну из комнат, дверью выходившую прямо на вешалку с изрядным количеством поношенной зимней одежды, да, женской, но явно не того кроя, которая могла себе позволить преуспевающая дама. Да и мебель, окружавшая Копейкина, никак не соответствовала его ожиданиям, скорее, радости младшего научного сотрудника тридцатилетней давности, копившего на нее полжизни. В глаза так же бросились пластиковые ковры, сувениры из дешевых, продаваемых на вокзале. Вершиной безвкусья высилось невыразительное трюмо с покоцанным стеклом напротив входа.

– А где сейф? – ошарашено пробормотал Копейкин. Скверно обставленная квартира подобной роскошью никак не могла похвастаться. Как и той обстановкой, что показывала на страницах своей странички Кочубей. Неужто в данные паспортистки вкралась ошибка? Эта захолустная квартирка никак не могла принадлежать столь преуспевающей особе.

– Кто здесь? – донесся хрипловатый голос с кухни. Копейки оглянулся, на него из крохотного, метр на метр, коридорчика выглядывала заспанная девушка, тоже немало ошарашенная увиденным. Хоть в этом они были схожи.

– Молви еще, ты точно та самая Нонна Кочубей? – в который раз спросил Влас у затюканной жизнью бывшей студентки, нехотя проводившей его на кухню и теперь отпаивавшей чаем с изрядной долей коньяка, хоть он оказался у квартирной хозяйки приличный.

– Да я вам сто раз говорила, кто я, сколько ж можно.

И все равно, поверить казалось немыслимо. И изрядно потрепанный жизнью вид самой Анфисы Самозванцевой и обстановка квартиры, откуда она вещала о якобы своих путешествиях по миру, прямо-таки вопияли об обмане, но только не том, который блогерша на глазах у всех проворачивала.

А все оказалось до банальности просто.

– Я же говорю, все путешествия происходят вот в этом «зеленом углу», – хозяйка мотнула головой в сторону коридорчика, в дальнем конце которого располагалось пустое пространство, лишенное даже обоев, с которого Анфиса проецировала себя, накладывая в графических или видеоредакторах свою персону на пейзажи и виды. Иногда получалось на диво хорошо, и немудрено, ведь, Самозванцева три года проработала в монтажной на телевидении. А после увольнения она и стала задумываться о делах собственных, до тех пор, пока не решила стать путешественницей. – Плохо, что денег с рекламы в блоге хватает только на самое необходимое – аренду авто, дорогих шмоток, иногда гостиниц. Ну и себя в порядок привести, а то порой приходится и собственное выражение редактировать, – она невесело улыбнулась, видимо, реальная жизнь стотысячной блогерши была явно несладкой. – Хорошо, у нас в городе много иностранцев, с ними я частенько снимаюсь, и тоже монтирую, ну как бы я по Азии или Африке мотаюсь. Жаль, конечно, что за всю жизнь только на Болгарию, Израиль и вот недавно Салоники хватило…

Копейкин покачал головой, но решился спросить:

– А драхмы, они что, тоже…

– Тоже, конечно, как и вся коллекция Платона, – кивнула самозваная Кочубей. – Впрочем, они существуют, тут я ничего не придумала. Да и зачем, спрашивается, когда три года на истфаке нашего политеха мне много, чего дали. Кроме денег. Но разбираться в античной истории стала хорошо, а потом это помогло, когда «путешествовать» начала. Иногда такое интересное наблюдение сделаю, историки завидуют, а всего-то надо античных авторов изучать и с современными любителями вояжей компилировать. Тем и пробавляюсь. А фотки монет подлинные, я их с аукционов брала.

– Жаль, мало мне это дает, – вздохнул Копейкин и плеснул себе еще коньяка в чай, и так уже на восемьдесят процентов из оного напитка состоящего.

– А вы хотели бы много? – съязвила Нонна. – Выкусите. Радуйтесь, что я полицию не вызвала.

– С вашими-то доходами и так подставляться. Последнего лишитесь, да еще по судам затаскают.

Копейкин шел с козырей, немудрено, что Анфиса не просто не повязала неудачливого медвежатника, но чаем напоила, да еще и извинялась за причиненные неудобства.

Зазвонил телефон, как всегда, некстати. Влас чертыхнулся:

– Заказчик. Слушаю.

– Извини, что беспокою, – влез Паленый, – Я мимо проезжал, узнать хотел, как дела продвигаются. Грабишь потихоньку?

– Уже закончил. Кидаю адресок, подъезжайте, – и к оцепенению хозяйки, пригласил авторитета к ней в гости.

– Ничего не понимаю, – повторил вор в законе в десятый, юбилейный, раз. – Так это вы та самая и есть, блогер Кочубей? И где всё?

– Я же объяснила подельнику вашему, что еще-то от меня надо? Письменных извинений? – взвилась Анфиса. Паленый прошелся по крохотной кухоньке и остановился у окна.

– Вот влип, так влип, да еще по дури такой. Первый раз со мной, точно, старею. И ладно бы сам, так еще приглашения разослал, в долю брал. Начал шкуру делить. Что теперь им скажу, да как скажу-то? Не поверят, хоть ты что. За жабры возьмут. Вот чертовы бабы, – вдруг обобщил он. – И прежде спасу от вас не было, а сейчас последнего лишаете. Коллекцию продавать придется, чтоб только с губернатором рассчитаться. Иродов-Великов страшный человек, он и с того света достанет. Шутка сказать, своего кровника из Бамута выкрал, от шариатского суда отбил и черт его знает, что сделал, ни следов, ни памяти не осталось. А я ему эти драхмы достать пообещал… – и дальше, против воровского обычая, уже непечатно продолжил минуты на три.

– Может, еще обойдется? – спросила Самозванцева, немного жалостно. Паленый хмыкнул, фыркнул, наконец, произнес:

– Поеду отсюда. Может, в Гуантанамо удастся отсидеться.

И не оглядываясь, печатным шагом вышел из квартиры. Копейкин залпом опорожнив коньячный чай, потянулся следом. Нет, не так далеко, как запланировал Коробов, всего-то до своего дома. Но тоже с пустыми карманами.

Тифлисская уника

Известный на весь Спасопрокопьевск и окрестности медвежатник Влас Копейкин получил приглашение поработать, какого он еще не знал. Не первый и даже не двадцатый раз предлагали ему, молодому человеку, едва достигшему тридцатилетнего возраста, то или иное специфическое дельце, но чтоб так…

Тем более, сам Влас в ту пору занимался весьма приятным, но не слишком обязательным делом. Он вызвал к себе давно знакомого и оттого доверенного курьера из «Почты России» и теперь в его присутствии заполнял поздравительные открытки на близящуюся пасху. Подобным мало, кто занимался, да припомните, когда вы-то отправляли вживую поздравления? – неудивительно, что Копейкин слыл в дамских кругах эдаким бонвиваном, с которым приятно будет связать себя узами, если тот, конечно, согласится не просто встретиться, а пустить к себе в неведомое еще ни одной девушке жилище, незнамо, где располагавшееся. Но Влас пускать не спешил, девушки томились в ожидании, переживали, иногда допуская излишние вольности – чем, стоит заметить прямо, Копейкин и пользовался напропалую.

И пока Влас сим занимался, ему позвонил давний заказчик Алтынин, некогда получивший из святая святых банка «Прогресс» коллекцию яиц Агафона Фаберже, сына того самого Петера Пауля, до той поры принадлежавшей прежнему владельцу Рублеву.

Со времени скандального ограбления, в коем участвовал и Влас, немало времени ушло, но репутацию свою банк восстановить так и не сумел, и потихоньку стал клониться к закату. Немудрено, что его прежние клиенты ныне спешно вытаскивали самое ценное из ячеек и перевозили груз либо домой, или в места более надежные или хотя бы менее разрекламированные – от греха подальше. Не хотели хоть чем помочь тонущему предприятию, напротив, только ускоряли и без того тяжелое падение, арендуя вот уже месяц без продыху банковский броневик, снующий по городу взад-вперед и едва успевающий заправляться.

Неудивительно, что на конвульсивные движения машины обратил внимание и Алтынин и снова пришел к Копейкину с удивительно знакомым предложением. Опять обчистить «Прогресс», но не весь приснопамятный банк, а лишь инкассацию, развозившую клиентские пожитки. С самим броневиком его ребята управятся, а уж внутреннее содержание останется на совести медвежатника.

– В налетах я не участвую, – отрезал Влас, заканчивая писать и расплачиваясь с курьером, тот взял под козырек и покинул стратегическое убежище медвежатника. Алтынин в трубке хмыкнул, но не отступил:

– А я и не предлагаю. Мои тормозят машину, аккуратно сгружают на проезжую часть инкассаторов, а уж ваша работа…

– Нет и еще раз нет. Меня тут же возьмут на горячем, броневик оснащен и сигнализацией, и камерами, и радиометкой.

– Это все мне прекрасно известно, – не уступал Алтынин. – Больше того, метку извлечь и переставить на другую машину плевое дело, пусть поездит, пока сам броневик отправится пред ваши очи. А что до сигнализации и камер, так в вашем гараже они не работают. Глубоко под землей, связи нет, да еще, я слышал, у вас стены освинцованы.

– Про освинцованные стены чушь собачья, – пожал плечами Копейкин. – Просто здание построено во время Карибского кризиса. Но и что с того, даже, если вы исполните все это, я не представляю, за сколько смогу взяться.

– Замки простые, с вашей квалификацией работы на две минуты, после чего мы отчалим, как ни в чем не бывало – и видеть, не видели, и знать, не знаем. Но я полагаю, за сто тысяч евро согласитесь, – сказал, как отрезал, Алтынин. Копейкин не стал спорить, буркнул, чтоб приезжали, когда…

– Так мы уже на месте, спускайтесь.

Ошарашенный сверх всякой меры Влас немедля последовал совету и, накинув куртку, спустился. Какого же было его удивление, когда возле аккуратно открытой двери в небольшой тоннель, выходивший на поверхность, обнаружил инкассаторский броневик, стоящий в упор к его машине и при этом жадно раскрывший все двери. Внутри него, на водительском сиденье, находился ражий мужик, в коем Влас без труда опознал самого Алтынина. Копейкин поинтересовался, что внутри и кому прежде принадлежало, оказалось, снова хорошему знакомому – тому самому Рублеву, коего Алтынин всего как год назад уже велел Власу ограбить и небезуспешно.

– Что на сей раз? – спросил медвежатник постоянного клиента с видом участкового терапевта, увидевшего в дверях знакомую до боли старушку.

– Всего лишь самого дорогая марка Российской империи, именуемая «Тифлисская уника», и тоже из коллекции того самого Фаберже, которого вы прежде обнесли, – отвечал Алтынин. – Больше ничего брать не надо. Если есть там что еще.

– Стало быть, решили дограбить, – усмехнулся Копейкин, но к броневику подошел. А затем внимательно осмотрелся.

– Своих я отпустил сразу, чтоб вас не опознали, если еще об этом беспокоитесь, – тут же заметил Алтынин. – Камеру заклеил пластырем. Сигнализацию Ванька-Фингал гаечным ключом отключил. А машина со связанными инкассаторами и маяком броневика пока шатается по окрестностям, поджидая, когда вы закончите, – и прибавил: – Уверяю, никто ничего не узнает, если вы пошевелитесь. Броневик мы выгрузим на болотах, туда же свезем и охрану, а там пусть разбираются. И да, инкассаторы тоже ничего не видели – в мешках на голове-то.

– Хорошо, – кивнул Влас, прося, чтоб ему не мешали, он быстро. Не услышав ответа, выдохнул, погружаясь в работу. Вот только последующее молчание заказчика подспудно показалось ему зловещим. Он обернулся и к своему немалому раздражению увидел Рублева, стоявшего возле винтовой лестницы, спускавшейся из комнат на четыре метра под землю.

– Проходной двор, а не убежище, – буркнул медвежатник, желая узнать, откуда оба вообще узнали его место жительства, но тут только заметил в руках у обоих оружие. Неудивительно, что оба столь пронзительно и выразительно молчали.

Первым прервал паузу, плавно перетекшей из гоголевской в непозволительную, Рублев.

– Марку отдай и пошел вон отсюда, – чуть дрогнувшим голосом произнес он, качнув пистолет в сторону распахнутого зева двери броневика, внутри которого копошился Копейкин, – Хуже будет.

– Хуже будет, когда ты, зараза, без штанов останешься, – ответствовал Алтынин, не поведя и пальцем.

– Ты меня уже коллекции лишил, мало?

– А ты меня лишил единственной, – тут же парировал неожиданный соперник. – Считай, это компенсация.

– У тебя еще одна появилась, ты и ее тиранишь с утра до ночи, как и всех прочих. Видимо, мало. Вали по-хорошему, не то я на тебя своих натравлю. Как чуял, что на броневик твоя шантрапа нападет, следом поехал. Вижу, не унялся. Ничего, хвост сейчас прижму.

