Лёверс Эрве

Робеспьер

"У меня никогда не было в качестве принципа ничего, кроме народа, который, устремляясь к свободе, должен быть беспощаден к заговорщикам".

Робеспьер, декабрь 1792 г.

Мартине, за подаренное время

Перевод любительский, не для использования в коммерческих целях, все права принадлежат автору и издателю. Некоммерческие публикации и цитирование делать обязательно с указанием авторства.

Эрве Лёверc "Робеспьер"

Издательство "Файар"

Перевод с французского: Анастасия Кравец

Редактор перевода: Надежда Гревцева

За пределами "воплощённой Революции"

Это было в конце 1980-х гг. Некий старый человек высадился в Орли. В течение долгого времени он, наверняка, не покидал свою родную Калабрию; на этот раз, чтобы вновь повидать свою сестру, её мужа, их детей, уже много лет проживающих во Франции, он на несколько дней покинул свое предприятие по сельскохозяйственным работам и своих родных. Во время своего пребывания там, он жил у племянника, в одной из маленьких коммун в Артуа. Он высказывал лишь одну просьбу: поехать в Аррас, чтобы увидеть дом Робеспьера. Не говоря по-французски, без подлинного знания Франции, он знал, что член Конвента жил здесь в своей юности. Однажды утром его родственник повёз его посетить город. Поблизости от театра, на мощеной улочке, узкой и тёмной, высилось здание из кирпича и белого камня с фундаментом из песчаника; оно все еще имело красивый вид. Это был одноэтажный дом, слегка возвышавшийся над улицей; просторный дом с дверью и пятью окнами на фасаде; удобный, с по-настоящему высоким потолком. Робеспьер жил здесь между 1787 и 1789 г. Старик надолго остановился перед молчаливыми стенами, взволнованный, растроганный. Он плакал.

Сколько людей так же проделывали путешествие, подобное этому паломничеству? Сколько других проходило мимо этого дома с непониманием или гневом?

Были те, кто за, были те, кто против. Существовали те, кто видел в Робеспьере чистого демократа, друга народа, готового к высокой жертвенности, но несправедливо оклеветанного, весть о котором оставляет надежду будущим поколениям; они воспринимали его как Неподкупного, человека, требовавшего всеобщего мужского избирательного права, отмены смертной казни, признания "права на существование". С другой стороны, существовали те, кто считал его безумным революционером, бесчувственным преступником, главным ответственным за Террор, чудовищем, ввергнутым в ад национальной памяти.

Робеспьер разделял, и все еще разделяет сегодня, общественное пространство. Есть те, кто за, есть те, кто против. Если послушать Жана-Люка Меланшона, убежденного, что уравнительная работа Революции "не окончена": он определяет Робеспьера как "пример и источник воодушевления". Или послушать Жана-Франсуа Копе, упрекающего Франсуа Олланда в стигматизации некоторых категорий французов, как раньше делали революционеры ("Сначала обезглавим, обсудим потом"). За этой игрой отсылок, повторяющейся во французских публичных дебатах, полемика, в ходе которой всплывает имя Робеспьера, регулярно захлестывает СМИ: это "откровения" о лице и здоровье члена Конвента, саркоидоз которого будто бы мешал его решениям; начиная с двухсотлетия Революции, это требование о признании так называемого геноцида вандейцев, одним из организаторов которого он якобы являлся; с 1970-х гг., не без влияния отказа от коммунизма, это осуждение революционного происхождения тоталитаризма XX века… За рамками академических связей, эти споры зачастую обременены живыми политическими проблемами; они возвращают к расколу на правых-левых, однако, они не могут прекратиться. Они подпитываются также вопросами о природе республики, противоположными взглядами на её происхождение, всегда горькими воспоминаниями о таких революционных событиях, как ужасная война в Вандее и Террор.

Но кто такой Робеспьер, чтобы служить знаменем или пугалом, чтобы до сих пор вечно быть или появляться в памяти во Франции, а иногда и за границей, чтобы возбуждать такие страсти? Начиная с XIX века, Шарль Нодье обозначил возможный ответ. В своих "Воспоминаниях", он удивляется, что Наполеона классифицировали как "воплощённую Революцию". Он едва ли высоко ценит генерала, ставшего императором, и тем более члена Конвента: "Бонапарт был просто воплощённым деспотизмом. Воплощённая Революция, это Робеспьер, с его ужасной доброй верой, его наивной готовностью проливать кровь и его совестью, чистой и жестокой". Робеспьер будто бы был "воплощённой Революцией", "человеком, созданным Революцией" (иная формулировка, которую часто используют применительно к Бонапарту) или, для других, "олицетворённым Террором". Он не такая личность, как другие; безусловно, он заметный деятель конца XVIII века, но он также и политический миф, непостоянный, изменчивый, образы которого формируются и живут вдалеке от научных трудов.

Были, есть и будут те, кто за, и те, кто против.

И есть историки. Забавное ремесло и забавные люди, с их методическими сомнениями, их потребностью в доказательствах, их страстью к архивам, их поисками неопубликованного, их беспрестанными вопросами, их осторожностью в анализе и интерпретации… Конечно, занимаясь Робеспьером, они не избежали споров; долгое время их работа испытывала влияние политических вопросов, полемики и предвзятости, которая препятствовала соблюдению необходимой дистанции. Риск, впрочем, ещё существует — возможно ли было бы избежать его полностью? Из всех исторических упражнений, биографическое повествование — это, быть может, самое деликатное и самое субъективное, несмотря на теоретические размышления для обхода подводных камней и установку на достижимые цели. Позиция биографа, его внимательное наблюдение за сюжетом исследования, его стремление воссоздать смысл пройденного пути, стремление к объяснению, не рискуют ли они быть воспринятыми, как труд по оправданию или дискредитации? Тональность книги и её анализ могут этому способствовать. Нет ли оценки также и во взгляде читателя, который воспринимает текст через призму своих убеждений и своих чувств, особенно, когда персонаж неоднозначен?

В случае Робеспьера, биограф сталкивается с уникальным осадком от работ, скорее противоречивым, чем способным помочь. Во многих из них стёрта граница между историей и памятью: с помощью актуальности, непрерывно заново изобретаемой для члена Конвента, его биографы перегружают его жизненный путь проблемами, которые современны им, рискуя перекрыть себе дорогу к человеку конца XVIII века. Вместе с тем, и в добротных портретах нет недостатка. Некоторые были отмечены значительным развитием знаний, как "Робеспьер" Жерара Вальтера (1961); другие подчеркивали контрастные оценки революционера, как остроумная биография Нормана Хэмпсона (1974); ещё одни напоминали о его гуманизме, как классическая работа Анри Гиймена "Робеспьер: политик и мистик" (1987).

Многие аспекты жизни Робеспьера всё же остаются до настоящего времени тёмными, неизвестными, рассказанными противоречиво. Неясности нередки, а определённость иногда ошибочна: повторённая десять раз, сто раз, неточность, ошибка приобретает силу истины. Некоторые из них были легко опровергнуты, и неоднократно. Таков случай колеблющегося эха споров, которые предшествовали или последовали за смертью Робеспьера: многие люди в 1794 г. искренне верили, что он стремился стать королём, или что под внешним аскетизмом он скрывал распутную жизнь; кто мог бы всё ещё утверждать подобное? Однако, политическое и моральное "чудовище" всплывает вновь, в частности, в медицинской версии, которая приравнивает его к психопату… Другие страницы ещё сложнее для написания. Историк — зачастую заложник рассказов и оценок, всегда не доказанных; многократно повторяемые, иногда перенесённые в театр или на экран, они воплощаются в образах, которые часто придают им силу наглядности. Это факты, это интерпретации, которые, в результате тщательной проверки, всё-таки оказываются иногда неверными.

Историк ещё сильнее скован вопросами, предположениями, которые он редко думает отбросить: они выглядят такими естественными, такими очевидными. Так, не стоит ли спросить себя, почему, больше, чем в отношении других, биографии Робеспьера останавливаются на психологическом анализе? Речь идёт не о том, чтобы его совсем исключить, а о том является ли такой вопрос нейтральным, нет ли в нём наследия тех самых времён Революции, не больше ли в нём чувств, чем, быть может, ответов, которые можно оттуда вынести. И это настойчивое внимание к человеку Террора, этот терпеливый поиск признаков его формирования, вплоть до жизни сироты, адвоката, члена Учредительного собрания, — как будто Робеспьер родился членом Конвента, — не составляет ли оно так же проблему?

Итак, вернёмся к источникам, проверим и восстановим факты, не пытаясь затушевать пробелы в знаниях, видоизменим вопросы, пересмотрим интерпретации. Основное из произведений, речей и писем Робеспьера было собрано в одиннадцати томах его "Собрания сочинений", терпеливо публиковавшемся с начала XX века; они составляют одну из баз этой работы. Чтобы предложить другой взгляд, я хотел бы, наряду с этим, обновить, насколько возможно, существующий биографический материал, и уделить важное место изучению и чтению оригиналов, сохранившихся в архивах, библиотеках или частных коллекциях. Обращение к источникам, прежде всего, позволяет проверить издание и при необходимости его скорректировать; оно также позволяет его дополнить, обогатить множеством новых документов. Некоторые из них известны, но ещё не изучены; нужно ли напоминать об открытии его "черновиков" в публичных коллекциях в 2011 г. при поддержке подписки, инициированной Обществом робеспьеристских исследований? Многие другие неизданные и драгоценные свидетельства могли быть вовлечены в научный оборот. В совокупности, они позволяют исправить волнующие легенды об ученике коллежа Людовика Великого и об аррасском адвокате: нет, Робеспьер не поздравлял короля при его возвращении с коронации; нет, он не был проклятым адвокатом, изгнанным из рядов аррасского общества… С новыми аргументами, они позволяют также иное прочтение "Собрания сочинений" и пересмотр пути Робеспьера в Революции: его позиций в отношении территориальных аннексий, его участия в революционном правительстве, его концепции "террора", его так называемой "диктатуры".

Но поднять источники недостаточно. Я хотел их использовать, иногда избегая способов прочтения, навязанных, начиная с самой Революции. Выбор был сделан в пользу того, чтобы не пренебрегать парижскими и аррасскими годами студента, адвоката и академика, столь мало известными, столь обременёнными легендами, которые тоже формируют оратора; чтобы вернуть пути члена Учредительного собрания (1789–1791) всю его важность при создании репутации личности, но также и при её обличении. Выбор был сделан в пользу того, чтобы не искать у ребёнка, у адвоката, у члена Учредительного собрания или якобинца 1791 и 1792 гг. грозные черты депутата Конвента 1794 г., но воссоздать логическую последовательность позиций, речей и дел. Выбор был также сделан в пользу того, чтобы уделить значительное внимание как благоприятным, так и враждебным свидетельствам современников событий, таким образом, чтобы изучить странное многообразие взглядов, касающихся Робеспьера; они принимались за человека, создававшего себя, отчасти, в сравнении с ними, и они способствовали созданию легенды о нём.

Таким образом, речь не идёт ни о защите, ни об обвинении. Оставляя в стороне все восхваления и все обличения, речь ведётся о том, чтобы отвергнуть чёрную и золотую легенду, дабы очистить портрет человека XVIII века в разные годы его жизни. Для понимания оригинальности Робеспьера и его противоречивого места в национальной памяти, было отдано предпочтение двум способам прочтения. Первый ставит вопрос о влиянии культуры адвоката-литератора на его жизненный путь. Его опыты в качестве академика и адвоката знаменитых дел сформировали его голос и его почерк, поощрили его вкус к противостоянию, выковали его восприятие, определили его отношение к праву. Безусловно, с 1789 г. Робеспьер становится революционером, и его техника, его восприятие, его идеи не прекращают эволюционировать в последующие годы. Тем не менее, его жизнь — это жизнь автора и оратора, который, начиная со времён старого порядка, понял исключительную силу слов и риторики для воздействия на общественное мнение; это жизнь человека, уверенного в том, что, чтобы убедить, заставить принять свои идеи, нужно подкрепить аргументы своим красноречием и своим добродетельным образом; это жизнь адвоката, затем патриота, который предстаёт врагом предрассудков, чувствительным к участи униженных, привязанным к законам, подчиняющимся правилам естественного права.

История Робеспьера — это также история популярности и незаурядного авторитета, сложной концепции народа, демократии, Революции или общественной добродетели, которые до сих пор возбуждают споры, так как и они стали теперь частью мифа. Без возвращения к посмертному созданию этого последнего, исключительность Робеспьера может вызвать вопросы. Безусловно, его путь похож на другие пути: на путь Петиона во времена Учредительного собрания; на путь Дантона во времена Законодательного собрания и на первом этапе Конвента; на путь Бийо-Варенна во II году. И всё же, Робеспьер — исключение, и не только потому, что другие написали его легенду после его казни. С помощью своих политических шагов, своих речей, своего поведения человек также создал свой собственный миф и привлёк к себе удивительно противоречивые взгляды, задолго до эпохи Конвента. Разве не его обличают как кровожадное "чудовище" с весны 1790 г., когда политические противоречия ещё далеки от гражданской войны, когда многие надеются в ближайшее время закончить Революцию в согласии с королём? Разве не его подозревают в стремлении к диктатуре или к королевской власти на следующий день после неудачного бегства Людовика XVI? С другой стороны, свидетельства сообщают об энтузиазме и эмоциях, возбуждённых его речами, слезах его слушателей, об абсолютном доверии, которое некоторые возлагают на него. Начиная со времён Учредительного собрания, Робеспьер не был обычным депутатом; он притягивал к себе взгляды сильнее, чем другие, становился объектом живых и противоположных суждений, вдохновлял на фантазии и легенды, не вызывая почтения или равнодушия, но только поклонение или ненависть. Он — это живой миф.

Утверждать это — не значит признать в Робеспьере воплощение Революции. Ни он, ни кто-либо другой не может олицетворять в глазах историка это потрясение, такое сложное, комплексное и переменчивое. Робеспьер — лишь одна из политических фигур среди остальных, которая, когда она исчезает, не увлекает Революцию в могилу; последняя переживает его, многообразная, неопределённая. Но он фигура исключительная, главная среди всех в событиях и в коллективной памяти. Выход за пределы "воплощённой Революции", не означает спора о значении Робеспьера для истории и для памяти, он означает возвращение к его человеческой сложности.

Глава 1

Выбор своего собственного пути

Аррас, утро четверга 8 ноября 1781 г. Маленькая площадь церкви св. Марии-Мадлины оживляется. Верующие идут молиться. Рабочие суетятся на огромной строительной площадке аббатства Сен-Вааст, каменные стены которого недавно высеченные из песчаника и извести, высятся далеко над горизонтом. Несколько истцов, служителей закона и зевак направляются к входу в совет Артуа, главного судебного учреждения провинции. Несмотря на пройденную дверь с бюстом Людовика XIV, дворец — это только старое неудобное здание, которое члены суда[2] делят с городским судом[3] и выборными[4], двумя другими трибуналами. В большом зале заседаний, оконные проёмы которого открыты в так называемые двор и сад Капеллана[5], молодой человек двадцати трёх лет представлен мэтром Либорелем, одним из наиболее активных адвокатов дворца. Максимилиан де Робеспьер недавно вернулся из Парижа, и его имя известно всем. Он добивается приёма в коллегию адвокатов. Согласно обычаю, он одет в широкую чёрную мантию, застёгнутую спереди и украшенную белыми брыжами. Сразу после проверки его дипломных документов, члены суда допускают его дать клятву уважать законы и обычаи королевства и провинции, защищать только те дела, которые он считает справедливыми, с помощью честных средств, и не требовать ненадлежащих гонораров.

Робеспьер выбрал свой путь, свой собственный путь. Вот он адвокат совета Артуа, каким был и его отец, и его дед по отцовской линии, но, пожалуй, с более разнообразной подготовкой и концепцией профессии.

Право и слова в наследство

Историк знает генеалогию Робеспьеров лучше, чем… Робеспьер не мог её знать. Без дворянского происхождения, без знаменитых предков, что мог он знать об истории своей семьи? Слышал ли он разговоры о том Пьере де Робеспьере, который в XVI веке держал в Лансе постоялый двор с вывеской "Город Брюгге"? Рассказали ли ему о расселении его предков в Арне и Энен-Льетаре (современном Энен-Бомоне)? Знал ли он историю должности государственного обвинителя княжества Эпинуа, которая поступила в собственность его семьи в середине XVII столетия? Знал ли того Робера де Робеспьера, который, например, первым стал сеньориальным судьёй, осуществлявшим функции прокурора? Можно в этом усомниться. Его семейная память отслеживает, скорее всего, лишь несколько поколений, причём, в городе Карвене, где, между Аррасом и Лиллем, Робеспьеры в конце XVII века фигурировали среди сеньориальных или королевских служащих. Они служители закона, маленькие, но уважаемые.

На заре XVIII века должность государственного обвинителя и ещё одна, королевского нотариуса, становятся сердцем семейного наследства. После смерти Мартена де Робеспьера (1664–1720), прадеда члена Конвента, они должны были отойти его старшим детям. У него было четырнадцать детей. Третий из его сыновей, достигнув зрелости, именует себя Максимилианом (1694–1762); поскольку никакой должности не предназначалось для него, он изучает право в университете Дуэ, готовится к клятве адвоката перед советом Артуа (1720) и обосновывается в столице провинции. Если отъезд из Карвена и мог стать трещиной, ничто не позволяет определить его как травму, которая надолго отметила бы членов аррасской ветви, вплоть до самого члена Конвента. В социальном отношении доступ в адвокатуру был поощряем; быть лиценциатом права, быть членом коллегии адвокатов, это обеспечивает почётное положение, даже если удача не всегда вам сопутствует.

Женатый на Мари Маргарите Франсуазе Пуато, дочери трактирщика ("У Золотого ангела"), Максимилиан де Робеспьер (дед) имеет пятерых детей, старший из которых это Максимилиан Бартелеми Франсуа (1732–1777). Авторы его именуют на разные лады: он Бартелеми для одних, Франсуа для других… Последнее имя, которое наиболее часто повторялось с середины XX века, приобрело в итоге силу факта. И всё же, даже если один документ обозначает его как Бартелеми-Франсуа, и другой как Бартелеми (а не Франсуа), его первое имя по обычаю должно быть Максимилиан; так его называет его современник Пруаяр, и это единственное имя, которым помечен акт о погребении. Под этим же именем он упомянут в хронике аббатства Доммартен, в долине Отье (Понтьё). Молодой человек появляется здесь в апреле 1749 г. Со своим аррасским "приятелем" Антуаном Корбю; оба желают начать своё послушничество. Однако, менее чем через два месяца, в то время как его друг продолжает свою подготовку, Робеспьер (отец) покидает монастырь, пояснив аббату: "что у него не было призвания к духовному сословию, что он проявлял к этому желание только, чтобы угодить своим отцу с матерью". Стоит ли этому верить? Не отговорка ли это, чтобы просто вернуть себе свободу?

Как бы то ни было, мы вновь находим его во время выступления с клятвой адвоката в совете Артуа, 30 декабря 1756 г. Ему двадцать четыре года, и прошло семь лет с тех пор, как он отказался от вступления в орден. Что он делал в этот промежуток времени? Многие представляли его прилежным и терпеливым на скамьях коллежа, а потом факультета. В действительности, в его обучении большое место занимала практика. Журнал приёма экзаменов права в университете Дуэ отмечает его как бакалавра 2 июля 1756 г., затем как лиценциата 2 декабря того же года; документ указывает, что он был принят "favore oetatis": из-за "достижения возраста". Он также получил специальный статус, доступный всем студентам, которые начали своё обучение в полные двадцать четыре года; для них приём был разрешён на два триместра, вместо предписанных трёх лет. Студенты высоко это ценили, и, несомненно, многие пользовались этим после ученичества у адвоката или прокурора.

Начиная с первых лет работы, Робеспьер (отец) показывает себя как занятой адвокат, часто присутствующий на слушаниях в разных учреждениях города: совете Артуа, городском суде или суде эшевенов[6], очень могущественном в этом городе, гордом своими муниципальными традициями. Он судится, он пишет; он блистательно овладевает словами и правом. Он также создаёт семью, не без поспешности… 3 января 1758 г., в церкви прихода Сен-Жан-ан-Ронвиль, он сочетается браком с дочерью "торговца пивом": Жаклин Маргаритой Карро. Первый из их пятерых детей рождается едва ли через четыре месяца, 6 мая 1758 г.; ему дают имя Максимилиан Мари Изидор. Без поспешного брака его родителей, заключенного с освобождением от двух оглашений и от "запретного времени"[7], которое следует за рождественскими праздниками, будущий член Конвента был бы рождён "внебрачным ребёнком", или иначе "бастардом", если воспользоваться терминами XVIII столетия. Факт, подчёркнутый множество раз, и многие авторы делали из него ключ для понимания личности. Не получил ли Робеспьер вкус к праву и словам исключительно по наследству? Не сохранил ли он также, как рану или пятно, обстоятельства своего зачатия? Если бы всё объяснялось детством…

Дымка семейного романа

В мире, где жизнь остаётся хрупкой, первые годы четы Робеспьер протекают без особых происшествий. Молодые супруги и их сын Максимилиан поселились на территории прихода Сент-Этьен. В то время как контора отца процветает, семья расширяется. В 1760 г. рождается дочь, существование которой будет тесно связано с существованием её старшего брата; её зовут Шарлотта. У её родителей был момент, когда они боялись за её жизнь; рождённая 5 февраля, она была крещена малым крещением[8] на следующий день, и крещена в церкви только 8-го, несмотря на то, что, согласно обычаю, с её братьями и сестрой это было сделано в день или на следующий день после их рождения. Около двух лет спустя, вторая дочь окрещена Анриеттой (28 декабря 1761 г.). 21 января 1763 г., ровно за тридцать лет до казни Людовика XVI, родился Огюстен, другой будущий член Конвента.

Однако если говорить словами Шарлотты Робеспьер, их детство "было полито слезами"[9]. Летом 1764 г. Робеспьеры поселились в приходе Сент-Обер. Здесь молодая мать даёт жизнь мальчику, слишком слабому, чтобы выжить, (4 июля 1764 г.); в тот же самый трагический день ребёнок, рождённый и окрещённый "мудрой женщиной" малым крещением, умер и был погребён на кладбище Сен-Никез, не получив имени. Роды были трудными; мать от них не оправится и скончается 16 июля.

Более шестидесяти лет спустя, в своих "Воспоминаниях", сестра Робеспьера эмоционально вспоминает этот горестный момент. Это потеря матери, но это также потрясение, которое, уверяет она, спровоцировало отъезд отца после её смерти: "Он был неутешен. Ничто не могло рассеять его печали. Он больше не выступал в суде, не занимался делами, он был весь во власти своего горя. Ему посоветовали отправиться на некоторое время в путешествие, чтобы рассеяться; он последовал этому совету и уехал, но, увы, мы его больше не видели: безжалостная смерть отняла его у нас так же, как она уже похитила нашу мать".[10] Другое свидетельство, опубликованное в 1795 г., в свою очередь утверждает, что отец Робеспьера мог, быть может, ещё жить на Антильских островах! Аббат Пруаяр заявляет: "Имея странный характер или неприятности по службе, после проигранного процесса, он внезапно покидает свою страну […]". Кому верить?

Более столетия историки пытались разгадать тайну. Вероятно, как об этом свидетельствуют Шарлотта Робеспьер и аррасский адвокат Лангле, после смерти супруги отец вскоре поручил детей близким. В то время как обоих мальчиков, Максимилиана и Огюстена, приняли у себя дед с бабушкой Карро, Шарлотта и Анриетта были размещены у двух сестёр отсутствующего отца, ещё незамужних. Робеспьер (отец) не исчезает, однако, тотчас же; первый раз он покидает город в начале 1765 г., чтобы осуществлять судебные функции великого бальи сеньориального округа графства Уази. Он проживает примерно в двадцати километрах от Арраса, куда возвращается время от времени, чтобы судиться; с лета 1765 г., он, по сути, не занимается своей конторой. Вероятно, когда он возвращается в Аррас, у него остаётся время для деятельности. 9 декабря 1756 г., во время болезни, которая будет стоить жизни дофину, он пытается добиться, чтобы Коллегия адвокатов собралась для демонстрации своей "преданности королевской семье" и публично присоединилась к молитвам за выздоровление принца.

Тем не менее, его деятельность становится нерегулярной. Вскоре он испытывает нужду в деньгах, занимает их у своей сестры Анриетты (март 1766 г.), добивается от матери аванса из наследственного имущества, потом отказывается от своей части наследства. В мае 1770 г., когда его мать умирает, он находится за границей, но его сёстры знают, как с ним связаться, чтобы получить подтверждение отказа; он в Мангейме. Приблизительно в июле следующего года, он вернулся в Аррас, но только на несколько месяцев. Он снова уезжает, и потом возвращается ещё раз на значительную часть 1771 и 1772 гг., когда он ведёт дела в различных аррасских учреждениях. В течение этого последнего года дети окончательно теряют отца из виду. Знали ли они, что он стал учителем языка? Известно ли им было, что он был погребён в Мюнхене 6 ноября 1777 г.? Наверняка, нет.

Дети семьи Робеспьер страдали от этого двойного отсутствия. Стоит ли говорить об этом дальше? Свидетельства Пруаяра и Шарлотты Робеспьер призывают к этому… Но, прежде чем уступить, уточним природу их сочинений, часто анализируемых без оговорок.

Наиболее раннее из них было составлено аббатом Пруаяром, который знал Максимилиана де Робеспьера в коллеже Людовика Великого, где был префектом; он также знал его семью, когда жил в Аррасе. Вынужденный эмигрировать в начале 1790-х гг., он глубоко враждебен к Просвещению и Революции, которые он считает "карой" для "виновной" нации. В "Жизни и преступлениях Робеспьера" (1795), он радуется, что "тиран" был "убит своими", но сожалеет, что его дух и "ненависть к королям" уцелели в "многочисленных последователях". В то время, как он опасается, как бы Революция не распространилась на Европу, он намерен проделать работу историка и моралиста, исследуя портрет "порочного" героя, и не боясь перейти границу. Произведение, всё же, не было проигнорировано, так как оно упоминает эпизоды из жизни Робеспьера, о которых недостает информации.

Согласно Пруаяру, уже в ребёнке и молодом адвокате зарождается "чудовище". Так он посвящает первый из трёх "периодов" в своем сочинении "частной жизни Робеспьера", которую он оценивает как замешанную на самолюбии и лицемерии; он заявляет о "пороках" публичного человека. Именно в конце XVIII столетия "истории частной жизни" формируются как жанр, успех которого укрепится в первой половине следующего века. Они претендуют на объяснение общественной жизни путём описания, часто скандального, жизни личной; иногда, но реже, они, напротив, могут воздать хвалу добродетелям. Цареубийца Дамьен, отравитель Дерю, Мария-Антуанетта и многие революционеры, такие как Бриссо, Шометт или Эбер, получили, таким образом, право на одну или множество историй частной жизни, где факты перемешаны с вымыслом, часто запутанным образом.

В какой-то мере "Воспоминания Шарлотты Робеспьер о её двух братьях" тоже сближаются с этим жанром. Начатые в середине 1820-х гг., они были завершены при содействии молодого республиканца Лапоннере, который подружился с сестрой Неподкупного. Они были опубликованы в 1834 г. Больше, чем собой, Шарлотта интересуется своими братьями: Огюстеном и ещё сильнее старшим братом, Максимилианом, клевета на которого, утверждает она, "исказила его характер". Она разоблачает "гнусные биографии", в которых он развлекается, "отрубая головы птицам, чтобы привыкнуть отрубать их потом у людей"[11]. Нет, негодует она, это неправда! Чтобы восстановить истину, она посвящает две из своих пяти глав детству и адвокатской карьере своего "доброго и несчастного брата". Но даже, если на этот раз произведение имеет характер источника, речь не идёт о том, чтобы следовать ему слово в слово, как многие авторы, всё же, делали.

Разница между свидетельствами Шарлотты Робеспьер и аббата Пруаяра в описании юного Робеспьера, конечно, есть. Пруаяр утверждает, что он "был тиранически жесток со своим братом и сёстрами", но Шарлотта возражает: "Любил он нас очень нежно, и его забота о нас и ласки были буквально безграничны"[12]. "Робеспьер опасался своих одноклассников, и не любил ни одного из них", — утверждает Пруаяр, тогда как Шарлотта сообщает: "Его очень любили и учителя и товарищи […]; он стал защитником младших против старших, стоял всегда на их стороне, даже дрался, чтобы защитить их, когда его красноречие не увенчивалось успехом"[13]. "Что касается моральных качеств, самого лучшего украшения юности, и единственного драгоценного плода хорошего образования, казалось, это к нему никогда не относилось" (узнаём мы от Пруаяра); Шарлотта, напротив, подчёркивает, что её старший брат "отличался крайне мягким и правдивым характером, за который его все очень любили"…[14] Как только они удаляются от простого напоминания о фактах, оба свидетеля больше не говорят о юном Робеспьере: они описывают образ жизни и характер не обычного мальчика, а, скорее, будущего члена Конвента.

И всё же, начиная с этой неясной материи, начиная с заимствованных свидетельств частной жизни — которые предназначены не для того, чтобы сказать "правду", но чтобы обвинить или защитить — некоторые хотели уложить Робеспьера на кушетку и описать травмы детства, которые сформировали человека. Подобный подход смог дать будоражащие исследования, такие, как связанный с ним "Робеспьер" Макса Галло, большей частью граничащие со смешным. Для начала, имеются авторы, которые описывают характер Робеспьера, согласно их чувству "правдоподобности"; они взвешивают свидетельства одних и других, потом судят в пользу того, что они считают "вероятным". Обычно, если они высоко ценят Робеспьера, они следуют свидетельствам Шарлотты, а, если они его не любят, они находят правильными свидетельства Пруаяра; они выбирают между добродетелью и пороком. Несмотря на свои различия, они едины в том, чтобы свести всё к детству, ограничиваясь моделью без любви матери и без образа отца: в десять лет, а также в двадцать или тридцать, Робеспьер — это "сирота". Как вещи могли бы быть настолько простыми?

Есть также те, кто выдумывают романы. Так всё становится возможным, и очевидные проблемы кладутся в основу подхода, который противопоставляется истории; дисциплина имеет свои законы и свои требования.

Представьте себе! Цитируя Шарлотту Робеспьер, сообщающую, что её брат заботился о птицах в клетке, один автор диагностирует идентификацию ребёнка со страдающими птицами, от которой он якобы получал мазохистское удовольствие. Это будто бы не было "невинным", как описывает его сестра. На самом деле, он мог жить в состоянии "перманентных фантазий", которые якобы объясняют травму, вызванную невозможностью идентификации с отцом, одновременно отсутствующим и ответственным за гибель матери. Чтобы бороться с отчаянием от этого "тупика психологического созревания", ребёнок, будто бы, не откладывая, возвращается к своим фантазиям, и вскоре переходит от пассивного страдания к садистскому действию.

Другое откровение: не в силах победить фантазию о кастрации и фантазию о "родительской сексуальности", которая стоила жизни его матери, юный Робеспьер якобы оказывается неспособным принять различие полов; он будто бы к этому приходит, отрицая свои родственные связи, до такой степени, что придумывает себе "семейный роман", в котором он имел бы чистое происхождение, "словом, божественное".

Никто об этом раньше не подумал!

А эта "элегантная завивка", которую, по словам Пруаяра, выставляет напоказ ученик коллежа? Это заменитель пениса, отсутствующего у матери…

Историк же, к счастью, может опираться на источники.

Столичный опыт

В некоторых пунктах свидетельства Пруаяра, Шарлотты Робеспьер и архивов совпадают: они рисуют мальчика жаждущего уединения, всецело погружённого в свою учёбу, требовательного к себе и другим, гордого, выглядящего высокомерным, и горячо желающего преуспеть. Обученный читать и писать тётками, согласно Пруаяру, он поступает в коллеж своего города, где мы его находим учеником четвёртого класса в 1768–1769 гг.; ему одиннадцать лет. Он начал своё обучение с шестого класса, в 1766 г., или позже? Учитывая состояние наших знаний, это невозможно сказать. Достоверно, что он отнюдь не был учеником ораторианцев, как об этом часто писали; между изгнанием иезуитов, в 1762 г., и заселением отцов Оратории, в 1777 г., аррасский коллеж возглавляли живущие среди мирян священники[15]. Учебное заведение, которое предлагает цикл начального школьного образования, насчитывает не менее четырёхсот учеников (декабрь 1766 г.), происходящих из Артуа, Фландрии и австрийских Нидерландов (современной Бельгии).

Однако с началом набора 1769 г., Максимилиан де Робеспьер покидает Аррас ради коллежа Людовика Великого в Париже. Он одарён, но он провинциал; чтобы интегрироваться в новое учебное заведение, он возвращается на один класс назад и покидает четвёртый ради пятого. В то время коллеж Людовика Великого не может соперничать с коллежем Плесси, ученики которого завоёвывают наибольшее количество наград в общем годовом конкурсе; коллежи Мазарини или д'Аркур также превосходят его в престиже. В течение нескольких лет он, всё же, проявляет себя как один из наиболее активных в столице; ибо, здесь, как и в Аррасе, за несколько лет изгнания иезуитов его облик полностью изменился. Независимый коллеж иезуитов сменило, в 1762–1763 гг., заведение, принадлежащее университету. Искусное и христианское образование предоставлялось здесь нескольким дюжинам пансионеров и двум-четырём сотням стипендиатов из двадцати трёх маленьких коллежей, которые были им объединены. Один из них, так называемый аррасский, набравший в конце 1760-х гг. лишь восемь стипендиатов, четверо из которых на свободном назначении отдела управления коллежа Людовика Великого, и четверо других выбраны аббатством Сен-Вааст среди детей Арраса и его диоцеза. Именно одна из этих последних стипендий обеспечена Максимилиану де Робеспьеру, по рекомендации его аррасских учителей и, вероятно, его тёток. Оценки юного ученика не разочаровывают.