– Щегол, – коротко ответил Алтынин. – Как был в школе щеглом, так и остался. Только горло здоров драть. Да ты и тогда в честной драке все норовил меня в спину пнуть.

– А то ты сам не подличал. И твоих дохлых крыс из портфеля будто не я доставал. Да еще раз потопил его в речке, со шпаной вместе.

– Это твоя шпана, у меня…

И пошло-поехало. Каждый припоминал события времен Очакова и покоренья Крыма, начиная с сорокалетней давности, когда оба школяра проучились в одном классе все восемь лет, а после чего дружно пошли в один техникум, закончили его, и тут на время разошлись дорогами. Да ненадолго, ибо снова сошлись через четыре года, когда создали товарищество, занимавшееся складскими услугами. А еще через три года снова сошлись, чтоб создать акционерное общество. А после слились в один холдинг. А после обменялись подругами. И далее…

Удивительно, насколько крепко связала судьба обоих, казалось, не имелось ни единой минуты, когда друзья-соперники, конфликтуя, не творили что-то на благо общества и самих себя, и пусть недолго, но успешно конкурируя и меж собой и с другими партнерами и противниками внутри города или области, а позднее, и всей Сибири. Что только ни случалось с ними, как ни обходилась судьба, но всякий раз они сближались вскоре после разрыва, а затем, быстро охладевая, снова расходились, точно два клипера посреди бурного моря. И только в последние четыре года практически не общались. Видимо, старость начала проявляться или просто подустали от постоянных психических издержек.

– Снова взял этого обормота меня чистить. Больше того, я тут распинаюсь, а он продолжает сейф обхаживать. А ну живо вылазь, пока башку не пробил! – рявкнул неожиданно Рублев, кивнув пистолетом в сторону Копейкина. Тот немедля показался у входа в броневик.

Но вот дальнейшее заставило обоих злоумышленников снова объединиться. Только в ужасе. В одной руке у Копейкина обнаружилась та самая марка, ее, кроху, заключенную в поблескивавший полиэтилен, трудно было не опознать даже с такого расстояния. А вот в другой находились ножницы, лезвиями своими уже взрезавшими пакет.

– Ты что творишь, гад?! – взревел и Алтынин, немедля позабыв про недруга и так же направляя ствол в сторону медвежатника. – Прекрати немедля, кому сказал!

– И не подумаю, – отрезал Влас. – Оба хороши, с песочницы никак не уйметесь, меня в свое противостояние втравили, будто я кукла ваша. Давайте валите из моих пенат, чтоб духу больше никогда не было, и дорогу забудьте. А не сделаете, сейчас же порежу вашу унику в конфетти. Понятно излагаю?

Оба кивнули синхронно, стволы качнулись, но остались по-прежнему направленными в грудь медвежатника.

– Тронешь хоть пальцем, проблем не оберешься, – не слишком уверенно произнес Алтынин.

– Это не твоя ценность, а моя, не забывай! – рявкнул Рублев. – Прекрати этот балаган. А ты ну-ка подкинь марку мне.

– Ну, уж нет, это моя марка, – спохватился Алтынин.

– Порежу, – лезвия ножниц сдвинулись с мест примерно на миллиметр. Рублев явственно вздрогнул, дуло начало опускаться и наконец, уставилось в пол.

– И ты бросай ствол, – обратился Копейкин к Алтынину. Тот покачал головой, но не слишком решительно, а после паузы стал опускать оружие. Наконец, оба бросили пистолеты на пол, а затем откинули их в дальний угол.

– Теперь марш на выход! – холодно приказал медвежатник обоим. – Марку пришлю тому, кто раньше другого покинет здание.

Оба даже не заворчали, услышав это смехотворное предупреждение, напротив, бодро направились к распахнутым дверям подвала. Подкоп этот был построен еще во времена возведения самого здания и соседних, когда-то здесь располагался бойлер, дающий всему дому щедрое отопление, но после свержения Советской власти новый владелец жилья решил все переустроить и оборудовать въезд из бокового тупичка в хорошо замаскированный гараж. Этим обстоятельством Копейкин и руководствовался, когда вселялся в дом.

В проеме гаражных ворот вдруг обнаружился курьер, зачем-то вернувшийся. Не обратив внимания на крепких мужиков, перших на него напропалую, протиснулся мимо и, обогнув броневик, произнес:

– Забыли заплатить за конвертики, пожалуйста, еще сорок рублей.

Копейкин машинально отпустил марку, потянувшись за кошельком. Этим обстоятельством тотчас же воспользовались оба противника. Синхронно издав вопль: «Держи гада!», они бросились на Власа…

– Что же ты сотворил, гад! – едва слышно повторил Рублев, опускаясь на пол, но не в силах смотреть на лежавшие подле ног идеально равные кусочки бумаги. – Что же сотворил…

– Что вы сотворили, идиоты, – коротко поправил Копейкин, впрочем, сам не сильно довольный случившимся. Во время потасовки удержать ножницы в стороне от марки и двух дюжих мужиков он оказался не в состоянии. В итоге, лезвия щелкнули, разрубив Тифлисскую унику надвое.

– Теперь она всю ценность потеряла. А я на аукционе хотел выставить. Соломон чертов.

– Так тебе и надо, паразиту, – отрезал Алтынин, собирая куски бесценной марки, но не получая при этом никаких тычков и не слыша протестов оппонента. – Нечего было устраивать сыр-бор.

– Ты забыл? Это моя марка! Моя! – внезапно ожил Рублев. И глянув на соперника снова, вдруг взял паузу и затем холодно заметил. – Да подавись ты ей, паразит, провались только. Глаза б тебя не видели.

– И не увидят, обещаю. На, держи, – он протянул противнику куски. – Мне она теперь без надобности.

– Ишь ты, благотворитель, реституцией занялся. Отдай вору своему, пусть подавится.

Алтынин посмотрел на противника, затем на Власа. И кивнул:

– И то верно. Держи, склеишь, сможешь хоть за десятину продать. Как раз столько я тебе за сейф обещал. Теперь в расчете.

Алтынин протянул Копейкину разрезанную марку и, развернувшись, медленно двинулся вслед за Рублевым на выход.

– Броневик не забудьте, мне он тут на фиг не упал! – крикнул Копейкин, подбирая марку и разглядывая внимательней ее состояние. На десятину тоже вряд ли потянет, еще и измялась во время тычков и пинков.

Заядлые оппоненты сели в бронемашину, похлопали дверями и отправились восвояси.

Коллекция Фаберже

Известный на весь город, но ни разу не сидевший вор-рецидивист Влас Копейкин вот уже добрую неделю пытался удумать, как ему заполучить известную на всю Сибирь, коллекцию пасхальных яиц работы мастера Фаберже и его учеников. Точнее сказать, одного из учеников, а именно, его сына Агафона. Всего коллекция насчитывала пять экземпляров, а еще несколько сотен редких и особо ценных марок, ведь, Агафон Фаберже был еще и страстным филателистом. Но до сей поры ни один из довольно внушительного перечня домушников, грабителей, медвежатников и просто гопников, у нынешнего владельца стащить не пытался. Хотя в его собрании имелась уникальная «Тифлисская марка», самый дорогой почтовый знак Российской империи. Недавно проданный экземпляр такой ушел с молотка почти за миллион евро. И где желающие обзавестись оной? Увы, но все взоры были обращены именно к яйцам Фаберже. Увы и для самого Рублева, ведь его столько раз пытались обчистить, он и со счета сбился. А потому, не мудрствуя лукаво, не столь давно отправил свои ценности на хранение в банк «Прогресс», находившийся, будто в насмешку, в двадцати шагах от тайной резиденции Копейкина. И теперь Влас ломал голову, как выполнить заказ своего нового нанимателя и извлечь из депозитария пять яиц Петера Карла и Агафона Фаберже и без последствий для себя и окружающих, доставить их домой к Алтынину. Именно он, известный в городе благотворитель и самый щедрый скупщик чужих долгов, имевший самую мощную в городе коллекторскую службу, решил покуситься на депозитарий исключительной надежности. Копейкину на днях удалось в этом убедиться самолично.

Головное отделение, располагавшееся на окраине города, охраняла хитрющая израильская система безопасности, по своим тактико-техническим характеристикам схожая с комплексом противовоздушной обороны страны «Железный купол», да, кажется, оттуда и взятая. В нее входили сигнализация, опоясывавшая банк вдоль и поперек, датчики температуры, влажности и давления, а плюс к этому специально обученная охрана, поднимавшаяся по тревоге и валявшая всякому, посмевшему вломиться, что втихую, что в наглую рожу, в «Прогресс». Всего таких случаев было два, оба в других отделениях, но это не отменяло главного, той самой надежности, которой кичился банк. Зла у Власа на него не хватало.

Особенно сейчас, когда он в сотый раз перелопатил все имевшиеся в его распоряжении данные о безопасности и убедился, что проще въехать туда на танке, так будет хоть небольшой, но шанс достучаться до хранилища.

Копейкин сидел в подвале дома, размышлял и под это дело уговаривал бутылку «Исповеди грешницы». Когда дело дошло до трех четвертей опустошения, в стену возле столика неожиданно поскреблись. Влас ошеломленно отпрянул, покосившись на бутылку – видимо, пора заканчивать с исповедью и отправляться на боковую. Однако, шорохи и скрежеты в толще земли продолжались, невзирая на изгнанный из крови алкоголь. Копейкин почесал лоб, но ничего не придумал, вроде коммуникаций возле его дома не было, тем более таких, где мог бы повернуться хотя б младенец. Да и время для оных неурочное. Он проковырял пальцем дырочку в кирпичной кладке подвала и заметил слабый свет, сочившийся из отверстия. Влас сгонял к себе в кабинет, достал крохотную камеру, аккурат под размер дырки и вставив оную в отверстие, подключил к ноутбуку, делая запись. А сам отправился на боковую.

Какого было его утреннее удивление, когда Влас узнал, чем именно занимаются тайные рабочие возле его дома. Оказывается они копали подземный ход, да не куда-то, а именно в депозитарий «Прогресса», который сам медвежатник вот уже сколько дней пытался расколоть. Работало четверо, двое – Дрищ и Тоща – копали и вывозили мусор, третий, по прозвищу Бугай, ставил подпорки, четвертый, Амбал – управлял, работая в депозитарии, где раздавал ключи от пустых ячеек. Теперь Копейкину стало понятно, с чего эта четверка стала прокапывать длиннющий, через всю площадь и часть улицы, тоннель к хранилищу. Как ни скрывай свои сбережения, особенно, принося их во время открытия новой ячейки, а ни объем их, ни какие другие особенности от взгляда опытного банкира не скрыть. Неудивительно, что Амбал подговорил приятелей и состряпал сам план очистки депозитария от излишков собственности. Остальные неукоснительно ему следовали, целиком и полностью полагаясь на слова и дела их главаря.

Не веря собственному счастью, Копейкин разыскал нужный дом, из подвала коего и началась прокладка тоннеля. Там нашел нечто, заставившее его уважительно покивать головой, а затем неодобрительно покачать. А именно – школьная доска, ведь, дом прежде был вечерней школой для рабочих ближайшего завода вентиляторных заготовок, бог его знает, чем они занимались на самом деле, но явно, чем-то военным. С верхних этажей опустевшего строения доска перекочевала в подвал, а на ней появились расчеты смен для каждого, нормы проходки в час и за смену, и конечно, количество опор, которые, видимо, сам Амбал, и рассчитал. Но не совсем верно, Копейкин, в юности учившейся в горном институте, заметил полувыветрившемся познанием о породах, лежавших под городом, что расположенная с недавних пор в трубе река, в значительной степени сильнее насыщала водой породу, нежели Амбал отобразил в расчетах. Все потому, что сталь давно покрылась свищами, и вода фактически текла по подземному руслу, не обеспокоенная необходимостью залегать в проложенной ей трубе.

Копейкин взял на себя смелость поправить расчеты Амбала, утвердив новые нормативы установки опор, после чего ушел слушать, чем занимаются его новые знакомцы, и как отреагируют на рацпредложение неизвестного.

Оказалось, так скверно, как только можно. Амбала обвинили в срыве графика, в волюнтаризме, да еще много в чем, и едва не погнали из банды, Власу пришлось незамедлительно отложить бокал и броситься на помощь горе-маркшейдеру. Вломившись в подвал дома, он минут пятнадцать держал руки вверх, пока не убедил собравшихся подельников в верности своих расчетов, и правильности вмешательства, а самого Амбала в том, что они пусть шапочно, но все же знакомы – неделю назад Влас заявился в банк арендовать ячейку. А ведь, скоро должны пойти дожди. Опоры могут не выдержать и без того тяжелых грунтов, и вся работа пойдет псу под хвост. Если, не дай бог, конечно, никто не пострадает.