В Париже на покрытие расходов на учёбу и пансион Робеспьера, как и всех стипендиатов аррасского коллежа, предоставлялось до четырёхсот ливров в год до набора 1779 года; позже — до четырёхсот пятидесяти ливров. Заведение оплачивало также его диссертации по философии и степень магистра искусств, которыми заканчивался курс коллежа, а потом его университетские звания. В момент особой необходимости оно предоставляет "экстраординарную помощь", как те шестьдесят ливров, выплаченных в августе 1778 г., чтобы позволить юному ученику "удовлетворить свои нужды". Доходы юного Робеспьера были скромными. Может быть, он, как сообщает Пруаяр, также пользуется поддержкой епископа и каноников Арраса, вероломно называя эту помощь "милостыней".

Под строгим надзором светских священников ученик коллежа изучает грамматику и латинские и греческие тексты до третьего класса, поэзию и риторику на двух следующих ступенях, затем философию и точные науки в течение двух последних лет. Робеспьер приобретает очень солидное классическое образование; если он хорошо знает историю и литературу XVII и XVIII веков, то он, к тому же, страстно увлечён языком, сочинениями и героями греческой и римской Античности. Он также блестяще овладевает искусством риторики, которое положит в основу своих работ в адвокатском деле, а затем и на своём политическом пути. Следуя урокам Аристотеля и Цицерона, преподанным учителями коллежа Людовика Великого, он понял, что сила речей опирается на доказательность и аргументы, вложенные в произведение (logos[16]), на игру с эмоциями аудитории (pathos[17]), а так же и в особенности — для Робеспьера — на характер оратора, на образ, который создаёт он сам (ethos[18]). Мы увидим, каким образом, с начала 1780-х гг., он предстанет в образе и сделает себя узнаваемым в качестве адвоката "несчастных", и насколько это будет способствовать, в некоторых делах, исключительной силе его красноречия.

Все, кто знал Робеспьера во времена обучения в коллеже, сходятся в признании его одарённости и трудолюбия; даже Пруаяр, которому это признание даётся трудно, пишет об этом: "менее двух лет ему удавалось блистать среди остальных". Беффруа де Реньи, известный как драматург и журналист под именем Кузена Жака, со своей стороны, вспоминает о "роли, которую играл в коллеже его любезный товарищ по учёбе", и уточняет, что "такой талант, как у него, не создан для того, чтобы быть забытым" (1786). Подтвердить это могут результаты общего конкурса, на котором каждый год награждали лучших учеников коллежей, подчинённых Парижскому университету. Между 1771 и 1776 гг. имя Робеспьера фигурирует почти ежегодно среди победителей, и часто со множеством наград и поощрений.

Свидетельство Пруаяра добавляет к описанию этого яркого жизненного пути один нюанс, который заслуживает комментария. Следует ли верить аббату, когда он утверждает, что, "имея лишь посредственные успехи в риторике, в университетских сочинениях, он, чтобы отомстить за свою униженную гордыню, не колеблясь, вернулся в этот класс снова"? Утверждение, слишком часто принимаемое за чистую монету. Конечно, Робеспьер прошёл класс риторики дважды, но в объяснении этого "униженной гордыней" можно усомниться. Впрочем, простого обращения к списку награждённых на конкурсе 1775 г. учеников достаточно для опровержения. Никогда Робеспьер не получал столько наград, как в конце первого курса по риторике: второй приз за латинскую поэзию, второй приз за толкование латинского отрывка, пятый похвальный лист за толкование греческого отрывка. Это далеко от посредственных успехов, о которых заявляет Пруаяр… Но тогда, зачем, после столь блестящего завершения курса, поступать в класс риторики заново?

Выбор Робеспьера (так как речь, конечно, идёт о выборе) объясняется привилегированными отношениями с профессором Эриво, о восхищении которого "героями Древнего Рима" и о близости с его учеником Пруаяр сожалел: "Никто из его учителей так не способствовал развитию республиканской заразы, которая уже бродила в его душе". Это объясняется также желанием углубиться в одну из ключевых дисциплин коллежа. Речь не идёт о том, чтобы "остаться на второй год", на языке современных терминов, так как это углубление не обязательно было связано с неудачей. К тому же, общий конкурс в Париже предусматривал специальные награды для "ветеранов" класса риторики. Изучение архивов коллежа Людовика Великого позволяет добавить, что путь ученика включает также дважды пройденный четвёртый класс, каждый раз вознаграждённый на общем конкурсе. В XVIII столетии не существовало определённого возраста для поступления в коллеж или для его окончания, и не было единого пути, обязательного для всех.

Сомнительные встречи

Итак, когда он ещё не блистал на финальном конкурсе риторики, Робеспьер был признан в 1775 г. одним из лучших учеников своего коллежа. Не из-за этого ли звания в течение двух столетий существовало убеждение, что его предназначили для роли, которую юноше будто бы выпало сыграть. Ему семнадцать лет. Правящий с прошлого года Людовик XVI должен быть коронован в Реймсе, и, по его возвращении, Робеспьер якобы видел его, встретил, произнёс приветствие… Сколько раз эта необычайная встреча короля и будущего цареубийцы была воплощена на сцене? До сих пор она — обязательный пассаж каждой биографии, ключевой момент многих литературных (таких как "Робеспьер" Ромена Роллана) или кинематографических произведений ("Годы света" Робера Энрико).

И всё же, её не было на самом деле; она лучше, чем какой-либо другой случай, демонстрирует силу фактов, которые всегда повторяются, но никогда не подвергаются проверке. Вспомним для начала само невероятное событие.

Середина июня 1775 г. Уже коронованный в Реймсе (11 июня), Людовик XVI будто бы возвращается по дороге в Париж, в который он торжественно вступит, сопровождаемый Марией-Антуанеттой. Двигаясь от собора Богоматери к церкви св. Женевьевы, он якобы останавливается на мгновенье на улице Сен-Жак, перед коллежем Людовика Великого. Здесь король принимает оммаж от университета, а также, выслушивает произнесённые учеником Робеспьером несколько латинских строф, в которых даётся высокая оценка добродетелям государей и выражено пожелание счастливого царствования. Один за другим авторы приукрашивали свидетельство Пруаяра, ибо это он, и только он, сообщает нам об этой сцене. Представляли юношу, коленопреклонённого в грязи, под дождём, старающегося продекламировать приветствие, которое его адресаты будто бы слушают вполуха; один автор вполне серьёзно предложил добавить ещё и зонт, защищающий ученика. Также описывали нетерпение короля и королевы, утомлённых к концу официальных церемоний, и обиду юноши, который якобы испытал, публично, высокомерие и безразличие власть имущих…

Поищем недостающие сведения. Вот "Реляция о церемонии коронации". Она отмечает, что король покинул Реймс ради Компьеня 16 июня, и что там к нему присоединилась королева. Но Мария-Антуанетта отбывает в ночь с 18 на 19-е прямо в Версаль; что касается Людовика XVI, то он за ней последует на другой день, сопровождаемый своим братом, Месье, и прибудет в замок 19-го к двадцати часам. Таким образом, король и королева не могли быть вместе в Париже. А, кстати, что же с Парижем? Могло ли детальное повествование о церемонии умолчать о "въезде"? Ищем в другом месте. В своём дневнике герцог де Крой упоминает об отдыхе после церемонии: "Я был очень рад провести один несколько летних дней в Париже, что со мной бывало так редко, и там я всюду сновал и колесил, как приезжий". Он прибыл в город 18 июня; разве мог бы он хранить молчание о проезде короля? А вот книготорговец Арди, неиссякаемо любопытный. В своём дневнике, ценном и точном, он не упоминает ни о каком визите монарха, кроме 19 июня. Десять дней спустя он пишет, рассказывая о приёме парижских властей в Версале, что Людовик XVI, вероятно, отказался совершить свой "въезд" позже, 2 июля. "Тайные воспоминания" подтверждают отсутствие въезда, так же как и журнал совещаний городской управы Парижа. Значит, король не проезжал через Париж? В феврале 1779 г. Герцог де Крой это подтверждает и уточняет, что "со времени его восшествия на престол" Людовик XVI сюда "не приезжал, за исключением одного раза, ради заседания парламента[19], без помпы", в ноябре 1774 г. В действительности, возвращаясь обратно, как и выезжал, монарх обогнул Париж по дороге Сен-Дени. Робеспьер не встречал короля!

Легенда становится загадкой. Что об этом думать? Невозможно вынести решение; однако отметим, что, когда есть возможность проверить факты о детстве Робеспьера, приведённые Пруаяром, обнаруживается, что его неточности, его погрешности и его злонамеренные комментарии часто наложены на правдивую основу. Чтобы дискредитировать, он чаще предпочитает искажать, нежели выдумывать. Таким образом, возможно, что встреча с Людовиком XVI произошла в другой момент. Может, представить её 12 ноября 1774 г., по случаю восстановления парламентом своих прерогатив, за несколько месяцев до коронации, что объяснило бы отчасти путаницу дат? Но в тот день не было торжественного въезда, королева не совершала путешествия, а кортеж не останавливался перед коллежем Людовика Великого. Могла ли эта сцена произойти 8 февраля 1779 г., во время торжественной поездки короля, королевы и королевской семьи в Париж, с целью поблагодарить Бога за рождение их дочери, Мадам Французской[20]? На этот раз событие подозрительно напоминает рассказ Пруаяра: 8 февраля был торжественный въезд в Париж, первый со времени вступления Людовика XVI на престол, была месса в Соборе богоматери, процессия карет, а потом церемония в Сент-Женевьев. Также, в тот день кортеж остановился перед коллежем Людовика Великого, где ректор университета выступил с речью; однако, сделал ли стипендиат, теперь студент права, то же самое?

Ещё одна вещь; 8 февраля, уточняет герцог де Крой, "хотя погода была немного пасмурной, было тихо, спокойно и хорошо".

Другая встреча в жизни Робеспьера, также известная (и сомнительная), также имеющая большое символическое значение, будто бы происходит в конце его ученического пути в коллеже. А именно во время курсов философии, когда он обзаводится "безбожными книгами" и постигает "современных философов", как о них говорит Пруаяр. Предпочитает ли он уже тогда Руссо всем остальным? Текст, который мог быть написан Робеспьером в качестве начала одной книги в 1789 или 1791 г., никогда не написанной или никогда не оконченной, позволяет так думать; её название "Посвящение душам предков Жан-Жака Руссо"[21]. Текст этот известен из одного факсимиле, и его аутентичность никогда серьёзно не обсуждалась; верно, что Шарлотта Робеспьер признала почерк своего брата… При этом документ был опубликован в апокрифических "Мемуарах", подлинность которых он мог в то время удобным образом подтвердить. Более того, если начертание и орфография похожи на характерные для Робеспьера, то сами буквы кажутся выписанными с редкой старательностью, имеют округлую форму и часто отделены одна от другой. В определённой степени, это далеко от быстрого, нервного и угловатого почерка Робеспьера конца 1780-х гг. Значит, это искусная подделка? Автограф? Отсутствие возможности изучить оригинал затрудняет вынесение решения.

Учитывая важность этого текста, мы не должны его отбрасывать сразу. Благодаря ему, и только ему, мы можем догадываться о мимолётной и молчаливой встрече юного Робеспьера и стареющего Руссо: "Я видел тебя в твои последние дни, — читаем мы в посвящении, — и это воспоминание для меня источник гордой радости; я созерцал твои полные достоинства черты, я видел на них след чёрных печалей, на которые тебя обрекла несправедливость людей. С тех пор я постиг все горести честной жизни, которая посвящена служению истине". Перед смертью "Жан-Жака" ученик коллежа совершил поездку в Эрменонвиль в 1778 г.? Или, в предыдущие месяцы, он увидел его на улице или в одном из парижских садов, то ли случайно, то ли ища с ним встречи? Как бы то ни было, открытие им Руссо вскоре дополняется чтением посмертных "Исповеди" и "Прогулок одинокого мечтателя", с помощью которых он смог придать смысл тому, что он сам пережил.

Когда Руссо умирает, в том же году, что и Вольтер, выбор профессии уже сделан молодым Робеспьером; он станет адвокатом. Однако прежде чем начать курсы права, он счёл делом чести окончить коллеж с получением степени магистра искусств, выданной университетом (1778). Для будущего юриста это звание не имело никакой пользы, так как оно открывало путь к карьере преподавателя, или к изучению медицины или теологии; так, в коллеже Людовика Великого только четверо из десяти учеников, изучающих философию, претендуют на него. На самом деле, Робеспьер не был исключением, через несколько лет после него сдаёт экзамен его товарищ Камиль Демулен (1781), как и Огюстен Робеспьер (1784). Не будучи обязательным, диплом был торжественным завершением обучения, а также вносил студента в список соискателей званий, который вёл на высшие факультеты университета.

"Я посвящаю себя адвокатуре"

Летом 1778 г. новому магистру искусств двадцать три года, и он ещё подписывается "Деробеспьер", как некогда его отец. Другие, более юные, уже начали своё обучение в университете; он предпочёл подождать. Его решимость сильна; до нас дошло его письмо юрисконсульту, которого долгое время идентифицировали с президентом Дюпати, знаменитым бордосским магистратом, благосклонно относившемся к смягчению уголовных законов. Юный студент, который говорит об окончании курса философии и посвящении себя адвокатуре, утверждает: "Из всех качеств, необходимых, дабы отличиться в этой профессии, я обладаю лишь пылким рвением и сильнейшим желанием успеха"[22]; потом, отдавая дань уважения своему собеседнику, он просит его посоветовать "план занятий", и выказывает готовность встретиться, если тот пожелает. "Я осмеливаюсь просить вас оказать мне эту важную услугу, ибо я убеждён, что не найду более счастливой возможности иметь наставником на адвокатском поприще человека, который должен служить для меня образцом"[23]. Жерар Вальтер справедливо отмечает, что письмо не могло быть посвящено Дюпати, который тогда проживал в Бордо; можно добавить к этому, что оно непременно адресовано одному из знаменитых адвокатов, таких как Жербье, Эли де Бомон или Тронше, а не парламентскому магистрату.

И всё же, запомним это "сильнейшее желание успеха" и запомним этот выбор адвокатского поприща; не будет ли соблазна добавить — такой же, как у его отца и деда? Тем не менее, многие вещи отличают его от его предшественников. Он обучался в крупном столичном коллеже, блистал на общем конкурсе, он готовится пройти курс обучения вплоть до университета и, в отличие от его отца, не из-за "достижения возраста". Более того, он живёт в течение многих лет в Париже, где правовая жизнь резонирует с жизнью интеллектуальной. На большие гражданские слушания спешат, чтобы послушать выступления Жербье и Тарже на судебных процессах; въезжая в город, европейские принцы не упускают возможности отправиться во Дворец правосудия, как если бы они отправлялись на спектакль. И как мог бы молодой человек не купить одни из юридических записок (factums[24]), которые иногда печатались и продавались, как романы; одни из тех записок, где частная жизнь выставляется напоказ, где перо адвоката старается убедить изложением фактов и средств, но также с помощью иронии, юмора, сантиментов, скандальных сцен? Юный Робеспьер также знал о напряжении, спровоцированном ослаблением парламента канцлером Мопу (1771) и о радости, сопровождавшей восстановление его прав Людовиком XVI (1774). Для Робеспьера и многих молодых людей его поколения Дворец правосудия — это, прежде всего, место справедливости; часть идеализма при выборе профессии не должна быть недооценена. Но это место также политическая сцена, театр, где выставляют себя напоказ мастера слова, арена, где завоёвывается слава.

Стипендиат Робеспьер, прикреплённый к коллежу Людовика Великого, записывается на университетские курсы осенью 1778 г. В течение трёх лет, которые приведут его к диплому, он изучает римское право (Институты, Дигесты, Кодекс[25]) и каноническое право, преподаваемые на латыни. Но даже если тогда и поднимались голоса, подобные Дидро, чтобы осудить архаизм программы, которая игнорировала некоторые полезные материи, такие, как публичное право, права людей, естественное право, большая часть современников считала её важной. К тому же, начиная с конца предыдущего века, обучение заканчивалось курсом "французского права"; преподаваемый на вульгарном языке, он позволял затронуть кутюмы[26] и королевские ордонансы[27], начиная с великих текстов Людовика XIV, которые унифицировали гражданское (1667) и уголовное (1670) судопроизводство.