Последнее обстоятельство банду взволновало, Копейкин понял, что сумел убедить заговорщиков. Осталось самая малость – присоединиться к ним. На что Влас намекнул после небольшой паузы, вызванной желанием Амбала тотчас перепроверить расчеты хорошо учившегося медвежатника.

Только после этого, Копейкина, согласившегося помочь справиться с тоннелем до майских праздников, торжественно приняли в банду. Теперь он сам намечал места опор и ставил оные, хотя конечно, больше командовал притухшим Амбалом и все прочие расчеты и того, и Тощи, который занимался взрывчаткой на последнем этапе работы.

А работа эта оказалась неожиданной. Копейкин и предположить не мог такой остроты ума от злоумышленников, до последнего медвежатнику казалось, он имеет дело с бандой, пусть и квалифицированной, но не шибкого интеллекта, познания Амбала в гидрологии это ошибочное воззрение, поначалу только подтверждали. Но ныне Власу решительно пришлось переменить свои суждения. И немудрено.

Амбал нашел способ обойти систему «Железного купола». И весьма изобретательный. Немудрено, что он с известным упоением излагал его Копейкину, а тот лишь восхищался и бросал слегка обалдевающие взгляды на вдохновленного ими оратора. Дело обстояло вот как: когда банда докопалась до подземелий банка, то первым делом проходка вильнула в сторону. Влас сперва не понял, зачем, тогда-то Амбал и произнес свою вдохновленную речь.

Все дело в одной странной особенности охранной системы. Когда на сервер, расположенный рядом с депозитарием, воздействует внезапная и достаточно мощная сила, тот перезагружается. А делает он это по-восточному очень долго и пусть и скрупулезно, но оставляя аж на пятнадцать минут систему в подвешенном состоянии. Хитрые израильтяне почти ничего не говорили об этом недостатке, немудрено, что о нем узнали только самые влиятельные лица в банке, в числе которых был и владелец, и случайно оказавшийся в соседней комнате Амбал. Так он понял, как можно взломать систему и с минимумом потерь вынести все то, что ему, как он считал, задолжали за двадцать лет беспорочной службы на благо сперва «Рассвета», а затем, когда проворовавшиеся владельцы решили смерить имя, то «Ренессанса», и только после «Прогресса». Банк трижды обворовывал население, немудрено, что среди пострадавших оказался Амбал, дважды подпавший под сокращение. Немудрено, что он и решил отмстить.

А для этого и пригласил Тощу. Хороший взрывотехник, он мог обеспечить плану надлежащее исполнение. Вот только…

– У нас будет только пятнадцать минут на все, про все, – уточнил Амбал специально для Копейкина. – После снова заработает система, в депозитарии включатся датчики температуры, которые нас тотчас высветят.

По закону внутри помещения с ячейками непозволительно устанавливать камеры, но хитрые израильтяне или не менее дошлые местные нашли способ обойти закон.

– За четверть часа вы ничего не успеете, – возразил Влас. Амбал только плечами мускулисто пожал.

– Мы уже подготовились. Все нужное сложено в мою ячейку, работать над изъятием надо только тебе. Впрочем, замки на ячейках слабые, как на почтовых ящиках, мы пневмопистетом вышибем несколько, чтоб сделать вид ограбления, и уйдем.

– И много вы уже набрали? – Копейкин еще раз восхитился предусмотрительностью Амбала. Тот снова мощно перекатил мышцы по плечам.

– Миллиона на два, если повезет с перепродажей. В основном, я брал у воров или депутатов, или тех и других одномоментно. В полицию заявлять не будут, да и банкирам тоже претензий не предоставят, светить капиталец не больно охота. А тебе… – он усмехнулся. – Еще только предстоит поработать.

К майским зарядили дожди, так что Копейкин больше проводил время дома, изредка навещая банду. От плана они отошли не сильно, к ночи второго числа все было закончено. Именно тогда банда вошла в тоннель с мешками и динамитом, а Тоща, наконец, подорвал заряд под серверной, одновременно с этим, Дрищ принялся вырезать отверстие в стальной плите, венчавшей полуметровый слой шибко армированного бетона. Справился он с этим заданием споро, буквально за шесть минут, после чего, все четверо стремительно вломились в хранилище и принялись за работу.

Амбал отвел себе самую большую ячейку, можно подумать, он там картошку на зиму запасал. Впрочем, добра за последние пару недель оттуда он вытащил прилично, что значит, знал, когда обычно приходят хозяева особо богатых ячеек, если наведываются вообще. Брал в основном, из таких, где владельцы захаживали не чаще раза в полгода, когда продлевали на указанный срок аренду. И повытаскивал ценными бумагами, акциями, облигациями, слитками, монетами и прочим настолько много, что за один раз даже вся банда, рассовав содержимое по пакетам, не смогла вытащить, пришлось ходить снова.

К этому времени Влас успел опорожнить содержимое своего ящика, действительно, взламывать такие замки, вернее, замочки, не составляло труда, со своим Копейкин повозился с минуту, после чего положил в предусмотрительно взятую коробку из-под обуви все пять яиц, вошли, как влитые. И поспешил на выход.

Непрекращающимися дождями вода уже затопила центр города, неудивительно, что стены тоннеля начали предательски плыть, а опоры трещать. Когда Копейкин проходил обратным путем, ручейки уже текли под ногами. Влас хотел предупредить коллег по профессии об опасности, только начал кричать, да одна из опор начала предательски складываться. Подавившись воплем, Влас рванул на выход, чудом успев выскочить из-под обрушающихся тонн земли. Мгновение, и лаз оказался погребен под завалом, надежно, воистину, как в банке, запечатав задержавшихся взломщиков. Влас еще какое-то время пытался пробраться в тоннель, пока не понял, что того уже не существует. Да и по времени выходило, что только сейчас включившиеся датчики температуры должны высветить злоумышленников, скопившихся возле дыры и предупредить полицию о чуде – поимке целой банды, неведомо как обошедшей «Железный купол», но все равно пойманной им.

Наутро Влас отправился к заказчику, но дома того не застал, несмотря на праздники, тот где-то усердно работал. Потому передал коробку совсем ничего не подозревающей жене, с изящным, как ему показалось, намеком на подарок имениннику. После чего, откланявшись и отказавшись от чая, удалился. Та в ответ хмыкнула что-то невразумительное и вернулась к заботам о доме и чаде, поминутно требовавшем к себе значительную толику внимания.

– Что ты сделала? – метался по просторной комнате заказчик фабержевского чуда Алтынин, допрашивавший с пристрастием к кулакам свою благоверную. Та лишь всхлипывала, но ничего толком не говорила, прижимая к груди продолжателя рода бывших и возможно, будущих дворян-мздоимцев и казнокрадов. – Ты… вообще, курица, мозгами поехала? Это надо удумать такое. Неужто спросить не могла?

– Сказано ж было, имениннику, откуда я знала, что это тебе, – наконец, обретя голос, сипло ответствовала половина. – Сын у тебя вчера рождение праздновал, отчего ж не вернуться вовремя? Нет, в баню закатился.

– Я работал в бане, работал, понятно?! – получив новую плюху, жена только кивнула убедительно. – Переговоры проводил. Не мог отвертеться. А ты, ты… хоть знаешь, на сколько меня нагрела?

– Я… но, зайка…

– И не сметь меня так называть, когда я тебя уму-разуму учу! Удумала, младенцу коробку дать. Да мало, что там могло оказаться.

– Я ж не подозревала. Знай, что там не киндер-сюрприз, как возликовал наш голубоглазенький…

– Задним умом все крепки. Поздно, голубушка, надо за свои слова отвечать.

– Тишенька не все яички поколотил, я успела что-то отобрать. Вот, это внутри одного было. Может, сгодится?

И протянула ему филигранной работы золотую карету, запряженную в пару изумрудных лошадей. Супруг, дрогнувшей рукой, принял содержимое яйца Агафона Фаберже, положил на ладонь, тяжко вздохнул. И не сказав больше ни единого слова, отправился в свой кабинет.

– Не понял, что это значит? Вы банк или шарашкина контора? – распалялся Рублев, остановить коего оказались не в силах ни вызванная охрана, ни полиция, ни даже супруга. – Что вы себе позволяете! Я ваш клиент больше пятнадцати лет, я эту, пропади она пропадом, ячейку имею больше шести лет, я за все плачу исправно, я…

– Простите, Павел Петрович, но вы знаете правила, вы сами подписывали соглашение об аренде ячейки. Там же четко и ясно сказано…

– Да вы в уме ли? Чтоб я подписал такое… – ему протянули лист распечатки с его вензелями и размашистой росписью. Рублев замолчал, всем, находившимся в кабинете директора банка показалось, что эти секунды были райскими. Не иначе как ангел пролетел. – А нет, подписал. Но мне и в голову не могло придти! Да чтоб я подумал, что вы к этому цепляться станете!

Рублев снова перешел на крик, ангел свалил подобру-поздорову.

– Это наша стандартная практика, вы же понимаете, мы не имеем права, – улещивал разошедшегося предпринимателя директор. – Вы же сами, наверное, подобные договоры…

– Я с людишками подписываю, а вы с состоятельными господами, черт вас всех дери! Вы что, раздевалка Большого театра?! Почему вы не страхуете содержимое ячеек?

– По закону не имеем права, конфиденциальность содержимого лишает нас возможности оценить страховой случай. Поэтому вы и храните в банке все, что душе угодно…

– Да вы хоть понимаете, что я там храню?!

– А что, простите? – поинтересовался прибывший начальник УВД.

Рублев сверкнул на него очами, способными испепелить менее стойкого человека, но главный полицейский лишь едва заметно поежился. Предприниматель неожиданно замолчал на полуслове. Обвел собравшихся и схватив супружницу в охапку, вихрем вылетел из кабинета.

Два миллиона фунтов

Известный на весь Спасопрокопьевск медвежатник Влас Копейкин получил, пожалуй, самое странное предложение, с которым к нему когда-либо приходили горожане. Речь шла о сотрудничестве. Влас, прежде работавший один, за исключением приснопамятного случая, когда ему пришлось вступить в банду, чтоб добраться до заказа, долго не мог взять в толк, почему он должен отказываться от золотого правила, а потом долго хмыкал, определяясь, как далеко сможет от него отойти, чтоб, не навредив нравственному кодексу, вернуться обратно. Уж больно предложение выглядело заманчивым. Шутка сказать, в сейфе, который Копейкину надлежало обчистить, находилось не меньше двух миллионов фунтов. Игнат Семишкин, хороший знакомый медвежатника, собственноручно, а так же при содействии вспомогательных инструментов, готовый помочь в непростом деле взлома и проникновения, пообещал аж четверть от уворовываемого, что для человека впечатлительного в рубли лучше не переводить, эдак его столетней зарплаты не хватит для сравнения. Влас тоже решил не рисковать в математических упражнениях, решил уточнить, откуда у несуразно щедрого заказчика данные о сейфе, и почему до сих пор о богатом кладе никто в городе ни слуху, ни духу.

– Федька Бык, покойник, когда работал в республиканском министерстве геологии, в шестидесятых еще, получил подряд для экспедиции в Израиль, – докладывал Копейкину Семишкин, для убедительности тыкая в планшет покойного, нет, не электронный прибор, но кондовый кожаный портфельчик, носимый через плечо людьми служивыми или посыльными, а порой и теми и другими одновременно: фельдъегерями, пограничниками или геологами. Внутри планшета находились старая карта окрестностей Хайфы, где проводились изыскания и несколько документов на непостижимом иврите, а так же на чистом советском канцелярите, не менее сложном в понимании для потомков сверхдержавы. Кажется, последнее даже постигалось сложнее, ибо пишущий на нем никак не желал ставить точки, и от этого вся документация аккурат вписалась в одно предложение – на два десятка страниц. – Я не в курсе, что тамошние изыскатели нашли в земле, имело ли это ценность, но знаю, что с того подряда Федька много денег поимел, да фунтах. Все эти деньги, разворовываемые не только им, но и всеми министерскими с каждой стороны, очень здорово обогатили участников. А вскоре после закрытия экспедиции, началось расследование, но в пику ему – Шестидневная война, которая благополучно все их долги списала. Ни с нашей, ни с их стороны, наказания никто не понес, Федька Бык так и вовсе на повышение пошел, да только его наверху сразу за какую-то ерунду прижали, в итоге, присел на три года. А после, по недомыслию, еще раз приземлился, но уже капитальней, на семь лет. Тогда ему эту кликуху и приклеили.

– А деньги как же? – недоуменно спросил Копейкин. Семишкин пожал плечами.

– Тут все просто, пока Федька чалился, о деньгах никто так и не узнал, а вот потом, когда его выпустили с первоходки, потребовали делиться. Он, оказывается, не все раздал чинушам из тех миллионов, что заграбастал с пяти лет работы экспедиции. А где прятал от милиции, ОБХСС или еще какой организации, знал только он, сам понимаешь, так надежнее. Но с другой стороны, есть риск не договориться. Так и случилось, обидевшись на первое дело, Федька раздавать деньги больше не собирался. Тогда на него новое дело и завели. Только без толку, вызнать, где он прячет барыш, так и не смогли.

– Валютное? – уточнил Влас. Игнат покачал головой.

– Если б валютное, расстреляли, да и не одного его. Нет, по партийной линии что-то. Федор как вышел потом, сразу куда подальше уехал, его в городе до конца века видом не видать, слыхом не слыхать было. Потом уже заявился, но деньги почему-то не стал брать, может, вложением считал, может, остерегался бывших подельников, поди знай. А вот на смертном одре, на прошлой неделе, то есть, вдруг вспомнил, решил открыться дочке своей.

– А ты тут при чем?

– Да я муж ее, – Семишкин возмущенно зыркнул на знакомого, как же, такую важную вещь и не знать. – Оттуда и узнал, что сейф, где Федька прятал миллионы, в подвале бывшего здания обкома стоит, это аккурат напротив здания министерства геологии. Сам понимаешь, туда народ ходил как в церковь, еженедельно, вот в его подвале, видать, Федор и заприметил еще когда надежный тайник. Сейф капитальный, с царских времен оставшийся. Сам знаешь, раньше на этом месте палата купцов первой гильдии стояла, потом помещения перестроили, потом туда обком въехал, затем здание снесли, но подвал не тронули, на его месте известный тебе Бирюков стал первый за сто лет доходный дом строить.

– И зачем ты это все рассказываешь? – поинтересовался Копейкин. Игнат только хмыкнул.

– А вот зачем. Бирюков подвал не тронул, только укрепил, а строил поверх, заодно, чтоб сэкономить. Только некстати разорился, едва до второго этажа довел, было это в кризис девяносто восьмого. Он обанкротился, но потом, как дела на лад пошли, снова принялся за свою мечту, до двенадцатого этажа довел, а тут новый кризис, восьмого – и снова Бирюков разорился. Кризисы у нас так и шли. Бирюков снова пытался достраивать в четырнадцатом, ну тут и его новая инфляция накрыла и комиссия, которая поняла, что дом без крыши долго не простоит. Его снесли, а фундамент, уж больно хорош, забетонировали. В нем-то, в подвале, сейф с министерским фунтами как стоял, так и стоит.

Копейкин удивился, насколько просто у приятеля все выходило, но Семишкин стоял на своем, он на строительстве именного этого дома еще когда работал, пусть и на кране, то есть, вниз не спускался, но рабочие рассказывали о сейфе, который пытались шашкой подорвать, вдруг что ценное, – это когда снова стройку последний раз заморозили, – но что-то тогда помешало. А теперь, когда он узнал, что и сколько там находится, сам бы рад, да боится и огласки – после взрыва кто только ни набежит любопытствовать, да и за сохранность валюты тоже может быть под вопросом. Вот и решил к Копейкину обратиться. Немудрено, что Влас изначально не хотел связываться с таким непонятным делом, но после – уже договаривался со щепетильной своей совестью. И договорился.

На следующей неделе, а разговор этот случился в субботу, оба прибыли чуть заполдень к забору, отделявшему от города и мира фундамент столетнего дома: Влас пешедралом, а Игнат на экскаваторе, благополучно заимствованном у родного СМУ, где уже без малого двадцать лет бессменно и, как мнилось Семишкину, задарма трудился. Квалификация прораба сказалась – заказчик без труда за десять минут расковырял вход в подвал, да так ловко, что Копейкину оставалось только восхищенно языком поцокать, после чего оба заговорщика спустились вниз, где и обнаружили искомую комнату, щедро заваленную строительным хламом. Еще два часа ушло на его вынос, Влас все больше смотрел, стараясь беречь бесценные руки, а Семишкин вкалывал за двоих, прям как в своем трижды на дню проклинаемом СМУ. Но к обеду управился, и оба проникли внутрь комнаты.

Сейф находился на месте, Копейкин презрительно осмотрел его, но пофырчав, больше для видимости, механизм германского чуда инженерной мысли сохранился на диво хорошо, извлек стетоскоп и принялся подбирать требуемый код. Щедро пропыленный временем сейф поддался через три минуты, большую часть времени Копейкин, как говорилось выше, фырчал, мол, можно было б пригласить дилетанта, уж больно проста оказалась работа, а после предоставил открывать тяжелую насыпную дверь весом в пару пудов, издергавшемуся в предвкушении заказчику.

Деньги сохранились так же отменно, пачки фунтов занимали всю верхнюю полку, на нижней лежали печати несуществующей уже тридцать лет партийной организации, а еще бланки почетных грамот из тридцатых годов, а еще значки и куча марок для взносов обществ ДОСААФ, видимо, тогда сейфом пользовались легально последний раз. Их восторженный Семишкин с радостью извлек и убрал на раздачу друзьям.

– Одно к одному, еще и подарки будут, – изрек Игнат, упаковывая в папку грамоты и только после этого возвращаясь к деньгам. Копейкин молча протянул руку для получения своей доли, да тут Семишкин вскрикнул и замер на месте.

– Черт, – хмуро пробормотал он. – Я думал, фунты английские, а они израильские. Смотри, какие интересные, на пятифунтовке, пионерка местная. Видать, наши им завезли.

– Не похоже, может, местное начинание, – пробормотал Влас, разглядывая сумрачных молодых людей с другой купюры. – Вот на пятидесятке еще двое пионеров, отправленных на картошку в кибуц.

– Ну и пусть. А тут рабочих и крестьян навалом, нет, точно наши переселенцы боны делали, уж больно тематика похожа. Интересно, какой у них курс, у тебя смартфон с интернетом, глянь.

– Сейчас они уже не ходят, но по-прежнему котируются. Что значит, свободно конвертируемая валюта, – изрек Копейкин, изучив подноготную вопроса в Центробанке. – Тогда поменяй, а после выдашь долю.

Заговорщики ударили по рукам, после чего Влас, недовольный, удалился в свое тайное логово на Осенней улице, по дороге потряхивая поврежденную крепким рукопожатием ладонь, а Семишкин направился в обменник.

– Видите ли, молодой человек, – объяснял кассир взволнованному Семишкину. – Я не могу провести расчета по вышедшей из обращения валюте. Да, не стану спорить, ваши банкноты в цене, но вот их стоимость надо уточнять в Центробанке или, лучше еще, в госбанке Израиля. Ежели желаете, я сделаю нужный запрос.

– Лучше сперва переведите их стоимость в рубли, чтоб знать, какую сумму вам предстоит заказывать, а то, как в прошлый раз выйдет, в том году еще, когда я менял дойчмарки, найденные в закромах у тестя, а ваши сразу дать нужную сумму не смогли.

– Так это вы меняли! – как же помню. Сейчас рассчитаю стоимость нашему постоянному посетителю. Подождите. Вот… – сделав еще несколько пасов рукой над клавиатурой, кассир вывел искомый результат. – Смотрите, что выходит.

– Так денег вам не надо заказывать?

– Нет, обождите. Израильские фунты были в тысячу девятьсот восьмидесятом году обменены на шекели по курсу один к десяти.

– И то неплохо, – подытожил Семишкин, мысленно отказываясь от возможности стать миллионером в валютном исчислении. – Выкладывайте шекели.

– Но они были обменены на новые израильские шекели в восемьдесят пятом году из-за гиперинфляции, по курсу один к тысяче, так что теперь у вас в на руках находится…

– Всего одиннадцать тысяч рублей? И ради этого я позволил себе руку пожимать? – возопиял Копейкин, хлопая по лбу поврежденной рукой и морщась от удвоенной боли. – Какого лешего ты вообще решил получить эти деньги?

– Я порядочный человек, – отрезал Семишкин, – а у меня перед тобой обязательства. Поэтому я обратился в наш Центробанк, кинул им фунты, те связались с банком Израиля и выслали мне шекели. Плату за все эти операции взял на себя, так что сам оказался в сильном накладе. Но я не мог допустить, чтоб мой друг не получил своей доли.

– Вот спасибо! Сообщил мне, что вручишь деньги, не удосужившись сказать, сколько именно? Я место в ресторане «Разгуляй» забронировал, ты знаешь, сколько там ужин стоит? Мне на эти тыщи воблу с пивком только пожевать.

– Ну, если так, я тогда…

– Нет уж, давай сюда награду, – Копейкин жадно хватанул деньги и стремительно повернувшись, ринулся прочь. Бронь в «Разгуляе» отменять он не стал, но вместо столика просто посидел в баре, приняв на грудь полдюжины наперсточных «Лонг Айлендов». Добавив при расчете тысячу кровно наворованных, грустный и лишь слегка подшофе, отправился домой на Осеннюю.

Полтора миллиарда рублей

Известный на весь Спасопрокопьевск, да что там, на всю Сибирь-матушку, медвежатник Влас Копейкин снова оказался востребован гражданами, промышлявшими незаконными деяниями или хотя бы оплачивавшими труд тех, кто занимался подобным с младых ногтей. Власа уговорили поучаствовать в банде, но, зная его нелюбовь к подобным сборищам, в качестве почетного гостя. Злоумышленники, меж тем, занимались подкопом под денежное хранилище банка, а когда им труд виртуозного взломщика сейфов самой немыслимой сложности понадобится, немедля сообщат. Копейкин первый раз вступал в шайку, уже начавшую работать по делу, неудивительно, что у него поначалу сложилось стойкое ощущение, что и самих его подельников набирали абы как. Но нет, банда имела опыт работы. Так, в Иркутске злоумышленники обнесли два банка и одну туристическую компанию, последнюю аккурат перед тем, как ее руководство вывело деньги в оффшоры и свалило на Мальдивы. Волей-неволей, но перед отъездом директору и его трем родичами пришлось поделиться награбленным.

И в нынешнем случае дело двигалось поначалу столь же удачно, но только их медвежатника, собаку на ограблениях съевшего, хотя корейцем он и не являлся, свалил приступ подагры. Работать с «распухшими клешнями», по собственному выражению предпенсионера, он не мог, потому и обратился к более молодому, но никак не менее опытному вору – Власу Копейкину. Чем оторвал прославленного взломщика от приступа хандры, связанного с отсутствием заказов. Влас искренне не понимал, как граждане могут прожить целых три недели без его живейшего участия в их жизни, последние дни даже стал шататься у дверей разных финансовых организаций, появлялся даже пред фасадом налоговой, о работе которой имел самое общее и поверхностное представление. Но и там ничего не вызнав, возвращался к себе, дабы напитаться стаканчиком хорошего чилийского или молдавского мерло, – ибо именно их предпочитал испанскому и французскому, в силу особенностей эстетского вкуса.

Неудивительно, что Влас охотно согласился стать приглашенной звездой ограбления, а видя старание и не шибко большое умение злоумышленников работать под землей, даже стал слегка поучать горному делу. Уж в чем, в чем, а в этом Копейкин был мастером, недаром, институт заканчивал именно горный и как раз маркшейдером. Подобные навыки и прежде ему пригодились, выручили и на этот раз. Мастера компьютерного и электронномеханического взлома оказались слабы в умении рыть и вывозить, а потому слушали Копейкина с большим вниманием, для верности заглядывая тому в рот.

Всего правонарушителей в банде наличествовало трое, немного для подкопа, а потому дело двигалось небыстро. Впрочем, обстоятельства банде благоприятствовали, через подставных лиц они сняли салон оптики напротив входа в центральное хранилище банка «Сибирский» и, сделав вид, что переделывают оное на свой лад и манер, углубились в дело на четыре метра и на этом уровне и копали положенные двадцать пять аршин до основания финансового учреждения. Конечно, бдительные граждане удивлялись, зачем это окулистам вывозить ежедневно такое количество гравия из салона, но зиц-председатель пояснял: мол, готовится реально подпольный кабинет для внедрения в жизнь горожан новейших зрительных технологий. Некоторые охотно верили, на себе испытав любовь налоговой к разным новшествам, внедряемым предпринимателями в быт.

Копейкин покамест изображал бурную деятельность в самом салоне, а изредка лазил в тоннель, проверяя, как идут дела. Да еще связывал особым способом подпоры, обильно устанавливаемые по всей длине: грунты вокруг банка напитались водами из соседней реки, якобы заключенной в трубу, на деле же текшей ровно вдоль нее, а потому помощь Власа оказалась кстати.