Когда это обучение вело студента к выходу из мира книг для посещения Дворца-театра, оно было не всем по вкусу… Убеждённый в несерьёзности Робеспьера, Пруаяр утверждает, что он "больше любил развивать адвокатское красноречие, которое вело к славе, чем углубляться в науку, которая возвращает человека к действительно полезным для общества законам. Он читал занимательные записки; он следил за знаменитыми делами, он бегал во дворец послушать, как ведётся защита, и выносил своё суждение о самых знаменитых адвокатах". Молодой человек был вскормлен парижской правовой жизнью — об этом свидетельствует его опыт. Наверняка он посещал трибунал до пожара 1776 г. и, прежде чем пойти посидеть в залы слушаний, бродил по его галереям, где продавались статьи о парфюмерии, ювелирном искусстве, галантерее, а среди них и книги; он также знал о реконструкции здания и о возвращении торговцев и зевак.

Летом 1781 г. Робеспьеру двадцать три года; он не подписывается больше "Деробеспьер", но "де Робеспьер". Многие биографы отрицали эту перемену, известную, действительно, только из свидетельства Пруаяра, который не упускает случая её покритиковать. Открытие множества писем времён обучения в коллеже и студенчества позволили подтвердить этот факт, даже если нужно быть осторожными, чтобы не переоценить его значение. Данный выбор можно понять с точки зрения того, какое написание употреблялось в конце XVIII века, и сделан он не иначе, как по причине большей беглости написания своего родового имени: не происходит ли отделение частицы также и потому, что большинство учителей так пишут его имя? Не потому ли ещё, что раньше так подписывалась его бабушка по отцовской линии? Робеспьер на пороге зрелости[28]. 31 июля 1780 г. он с успехом получил степень бакалавра права. 15 мая 1781 г., чуть позже, занял "первое место на публичном экзамене студентов, изучающих право", которое принесло ему вознаграждение в восемьдесят ливров от его коллежа, он выдержал дипломный экзамен. Его обучение заканчивается в итоге экзаменом по французскому праву.

Один из самых блестящих учеников коллежа Людовика Великого готовится к возвращению в родную провинцию. "Согласно отзыву г. директора о выдающихся талантах сьёра[29] де Робеспьера [sic], […] о его хорошем поведении в течение двенадцати лет, и о его успехах в занятиях, как при распределении университетских наград, так и на экзаменах по философии и праву", отдел управления коллежа[30] вознаграждает его премией в шестьсот ливров (19 июля). Аббат Сен-Вааста также выказывает удовлетворение по поводу назначения стипендии младшему брату, Огюстену, который, в свою очередь, поступает в коллеж Людовика Великого. От класса риторики и до степени лиценциата права он показывает себя почти столь же блестяще, как и Максимилиан. Покидая Париж в 1787 г., он получает от коллежа награду в триста ливров, "для завершения обучения, в котором он проявлял себя отлично".

Уже ставшему лиценциатом, Максимилиану де Робеспьеру необходимо сделать последний шаг: приготовиться к клятве адвоката. Мы уже видели его в момент совершения этого действия в городе Аррасе, 18 ноября 1781 г.; вот он же, несколькими месяцами ранее, одетый в мантию, в парижском Дворце правосудия, который ему хорошо знаком. Именно здесь, утром 2 августа 1781 г., он впервые произносит эту клятву. Думает ли он начать карьеру в столице? Для этого ему понадобилось бы пройти стажировку сроком четыре года; в течение этого испытательного срока его имя не фигурировало бы в списках Коллегии, он должен был бы посещать слушания, участвовать с целью обучения в различных организованных совещаниях и заниматься некоторыми профессиональными делами, но только некоторыми. Нет, он никогда к этому не стремился. Его парижская клятва объясняется связью, которая соединяла Артуа со столичным парламентом. Совет Артуа являлся суверенным в своих судебных постановлениях, но не в своих гражданских решениях, которые в некоторых случаях подтверждались или оспаривались парламентом. В глазах будущих клиентов знание парижского суда — это гарантия компетентности; более того, эта клятва позволяла при случае подписываться престижным титулом "адвокат парламента".

Робеспьер хочет поселиться именно в Аррасе, где живёт его семья. Здесь он становится частью коллегии, едва насчитывающей более восьмидесяти адвокатов. Здесь не нужно нарабатывать никакого стажа; с момента клятвы он попадает в список и может осуществлять все профессиональные действия без ограничений: вести тяжбы, писать и публиковаться, даже в случае сложных дел. Из-за своего происхождения, он также знает, что лучше всего начинать в городе, где его имя известно. Это обнадёживает клиентов; а также помогает завязать полезные связи с поверенными, обременёнными делами, которые часто имеют первый контакт с участниками судебного разбирательства и могут направить их к адвокату.

Робеспьер возвращается в Аррас. Как здесь всё изменилось за время его отсутствия! В "старом городе" епископ недавно закончил постройку своего дворца. Между крепостью и старинным центром теперь вырастает из земли новый жилой квартал. У адвоката нет средств, чтобы там поселиться, и довольно скоро он арендует жильё поблизости от Дворца правосудия. Здесь сердце его города.

Глава 2

Похвальное слово пирогу

Максимилиану де Робеспьеру двадцать три года. В июне 1783 г. он проводит несколько дней у своих родственников из Карвена. Предыдущие месяцы были насыщены в профессиональном смысле; двумя защитительными речами он убедил судей совета Артуа разрешить одному из своих клиентов вновь установить громоотвод на крыше. Случай наделал много шуму не только в Аррасе, но также в республике Писем[31]. Намёк на это сделан в одном из писем за 12 июня, адресованном его друзьям Бюиссарам. Письмо известно, но этот отрывок редко цитировался; именно в нём молодой адвокат остроумно и ненавязчиво сравнивает свой успех с другим делом, ещё более потешным: принесением дани уважения несправедливо забытому изобретателю… пирога!

До сих пор жизнь не щадила юного Робеспьера. Сирота, недавно он потерял своего деда Карро (1778), который взял его к себе после отъезда отца, потом сестру Анриетту, едва достигшую восемнадцати лет (1780). Он живёт в Аррасе со своей младшей сестрой Шарлоттой. Он вкушает первые профессиональные успехи и преисполнен энтузиазма, амбиций, но также фантазии и юмора.

"С самого приезда всё наше время занято одними удовольствиями. С прошлой субботы я поедаю сладкие пироги на зависть всем и каждому. Судьбе было угодно, чтоб моя постель оказалась в той комнате, которая служит складом для всякого рода печений.

Я был повергнут в искушение есть их всю ночь напролёт, но полагая, что мы обязаны обуздывать наши страсти, я заснул среди всех этих соблазнительных вещей. Правда, что в течение дня я вознаградил себя за длительное воздержание.

Хвала тебе, о ты, кто ловкою рукой

Из теста сдобного пирог слепил впервой,

И смертным подарил изысканное блюдо.

Но грубый род людской заслуги помнит худо.

Забвеньем награждён твой драгоценный дар;

На сотнях алтарей от жертв клубится пар

И статуи богов зрят волны фимиама,

А сладких тест творец неудостоен храма,

Хотя какой сравниться может бог

С великим гением, измыслившим пирог.

Из всех проявлений неблагодарности, в которых человеческий род повинен по отношению к своим благодетелям, эта неблагодарность меня всегда возмущала. Искупить эту вину должны обитатели Артуа, ибо, по мнению всей Европы, они больше всех народов мира знают цену сладким пирогам. Эта слава обязывает их воздвигнуть храм изобретателю. Я даже, между нами говоря, набросал соотвественный проект, который хочу внести в собрание штатам провинции Артуа. Я надеюсь, что он найдёт могущественную поддержку со стороны духовного сословия"[32].

Несмотря на явный шутливый тон и намёк на чревоугодие священнослужителей, небесполезно уточнить, что речь идёт о юморе. В Карвене Максимилиан де Робеспьер развлекается.

Глава 3

Литературная и адвокатская карьера

Среди юристов, которые часто посещали слушания во Дворце правосудия, легко различить лица многих адвокатов. Таких, как Жербье (1725–1788), гордость парижской коллегии адвокатов, строгий юрист, полностью посвятивший себя своим делам; он выступает в суде, он пишет записки и даёт консультации многочисленным клиентам, которые настойчиво обращаются именно к нему, даже будучи из далёкой провинции. Таких, как Мерлен из Дуэ (1754–1838), делящий своё время между профессиональными занятиями и научными публикациями; он создаёт себе имя, участвуя в обширных и учёных издательских экспериментах, подобных "Справочнику по юриспруденции" Гийо. Ещё один, Пьер Луи де Лакретель (1751–1824), адвокат в Нанси, затем в Париже, он представляется как "литератор" и видит в своей профессии обязанности как юридические, так и литературные; он защищает знаменитые дела, пишет в "Меркюр де Франс", составляет статьи по метафизике, логике и образовании для "Методической энциклопедии", побеждает на академических конкурсах…

Именно последний образ, образ адвоката-литератора, привлекает Робеспьера; именно он даёт возможность приблизиться к созданию образа публичного человека. Молодой юрист любит слово, споры об идеях и мечтает о литературной славе. Он любит напряжённую атмосферу залов для слушаний, он осмеливается на жёсткое противопоставление аргументов, он ценит силу убеждения, он стремится к вершинам красноречия и представляет себя видным деятелем коллегии. Осенью 1784 г., выражая благодарность Королевскому обществу Меца, которое недавно присудило ему премию, он признаёт, что он не мог бы получить, "начиная литературную и адвокатскую карьеру, поощрения ни более сильного, ни более лестного". Литература и адвокатура! Робеспьер не рассматривает одно отдельно от другого. Он станет адвокатом и согласится заплатить высокую цену за безупречный образ своей профессии; но он также станет и автором, внутри и за пределами Дворца правосудия.

1782: вести дела, писать и судить

Как и в судах Дуэ и Нанси, молодые адвокаты Арраса полностью выполняют свои обязанности, как только дали клятву; ничто не мешает громкому началу карьеры. В течение всего лишь одного года, молодой Робеспьер может, таким образом, с удивительным успехом изучить различные аспекты своей новой профессии: вести дела, писать и даже получить одну из функций судьи судов низшей инстанции, которые часто доверяют более опытным адвокатам. Также, мы вновь видим его 19 декабря 1782 г., когда он принимает клятву коллеги, едва ли не более юного, чем он сам: Эрнеста Жозефа Левассёра де Ла Тьёлуа; в Аррасе обычай не оставлял возможности для старших, даже если, в этом же году, это были снова Либорель и Доше, которые покровительстовали большинству кандидатов.

Именно с помощью искусства выступлений в суде Робеспьер впервые привлекает к себе внимание. Дело было ему доверено Гийомом Либорелем, который был старше на двадцать лет, тем самым, что сопровождал его в день принесения клятвы. Традиция, восходящая к XIX веку, сделала этого адвоката одной из центральных личностей жизненного пути Робеспьера аррасского периода, чем-то вроде заместителя отца… Скажем сразу, это утверждение безосновательно; мы к нему еще вернёмся. Самое большее, можно увидеть Либореля работающим (редко) со своим молодым коллегой, чьи таланты он ценит. Таков случай первых недель 1782 г., когда он просит Робеспьера вести дело Мари де Барду; она притязает на наследство своего брата и своего супруга, уже покойных. Даже если этот тип дел вряд ли возбуждает страсти, дело получает местную известность.

Результат не был полностью таким, как надеялся Робеспьер. Подобно Соломону, суд решил разделить наследство между Мари де Барду и противной стороной, племянницей супруги покойного брата. Но адвокат сохранил воспоминание о блестящем первом опыте выступления в суде. Облачённый в мантию, он выступал с речами в течение трёх слушаний (январь-февраль 1782 г.). И он произвёл впечатление. 22 февраля адвокат Ансар пишет своему другу Этьену Лангле, который заканчивает курсы права в Париже: "Ничего нового в нашем городе, если не считать Робеспьера, недавно прибывшего из края, где вы находитесь, и только что дебютировавшего здесь в одном знаменитом деле, где он выступал в течение трёх слушаний в манере, способной напугать тех, кто захочет в дальнейшем избрать ту же самую карьеру. По манере декламации, по умению подбирать выражения, по ясности речи, он оставляет далеко позади себя (так говорят, я сам его не слышал) Либорелей, Демазьере, Брассаров, Бланкаров и знаменитого Доше […]".

Такой восторг… после проигранного процесса! Многие биографы, удивлённые похвалой, обнаруживали в ней ироническую оценку. Ответ Лангле всё же снимает все сомнения: "Этот месье де Робеспьер действительно пугающий, как вы о нём говорите. В остальном, я был готов аплодировать его достоинствам и поздравить мой край с тем, что он дал нам такой талант". И если всё ещё существует неуверенность, уточним, что адвокат Бюиссар, менее чем через год, доверяет Робеспьеру ведение тяжбы о громоотводе, иначе говоря, знаменитое дело. Для Либореля, как и для Ансара, Лангле или Бюиссара, Робеспьер — это исключительный голос.

Робеспьер — это также перо. Он подписывает свои первые юридические записки не ранее 1784 г.; однако, начиная с 1782 г., его имя появляется в напечатанном мнении адвокатов[33]. Как и в деле Барду, речь идёт о вопросе наследства; в компании шести других адвокатов, среди которых мы вновь не находим Либореля, его предполагаемого наставника, он выступает в поддержку требований племянницы и племянников-католиков Жана-Батиста Бёньи, считающих себя ограбленными из-за одного условия в завещании их дяди. Умерший холостяком, без детей и обращенным в протестантизм, Бёньи хотел передать все свои свободные активы вдове и детям своего покойного брата, которые так же, как и он, отреклись от католицизма. Мнение адвокатов высказалось за аннулирование этого пункта завещания и поддержало аргументы, развитые в докладной записке, которая этому предшествовала. Последняя подписана, как это часто бывает, одной из сторон, а не адвокатом, который является её автором. Каким или какими подписчиками общего мнения адвокатов она составлена? Это невозможно сказать с уверенностью. Однако её стиль удивительно близок к текстам молодого Робеспьера.

Здесь холодный отчёт о фактах и способах уступает место воодушевлённому и оживлённому повествованию; субъекты, выведенные на сцену, испытывают эмоции, выражают чувства, в то время как адвокат, не колеблясь, выносит суждение и выказывает неодобрение. Вот "недостойная мать", которая ведёт своих детей к отступничеству с помощью приманки. Вот Жан-Батист Бёньи, заражённый "ядом ереси", отрекается от "религии и человечности"… Кем бы ни был автор докладной записки, запомним, что, вслед за ним, Робеспьер фиксировал выводы адвокатов, которые обосновывают религиозное единство французов аргументом: "Успехи реформационной религии, которые уже слишком чувствительны, вскоре могли бы потревожить государство, если бы мы позволили присоединить к соблазну, который она имеет для многих людей сама по себе, мощный инструмент интереса". Это кажется, в лучшем случае, допущением религиозного плюрализма, который, в данный момент, к тому же, не является официальным… Это говорит житель Артуа, отмеченный Контрреформацией и столкнувшийся с сильными протестантскими общинами? Вероятно; но прежде всего, это адвокат, который хочет выиграть своё дело и должен, в данном случае, осудить отказ от католицизма у противной стороны. Докладная записка и адвокатское мнение убеждают суд, который 18 января 1783 г. объявляет недействительной оговорку в завещании, сделанную "из ненависти к римской религии".

За несколько месяцев до этой даты господин де Робеспьер получает новую должность. 9 марта 1782 г. монсеньор де Конзье, епископ Арраса, назначает его "человеком разделённого фьефа[34]" епископского зала, или прево епархии; и вот он судья. Этот светский и сеньориальный суд, власть которого распространяется на "город", так сказать, на церковную часть Арраса, объединяющую с 1749 г. город, а также некоторые поселения и ближайшие деревни, вершит гражданское правосудие и может обжаловать уголовные дела. Едва достигнув двадцати трёх лет, Робеспьер вскоре уже адвокат и судья; но прежде всего адвокат.

Громоотвод, за честь Артуа

В 1783 г. Робеспьер защищает своё первое знаменитое дело, единственное, которое войдёт в сборник[35], и которое, таким образом, Лё Муан Дезэссар предложит публике; оно противопоставит его суду общественного мнения и утвердит его в выборе карьеры. Дело было доверено ему адвокатом Бюиссаром. Происходя из того же самого поколения, что и Либорель (1737–1820), которого он старше на два года, он близкий знакомый и даже друг Робеспьера, получающий от него и пишущий ему письма, когда представляется для этого случай. Когда он доверил своему молодому коллеге защиту дела Виссери де Буа-Вале, злоключения его клиента уже были известны всей республике Писем.