Заодно, он разузнал и причины, побудившие банду неспешно копать серозем, рассчитывая добраться до хранилища к началу месяца. Вот уже два года, как банк «Сибирский» вытеснил все прочие на всей зауральской территории в деле обеспечения пенсиями и пособиями не всегда трудоспособных граждан – а потому имел огромный финансовый поток, который направлял и перемещал, как заблагорассудится, не особо отчитываясь перед вышестоящими министерствами и ведомствами. Поговаривали, так банк затыкает многочисленные дыры в собственном бюджете, перенося выплаты бюджетникам, но покамест это были лишь слухи, фактами не подтвержденными. Тем более, в последнее время «Сибирский» активно рекламировал себя самыми разными способами: то устраивал пышные праздники горожанам, приглашая угасших звезд эстрады состязаться на футбольном поле, то устраивал концерты на открытии новой автобусной остановки или дворика на окраине Спасопрокопьевска, а то и вовсе иллюминировал улицы вокруг своего нового приобретения – строения, на который и положили глаз злоумышленники. В последнем случае его усердие было вполне постижимо, перед пятым числом каждого месяца, выдачей пенсий и пособий, в хранилище скапливалось наличных денег несусветно сколько, его потом броневиками развозили по отделениям, для раздачи пенсионерам, именно такой способ хранения денег и предпочитавшим. Благо, государство, в лице своих бесчисленных институций, сию категорию граждан приучило к неизменным выкрутасам с деньгами, положенными на счета, пуще того, на валютные вклады. Уж лучше все хранить в долларах под матрацем, чем каждодневно переживать, ожидая очередной реформы, деноминации, девальвации, дефолта или еще чего, на что власти всегда были не только щедры, но и расточительны.

Вот и в этом месяце ожидалось изрядное пополнение запасов в хранилище. По прикидкам главаря банды, носившем прозвище Паяльник, в силу специфики его работы, нет, не пыточных дел мастером, а вполне себе схемотехником, в банк собирались завезти порядка полутора миллиардов рублей крупными и помельче банкнотами. И еще несколько сотен тысяч долларов и евро, так же востребованных в пенсионерской среде, в силу особенностей подматрацного хранения наличности. Если перевести оные миллиарды в пачки, то получится три тысячи штук, и это только пятитысячными купюрами. А если по весу считать, то триста кило.

Банда произвела предварительные подсчеты и озаботилась пикапом для перевозки наличности, чья масса при неблагоприятном исходе дела могла достигать и тонны. Но зато для ее выноса из хранилища у злоумышленников будут все выходные, за вычетом времени, используемого для пролома пола и вскрытия четырех сейфовых шкафов. Копейкину грабители пообещали выдать добытым на месте – из сейфа с валютой, который он и распотрошит. Может забрать хоть свою долю в тридцать тысяч евро, хоть всю валютную наличность. Правонарушители планировали забрать только рублевые активы банка, экий патриотизм в них проснулся некстати.

Когда банда таки докопалась до фундамента, на них снизошла фортуна. Под частью основания хранилища оказалось… бывшее русло реки, той самой, вот уже четверть века как якобы в трубу заключенной. Река Петелька нещадно подмыла угол здания, но вовремя осознав, что может выдать себя, обвалив строение или его часть, ушла в сторону и теперь глухо шумела, оставив после себя существенную промоину, ведущую в сторону холма, на склоне которого и находилось новое здание хранилища. Теперь, раз все так удачно сложилось, банда могла спокойно подтянуть из салона оптики кислородно-порошковое копье для резки толстенной бетонной плиты пола. Но сперва перевести дыхание и подготовиться к выполнению тех работ, на которые их изначальные познания и были заточены.

Чем вышеупомянутые весь следующий день и занимались. А наутро взялись за работу, да так споро, что к вечеру уже прожгли в бетоне солидное отверстие, через которое и проникли внутрь. Нет, сперва спец по взлому Буфер, прозванный так за филигранную работу с оперативной и виртуальной памятью, отключил внутри хранилища камеры и датчики движения, а затем уже Ампер, профи в электронике и самый сильный в команде, доковырял отверстие до приемлемого полуметра в диаметре. После квартет и просочился в святая святых, предоставив Копейкину вдосталь работать над взломом первого же сейфа, на дверь коего была приклеена бумажка с надписью «5000», очевидно, имевшая в виду номинал хранящихся купюр.

Влас приступил к работе. Вот только через четверть минуты с удивлением дернул маховик ручки на себя. Сейф нагло открылся, обнажив девственную пустоту внутренностей. Оцепенев от изумления, он сипом позвал товарищей. Те подскочили немедля.

– Не может этого быть, – прошептал Паяльник, подходя к соседнему деньгохранилищу и дергая дверь, та послушно распахнулась, открывая схожее содержимое. И еще один сейф почти пустовал, валютный, в нем обнаружился лишь гарантийный талон, да и тот просроченный. А в предназначавшемся для мелочи нашлась чья-то заначка, так охарактеризовал найденную пачку сторублевок Паяльник, презрительно кидая ее обратно.

– Ничего не понимаю, деньги должны быть, – добавил Ампер, поглядывая на главаря. Тот долго не отводил взгляд, потом, не то что-то вспомнив, не то до чего-то догадавшись, подбежал к двери. Та подлым образом оказалась не заперта, а и то верно, что скрывать-то, невыносимые сейфы? Паяльник достал мобильный и принялся ловить волны вай-фая, не проникавшие иначе в бетонный склеп. Наконец, вернулся, молча показал заголовок статьи подельникам.

– Нас что, опередили? – наконец, обретя дар речи, осведомился Копейкин.

Ампер покачал головой:

– Хуже, нас тупо подвели под монастырь. Да и не только нас.

Паяльник продемонстрировал медвежатнику статью, в которой говорилось о страховании содержимого хранилища на сумму в миллиард рублей неким федеральным перестраховочным обществом «Финита» и представителем банка «Сибирский» Лопуховым. Статья была написана полгода назад, а значит, несколько дней назад контракт вступал в полную силу.

– Я даже не думал, что такое вообще возможно, – продолжил знатный электрик. – Нашел осведомителя в банке, но чтоб им оказался член правления….

При внимательном сличении показаний Ампера и потайных данных сайта банка, извлеченных на свет божий Буфером, выяснилось потрясающее своей простотой дельце. Правление «Сибирского», давно погрязшее в долгах, как в шелках, решило выкрутиться из ситуации своеобразно: застраховать хранилище, а после провернуть его ограбление. Для чего привлечь лучших спецов, чтоб уж наверняка. Да еще постоянно оказывались в курсе происходящего. Ампер по наивной вере в человечество, всемерно делился реализацией планов с заместителем председателя «Сибирского» Лопуховым, всю информацию о способах проникновения в хранилище банде и скинувшим.

– Теперь они в шоколаде в три слоя: и деньги нахапали, и банк спасли, да еще страховку получат. А пенсии еще неизвестно, кто и когда заплатит, – добавил совершенно поникший духом Ампер. – Вот уж не думал, что не богатеев, а стариков ограблю.

Подавленная тишь стала ему ответом.

Грабители, походив еще по хранилищу немного, стали ворочаться в дыру и спускаться в подкоп. Копейкин уходил последним. Оказавшись в крохотном гроте, Влас не выдержал. Принялся злостно пинать глинистые стены промоины обеими ногами. Пока одна из них не застряла с противным хрустом в пробитой стене.

Товарищи подбежали к медвежатнику, но, и их удивлению, нога оказалась цела и невредима. А вот стена обнажила сгнившие бревна, в одно из которых и угодила ступня незадачливого грабителя.

– Кто ж это под землей избы строит? – удивился Буфер, оттаскивая соратника от обнажившегося проема.

– Это когда было, – заметил Копейкин, – может, тысячу лет назад. Просто культурный слой нарос.

– Какая изба, какой слой? – усмехнулся Паяльник. – Ну-ка посветите мне, я, кажется, допетрил, что это за диво.

Ему посветили. Среди завалов от давно рухнувшего свода, подлая речка, не вперившаяся в трубу, но проевшая дорогу через холм, обнажила несколько черепов, костей, а еще чьи-то бронзовые и железные доспехи, соответственно, зеленые и темно-коричневые от времени, а кое-где и вовсе, серебряные и золотые украшения.

– Это не холм, на котором отцы города сто лет назад памятник основателю воздвигли. Это скифский курган, – коротко прокомментировал увиденное Паяльник. – Несколько лет назад такой же в деревне Лужки нашли, помните? На самом краю области было. Добра там оказалось выше крыши, на целое крыло исторического музея.

Копейкин усмехнулся недобро, оглядывая товарищей по ограблению.

– А я смекнул, что нам сделать, если вы не против ограничиться «заначкой» в десять тысяч и отдать все для другого крыла музея, – подельники переглянулись, но кивнули недружно, а когда Влас пояснил, что именно хочет сделать, уже куда охотнее. – Тогда снова берем лопаты, а я за цементом и фанеркой пошел.

– Да это бред какой-то. Нас подставили, говорю вам. Самым подлым образом, – в сотый раз повторил зампредседателя правления «Сибирского» Лопухов и, не в силах усидеть на месте, продолжил кружить возле заполнявших протокол досмотра места происшествия полицейских. Среди которых имелись и весьма важные, шутка сказать, сам прокурор города прибыл на место, едва узнал, чье хранилище обнесли. У всех пенсия, но не у каждого чиновника на Канарах. Местами принципиальный прокурор разом оказался из числа пострадавших.

– Конечно, все банкиры хранят скифские сокровища в сейфе для мелких банкнот, буквально, каждый, – зло усмехнулся служитель Фемиды.

– Нам это все подбросили, – прошептал, резко понижая голос, зампред, прекрасно понимая, сколь нелепы его отпирательства. И думая про себя: надо было сперва проверить все сейфы, а не только глянуть в валютный и пятитысячный для очистки совести. Но кто мог предположить, что нанятые преступники окажутся столь расчетливыми и безвозмездными циниками и откажутся от несметных сокровищ?

Полиция с ходу обнаружила скрытый зацементированной фанеркой пролом в полу. Проверяя слова Лопухова, спустилась вниз и сразу обнаружила раскоп в конце махонького грота. А вот тоннеля не нашли, ибо Копейкин предусмотрительно обрушил его своды, избавившись от самой важной улики. Да и не искали полицейские предполагаемого хода, – недоворованные сокровища скифов моментально перевернули ход следствия с ног на голову. И теперь плохо было именно голове. Вернее, ее первому помощнику Лопухову, уже пятый час кряду дававшему показания и увязавшего в них все больше.

– Что, сокровища подбросили грабители, вынесшие наличность? Я правильно вас понимаю? – повторил прокурор, даже не повернувшись в сторону зампреда. Тот склонил голову и заходил еще быстрее. – Неравноценный обмен получился. Золота скифов только тут на сотни миллионов, и в долларах, а сколько осталось, страшно даже представить. И что же вы так лажанулись, когда наряд вызывали? Даже запамятовали рыжьё перепрятать. Ничего, и не с таким сталкивался.

– Да ничего я о золоте не знаю! – взвизгнул Лопухов. – Когда Залихватский предложил нал вытащить, я ему сразу пальцем у виска покрутил, так нет, настаивал…

И замолчал на полуслове. Прокурор с превеликим удовольствием защелкнул на его запястьях наручники и поволок к выходу.

А председателя правления банка Залихватского арестовали только на следующий день, вместе с яхтой, пока тот совершал круиз по Волге, то в одном, то в другом городе вкладываясь в недвижимость. И взяли его ровно в то время, когда бывшие подельники праздновали самое несусветное дело в жизни каждого в придорожном кафе – в заведении посолидней вряд ли получилось бы шикануть на две с половиной тысячи кровно украденных.

Перстень Тамерлана

Широко известному на весь Спасопрокопьевск и даже за его пределами вору-рецидивисту Власу Копейкину снова предложили поработать по профессии. Вот только заказчик оказался весьма странный, не какой-нибудь авторитет, коллекционер в законе или всё сразу, а глубоко законспирированная организация, именуемая «Сыновья Жанибека». Даже название ничего не говорило обывателю. Меж тем, одна из руководительниц оной, по имени Асия, втерлась в доверие к Копейкину и склонила того к сотрудничеству, напирая больше на самосознание, нежели финансовые вопросы. Удивительно, но Влас, никогда к женщинам не прислушивавшийся, вдруг пошел навстречу, познакомился с соучастниками подполья, а именно, его коллегами, Исой Мусаевым и Мусой Исаевым, на европейский взгляд спасопрокопьевского медвежатника похожие друг на дружку, словно близнецы. Под дальнейшим давлением чар Асии, он согласился работать в свежесозданной банде, которую, по снисходительному решению аксакалов, и возглавил.

Обчистить надлежало не абы что, а респектабельный, но ни сном, ни духом к «сыновьям» отношения не имеющий, банк «Арьергард». Именно в его закромах, а точнее, в одном из сейфов, находящихся в правлении совета директоров, находилось то желанное, что надлежало не просто вынести за пределы банка, но и передать в вечное пользование представителю народов Казахстана. Вот чего-чего, а подобного с Копейкиным никогда не случалось, первый раз в жизни он столкнулся с людьми, ценящими идеалы выше финансовых вливаний. Не исключено, что именно это и подтолкнуло Власа к сотрудничеству, а не только восточное очарование Асии, ее сладкие речи и уважительное отношение аксакалов взлома и проникновения к аборигену.