В маленьком городке Сент-Омере адвокат и учёный Виссери спроектировал и соорудил громоотвод нового типа. В мае 1780 г. он установил его на самой высокой трубе своего дома. Наверху железного шеста, заканчивающегося флюгером, возвышалось лезвие позолоченной шпаги длиной в двадцать девять дюймов; устройство было подсоединено к длинной цепи, которая пропускала молнию в глубину колодца, одинокое лезвие и его отблески притягивали взгляды. Из страха или из желания отомстить за прошлые ссоры, несколько соседей побеспокоили по этому поводу городские судебные власти, которые приказали демонтировать "электрический проводник". Подтверждение решения (21 июня) увеличило уровень напряжённости, рискуя спровоцировать драму. "Хотели разбить оконные стёкла, — рассказывает Бюиссар, — собралась одна группа людей, чтобы обстрелять громоотвод; другие, ещё более неистовые, говорили, что нужно поджечь дом".

Виссери внешне покоряется, на целый месяц… С насмешкой он рассказывает: "С большим отвращением я убрал остриё шпаги, чтобы утихомирить невежественных бунтовщиков. Я немного утешился, заменив его другим наконечником, более коротким, который вместе с остроконечным флюгером образовывал громоотвод. Вот так и перехитрили невежественную толпу". Но юмора ему недостаточно; чтобы добиться справедливости, он подаёт апелляцию в совет Артуа и доверяет своё дело коллеге Бюиссару, который в течение двух лет тщательно готовится к его защите. Он делает выборки из научной прессы. Он пишет признанным учёным. Он оповещает и приводит в движение республику Писем и Наук[36]: отец Котт советуется с маркизом де Кондорсе, бессменным секретарём Академии наук; аббат Бертолон на публичном сеансе Академии Монпелье упоминает "Сент-Омерское дело" и бросается "насмешками над глупцами-судьями этого местечка"; Маре, со своей стороны, занимается получением благоприятного отчёта от своей Академии в Дижоне.

В 1782 г. докладная записка готова; работая над ней, Бюиссар следует совету знаменитых парижских адвокатов (Тарже, Анри, Польвереля и Лакретеля), тогда как другая подписана четырьмя арасскими адвокатами, среди которых мы не видим Либореля. К концу сентября девяносто шесть её страниц выходят из-под станка печатника Никола. Формат записки подчёркивает её оригинальность… В то время как в 1780-е гг. юридические записки выходили в формате in-quarto[37], Бюиссар делает выбор в пользу in-octavo[38], самого маленького — немного больше, чем наши карманные книги, — который использовался для большинства периодических изданий, в частности, научных. Брошюра не позиционировалась как исключительно юридическая; она обращалась к судейским чиновникам, но также, и даже в первую очередь, к более широкой публике, даже если Виссери и опасался, как бы она не заставила "зевать из-за некоторых научных пассажей и несколько пространных рассуждений".

Бюиссар верит в науку, и он хочет её защитить; он отдаёт должное открытиям прошлого, которые способствовали объединению "двух миров" и возлагает надежду на завоевания, которые позволят "утихомирить волны моря и бурь" или защитить "деревни от града". И именно в этом полном надежд веке, когда разгаданы тайны электричества, хотят запретить его использование в громоотводе? Опираясь на выдержки из своей переписки с учёными и из прессы, он разоблачает приговор эшевенов как неправомерный по сути, так как он опирается на неверную оценку громоотводов, так неправомерный и по форме, так как судьи должны были бы высказаться после того, как будет озвучено мнение специалиста. Хотя он и находится в плену мнения парижских адвокатов, которые рекомендовали обратиться в Академию наук, он не отвергает окончательное судебное решение; если заключения покажутся им неудовлетворительными, пишет он (но только в этом случае), судьи могут проконсультироваться с Академией. Его молодой коллега не будет столь робок.

С осени 1782 г. Робеспьер знает, что устная защита дела будет поручена ему. В него верят; в октябре 1782 г. Виссери пожелал ему "покрыть себя славой в процессе ведения дела" и, в декабре, в письме Бенджамину Франклину он представляет его как одного "из самых красноречивых юристов Арраса". Робеспьер хочет быть на высоте. В мае 1783 г. он выступает в суде дважды. Никому из свидетелей не позволено входить в залу слушаний; жесты, взгляды, интонация и возможные импровизации были утрачены, но напечатанные тексты воспроизводят ходы адвоката, их силу, их оригинальность… Как поддержать мнение Жерара Вальтера, что подача Робеспьера была "совершенно неинтересной"? Конечно, он получает научную документацию Бюиссара; что может быть более естественным, чем два юриста, работающие сообща? Он добавляет к ней несколько деталей, о Франклине в своём первом выступлении и о хине — во втором. Но не это главное. Если защита Робеспьера далека от того, чтобы быть бледным отражением напечатанной докладной записки его старшего коллеги, то это благодаря её стратегии и её целям.

Робеспьер изучил по знаменитым делам правила защиты и искусно положил их в основу работы. К фактическим и правовым аргументам он добавляет в большей степени, чем Бюиссар, детали, взывающие к чувствам: к восхищению развитием наук, к стыду за помехи, которые ему препятствуют, к возмущению решением судей Сент-Омера. Чтобы убедить, адвокат мастерски вовлекает судей в то, что он чувствует, иногда используя "мы", иногда приписывая им свои собственные эмоции: "Это единственный город в мире, где граждане выступили перед своими судьями против громоотводов как против устройств, гибельных для общественной безопасности; […] вы спрашиваете себя, господа, какая страна могла стать театром для этой невероятной сцены: вы помещаете её в какой-нибудь далёкий край, который никогда не освещался факелом искусств, где имя науки даже неизвестно… Нет, господа, это в центре Европы происходят события, которые вас поражают; […] именно… в той самой провинции, где мы живём". Таким образом, Робеспьер, не колеблясь, насмехается над невежеством сент-омерских судей; повторить их научные a priori[39], было бы, по его словам, "быть может, наиболее верным средством оставить на своём имени неизгладимый отпечаток глупости". Приглашая разделить его удивление и возмущение, иногда серьёзное, иногда шутливое, оратор приглашает судей восстановить честь правосудия Артуа: судить в пользу громоотвода, значит подтвердить, что провинция достойна Франции и своего века.

Оригинальность работы Робеспьера также связана с его заключительным утверждением, которое резко контрастирует с докладной запиской Бюиссара. Он не хочет новой экспертизы. Нужно вынести окончательное решение, и тотчас же; нужно окончить процесс ради любви к науке, ради чести Артуа, ради славы судебной системы… Однако генеральный адвокат выносит решение о консультации с Академией. Тогда Робеспьер произносит вторую защитительную речь; он подкрепляет своё ходатайство исключительно сильным стилем, множеством риторических фигур. До крайности драматизируя своё дело, он акцентирует внимание на взглядах предающихся веселью европейских народов, на насмешке, которой подвергнется край. Он приглашает науку и Артуа ответить незамедлительно: "Не ограничивайте ваши взгляды узким кругом этой провинции; взгляните на столицу, на целую Францию, на иностранные нации, которые с нетерпением ждут вашего решения […]. Нужно, чтобы ваш приговор был смелым".

Робеспьер его добивается. 31 мая 1783 г. суд разрешает "стороне г. де Робеспьера восстановить громоотвод". Решение твёрдое и незамедлительное, без предварительной консультации с Академией наук.

Вспышка славы

Робеспьер наслаждается этим моментом славы, тем более что он длится несколько месяцев. Вместе с Бюиссаром он убеждает Виссери взять на себя расходы по изданию двух его судебных речей на сумму в четыре луидора (девяносто шесть ливров). Если следовать свидетельству каноника Девьенна, историка Артуа, они были напечатаны тиражом в пятьсот экземпляров, за шесть луидоров; отпускная цена установлена в пять су в провинции и в пятнадцать в Париже, возможность второго издания, на этот раз парижского, рассматривалась в случае успеха. В конце сентября сто их страниц выходят в том же самом маленьком формате, что и юридическая записка Бюиссара. Впервые произведение, написанное Робеспьером, получает широкое распространение за пределами Артуа, и вскоре его имя появляется в газетах. Молодой адвокат переживает мимолётный опыт славы.

Существуют две версии этих судебных речей: первая заявлена как изданная в Аррасе, у Ги Делазаблоньера, в 1783 г.; вторая — в Париже, в том же году, без упоминания издателя. Даже если последняя странность должна была бы привлечь внимание, мы пришли к выводу о существовании двух следующих одно за другим изданий, исходя из указаний некоторых авторов, что парижское издание включает неизданный элемент, касающийся торговца салатом по имени Бобо, который мог бы стремиться возродить дело. Однако по результатам сравнения двух текстов этот известный факт следует пересмотреть. Для начала уточним, что Бобо, "новый борец в битве против г. де Виссери" появляется уже в аррасском издании… И не без причины! Перелистаем оба документа. Мы увидим у них одинаковые типографские дефекты, одинаковый формат бумаги, один и тот же errata[40], одну и ту же вёрстку; незначительные различия наблюдаются только на страницах пятьдесят второй и сотой. Так называемое "парижское издание" вышло из-под арраских прессов, с изменённым, чтобы создать различия между двумя тиражами, местом публикации. Робеспьер и Бюиссар, наверняка, думали, что упоминание публикации документа в Париже могло бы способствовать его распространению в столице.

Молодой адвокат испытывает безусловную гордость от своего успеха. Он посылает свою судебную речь различным деятелям; в их числе Бенджамин Франклин, которого он называет "самым знаменитым учёном вселенной"[41]. Обсуждая его сопроводительное письмо, многие авторы упрекали адвоката в том, что он говорил только о себе, и забыл воздать должное Бюиссару. Но это значит забывать, что с конца 1782 г. Франклин был информирован о ходе дела самим Виссери, а потом посланной ему докладной запиской Бюиссара. Написанное Бюиссаром и Робеспьером в равной мере отправлялось в прессу, которая создавала вокруг этого широкий резонанс.

"Меркюр де Франс", которая в прошлом году сообщала об этом деле, информирует своих читателей о его счастливом завершении в номере от 21 июня 1783 г. Отдав должное совету Артуа, защитнику полезного изобретения, газета называет имя Бюиссара, автора "достойной уважения записки", и уточняет в примечании: "Г. де Робеспьер, молодой адвокат редких достоинств, продемонстрировал в этом деле, которое было делом о защите науки и искусства, красноречие и проницательность, дающие высочайшее представление о его компетенции". Откроем другие газеты. "Журналь де саван" ("Учёная газета") утверждает: "Г. де Робеспьер раскрыл свою тему с большой эрудицией и умом, и это достойно признания учёного сообщества". "Журналь литерэр де Нанси" ("Литературная газета Нанси") уверяет, что "судебная речь г. де Робеспьера, молодого адвоката выдающихся достоинств, заслужила всеобщие аплодисменты". Со своей стороны, "Журналь женераль де ля Франс" ("Главная французская газета"), предлагая рассказ об этой истории, подчёркивает силу защитительных речей, "которые читаешь с удовольствием", и указывает, где в Париже можно их раздобыть. Успех у критики полный.

Именно в те дни, что последовали за решением совета Артуа (31 мая 1783 г.), Робеспьер возвращается к своим родным в Карвен. Если бы не существовало странных интерпретаций письма от 12 июня, адресованного г-ну и г-же Бюиссар, было бы бессмысленно к нему возвращаться; один из самых сильных его моментов — это воспроизведённая выше похвала пирогу, которая достаточно говорит о его тоне. Желая обнаружить суровость будущего члена Конвента под горячностью юного адвоката, некоторые, однако, не колеблясь, делают из анализа этого письма поразительные выводы. Рассмотрим его недавнее толкование Лораном Дэнгли, по крайней мере, в общих чертах (его объём семь страниц). После множества шуток, Робеспьер рассказывает о выезде из Арраса через ворота Молан, где служащие взимают налог на перевозимые грузы: "Вы правильно полагаете, что я не упустил возможности обратить взгляды в эту сторону, я хотел посмотреть, не опровергнут ли бдительные стоокие аргусы откупа налогов свою известную с античности репутацию существ вежливых, я сам, воодушевлённый благородным соперничеством, осмелился притязать на славу превзойти их в вежливости, если это возможно. Я склонился к краю экипажа и, сняв новую шляпу, которая покрывала мою голову, поприветствовал их с любезной улыбкой, рассчитывая на соразмерный ответ. — Поверите ли вы этому? Эти служащие, незыблемые, как платежи за вход в их помещение, смотрели на меня недвижным взором, не отвечая на моё приветствие. Я всегда отличался бесконечным себялюбием; этот знак презрения задел меня за живое и подарил мне на весь остаток дня невыносимое настроение"[42]. Из этой беглой насмешки над холодностью и невежливостью агентов фиска, из этих шутливых фраз, которые заканчиваются ироническим намёком, Лоран Дэнгли делает вывод о "непростительной обиде", которая пробудила чувство неполноценности в молодом адвокате, "обратную сторону его мании величия".

Таким образом, и всё послание прокомментировано с использованием однозначно избранного способа прочтения текста "в буквальном смысле". В отношении замечания, касающегося бывшего мэра Лана ("великого Т…"), который, в качестве городского судьи и медика, мог бы возбудить страх у преступления и болезни, автор не видит комического намёка на опасность медицины (подумаем о Диафуарусе в "Мнимом больном" Мольера), но рассуждает о преклонении перед "священными функциями" судить и исцелять. И когда шутник-адвокат пишет, что в ратуше Лана он упал на колени и поцеловал "с восторгом кресло, которое знало тяжесть ягодиц великого Т… Это было, как если бы Александр простёрся ниц у подножия надгробия Ахилла и как если бы Цезарь отдал должное памятнику, который снова покрыл бы пеплом покорителя Азии"[43], биограф даже не замечает шутки. Прикоснуться губами к тому, что некогда вмещало "ягодицы великого Т."! Нет, с серьёзностью он заявляет о "престижной династии", в которую хочет вписаться адвокат, и отмечает, что его образцы для подражания отличаются "силой и устойчивостью их идеалов". От начала до конца письма автор хочет выделить травмы или одержимости, которые, по его мнению, единственно способны объяснить революционный путь Робеспьера. Есть ли необходимость продолжать дискуссию? Вспомним, что молодому адвокату двадцать три года, что он безудержно вкушает свои первые успехи, и что он развлекается. Это 1783 год!

К тому же, дело громоотвода открывает ему двери аррасской Академии. Под покровительством своего друга Бюиссара и Фердинана Дюбуа де Фоссе, будущего секретаря организации, Робеспьер был избран её членом 15 ноября 1783 г.; он становится одним из тридцати резидентов этой маленькой и молодой королевской академии (1773), где преобладают дворяне и юристы, увлечённые словесностью, искусствами и сельским хозяйством. Этот очаг обмена мнениями, восприимчивый ко всем новшествам, процветает, будучи тесно связанным с другими академиями королевства, и каждый год открывает один из своих публичных сеансов; на них спешат мужчины и женщины из хорошего аррасского общества. Именно в таких случаях принимают новых академиков. 21 апреля 1784 г. приходит очередь Робеспьера; для своего приёма он избирает тему борьбы с предрассудком, "из-за которого вина преступников и позор, связанный с их наказанием, падает на их родственников". Тема заботливо выбрана; недавно она была выставлена на конкурс Академией Меца.

Лавры академика

В течение XVIII столетия королевство создало сеть из трёх десятков динамичных и оживлённых провинциальных академий, которые открывались для общества путём учреждения библиотек, проведения публичных лекций или организации конкурсов. Последние становились причиной активной деятельности авторов из различных слоев общества: церковнослужителей, дворян или юристов, всех, кого прельщало интеллектуальное противостояние. В связи с этим, академики Меца обязались последовательно предложить "размышлению литераторов" ряд вопросов, касающихся разных "национальных предрассудков". Прежде чем в последующие годы сделать темой размышления участь бастардов или евреев, мецское общество предлагает в качестве темы 1784 года "происхождение мнения, распространящего на всех членов одной и той же семьи бесчестье за позорные наказания, которым подвергается преступник", полезности или вредному характеру этого предрассудка и, в последнем случае, средствам исправить его недостатки. Объявление появилось в "Меркюр де Франс" за 1783 г. Как и двадцать один другой кандидат, Робеспьер послал анонимную заявку, узнаваемую по цитате — он взял её из "Энеиды" Вергилия. Имя конкурсанта было в запечатанной записке, прилагаемой к его речи, над которой фигурировал эпиграф.

В день св. Людовика 1784 г. мецские академики распределили награды, похвальные листы и поощрительные премии. Полученные работы превосходят их ожидания. Лакретель, адвокат парижского парламента и известный литератор, завоёвывает золотую медаль и вознаграждение в четыреста ливров. Другая записка под номером семнадцать, предваряемая цитатой из "Энеиды", также производит впечатление на жюри. Чтобы её выделить, будущий член Учредительного собрания Рёдерер, тогда ещё советник мецского парламента, соглашается выдать вознаграждение в четыреста ливров, отложенное для второго конкурса, посвящённого прорытию канала, соединяющего Мёзу и Сену, и не вызвавшего никакого отклика. Молодой Робеспьер, польщённый, ответил, что потратит их на издание своей работы. Он публикует её в следующем году, под своим именем, сопровождая пометкой "адвок[ат] парламента". Этот титул объединяет его обладателя с литературной столицей… Это важно для него.