Вынести из банка предстояло не простую реликвию, но символ сакральной власти казахских правителей над землями не только разных Орд и ханств, но самой империи Тимуридов, – перстень ее одноименного основателя Тамерлана. Эта история закрутилась еще в самом конце пятнадцатого века, когда усилившаяся власть казахских правителей направила их влияние на крупнейшее государство того времени – Мавераннахр или Туран, как именовали тогдашние летописцы империю потомков Тамерлана, в зависимости от того, на каком языке они живописали, арабском или староузбекском. В ожесточенных сражениях братья Жанибек и Керей, а так же сын последнего Бурундук, разбили своих родственников, узбекских правителей величайшей империи среднего Средневековья. Но для окончательного смещения с престола воинственных предшественников из династии Шибанидов, потомков нечеловечески могущественного Чингисхана, представители другой его ветви, Урусиды, к коим означенные братья и принадлежали, должны были заручиться еще и сакральной поддержкой. Таковой стал перстень покорителя всех земель Средней Азии, Кавказа, Афганистана, Персии и прочих сопредельных земель, который передавался в роду Тимура от отца к сыну, а затем и к внуку – Улугбеку. Сын последнего, убивший достославного государя, хоть и получил символ великой власти, не смог ее удержать. Перстень сгинул с пальцев ханов, но появился… среди награбленного в караване, следовавшим из Туркестана в Омск, в имение генерала Петра Горчакова, долго и безуспешно воевавшего, но с помощью тамошних сюзеренов, разбившего воинство последнего казахского хана. Впрочем, и там реликвия, служившая занятной игрушкой многочисленным дочерям генерал-губернатора, не задержалась. В оплату многочисленных долгов перстень был отдан фаворитке генерала, Александре Шрамм, которая быстро обменяла его не то на новые парижские наряды, не то на протекцию несметных своих поклонников.

Так сокровище оказалось сперва у генерал-губернатора Спасопрокопьевска, а после у его ростовщика Рабиновича, вскорости сосланного должником в острог, а куда еще из Сибири отправлять-то? – а затем, и у детей означенного, пытавшихся выехать с реликвией в Палестину, но получивших от ворот поворот на таможне. Ростовщические дети исчезли, кто в погромах начала двадцатого века, кто в лагерях, тремя десятилетиями позже, а сам символ, после смены своих владетелей с комиссаров на министров, оных перестрелявших, осел среди сокровищ их комсомольских потомков.

И теперь тайная организация «Сыновей Жанибека», название которой стало немного понятней для прочитавших три предыдущих абзаца, решила вернуть сокровище отечеству и тем достойным его владетелям, в коих еще текла кровь правителей казахских родов. Неведомо, кому именно «сыновья» планировали передать перстень, всем прочим приносивший больше несчастий, нежели славы. Да и не особо это заботило самого Копейкина, вконец соблазненного Асией и окончательно утратившего решимость противостоять статистике, неуклонно напоминавшей медвежатнику, что во всех прежних случаях сотрудничества с кем-то еще, кроме заказчика, Влас терпел неудачу.

Впрочем, дело вырисовывалось в более светлых красках. Уж больно обстоятельно готовились «братья-медвежатники» коих так за глаза стал именовать Копейкин, да и прежний послужной список их дел внушал даже не уважение, а почти священный трепет школяра перед великим магистром. Влас все больше и больше стал проникаться уверенностью в благополучном исходе, отчасти еще и потому, что и награда за него оказывалась больше моральной, нежели физической: что такое тысяча евро для столь успешного в своей работе человека, вскрывшего уже больше пятидесяти замков. И пусть большая часть из них оказалась открыта в те годы, когда Влас работал в конторе техобслуживания фирмы «Строго секретно», сейфовые замки и двери производящей, но остальные-то он вскрывал, наученный прежним опытом.

Копейкин даже перестал вспоминать о прежних неудачах в участии в бандах и группировках, настолько оказался восхищен проработкой буквально каждой мелочи, тщательно обговариваемой, пусть и на казахском, Мусаевым да Исаевым. И даже, когда оные «сыновья» предложили главарю одеться в парадное, да чтоб у простого человека в глазах слепило, Копейкин спрашивать не стал, зачем этот маскарад нужен, верно, понадобился для подстраховки, двойной или тройной, именно такой запас прочности своего мероприятия «близнецы» и закладывали. Как тут не убедиться в безоговорочной успешности предстоящей работы?

Вот и спасопрокопьевский медвежатник уверился окончательно и одевшись как на похороны, в строгий костюм служителя ритуальных услуг, но в рубашку с живописным жабо, делавшим его одновременно похожим и на артиста больших и малых академических театров, чья фамилия слишком известна, чтобы ей сотрясать воздух, надушился и прибыл на место встречи. Исаев и Мусаев, вопреки его ожиданию, оделись, как и подобает мигрантам – в строгие, но изрядно поношенные серые спецовки работников «Горжилстроя», возводившего безликие многоэтажки по всему городу и окрестностям. При этом один из аксакалов воровского дела прихватил с собой видавший виды объемистый портфель, из тех, коими щеголяли в советские годы старшие научные сотрудники и прочие работники умственного труда. Исаев же взял нечто весьма странное – две коробки из-под пиццы, как ни странно, но заполненные именно этим продуктом, только приобретенным и на месте же разогретым в соседнем кафе.

Ими вооружившись, он подошел к служебному входу в будку охраны, сообщники ждали его возле входа парадного, чуть в стороне и за углом, так что все происходившее могли видеть, высунув нос в проулок. Для пущего вхождения в роль, Исаев нацепил респиратор на нос, последнее время службы доставки стали очень показно заботиться о здоровье менявшихся как перчатки подопечных. Стукнул в дверь, а когда та открылась, произнес с густым среднеазиатским акцентом, который так любит изображать отечественная эстрада:

– Доставка пиццы, отметьте, что вовремя.

– Но мы ничего не заказывали, – тут же, впрочем, не очень охотно возразил страж, ловя мощным римским носом ароматные запахи и глотая слюну. Немудрено, дело происходило после завершения рабочего дня, когда все порядочные люди уже прибыли домой и, сосредоточившись на телевизоре, ужинали изо всех сил.

– Так не вы и оплачивали. Мне сказали, доставка на пост, в девятнадцать, пятнадцать. Распишитесь, что так и есть, а то мне рейтинг скинут.

– Да кто прислал, скажи уже.

– Заказ с мобильного приложения, все, что знаю. Прошу, распишитесь, что вовремя…

Потерявший бдительность от запаха свежего сыра с анчоусами, охранник механически расписался, принял коробки, вошел внутрь. А когда до слуха Исаева донеслись мягкие удары упавших в бесчувствии тел на жесткий кафель, он ловко вскрыл дверь и проник внутрь. После чего дал своим знак, путь свободен, а сам занялся работой с камерами, запустив их на просмотр уже записанных изображений.

– И что это было? – поинтересовался Копейкин у подошедшего аксакала, перед этим открывшего входную дверь офиса, да и все остальные по дороге до верхнего этажа. Исаев улыбнулся:

– Ничего особенного, эфир в концентрации, способной вызвать лишь обморок.

– Обморок простой при виде крови, – процитировал Мусаев, обнаруживший в себе неплохие познания в английской литературе. – Тридцать минут нам обеспечено, пошевелимся.

И они пошевелились. За три минуты добравшись до седьмого, заключительного, этажа, троица проникла в библиотеку совета директоров банка «Арьергард», место, посещаемое исключительно по причине наличия там хода в хранилище несметных сокровищ разных эпох и народов. Исаев включил фонарик, а найдя тайную дверь, расположенную на месте фальшивого стеллажа с французской классикой девятнадцатого века, тотчас стал шарить по соседним стенам. Копейкин вышел вперед:

– Сейчас вырублю. Система хитрая, но минут за семь справлюсь.

– Система несложная, – согласился Мусаев, – но только открывается еще проще. Код меняется каждый день, мы узнавали, узнать его проблемно, поскольку он хранится в докладных записках каждого из семнадцати руководителей банка…

– Верно, поэтому носящего столь гордое название, – перебил товарища Исаев.

– Верно, – согласился друг-аксакал. – Поэтому мы обнаружили другой подход. Уборщице тоже надо пробираться в хранилище, вытирать пыль с драгоценностей.

И он осветил стеллаж с собраниями сочинений русских писателей начала века двадцатого. А именно, десятитомник Чехова, чьи тома, в отличие от многих прочих, стояли в странном беспорядке и имели весьма потрепанные корешки – как будто их кто-то постоянно читал. Но грешить подобным руководители банка никак не могли. Оставалось одно.

– Это и есть пятизначный код, – пояснил Исаев. – Двести пять, шестнадцать. Десятый том означает ноль. Немного неудобно, раз приходится использовать исключительно разные цифры, но посвященным сразу понятно. Не бегать же за записками в кабинет.

– А вы как узнали, от уборщицы?

– Про сам код от нее, а про подсказку, только когда она пересняла все стеллажи в библиотеке по просьбе моего друга, эдакого дамского угодника у тех, кому за полста, – улыбнулся аксакал. Мусаев подергал бровями, изобразив мужское внимание к женской персоне, и заметил:

– Нам пора, а то еще вскрывать и вскрывать. Сейфа-то два, а где именно находится перстень, мы не знаем.

– Уборщица не в курсе? – немного ядовито поинтересовался Копейкин, раздосадованный тем, что его умения в технической части так убедительно перебиваются познаниями аксакалов в психологии.

Мусаев только плечами пожал, набирая номер. Замок щелкнул, пуская злоумышленников в святая святых банка, о коем большинство вкладчиков даже не подозревало, наивно считая таковым банальный депозитарий.

Внутри находилось два сейфа, один против другого. Свежие, китайские, последней модели, они представляли для взломщика, даже опытного, серьезную проблему. И хотя Копейкин, зная некоторые особенности шифрования замков, мог справиться с ней примерно за четверть часа, вторую четверть, если им не шибко повезет, брать оказывалось неоткуда – к тому времени, должна была очнуться и забить тревогу охрана. А этого никак допускать не хотелось.

– И какой мне вскрывать первым? – поинтересовался Влас, оба матерых взломщика-психолога почти синхронно покачали головами.

– Никакой, – коротко произнес Исаев, – мы этим займемся, а вы пока обождите на входе.

– Но я…

– Без разговоров, время уходит.

Первый раз в жизни Копейкин стоял на стреме. Делать ему было решительно нечего, кроме разглядывания полок с классиками, а потому постоянно отвлекался посмотреть, каким же это мистическим образом оба патриарха взлома и проникновения сумеют вскрыть сейф при помощи веревки и палки – прямо как это делали неандертальцы.

– Все просто, – заговорил Исаев в привычной манере служителя академических театров, коим нарядился Влас. Акцент его исчез, впрочем, оба казаха говорили на таком чистом русском, который сохранился разве, что в записях спектаклей великих театральных стариков и в отдельных коммуналках Замоскворечья, где проживали самые коренные москвичи и москвички. – Дело в распределении усилий, замки у сейфа надежные, а вот на металле китайцы сэкономили. Поэтому мы и вырываем самое слабое звено – петли. Или запоры, что получится. Сам увидишь.

Мусаев обмотал концы веревок вокруг массивных поворотных рукоятей, связал концы, получив туго натянутые струны, между которыми всунул фомку и стал ее быстро вращать, как если бы плел косу. Собственно, коса и получалась, и чем дальше, тем гуще. Уже через пару минут крутить пришлось обоим аксакалам, Копейкин хотел помочь, но оба отказались. И верно, в последующий миг дверь одного сейфа вылетела, точно пробка из бутылки, а второго, изрядно потрепанная, застряла, повиснув на одной петле.

Ничего подобного Влас прежде не видывал. Он подошел поближе, с вниманием изучая последствия «неандертальского» взлома, трогал петли, сломавшиеся, ровно соломины, смотрел на вывернутые сувальды. И недоверчиво переводил взгляд на чудо инженерной мысли – веревку и палку, сотворившие все это.

– Пора бы и грабежом заняться, – напомнил ему Исаев. Влас спохватился, залез внутрь, пошуровал там. В сейфе находилось еще одно отделение, тайное, но с таким простецким замком, который он вскрывал еще в третьем классе. Внутри обнаружились нужные украшения, точь-в-точь, как в рассказе Мусаева. Золотой перстень с рубиновым камнем, огранкой типа «принцесса» – квадрат с плоской вершиной и еще сорока восьмью гранями.

Копейкин в лице переменился. Он был дальтоником, зеленый и красный цвета не различал, видя их исключительно оттенками серого, зато хорошо видел синий. Вот только здесь его не имелось. А ведь однажды он так попадался, перепутав дешевое колье и дорогое, а потому взволнованно вынырнул из недр железного хранилища и сдавленно произнес:

– Тут их три, какой ваш?