В период между написанием трактата и его изданием в печатном виде, Робеспьер переработал свой текст; он усовершенствовал его стиль, развил и уточнил некоторые важные пассажи, в частности, те, что касались критики lettres de cachet[44] и размышления о статусе бастардов. Произведение остаётся академическим и отвечает, пункт за пунктом, на поставленные вопросы, но Робеспьер вкладывает в него то, во что он верит; он надеется на литературную славу, но также он хочет внести свой вклад в спор об идеях. Сближаясь с неким Бриссо, он предлагает упразднить позор, ложившийся на семьи преступников, и, более того, наказания, от последствий которых непосредственно страдают их родственники, например, конфискациию их имущества; "чтобы создать помеху преступлению, — пишет он, — нет необходимости угнетать невинность и оскорблять человечность". Разве достоинство отдельного человека может зависеть от поступков его родственников? Не принуждается ли несправедливо осуждённый человек к бегству из своей страны, становясь в ней бесполезным или даже опасным, так как "тот, кого осуждают на презрение, вынужден стать заслуживающим презрения"? Разве страх бесчестья не поощряет отцов к снисходительности по отношению к их преступным сыновьям?

Превосходно вписываясь в свой век, Робеспьер занимает позицию "литератора" и "писателя-философа", призванного руководить "государственным деятелем" и "мнением". В качестве гражданина, философа, юриста он намерен участвовать в интеллектуальной жизни эпохи Просвещения. Именно на этих правовых основаниях он предлагает отменить конфискацию имущества, разрешить бастардам получать доступ к церковным доходам, подвергать дворян и простолюдинов одинаковым наказаниям; он призывает к этому Людовика XVI и побуждает его отметить родственников осуждённых "знаками милости, когда они могли бы быть этого достойны за свои качества". Тон точно выверенный, уважительный, но он не мешает молодому адвокату высказаться в пользу судебной реформы; более того, он не мешает сожалеть, что "политические привилегии", принцип монархического правления больше держится на "тщеславии, чем на добродетели", которая есть "любовь к законам и к родине". Опираясь на определение Монтескье, прославляя общественную добродетель, эту пружину республиканского правления, он намечает основы академической критики монархии, тем не менее, не отказываясь от неё. Он знает, что знаменитый бордоский судья объяснил, что разложение правительства, потеря его сущности, начинается почти всегда с утраты его принципов.

Как и в деле громоотвода, Робеспьер получает похвалы прессы. Его брошюра представлена и прокомментирована в "Газетт де трибуно" ("Судебной газете"), а также, более развёрнуто, в "Л'анне литерэр" ("Литературном годе"): "Вы найдёте в его трактате, — пишут в последнем, — рассудительность, украшенную обаянием красноречия, силу, соединённую с чувством, философскую глубину и весь пыл патриотической души, искренне проникнутой любовью к человечеству. Одним словом, это произведение должно делать величайшую честь г. де Робеспьеру, и как оратору, и как гражданину". Что касается Лакретеля, завоевавшего первую премию, он рассказывает о трактате Робеспьера и долго рассуждает о нём в "Меркюр де Франс". Посоветовав ему углубить его идеи и его стиль, он отдаёт должное "счастливому таланту" своего соперника: "Мы будем возлагать на него ещё больше надежд, когда узнаем, что автор, посвятивший себя профессии адвоката, которой он так хорошо соответствует и к которой подходит с таким здравомыслием, вёл своё первое дело в то время, когда он писал свой трактат".

Литератор

Незадолго до получения этой премии за лето 1784 г. Робеспьер поддаётся соблазну другой академической авантюры. Как его новая работа далека от той, которая только что была окончена! Речь не идёт о том, чтобы писать, как гражданин, бороться с предрассудками или высказываться за осуществление не терпящей отлагательства реформы; речь не идёт также об одном из тех великих общественных и экономических вопросов, которые занимают его современников. Нет, Робеспьер избрал темой прославление поэта, умершего несколькими годами ранее: Грессе (1709–1777). Амьенская академия повторно выдвинула на конкурс похвальное слово тесно связанному с ней великому человеку, а также члену французской Академии, который обладал исключительной известностью. Робеспьер начал свою работу с февраля 1784 г.; Бюиссар сблизился ради него с одним амьенским знакомым, профессором Селье, который переслал ему некоторые сведения о Грессе и об ожиданиях местных академиков.

Однако, несмотря на свои усилия, Робеспьер не получает премию (август 1785), как, впрочем, и никто из его соперников. Но что важно на самом деле — в декабре он представляет свою слегка отредактированную работу публике, наравне с Жирусом, аббатом Ноэлем или Жаном-Сильвеном Байи, будущим членом Учредительного собрания. Изданное анонимно, его похвальное слово на этот раз имеет небольшой отклик в республике Писем; наиболее пылкую дань уважения отдаёт ему его друг Дюбуа де Фоссе, который пользуется этим, чтобы посмеяться над требовательностью своих амьенских коллег: "Что ещё нужно было для чести смертного? Для чести Грессе разве нужен был алтарь?" В биографиях Робеспьера "Похвальное слово Грессе" рассматривалась с глубоким пренебрежением, и, начиная с Жерара Вальтера, его разоблачённая "посредственность", кажется, освобождает нас от того, чтобы на нём задерживаться. Верно, что тому, кто высматривает черты будущего члена Конвента, похвальное слово поэту и театральному автору ничего не даёт. Жан-Батист Грессе, такой знаменитый в своё время, и так быстро забытый. Кому знаком теперь его шедевр, шуточная и комическая история, написанная о попугае Невера по имени Вер-Вер?

И всё же, это похвальное слово небезынтересно и возникло не только из-за стремления к награде, получить которую Робеспьер полагал для себя возможным. Наверняка, оно было важным для него, для того, кто желал стать "литератором", не ограничивая себя только серьёзными вопросами. "Похвальное слово Грессе" позволяет ему продемонстрировать свои литературные вкусы: своё уважение к античным классикам, свою любовь к великим авторам XVII (Мольер) и XVIII столетий (поэт Жан-Батист Руссо, которого некоторые биографы путали с Жан-Жаком), а ещё своё пристрастие к драме, этому новому жанру, который, в отличие от комедии и трагедии, приближает действие и персонажей к повседневной жизни и, следовательно, делает "иллюзию" более полной, а "наставление выразительным". Напоминая о склонности Робеспьера к подшучиванию и высмеиванию, написанный им текст также содержит осуждение развращающих роскоши и безбожия. Грессе интересует его, потому что его произведения талантливы, и потому что как человеку ему были присущи вера и различные добродетели, потому что он одновременно и "великий поэт", и "благородный человек".

Отсутствие премии никоим образом не становится препятствием на пути молодого Робеспьера в аррасской академии. 5 февраля 1785 г. он становится её канцлером; в следующем году, через несколько недель после напечатания его "Похвального слова", его "единогласно" избирают председателем (4 февраля 1786). Он должен официально приступить к исполнению своих обязанностей по завершении весеннего публичного заседания, которое состоится в этом году 26 и 27 апреля. Во второй день заседания он представляет трактат о "той части законодательства, которая регулирует права и состояние бастардов"; текст занимает аудиторию "семь четвертей часа". Изданный отчёт о заседании, тем не менее, не даёт нам ничего, кроме заглавия… Определённо именно оратор попросил об этом секретаря академии Дюбуа де Фоссе, желая его переработать и представить на новом конкурсе академии Меца. Однако у адвоката не было времени к этому вернуться ни до июня, ни в следующем году, когда тот же самый вопрос был выбран темой конкурса. Он слишком занят; в 1786 г. он публикует три юридических записки (сто восемьдесят шесть страниц), и ещё три в следующем году (восемьдесят одна страница). 6 февраля 1787 г. Робеспьер пишет своему другу Дюбуа де Фоссе: "За три месяца, которые остаются в моём распоряжении, я думаю, что у меня не будет ни времени, ни сил, чтобы пройти большой путь, который мне ещё предстоит сделать". Он отказывается.

Говоря о "бастардах" или "внебрачных детях", Робеспьер хочет напомнить об этих незаконных и покинутых детях, которые умирают чаще других, когда их отдают в семью кормилицы или помещают в больницы. Затронуть этот вопрос, пишет он, значит сделать шаг вперёд "в тесном ущелье между пользой для нравов и правами бастардов", улучшение их судьбы не должно поощрять распущенность. Для него решение состоит в воспитании нравов и в облегчении несчастий "внебрачных детей". Нужно содействовать добродетели, поощряя браки прислуги и, возможно, солдат, и накладывать взыскание на отцов, покидающих своё потомство. Адвокат не забывает и о детях; с помощью изменений закона, он предлагает облегчить узаконение внебрачных детей родителями, построить приюты для приёма таких детей, а также внедрить во Франции практику усыновления — немыслимую для большинства его современников.

Нужно ли вызывать в памяти личную историю Робеспьера, чтобы понять его заботу о покинутых детях, его сочувствие девушкам-матерям, его суровость к отцам, которые не выполняют свои обязанности? Это верно, что он был зачат до свадьбы, что он едва не стал бастардом, и что его отец потом покинул семейный очаг… Пусть так. Но, даже если он едва не стал внебрачным ребёнком, в итоге он им точно не был; и большая часть людей, писавших об этом вопросе в том же конце XVIII века, были бастардами не более, чем он. Более того, если его внимание к покинутым малышам изначально проистекало из собственной истории, то как не удивиться тому, что он никогда, действительно никогда, не брал слова в дебатах по этому вопросу в Учредительном собрании и в Конвенте? Таким образом, он, быть может, смог преодолеть свою первоначальную травму? Не будем пытаться залезть в чужие мысли и душу. Бесспорно, что адвокат любит бороться с "предрассудками", и что стыд и бесчестие, уготованные в жизни бастардам, один из них; ему нравится защищать невинность, и здесь, так же, как и в записке о позорных наказаниях, он считает, что ребёнок не должен расплачиваться за вину своих родителей. Безусловно, что отмеченный высокими моральными качествами адвокат не может без тревоги видеть, как из года в год увеличивается число брошенных детей. Несомненно, что он филантроп, обеспокоенный нищетой народа, и испытывающий, как он пишет, "властное чувство, которое влечёт чувствительного человека к страдающему человечеству". Остальное лишь предположения.

После весны 1786 г. Робеспьер продолжает свою академическую карьеру в Аррасе… В качестве председателя он отвечает за принятие новых избранных академиков, таких, как Луиза де Керальо, получившая почётное членство. На публичном заседании 18 апреля 1787 г. он радуется её избранию, выражает удовлетворение "смелостью, с которой академия возвысилась над грубым предрассудком", исключающим женщин из литературных обществ, и выступает за их более благородное объединение. Они могли бы в нём способствовать развитию литературы с помощью своего "сияния", так же, как и соперничеством, которое они могли бы возбудить в кружках отныне смешанных: "Откройте женщинам двери академий, — говорит он, — и в тот же момент вы изгоните из них небрежность и лень, которые были их бичом". Несколько лет спустя их пути пересекутся в Париже, где Луиза будет активисткой Братского общества патриотов обоих полов. 18 апреля 1787 г. Робеспьер приветствует ещё троих почётных членов: аптекаря Опуа, одновременно химика и поэта (будущего члена Конвента), "учёного и целителя" Луане де Ла Кудре (будущего депутата Учредительного собрания), а также агронома Дюмона де Курсе, работу и образ жизни которого Робеспьер восхваляет в до сих пор не изданной речи: "Он живёт в деревне, он совершенствует земледелие, делит свою жизнь между природой и музами; его полезные занятия — это постоянное служение человечеству".

Робеспьер регулярно посвящает несколько часов жизни своей академии; он присоединяется к Дюбуа де Фоссе в некоторых действиях, касающихся местных учреждений, участвует в обсуждении конкурсных наград, берёт слово на заседаниях и встречает там Лазара Карно, с которым он почти не общается… Академия — это место общественной жизни, размышлений и обмена мнениями, и, в то же время, не что иное, как трибуна, которая на виду у республики Писем. В академии публикуются и распространяются отчёты о проходящих в ней ежегодных открытых заседаниях, которые также приводятся в "Меркюр де Франс" и в "Л'эспри де журно" ("Духе газет"). Имя Робеспьера время от времени появляется там. Он литератор, он автор; часто всерьёз, иногда ради смеха…

"Он умеет петь, и смеяться, и пить"

В июне 1786 г. Робеспьер вступил в Розати. Не имея никакого отношения к франкмасонству, это литературное общество собирает своих участников в сельских окрестностях Арраса, чтобы пить, петь, писать и декламировать стихи. Это анакреонтическое общество, названием которого является анаграмма Артуа; в нём непринуждённо чествуют нежность весны, красоту роз, шампанское или сладкое розовое вино. Здесь можно встретить молодых аррасцев, таких, как Шарамон или Лангле, и многих академиков, среди которых друг Робеспьера Дюбуа де Фоссе и офицер Лазар Карно. В 1788 г. в аррасский коллеж приезжает работать преподаватель естественных наук, встречает Робеспьера и его друзей, но не присоединяется к обществу, вопреки распространённому утверждению; его зовут Жозеф Фуше.

В Розати Робеспьер обретает земной, телесный облик. Он вовсе не похож на того холодного и бесстрастного человека, которого некоторые биографы иногда описывали… "Он умел петь, и смеяться, и пить", — удовлетворённо замечает аббат Эрбе; он умел быть забавным и прекрасно владел искусством остроумия, свидетельствует Шарамон. Разумеется, адвокат и литератор никуда не исчезают. Именно благодаря тому, кто он, благодаря тому, что он сделал, он и примыкает к Розати. В своём любезном приветствии адвокат Ле Ге отдаёт должное "энергичному перу" мецского трактата, "голосу", который был поднят в пользу бастардов, и "тому, кто с первых шагов на адвокатском поприще, притягивал к себе взгляды своих соотечественников"; но он уточняет: "Нас радует, месье, что природа даровала людям гений, в качестве награды как за труды, на которые она их обрекает, так и за конфликты, к которым она их влечёт, дар создавать порывы, состряпать приятный куплет, вкус к смеху, наконец, то, что Розати века Августа называет desipere in loco[45] [к месту забывать о благоразумии]". Шарлотта Робеспьер, говоря о ранах, нанесённых брату потерей любимых людей, подтверждает его природную весёлость: он "любил шутить и часто смеялся до слёз"[46].

В 1787 г. Робеспьер живёт со своей сестрой Шарлоттой; вскоре к ним присоединяется Огюстен. Они живут в доме на улице Рапортёр, в двух шагах от дворца совета Артуа. Здесь они ведут спокойную, размеренную жизнь, им помогает служанка, которая посещает их ежедневно. Известно имя одной из этих служанок, которая проработала у них шесть месяцев. Её звали Катрин Кальме. В апреле 1788 г. ей было двадцать два года, она недавно оставила службу у них и вскоре была арестована в Лилле "из-за военной дисциплины". Чтобы вызволить её из этого затруднительного положения, Робеспьер подтверждает, что её поведение было в его глазах "безукоризненным", и надеется "на её освобождение", для которого, как ему кажется, "нет ни малейшего препятствия".[47] Всегда он остаётся адвокатом.

Шарлотта рассказывает, что каждое утро её брат "вставал в шесть-семь часов и работал до восьми. Затем приходил парикмахер и причёсывал его. После этого он завтракал, причём завтрак состоял из чего-нибудь молочного, и вновь принимался работать до десяти часов, после чего одевался и уходил в суд. После заседаний суда, он приходил обедать; ел он мало и пил только воду, слегка подкрашенную вином. […], единственно без чего он не мог обойтись, это — без чашки кофе. После обеда он уходил на часок прогуляться или навестить кого-нибудь. Затем он возвращался и снова запирался в своем кабинете до семи, до восьми часов. Остаток вечера он проводил в семье или среди друзей"[48].

Молодой холостяк далёк от жизни затворника. К тому же, он умеет быть галантным… Таков он в своей переписке, где не раз шутит с подругами сестры. Таков он в своей жизни адвоката, где упомянутая слава — это не только слава его коллег: "Поскольку природа хотела, чтобы из двух частей, составляющих человеческий род, женщины, бесспорно, были более интересны в глазах мужчин, — пишет он в ответе Луизе де Керальо, — отсюда следует, что их одобрение особенно ищет того, кто стремится к славе" (1787). Таков он и в общественной жизни, где выказывает чувствительность к противоположному полу: "Женщины делают более терпимым разговор, в котором мы ничего не говорим, собрание, где мы ничего не делаем. Они привлекают к ломберному столу смех и веселье. Красота, когда она безмолвна, даже когда она не думает, всё ещё вызывает интерес".

Итак, был ли он "холостяком вопреки себе", пользуясь удачной формулировкой историка Леона-Ноэля Берта? По словам его сестры Шарлотты (но как их проверить?), он мог задумываться о браке… "М-ль Дезорти полюбила его и была им любима. Отец этой молодой девушки женился вторым браком на одной из моих тёток. От первого брака у него было два сына и три дочери. К тому времени, когда мой брат был избран депутатом в Генеральные штаты, он ухаживал за Дезорти уже два или три года. Вопрос о женитьбе поднимался уже несколько раз, и, по всей вероятности, Максимилиан женился бы на ней, если бы выбор его соотечественников не вырвал его из уюта частной жизни и не направил на политическую карьеру". Однако молодая женщина вышла замуж за другого, и Робеспьер будто бы был "этим глубоко огорчён"[49].

Прежде чем последовать за адвокатом на слушания в совет Артуа, в последний раз поближе приглядимся к человеку в его частной жизни. Дюбуа де Фоссе, отмечая его отсутствие на одном из публичных заседаний академии, пишет ему 26 октября 1786 г.: "Я узнал, что в тот самый день вы резвились в нашем посёлке". На третий день Робеспьер отвечает ему в неизданном письме, как любитель пошутить с бесстрастным видом: "Мне оказали честь, призвав меня председательствовать в одном научном обществе, и в первый же прекрасный день я забываю о чувстве собственного достоинства и бегу резвиться с фермершами из ваших окрестностей. Но поскольку молва разглашает злое быстрее, чем доброе, и вы были извещены с самого начала дня даже об этой роковой тайне, то, по крайней мере, держите ее при себе […]. Позвольте моему мимолётному правлению пройти без того, чтобы я был вынужден краснеть под взглядами моих коллег, и чтобы в тот торжественный день, когда я должен буду показаться на публике во главе этого собрания, мне позволено было выдержать эту роль с достоинством, и чтобы посреди серьёзных обязанностей, которые я буду исполнять, никто не смог бы сказать: он танцевал на ярмарке в Лате". Как показывает зачастую игривый тон его переписки с Дюбуа де Фоссе в 1786 и 1787 гг., не стоит понимать этот текст буквально… Принимал ли Робеспьер регулярно участие в деревенских праздниках или нет, он умел развлекаться; молодой человек времён поездки в Карвен никуда не исчезает.

Глава 4

Фабрика знаменитых дел

Он обладает даром слова. У него красноречивое и, при необходимости, колкое перо. Он любит судебные дела, о которых говорят и проблемы которых возбуждают академические споры. С помощью речей и написанного, он может спровоцировать споры, взволновать до слёз, возмутить до гнева, вызвать улыбку или смех в ущерб противной стороне — и стать причиной раздражения тех, кто не разделяет его выборов или тех, кого ранят его атаки. В Аррасе, свидетельствует аббат Эрбе, "есть один адвокат / Блистающий более, чем только стилем / Которого называют де Робеспьер"[50]. В свою очередь, Пруаяр вспоминает о человеке "высокомерном и язвительном в своих разговорах и репликах", который якобы настроил против себя часть своих коллег. Со своей стороны, Шарлотта Робеспьер уверяет, что "в Аррасе были люди, хотя число их было и не велико, которых шокировали защитительные речи и статьи Максимилиана; эти люди говорили, что он странно выражается"[51].

В этих последних противоречивых суждениях, адвокат выглядит как современный человек, который переносит парижские обычаи в Артуа. Структура его защитительных речей и печатных записок, его аргументы, его риторические фигуры, его язык, его речь и его интонации, его жесты, быть может, удивляют; в некоторых делах ход его защиты, которая ставит под сомнение судебные учреждения, законы и традиции поражает еще больше. Он другой, странный… Но странность может и привлекать; она привлекает аббата Эрбе, она привлекает его коллегу и друга Бюиссара, а также либерального дворянина Дюбуа де Фоссе, который превозносит достоинства молодого адвоката перед своими корреспондентами. Оригинальность Робеспьера не только в словах, аргументах и вкусе к противостоянию; она также в его выборе дел, за который он заслуживает репутацию "адвоката несчастных". Хотя формулировка требует обсуждения, тем не менее, из неё вырисовывается портрет, который адвокат создал для себя сам и который, в этих делах, даёт ему необычный авторитет. Его голос привлекает внимание. В Аррасе Робеспьер гремит и вносит разлад.

Словом и письмом

Максимилиан де Робеспьер — это не тот адвокат без дела, каким его иногда любили изображать. Безусловно, он меньше выступает на слушаниях, чем Либорели, Доше или Гюффруа, у которых более важная и престижная клиентура; но, кажется, это едва ли имеет для него значение. Он не гонится за количеством. Он предпочитает дела, возбуждающие интерес у публики, множеству таких, которые обогащают, но вызывают скуку. К тому же, у него нет недостатка в работе. Он достаточно часто ведёт тяжбы по своему вкусу; он пишет больше, чем следовало бы, и для избранных дел; также он судит. Дюбуа де Фоссе он неоднократно жалуется на нехватку времени.

Робеспьер работает, в основном, в своём городе. Он консультирует клиентов, которые об этом просят, которые призывают хорошо взвесить их шансы на успех, прежде чем начать процесс с неясным итогом. Он часто посещает аррасские судебные учреждения, и, в частности, совет Артуа, где он давал клятву; с 1782 по 1789 гг., он ежегодно защищает здесь от двенадцати (1785) до двадцати четырёх (1787) дел. Именно в 1786 и 1787 гг. он кажется наиболее деятельным, демонстрируя в 1788 г. небольшое снижение своей активности. Робеспьер также работает вместе с эшевенами, городским судом, податным судом "выборных" и различными сеньориальными судебными инстанциями. По редким текстам мы также видим, что он пишет для трибуналов соседней Фландрии, таких, как суд эшевенов Лилля (1784) или парламент Дуэ (1787).

Когда Робеспьер не является защитником, он становится судьёй. Он регулярно заседает в епископском зале Арраса, где он разбирает гражданские и уголовные дела, некоторые из которых имеют особое значение. Именно здесь, в неизвестный нам день, он непосредственно сталкивается со смертной казнью. На данном этапе Робеспьер не выступает против неё категорически, как позднее в Учредительном собрании; и всё же, когда он должен высказаться за применение её к преступнику, он, кажется, сомневается в том, что поступает справедливо. Его сестра Шарлотта утверждает, что его тревога была такой сильной, что он ушёл в отставку. На самом деле, он остался на посту. Но его плохое самочувствие в тот момент было подтверждено несколько лет спустя, в Конвенте, его коллегой Гюффруа: "Робеспьер старший должен вспомнить о моей непоколебимости, когда, будучи оба судьями в епископском зале Арраса, мы осудили на смерть некоего убийцу. Он должен вспомнить, мне кажется, о наших философских и филантропических спорах, и даже о том, что ему стоило гораздо больших усилий, чем мне, заставить себя подписать приговор". К тому же, это не единственный его опыт судьи; иногда он замещает Бюиссара, исполняя его обязанности в качестве члена суда присяжных, в превотальном кресле маршальского суда Арраса.

Деятельность адвоката и судьи — это первое, что столь страстно увлекает Робеспьера. Попытаемся приблизиться к нему за работой… Возникает несколько сложностей; от его судебных речей, его ходатайств, его консультаций, его профессиональной переписки остались только отрывки. Архивы адвоката были утеряны. Однако существует исключительное и красноречивое свидетельство его практики. Речь идёт о дюжине юридических записок, напечатанных между 1782 и 1789 гг.; к пяти, воспроизведённым в собрании сочинений Максимилиана Робеспьера изложениям обстоятельств дела[52], добавляются ещё пять текстов, переизданных в начале ХХ века Барбье и Велле, а также два других, ни разу не упомянутых до сих пор, которые мне удалось обнаружить в библиотеке Сорбонны и в одной частной коллекции.

Во Франции XVIII столетия юридические записки позволяют адвокату представить факты гражданского или уголовного дела и средства, с помощью которых он намеревается его защищать. Статьи, вручённой суду до окончательного судебного решения, может быть достаточно ему самому или она может помочь во время защитительной речи. В подавляющем большинстве случаев, она остаётся строго юридическим сочинением, которое, прежде всего, свидетельствует о желании выиграть дело во Дворце правосудия и на публике; но временами её стиль становится более литературным, а её тема становится созвучной великим спорам века об обществе, религии, законах и нравах. Именно этот тип дел нравится Робеспьеру. В Аррасе он тщательно выбирает дела, заслуживающие публичной защиты, и, за исключением одного-двух, все они потенциально могут стать знаменитыми. По своей сути они обращаются к вопросам, которые выходят за рамки личных дел, дают простор для богатых риторических фигур и pathos, которые могут привлекать. Конечно, для них находится фактическая и правовая база, но также и эмоции; много эмоций.

Его парижский опыт оставил свой отпечаток. Робеспьер вспоминает о юридических записках знаменитых дел, комментируемых и обсуждаемых публикой; он также вспоминает о тех исключительных защитительных речах, в которых энергия, блеск, сила и красноречие влияют на изложение обстоятельств дела; он также читал тех авторов, которые призывают к свободному юридическому стилю, тщательно выбранному и чувствительному. Как предложил будущий член Конвента Бриссо в "Независимом из сословия адвокатов" (1781), нужно отказаться от "готического" стиля своих предшественников, чтобы заговорить языком истины и эмоций. Адвокат сможет "блистать, как Цицерон или Демосфен, — пишет Бриссо, — если, подобно им, он присоединит к качествам юрисконсульта качества оратора, к своим природным талантам — универсальные познания, а особенно, если этот благородный энтузиазм, который воспламеняется при виде угнетённой невинности, торжествующей несправедливости, непрестанно горит в его сердце; одним словом, если свобода может царить в его речах".

Свобода слова и свобода письма. К этому стремится Робеспьер.

Детёф против "привилегии безнаказанности"

Из всех дел, в которых защитником выступал Робеспьер, одно из самых подробно обсуждавшихся в историографии, это дело ремесленника Детёфа против богатого аббатства д'Аншен. Есть ли что-то, что ещё не написали о его сюжете? Оно будто бы знаменует переломный момент в карьере адвоката, начало его разрыва с современниками, рождение революционного сознания… Впрочем, дело было почти закончено к тому времени, когда Робеспьер в 1784 г. публикует двадцать одну страницу своей "Записки в защиту Франсуа Детёфа"; конфликт разрешён, и невиновность его клиента признана советом Артуа. Так к чему писать что-то ещё?

Бенедиктинское аббатство д'Аншен — одно из самых богатых и самых могущественных в Северной Франции. Весной 1783 г. его казначей, дом[53] Броньяр, должен дать отчёт за своё управление общим фондом. Его это беспокоит… Чтобы скрыть свои растраты, он обвиняет канатного мастера из окрестностей в том, что тот украл у него двести шестьдесят два луидора. Привлечённый к делу сеньориальной юстицией, находящейся в ведении аббатства, Детёф всё решительно отрицает; после напрасных попыток доказать свою правоту перед парламентом Фландрии, который объявил себя некомпетентным, он предстаёт перед советом Артуа. Кажется, всё налаживается; суд расценивает разбирательство как незаконное, признаёт его невиновность и даже отсутствие преступления, в котором его обвиняют (15 ноября 1783). Дом Броньяр, заключённый тем временем под стражу с помощью lettre de cachet, обвинил Детёфа, чтобы скрыть свои растраты и, быть может, чтобы отомстить сестре Детёфа за отказ ответить на его авансы: "некоторые прелести, которыми украсила её природа", — шутливо рассказывает Робеспьер, пробудили "в нём всю пылкость неукротимого темперамента".

Участие Робеспьера в начале этого процесса не установлено однозначно: внёс ли он свой вклад в составление записки, подписанной его коллегой Лежоном из Дуэ, который защищал ремесленника перед парламентом Фландрии? Защищал ли он дело перед советом Артуа? К тому времени, когда мы видим его пишущим в защиту Детёфа, дело было закончено… или почти закончено. Оставалось только установить компенсацию. Но была ли она возможна? Сеньориальный суд Артуа ответил суду, что не было никакого иска, и что речь идёт о людской молве. Без лица, заявившего о правонарушении, нет и несущего ответственность; без несущего ответственность, нет и компенсации. Что касается аббатства, оно отказалось пойти на уступки.

Детёф якобы не имел право на какое-либо возмещение? Как адвокат, и как гражданин, Робеспьер осуждает в его деле эту неприемлемую идею. Составляя речь своего клиента, он пишет: "Когда я увидел, что все мои средства исчерпаны жестоким обвинением, которым я был так долго обременён; когда я истратил моё скромное состояние, чтобы добиться, в двух судах, запрета постановления, выпущенного против меня; может ли решение, объявляющее, что я не вор, быть единственной компенсацией таких убытков, забот, мытарств и несчастий?" Вследствие судебных ошибок в отношении Кала, Сирвана или Монбайи, так живо разоблачённых Вольтером, вопрос о компенсации для "угнетённой невинности" обрёл статус академической дискуссии; с помощью дела Детёфа Робеспьер выводит его в зал суда.

Он терпеливо развивает свою юридическую аргументацию. Не может существовать "привилегии безнаказанности", наносит удар адвокат. В основе дела лежит клевета дома Броньяра; так как священнослужителю ничего не принадлежит, он не может заплатить компенсацию, но "вся религиозная община несёт ответственность за преступления её членов". Таким образом, аббатство д’Аншен должно заплатить. Тем более, продолжает он, что монахи не сделали всего возможного для контроля над домом Броньяром: "Разве они обуздали его вольности? Например: его известную склонность к актрисам и праздничным ужинам, которые он для них давал, разве они препятствовали его путешествиям в Лилль? Запретили ли они в своём доме эти столь частые увеселения, где вино и хороший стол не делали ничего иного, кроме разжигания грубых страстей, которые его волновали? Приняли ли они какие-либо меры, чтобы удалить от ограды их дома несчастных девушек, которых он соблазнял?" Хуже того, обвиняет защитник, монастырь умышленно одобрял преследования против Детёфа, чтобы лучше скрыть бесчестность одного из своих.

Из биографии в биографию повторялось, что записка вызвала резкий ответ Либореля, адвоката монахов, до такой степени, что это навсегда поссорило обоих мужчин. Оставим пока этот последний пункт. Сразу же напрашивается замечание: текст Робеспьера за 1784 г., а ответ Либореля за… 1786. Это очень поздно! Аббатство не волновала развязка дела? Оно не желало оправдать себя перед общественностью, чтобы, будучи лучше вооружённым, начать переговоры о заключении соглашения с противной стороной? На самом деле, Либорель пробует силы, чтобы позволить своим клиентам вести переговоры с большим удобством. Он выступает против идеи, что аббатство может быть ответственным за проступки одного из его членов; он также пытается изменить их положение, представив их жертвами, обличая записку Робеспьера как оскорбительную и упрекая адвоката в том, что он опубликовал её не до решения суда, как её обычно пишут, — как записки пишут всегда, — а перед возобновлением производства по делу.

Таким образом, аргументы Либореля в изложении обстоятельств дела не должны восприниматься буквально. С решительностью отвечая на мощную записку, разоблачая её преувеличения, возмущаясь оскорблением (годичной давности), он хочет ослабить позицию противной стороны перед ведением переговоров. Так 27 мая 1786 г. Детёф соглашается отказаться от своих требований на шесть тысяч ливров, из которых одиннадцать сотен пойдут его адвокату. Дело, исключительное по своему значению, заканчивается довольно банальным образом: согласием. Официально подтвердив его 1 июня 1786 г. суд сыграл свою роль; он узаконил сделку и, чтобы успокоить напряжение, осудил некоторые резкие высказывания в записке Робеспьера. Однако всё это далеко от осуждения молодого адвоката; в одном неизданном письме Шарамон уточняет, что он "ответил великолепной защитительной речью, которая победоносно опровергла всё, что выдвинул г-н Либорель. Решение совета и общественное мнение было не в пользу последнего" (3 июня 1786).

Для Робеспьера это победа. После этого стоит ли вычитывать в его записке 1784 г. выпад против церкви или религии, как об этом часто писали многие, начиная с Пруаяра? Очевидно нет, и сама записка, подобно Монтескье, признаёт церковь необходимой частью монархического строя; перечитаем также мнение адвокатов против протестанта Бёньи (1782) или "Похвальное слово Грессе" (1786), чтобы в этом убедиться. Вместе с тем, в контексте борьбы между Просвещением и анти-Просвещением, некоторые современники могли или хотели думать о наступлении на католицизм; во время выборов весны 1789 г., рассказывает возмущённый Огюстен Робеспьер, судья Бриуа де Бомец обличил Робеспьера как автора "работы против религии". Значит колкое остроумие защитника — предвестник суровости члена Конвента? Постановка вопроса подобным образом игнорирует объяснение проблемы при помощи методов адвоката знаменитых дел, методов, все из которых резко атакуют, драматизируют проблемы, играют на pathos, взывают к общественному мнению… Так вызвал ли Робеспьер недовольство значительной части аррасского общества? Пишущие об этом, не приводят никаких свидетельств, никаких конкретных указаний; даже ни одной выдержки из письма; ничего. Если и очевидно, что записка многим не понравилась (особенно управляющим аббатством д’Аншен), то она также вызвала улыбки и смех. Вспомним к тому же, что менее, чем через три месяца победы Робеспьера над Либорелем, в июне 1786 г. Розати принимает адвоката, прославляя его качества как защитника — допустили бы туда скандального представителя профессии?