Внезапно, внизу завыла сирена, видимо, охранники очнулись от забытья и спешили поделиться с миром своим позором. Копейкин дернулся, едва не врезавшись в подскочившего Мусаева. Тот тоже вздрогнул, кивнул сотоварищу, чтоб подошел, разобраться.

– Все, как на подбор, – произнес аксакал. – Какой настоящий, глянь.

– Берем сразу все, чего решать, после разберетесь, – тотчас влез Копейкин. – Банки деньги платят ментам, чтоб те приезжали скорее. У нас семь минут от силы.

– Нет, – Мусаев головой покрутил, – так дела не делаются. Мы люди порядочные, берем только свое. Это принцип.

– Нас посадят.

– Это вряд ли, – ответил Исаев, шаря по карманам портфеля. Наконец, извлек фонарик, положил перстни на дно граненого стакана, посветил. А затем попросил у язвенника Мусаева молоко из пластиковой бутыли, которую тот всегда таскал с собой, запивать таблетки. – Смотрим.

Налил молока в стакан, оставив там один перстень, и снова полоснул светом. Произошло нечто, действительно потрясающее – молоко зарделось, заалело, будто смешанное с человеческой кровью. Копейкин окончательно потерял дар речи и только смотрел, как «Сыновья Жанибека» пакуют бесценный реликт ушедших эпох и оставляют послание недобрым потомкам. Очнулся, когда Мусаев потащил его на выход. Нет, даже позже, когда Мусаев насадил на его указательный палец перстень, тот самый.

– Вы что это? – не понял Влас. Медвежатник подтолкнул его к выходу.

– Пришло время отрабатывать аванс. Уходите, встретимся завтра. Сейчас через патрули будем прорываться, не факт, что нас не обыщут.

– А меня разве не будут обыскивать?

– А вы сделайте вид того субъекта, к которому не пристанут, даже под страхом смертной казни. Наряд у вас соответствующий.

Копейкин оценил шутку. Хотел ответить, но оба аксакала уж выскочили из дверей черного хода и смешались с толпой себе подобных граждан среднеазиатских государств, выходящих со стройки в ближайший магазин подкрепиться после тяжелого рабочего дня на благо корпорации «Горжилстрой». В этом потоке они и исчезли. Конечно, спешно прибывшие на место происшествия полицейские попытались установить периметр вокруг здания, обыскивая всех и каждого подозрительного, тех, кто шел со стороны банка, но, в первую голову, понятно, понаехавших. Впрочем, возиться с целой оравой недовольных мигрантов удовольствие то еще. А потому тормозили и осматривали поверхностно, даже не пытаясь найти «того самого чурку, который в лицо газом прыснул и потом из офиса что-то стащил», как громогласно сообщала в рацию облапошенная охрана. Слишком уж много их было, да и все виделись на одно лицо, поди найди в такой толпе «черноволосого, круглолицего, узкоглазого, невысокого». А в обезьянник всех не затащишь, контора нанимателей не позволит.

Настала очередь Копейкина выбираться из спешно захлопывающееся ловушки. Пока патрульные еще перегораживали улицу, он двинулся в сторону полицейских и, придав себе вид одновременно взволнованный и величественный, подошел к сержанту, руководящему мигрантским потоком.

– Офицер, – жарким полушепотом прямо в ухо произнес он. – Прошу, помогите мне. Покидаю я репетицию, а тут целое море опасного, непредсказуемого мужичья. Сопроводите меня до дома, право, я…

– Пошел вон! – рявкнул доблестный служитель правосудия, срывая с плеча надушенную руку Копейкина. – Чтоб больше я не видел…

И присовокупил к этой фразе такой отборный набор эпитетов, сравнений, метафор и гипербол, что сам Даль обзавидовался бы. Власу оставалось только последовать совету сержанта и, благополучно пробравшись мимо оцепления – с такой-то рекомендацией, – прибыть в свое тайное убежище.

Наутро Копейкин отправился встречаться с подельниками, передал им перстень, получил смехотворные тысячу евро, после чего, осведомился об Асие. Увы, но та покинула город еще накануне, едва узнала, что все прошло по плану; теперь ей предстояло отыскать и встретиться с грядущим обладателем артефакта. Мусаев поспешил рассказать о нем, открывая тайну, но Копейкин вполуха прослушал рассказ об одном из потомков Темуджина, коих в мире и без того насчитывалось уже несколько миллионов, и чья история была неразрывно связана с переделом государств и народов. Все Средневековье родичи Чингисхана делили оставленную им империю да присовокупляли к ней новые владения, ссорились, мирились, объединялись, чтоб захватить соседние территории и снова расходились, когда дело доходило до наследования. А иногда случались казусы. Мусаев вспомнил, как правитель Бухарского ханства выпер Бабура с престола империи Тимуридов, а тот, раз уж не смог усидеть на одном троне, почти немедленно захватил Индию, провозгласив новую династию и, попутно, государство Великих Моголов. Что не помешало ему дружить с Бухарой и дальше, обмениваясь стихами и женами. Чем не знакомая по школе грызня европейских домов, деливших державу Карла Великого аж до девятнадцатого века?

Все это Мусаев живописал поникшему Копейкину, пока тот вяло кивал, сожалея о неслучившейся встрече, но понимая ее мимолетность. Получив свою долю, он попрощался с аксакалами воровства, преподавшими хороший урок психологии поведения в толпе и жизни, и двинулся домой.

А вот в пути его ждала новая встреча и довольно неожиданная. Все потому, что Влас решил развеяться, отпустив такси у самой смотровой площадки, ее, некогда преобразованную из угольного террикона, в лучшие погоды посещали туристы, свадьбы и фотографы. Сегодня, в хмурое, ненастное утро, площадка пустовала, лишь девушка в инвалидной коляске сидела, глядя на парк внизу, реку, его опоясывавшую, и сосредоточенно плакала. Копейкин подошел, поинтересовавшись, все ли у нее в порядке. Девушка, понятное дело, покачала головой, поплакав для приличия еще немного, пояснила:

– Знаете, мне сегодня двадцать пять, юбилей, а за все это время меня ни один парень, ни разу даже не поцеловал. Простите, что я вам это говорю…

Копейкин более не стал слушать, нагнулся, обнял и облобызал милое, хотя и слегка припухшее от слез лицо и не зная, куда себя дальше деть, попытался ретироваться, если б девушка его сразу отпустила. Но она вцепилась в случайного кавалера и не отпускала минуты две, а после, видимо, испытав сходные с копейкинскими чувства, извинилась и поспешила прочь. Влас попрощался с печальной дамой и отправился в свои пенаты, вспоминая ее скромную шотландку и алые туфельки, чуть запачканные землей.

Запачканные?

Влас похлопал себя по опустевшим карманам и стремительно обернулся. Девушка уже находилась в дальнем конце бульвара, складывала коляску, убирая ее в багажник авто. Копейкин свистнул, та подняла голову и развела руками, как бы давая понять: внимательнее надо за вещами приглядывать, когда с незнакомками обнимаешься. Влас молча поднял вверх большой палец, оценивая и задумку, и актерскую игру. Подумал, а ведь в кошельке лежала его визитка, возможно, когда незнакомка доберется до изучения содержимого стыренного портмоне, она наберется еще большего нахальства и позвонит. Он бы точно ответил.

И улыбнувшись дамочке еще раз, задумчиво побрел к себе домой.

Медвежатник Мильтон

– Нет, очередь не сдвинулась. Операция запланирована на август двадцать четвертого.

– Но сейчас еще март двадцатого.

– Очень сожалею, – мельком посочувствовала секретарша, – придется подождать. И билеты до Москвы за ваш счет, – спохватившись, напомнила она.

– Какие билеты? – возмутился пациент. – У нас еще год назад открылся офтальмологический центр, аж на двести мест. По телевизору сколько раз говорили: все операции, даже по восстановлению зрения, должны перенестись…

– Никому там ничего не должны, – раздраженно ответила телефонная дама. – Центр будет готов не раньше середины десятилетия. Вы хоть были на месте? А что тогда говорите. Одни голые стены, даже электричество не провели. И не напоминайте по передовое медицинское оборудование, не уверена, что оно вообще существовало. Меньше телевизор смотрите.

– Да я слепой, черт возьми, как я могу что-то смотреть?

– Так не слушайте. Здоровье сбережете.

Трубка наполнилась гудками и замолчала. Кузьма зло брякнул ей о рычаги и долго стоял, размышляя над дальнейшими своими шагами. А ведь как раз тогда будущих пациентов, в том числе и выдающихся, вроде паралимпийцев, губернатор Спасопрокопьевской области Мешков-Торбин пригласил в свой дворец, отметить создание этого самого центра. Долго рассказывал о нем, а заодно и о доме, описывая красоты, недоступные их лицезрению, даже позволил пройтись по полам каррарского мрамора и пощупать дубовые стены. Наверное, и впрямь очень красиво, во всяком случае, сестра, которая его туда привела, осталась в полном восторге от увиденного.

Недолго думая, Данилин натыкал ее номер и, едва услышав знакомый голос, изрек:

– Зря думала, ничего не поменялось. Похоже, пора браться за старое и помять тугое, наглое вымя.

Начни Прасковья отговаривать, Кузьма наговорил бы ей кучу гадостей и наделал массу глупостей. Но та, немного помявшись, неожиданно согласилась. Напомнив снова, что брат мог бы давно на свои провести ту операцию, на что Кузьму ответил знакомо: с трех лет не вижу, могу подождать еще. Да и боязно отчаяться в случае провала. Об этом он никому не говорил, но не раз ловил себя на подобной мысли.

Выслушав доводы Прасковьи, Данилин окончательно принялся готовиться к новому делу. Ничего, что после долгого перерыва, искусство медвежатника, как езда на велосипеде – уже не разучишься. Да и все инструменты при нем. А то, что он слеп как крот – так это даже на руку. Кто может заподозрить в незрячем вора, обчистившего не один дом или квартиру? Последний раз – два года назад, как раз, когда Прасковья подарила мобильник с камерой на сорок мегапикселей. После этого ее брат вломился в три особняка, а оттуда вынес сбережений на двести восемьдесят пять тысяч евро. Во всяком случае, так его уверяли в банке, куда он пришел обменивать награбленное.

И ведь всегда принципиально грабил воров. Недаром, ему дали прозвище Мильто́н – не путать с английским поэтом. Хотя и в честь того слепца отчасти тоже, в своей работе Данилин всегда был изящен, а еще оставался твердым пуританином – оставлял себе исключительно по потребностям. Да они были велики, но остальное он непременно отдавал родным и близким нуждающимся, конечно, вовлекая их в число соучастников и обрекая на молчание, но из благих побуждений же.

Последний довод окончательно его успокоил.

– Больно хорош дворец, – заметила под конец беседы Прасковья. – Видно, из не дошедших на центр денег и обустроил.

По срокам точно выходило, а насмешка губернатора над незрячими и прежде вызывала у Данилина вскипание желчи и уксуса в организме. Неудивительно, что Кузьма решительно взялся за дело. Но до места ему предстояло еще как-то добраться, а там еще и ориентироваться. Прасковью просить он еще с прошлых разов закаялся, нетренированный она человек; посему, решил привлечь в качестве зрительной помощи специалиста и старого знакомого Власа Копейкина, широко известного медвежатника, хоть и в полтора раза моложе Данилина. Молодой спец не сразу уяснил, что от него требуется, но согласился и время выискал. Спросил только, не понадобится ли от него чего-то более материального, инструментов, например. Но этого добра у Кузьмы имелось предостаточно. Хотя пуще всех наличествующих у Данилина приспособлений на черном рынке услуг ценились его руки, способные вскрыть самый хитроумный замок и удивительный слух, благодаря которому он проникал в самую суть любого механического сейфа. С электронными у домушника возникали понятные проблемы, но не привлекать же подельников к своей ювелирной работе. Мильтон всегда работал в одиночку. Ну, или так, как в этот раз.

До места его доставило такси. Конечно, он велел доехать не прям до губернаторского дворца, остановился чуть в сторонке и там уже выгрузился.

Домина губернатора располагалась в самой сердцевине города, возле екатерининских строений. И частью даже на месте одного из них – владетель области лично распорядился снести торговые ряды, чтоб воздвигнуть «Дом приемов» – как официально называлось это приземистое двухэтажное здание, созданное архитектором Заплечным в стиле рококо. Но только принимали в нем в основном на грудь – родственники, друзья, по крайности, коллеги по работе Мешкова-Торбина. То, что Данилин сотоварищи попал в сие строение, заслуга исключительно службы связи с общественностью – иначе никаких паралимпийцев, языковедов, скульпторов и просто незрячих за пушечный выстрел к дому не подпустили бы.

Не за пушечный, ибо, как ни старался Мешков-Торбин, но отхватить даже клочка земли, и без того внесенной в фонд ЮНЕСКО, не смог. Посему «Дом приемов» не находился за забором под надзором недреманной стражи, а стоял, одним боком прислонившись к соседнему строению, а другим выходя на переулок Кима Филби. Именно туда и прибыл Данилин, там освободился от такси и вызвал Копейкина.

– Иди еще метров сто прямо вдоль стены и не тряси так мобильником, – говорил онлайн-подельник, пристально вглядываясь в мельтешащую перед взором картинку с мощной фронтальной камеры. – Ты будто не мог навигатор включить.

– Я и включил, да только он, зараза, потащил куда-то за город. Наверное, к особняку Мешкова-Торбина, тот-то куда примечательней.

И верно, особняк, построенный в виде классической усадьбы девятнадцатого века, похожей на дом Шереметьевых, что в первопрестольной, находился посреди заливных лугов, полей и лесов общей площадью в десять квадратных километров. Обслуживали его около полусотни крепостных из стран ближнего зарубежья или с Европейской территории России – сибиряки славились бунташным нравом, а оттого в обслугу сиятельного губернатора никак не годились. «Дом приемов» в сравнении с постоянным местом жительства семьи Мешковых-Торбиных явно проигрывал, впрочем, это не значило, что внутри него отсутствовали ценности. Сам его подельник Копейкин не раз зарился на коллекцию живописи ранних авангардистов, включивших в себя и работы Джузеппе Арчимбольдо, но до сей поры не мог попасть внутрь. Теперь у него появилась возможность побывать внутри, пусть и без возможности хоть что-то потрогать руками – а хоть бы и для ознакомления с обстановкой.

Заходить через парадный подъезд «Дома приемов» обоим показалось кощунственным. Тем более, что его охранял новенький цифровой замок, не совсем ясно, как открывающийся. А вот вход в людскую сторожил запор попроще, дисковый, пусть и известной немецкой фирмы, но поддавшийся усилиям Кузьмы с третьей отмычки. Камеры в самом переулке заблокировал на четверть часа Копейкин, благо, в этой области так же снискал лавры. Теперь на съемке, если б та сохранилась, можно было увидеть, как Мильтон выбирается из такси и таинственным образом испаряется, телепортируясь в неведомые миры.

Понукаемый подельником, Данилин вошел в небольшой закуток, где и разоблачился – для полной сохранности своих намерений он прибыл в длиннополом пальто и шапке; спрашивается, кто же в таком виде пойдет на дело? Переложив пакет из супермаркета в карман брюк, Данилин двинулся по коридору, поднимаясь в парадную залу. Феноменальная его память, способная воспроизвести обстановку помещения, где он уже тыкался в мебель и углы, подсказала, куда следует двигаться – дальше Мильтон шел, куда уверенней и без помощи Власа. Добрался до поста охраны на парадном входе, с помощью подсказок подельника, отключил систему слежения и охраны, благо, самой охраны в дни отсутствия губернатора в здании, не имелось. Мешков-Торбин был человеком рачительным, особенно, что касалось его кармана, из коего вахте и платили. И раз сейчас он пребывал в поместье, незачем здесь было его работникам прохлаждаться.

– Ты хоть в курсе, где сейф находится? – не выдержал долгой паузы Копейкин. Кузьма помолчал еще немного, не то для пущего драматизма, не то огибая препятствие – но, наконец, изрек:

– Более или менее.

– То есть ты не видел…

– Как, интересно, я увижу, по-твоему?

– А куда ты тогда идешь?

– В кабинет, разумеется.

В тот памятный день несколько приглашенных получили от губернатора подарки: кто медали, кто денежные сертификаты – за особые заслуги перед городом и дарителем, видимо. Чета Данилиных не получила ничего, Прасковья потом долго и так сильно об этом сожалела, что потом стала выговаривать брату, мол, зря пришли. А слухач замечательно запомнил, что по каррарскому мрамору протопали подкованные ботинки с верхнего этажа, откуда-то издалека, ибо этот неприятный железистый звон он услышал много раньше торжественной раздачи ценностей. Вот и предположил.

– Логично, – согласился и Копейкин, – Ты сейчас на лестницу? Она прямо перед тобой.

– В курсе, ноги помнят.

Данилин ловко забрался на второй этаж, но тут его ждала загвоздка, дверей в коридоре винно-красных тонов оказалось превеликое множество, при этом большая часть комнат за ними весьма походили на то расплывчатое понятие «кабинет губернатора», которое мысленно выстроилось в создании Мильтона. Пришлось обходить все или почти все, пока за картиной персоны Мешкова-Торбина, сделанной известным абстракционистом, медвежатник не обнаружил искомое. После чего Данилину и оставалось только положиться на свой тонкий слух и музыкальные пальцы.

– Что-то я не слышу звуков грабежа, – наконец, произнес Копейкин, явно соскучившись.

Мильтон же молчал, обратившись в слух. До его натренированных ушей донесся какой-то специфический звук, который он, покрывшись холодным потом, интерпретировал как наличие посторонних.

– Не может быть, чтоб губернатор приперся так поздно, – затарахтел Копейкин. – Уже десять, он, поди, ужинать изволит. А после танцы и вист.

– Помолчи!

Теперь и до слуха Власа донесся странный звук, который обычно издает крадущийся человек, стараясь, чтоб его никто не услышал.

– Похоже, во дворец еще кто-то припожаловал, – заметил Мильтон. – И явно не охрана.

– Ты дограбил сейф? Да плевать, все равно выкатывайся.

Он и поспешил на выход, несолоно хлебавши, да только в винном коридоре столкнулся нос к носу с другими домушниками, как назло, прибывшими поживиться в тот день и час, когда и Данилин. Судя по топоту, их заявилось двое: здоровяк с широким шагом и, очевидно, невысокого роста скороход, как мысленно его окрестил Кузьма, за частоту выбрасывания нижних конечностей. В последнего медвежатник и уперся, аккурат на выходе из кабинета.

– Это еще что за номер? – поинтересовался скороход, вероятно, жестом подзывая дылду. – Глянь, кого я тут обнаружил.

– Конкурент? Ты, мужичок, кто таков? И какого рожна приперся без очереди?

А здоровяк, поди, еще и остроумец. Мильтон принялся объяснять, что и почему, но тут его перебил заслушавшийся разговоров Копейкин.

– Давайте без базара, парни! – охолонул он соперников и подбодрил подельника. – Вы за чем припожаловали?

– А это еще кто в мобильнике?

– Ты в курсе, с кем разговариваешь!?

Стоило только Копейкину представиться, как наступило столь долгое и немного шумное молчание, что Мильтон решил, будто перед мобильником пали ниц. Говорившего немедля узнали, стали извиняться, шаркая подошвами по мрамору. Скороход, выдвинувшись вперед, начал сбивчиво объяснять: поступил наказ от самого вора в законе по прозвищу Аршин напомнить Мешкову-Торбину, что тот прилично должен, а для этого взять пару-тройку картин из коллекции в качестве предварительного расчета.

– Вот уж никогда бы не подумал, что барин окажется должен.

– Это святой, карточный, долг, – пояснил скороход. – Недавно в буру́ проигрался, а отдавать не спешит. Вот Аршин и приказал напомнить.

Копейкин поинтересовался, что именно они взяли. Оказалось, немного: две пастели Лактионова из тех, что Влас сам мечтал увести, плюс натюрморт Машкова. Пока Копейкин разглядывал полотна через камеру телефона, другой мобильник пронзительно затрезвонил.

– Хозяин, – произнес здоровяк, поднося к уху скорохода сотовый. Тот приник к устройству. И не успел Влас и слова молвить, как в подробностях разболтал Аршину, отчего вдруг в работе подопечных произошла серьезная заминка. Тот приказал включить громкую связь.

– Вот что я решил, – отчеканил самый главный вор. – Вы сейчас мне все добро из сейфа мило положите в мешок и свалите подобру-поздорову. Влас, ты мне ничего не должен, просто отключайся и забей, а ты…, Мильтон, так? Вскрывай сейф и радуйся. А вы, недотепы, присматривайте за ним, пусть слепец, но может, чего себе заграбастать.

– Но, шеф, он нам сейф вскроет…

– Тихо тут! Я сказал, а вы исполняйте. Влас, всего хорошего.

– Аршин, погоди, не по-людски это, – тут же запротестовал Копейкин. На что вор только хмыкнул, приказав поднять мобильник так, чтоб видеть собеседника. Странное зрелище вышло: два человека замерли в нелепых позах и протягивали руки с сотовыми друг навстречу другу, пока звонившие им общались между собой. Впрочем, подобное продолжалось недолго: Аршин отдал приказ, и верзила тотчас попытался заключить в медвежьи объятия Данилина, тот едва сумел увернуться. Отключив мобильник, здоровяк взревел и, замахав фонарем, бросился за слепцом. Вот только бегать в коридорной тьме сподручней оказалось незрячему, для которого дорога ощущалась, а не виделась в мельтешении. Мильтон остановился возле самой лестницы, впопыхах едва не сделав лишний шаг, затем приказал телефону выключиться, лишив нападающего последнего преимущества, видеть Кузьму он не мог более. А в последний момент попросту шагнул в сторону, поставив подножку.

Дылда с грохотом устремился вниз по лестнице, старательно пересчитывая ступени. Мильтон обернулся.

– Слышь, скороход, ты один остался, – довольно изрек Кузьма. – Давай испытаем, как хорошо ты дом знаешь. Попробуй меня поймать, ну?

Мелкий сдался сразу. Не исключено, поднял руки, жаль, Кузьма этого не видел.

– Все, мир, мир, – застрочил он. – Я тебе и выбраться помогу и все, что хочешь, сделаю. Только с сейфом помоги. А я Аршину скажу, что все по его указанию сделано.

Обратно его вели, натурально, под руки. Оба подельника, особенно, спущенный с лестницы, расстарались, чтоб Данилину было удобно перемещаться во дворце, и хотя ноги и так помнили дорогу, Кузьма возражать не стал. Всегда приятно, когда за тобой ухаживают из вполне заслуженного уважения. Впрочем, с Копейкиным он тоже не расставался, Влас все еще находился на связи.

Когда он облачился в пальто, оставленное в каморке, до обостренного слуха Мильтона донесся близкий перестук каблуков. А после он понял, что замок в людскую осторожно вскрывается. Данилин растерянно обернулся. Соратники его сориентировались мгновенно, распахнув дверь, тотчас втащили внутрь дамочку на шпильках и ее худосочного подельника.

– Да как вы смеете? – возмутилась она. – Я представитель Третьяковской галереи, этот ваш Мешков-Торбин три года как взял из наших запасников картины для выставки, а взамен прислал подделки.

– Что-то я не припомню никакой выставки, – тут же влез Копейкин. Дамочка глянула на мобильник, немедленно поднятый на уровень лица Данилиным. Досадливо куснула губу.

– Да тут такое дело, – замялась она. – Выставка была для очень узкого круга господ потенциальных меценатов. Неважно. Нам надо вернуть захваченное и побыстрее.

– Побыстрее, а почему?

Дамочка немедля подобралась.

– Вы что, телевизор не смотрите? Президент выступал, сообщил, что с завтрашнего… сегодняшнего утра вводятся карантинные ограничения на передвижения граждан. Все обязаны ходить только в продуктовые магазины, по крайности, на выгул собак и в масках и перчатках. Иначе штраф. Вас это тоже касается.

Означенные атрибуты гардероба дамочка немедленно продемонстрировала, вызвав недовольное хмыканье уходивших.

– Что за картины у вас отобрали во временное пользование? – поинтересовался скороход.

– Несколько супрематических полотен Малевича и его учениц – Ольги Розановой и Любови Поповой, – и поскольку все задумчиво молчали, перебирая в памяти увиденные ранее полотна, поспешила с пояснениями: – Белые холсты с разными кругами, прямоугольниками всех цветов радуги.

– Ах, да, «Автопортрет в двух измерениях», – тотчас вспомнил дылда. – Вниз и влево, в служебных помещениях. Видел его, пока вниз по лестнице спускался, – пояснил он удивленным напарникам.

– Вот ведь, даром не нужны, а не отдает, – фыркнула дама, позвала худосочного подельника и двинулась в нужном направлении. Проводив ее взглядом, остальные выбрались на свежий воздух, после чего сердечно распрощались.

Content

Опасная профессия
Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Опасная профессия

Странная смерть Виталины Чернецкой

Детонатор

Самоубийство влюбленной

Ежедневник на этот год

Полигон

Не пробуждай воспоминаний

Пока все дома

Высокое искусство взлома и проникновения

Колье инфанты

Две иконы Рублева

Три картины Коровина

Шесть олимпийских драхм

Тифлисская уника

Коллекция Фаберже

Два миллиона фунтов

Полтора миллиарда рублей

Перстень Тамерлана

Медвежатник Мильтон