"Темница" госпожи Мерсер

Перед тем как добиться удовлетворения для Детёфа и заняться делом Мерсер, Робеспьер опубликовал записку в пользу Жана-Мари Госса, требуя возвращения ему долга (1784), и ещё одну, в защиту директора ораторианского коллежа Арраса в конфликте с его архитектором (1784). С 1786 г. начинаются два года активной деятельности, в течение которых он публикует шесть юридических записок. Его метод и стиль уже сформировались; он сам начинает новый процесс, с помощью которого выступает против некоторых судей и некоторых законов.

Как всегда бывает, в деле англичанки Мерсер друг другу противостоят две версии событий. Для Робеспьера его клиентка честная женщина, преследуемая кредиторами, которые потребовали её незаконного содержания под стражей, и не проявили внимания к её временным трудностям; его противники, напротив, говорят, что она хотела сбежать из Сент-Омера от своих долгов. Дело могло бы остаться банальным; это всего лишь требование возместить ущерб после оспаривания тюремного заключения за долги… Но заключённая — женщина, она вдова, она англичанка, и её осуждение vierschaires[54]было подтверждено судом эшевенов Сент-Омера, тем самым, который обязал Виссери убрать его громоотвод. Робеспьер хочет сделать из этого громкое дело. В изложении обстоятельств дела, опубликованном приблизительно в августе 1786 г., он подчёркивает его своеобразие и акцентирует внимание на актуальных проблемах: "Я выступаю в суде, чтобы защитить свободу, — пишет адвокат, — а мои противники, чтобы её притеснять […]. Я требую, чтобы целомудрие и человечность уважались в слабом поле, как дома, так и везде; они требуют, чтобы им позволено было попирать эти качества". Более того, возвращаясь к победоносным методам, применявшимся в деле Виссери, он взывает к ответственности совета Артуа в глазах Европы; уважение иностранных граждан и честь Франции в этот момент занимают место науки.

Чтобы убедить судей, чтобы заинтересовать и получить поддержку публики, Робеспьер вкладывает в сочинение всё своё безупречное мастерство составления юридической записки. Эта записка, естественно, уделяет большое место юридической дискуссии, так как речь идёт об обсуждении одной городской привилегии, называемой "города ареста"[55], которая позволяет наложить арест на движимое имущество "проезжего" должника (проездом)[56], побега которого опасаются, а в некоторых местах (в числе которых Сент-Омер), и заключить его в тюрьму. Однако факты и эмоции наводняют доказательство. Адвокат пытается возбудить негодование против ареста, который он считает заведомо незаконным, жалость к взятой под стражу женщине, гнев против оскорбления граждан другой национальности.

Чтобы вдохнуть жизнь в доказательство, Робеспьер обращается или передаёт слово своей клиентке, которая в свою очередь обращается к публике. Обсуждая правовые вопросы, адвокат обращается к судьям ("[…] мне нет нужды говорить, господа, что моя несчастная клиентка […]"), к противной стороне ("Вы никогда не имели права […]") и даже к покойному Людовику XIV ("Так был ли здесь ваш дух, благородный государь великодушной нации […]"). Говоря устами Мэри Мерсер, он снова играет на эмоциях и взывает к французам ("О французы, ошиблась ли я, или город, в котором я жила, он был чужим для Франции?") и к англичанам ("Что подумали бы вы о моём примере?"), что призвано подчеркнуть международную проблематику дела. Устный традиция и pathos вторгаются в написанное, чтобы сильнее убедить публику и судей, расцениваемых как существа, обладающие чувствами. По мысли Робеспьера, они судят с помощью разума, но так же и с помощью сердца. Так в июне 1787 г. он приветствует генерального адвоката совета Артуа в Розати недвусмысленными стихами: "Вы нравитесь мне, когда ваши слёзы / Струятся из-за человеческих горестей, / И когда в час тревоги вдовий плач / Останавливает ваша рука"[57].

Но Робеспьер идёт еще дальше. Он экспериментирует с процессом, используя приёмы, описанные ранее Жаком Вержье, которые можно назвать "прорывной защитой". Ещё более явственно, чем в деле громоотвода, сначала он ставит под сомнение компетенцию судей низших инстанций. Муниципальное правосудие vierschaires преимущественно состоит из ремесленников, удивляется он, и это они выносят решение "о высоком деле свободы"! Прорывная защита проявляется также в оспаривании права, привилегии ареста, представленной как "мерзость" и "насилие над природой". Адвокат также подчёркивает возмутительность её претворения в жизнь, с помощью фраз, которые перекликаются с написанным о государственных тюрьмах: госпожа Мерсер, заявляет он, была заключена в "темницу", в "смрадную" и "жуткую тюрьму", где она могла бы умереть: "Она вошла туда больной; она бы умерла там, если бы она не нашла денег". Подобно Бастилии, подобно камерам Мон-Сен-Мишель, тюрьмы Сент-Омера — это могилы, где хоронят живых. И не важно, что, как это подчёркивает адвокат противной стороны, "эта темница была удобной комнатой", где она могла принимать друзей (1787).

Никакое решение суда не привело к окончательной развязке дела, никакое мировое соглашение нам не известно. Тем временем, в том же самом месяце августе 1786 г. привилегия ареста была значительно изменена королевским эдиктом. Будь он принят несколькими месяцами раньше, он помешал бы заключению Мэри Мерсер в тюрьму. Вероятно, без знания дела, законодатель дал Робеспьеру основание в следующем году выразить удовлетворение мерами во имя "прав человечества" и "священного интереса свободы"; с помощью этих слов он подчёркивает, что его обязанность была не только профессиональной. Адвокат не просто защищал клиента; он взял на себя ответственность за дело, в которое он верил. Он писал как гражданин.

"Невинная кровь" супругов Паж

В декабре 1786 г., несмотря на то, что адвокат Лезаж ещё не опубликовал свой ответ на записку о деле Мерсер, Робеспьер издаёт изложение обстоятельств нового дела, на этот раз в защиту супругов Паж. Дело, разбиравшееся советом Артуа, оказывается ещё более банальным, чем предыдущее; однако в руках Робеспьера оно становится поводом для развития академического спора о законах и правосудии, в зале суда и в публичном пространстве.

На этот раз процесс разворачивается в Бетюне. Там судебное учреждение эшевенов осудило за ростовщичество Мари Анжелику Прювос, супругу торговца золотыми и серебряными изделиями Пажа, и потребовало для неё сурового наказания: публичного покаяния, выставления у позорного столба в железном ошейнике и трёхлетнего изгнания. Против мужа, "старика очень преклонного возраста", был также начат процесс, впрочем, позже прекращённый, так как обвиняемый, вероятно, потерял рассудок. "Два гражданина, муж и жена, — начинает Робеспьер, — были обвинены в том, что они давали в долг под проценты. Один из осуждённых приговорён к ужасным наказаниям; другой окончательно погублен, хотя его даже не судили. Невиновность одного из них уже очевидна; я докажу невиновность другого". Вновь он разоблачает драматическую судебную ошибку. Так ли это? Что ясно, так это то, что судьи в значительной степени признают его правоту.

Главное своеобразие этого нового изложения обстоятельств дела, то, что отличает его от записок о делах Мерсер и Детёфа, в том, что оно подписано не адвокатом, а его клиенткой. Имя защитника появляется только в конце мнения адвокатов, которое следует за запиской. Начиная с 1786 г., адвокат выказывает явное предпочтение этому процессу, который даёт ему больше свободы для риторических фигур, не препятствуя ему вновь, при необходимости, брать слово для защиты своих "несчастных клиентов". Из девяти записок, которые он публикует между 1786 и 1789 гг., семь, таким образом, подписаны частично; чтобы авторизовать свой текст, адвокат довольствуется подписью после того, от чьего лица он исходит, или присоединением к нему выводов адвокатов. Здесь этот метод позволяет сосредоточиться на драматизации дела, вывести на сцену и с наибольшей силой показать страдания супругов Паж: читатель возмущается неблагодарностью этих обвинительниц, которые, чтобы не возвращать деньги, данные в долг, обвиняют свою благодетельницу как ростовщицу; он жалеет старика-мужа, заключённого в темницу-могилу, где он рискует расстаться с жизнью; он разделяет всеобщую радость, когда тот оттуда выходит: "Мгновенье, когда мы увидели узника, подарило нам зрелище, быть может, беспримерное, — пишет адвокат, — тысяча поцелуев, исторгнутых силой чувствительности, смешались с повторяющимися возгласами одобрения, и отец c дочерью, превозносимые и поочерёдно сжимаемые в объятиях растроганными зрителями, торжественно проводившими их до дома".

Как обычно, адвокат оспаривает решение суда по фактам (не было ростовщичества) и по форме (недействительность судебной процедуры). Но он идёт ещё дальше. Чтобы доказать невиновность супругов Паж, он разоблачает предвзятость свидетельских показаний или их недобросовестность и акцентирует внимание на риске судебной ошибки: "Лучше пощадить двадцать виновных, чем наказать одного невинного". Он также напоминает о недостаточности улик, на основе которых, в предыдущем веке, д'Англад был сослан за воровство на галеры, где он и умер. "Лангад [sic][58], вы были невиновны; сегодня вас упоминают среди жертв прискорбных ошибок правосудия, которые удивительное содействие обстоятельств извлекло из тьмы, казалось, скрывшей их навеки. При виде стольких эшафотов, дымящихся от крови невинных, я учусь не доверять домыслам, опровергнутым опытом и природой". Эшафоты, дымящиеся от "крови невинных"! Никогда ещё адвокат не пользовался такими живыми образами, такими мощными высказываниями, которые следует читать, помня о чрезмерной чувствительности конца того, XVIII века.

Адвокат вновь применяет прямую прорывную защиту. Он обвиняет судей низшей инстанции в некомпетентности и в лёгкости, с которой они выносят приговор: "Я увидел закон, вручающий свой меч слепым". Более того, он в лоб атакует уголовные законы: "Я вижу эту толпу несчастных, сломленных тысячью подобных дел, о которых никто не догадывается, стоящую перед окровавленными руинами нашей уголовной юриспруденции! И я чувствую необходимость пополнить силу правосудия и человечности из источников, которые несовершенство законов у них отняло". Он продолжает, говоря об "ужасной запутанности уголовной процедуры", где подсудимый должен блуждать "без утешителя, без совета, без проводника и без поддержки", так как он должен своими устами отвечать судье, и этот великий преступник остаётся без помощи защитника. Несовершенство законов — это несовершенство ордонанса 1670 г., бывшего центральной темой размышлений некого Буше д'Аржи, некого Бриссо и некого Сервана. В этом же, 1786 г., Лали-Толендаль публикует произведение под выразительным названием "Очерк о некоторых изменениях, каковые уже сейчас можно было бы произвести в уголовных законах Франции, честного человека, который с того момента, как он знает эти законы, не имеет уверенности, что он не будет однажды повешен". Как и Лали-Толендаль, Робеспьер надеется на реформу.

К концу записки и не подвергая сомнению заявленную невиновность своих клиентов, адвокат обличает на этот раз законы, которые запрещают и наказывают ростовщичество. Опираясь на авторитет министра Тюрго, он говорит об "абсурдности и отрицательных сторонах ложных идей, которые сформировались у нас в отношении ссуды с процентами"; подчёркивая при этом обычную терпимость судов к этому правонарушению, он, не колеблясь, связывает ожидаемое исключение подобных деяний из числа преследуемых по закону с уважением к естественному праву, к торговле и к общественным интересам. Юридический спор пересекается со спором академическим. В живом и одушевляющем стиле, изобилующем шокирующими формулировками, он включает в свою аргументацию беспрецедентный отказ от правил юридической игры. В январе 1787 г. совет Артуа в значительной степени поддаётся доводам адвоката; правда, госпожа Паж не признана невиновной, но её наказание уменьшено до предупреждения и милостыни в три ливра, тогда как все обвинения против её мужа сняты. Однако суд требует устранения "выражений, наносящих ущерб власти законов и юриспруденции и оскорбительных для судей, разбросанных в напечатанной записке". Идёт ли речь об оскорблении адвоката? Возможно, что он чувствовал именно так, даже если он знал о возможной цензуре — он о ней написал в примечании к своей записке. Как бы то ни было, он принимает замечания к сведению. Придётся ждать 1789 г., чтобы увидеть его возобновившим прорывную защиту.

Адвокат (местно) знаменитых дел

Робеспьер очень старается превратить дела, которыми он занимается, в знаменитые дела, но достигает ли он этого? Процессы Детёфа, Мерсер или Паж, как и все те, что за ними следуют, не получают общенационального отклика; ни одно из них не обсуждается в "Газетт де трибуно" ("Судебной газете"); ни одно, за исключением дела о громоотводе, не включается в сборник "Знаменитых дел" Лё Муана Дэзессара. И всё же, именно с этим жанром связаны почти все записки Робеспьера с 1784 по 1789 г. В каждой из них он рассказывает историю, как он защищает дело, проблемы которого представляются ему касающимися всего общества в целом; он говорит о невинности, истине и справедливости; он заставляет смеяться и плакать; он развлекает и возбуждает негодование… Однако его успехи почти не выходят за границы Артуа или северных провинций. Но это нисколько не колеблет решимости адвоката.

Посредством записки, напечатанной в июне 1787 г. Робеспьер вмешивается в дело, разбиравшееся в Дуэ, перед парламентом соседней Фландрии. Это дело из тех, которые ему нравятся. Честный профессор гуманитарных наук из коллежа д'Аншен (Дуэ) согласился принять обратно исключённого ученика, при условии, что он предварительно должен будет понести "наказание, заключающееся в нескольких днях уединения в университетской тюрьме". Школяр и кто-то из его родителей направили просьбу о восстановлении ректору университета, потом профессор сделал то же самое, но с помощью простой "записки". Будучи человеком обидчивым, ректор Симон оказался задетым подобным отношением; он желал бы визита или, по меньшей мере, "письма" со стороны профессора Бутру… Он тотчас же вызывает профессора; и так как последний задерживается, ректор посылает судебного пристава и прокурора университета на его поиски в аудитории. Возмущённый видом мобилизованного против него аппарата ректорской власти, в день занятий, профессор не намерен сдаваться без борьбы; чтобы не позволить увести себя силой, он спасается бегством (июнь-июль 1786). После тщетной попытки получить перед университетским судом возмещение за нанесённое оскорбление, профессор требует удовлетворения за него у парламента. Перед судьями, которые его едва знают, Робеспьер не применяет тактики прорывной защиты и не злоупотребляет риторическими фигурами; тем не менее, он решительно обличает произвол и высокомерие "славного ректора", поправшего свободу профессора. Дело представляется ему "достойным стать знаменитым из-за своей необычности".

В 1786 и 1787 гг. Робеспьер также был занят делом Дюкенуа, по которому выпустил две печатные записки. Его клиент, фермер из деревни в Пельве, потребовал у суда возврата денежного взноса, выданного им родителям; но те отрицают, что получили что бы то ни было, и суд признаёт их правоту. Недовольные этим решением, они не отказываются от своего иска за клевету, поданного перед тем самым требованием о возврате взноса. После отказа в удовлетворении ходатайства аррасскими эшевенами, они продолжают настаивать на своём перед советом Артуа, где Дюкенуа доверяет своё дело Робеспьеру. Это "особое дело", — пишет адвокат, где великодушие было вознаграждено неблагодарностью, где каждому человеку дано разрешение "требовать в суде свои права и свою собственность". При помощи юмора ("Шутка — приятный способ защитить себя") и иронического разоблачения путаницы в показаниях своих противников (их "рассеянности"), он напоминает об общественном мнении, которое расположено к его клиенту. Он выводит силу этого мнения на сцену; она — это гарантия истины, защиты невинности, факел, который должен вести судей.

Ещё раз дадим слово адвокату. 1788 год; перед советом Артуа Робеспьер защищает хирурга-окулиста в его борьбе с бывшей любовницей. Сьёр Рокар познакомился с Агатой много лет назад, когда он был на посту в Бресте: в то время он был "юн", "пылок", "чувствителен" и придерживался "духа военного сословия […], которое, как известно, не уважает действий, противоречащих чести, таких вещей, которые отвергают суровые принципы разума и добродетели" (всё это в искусных намёках). Бывшая любовница, "обольстительная и коварная", преследует его теперь и в Артуа, так как он будто бы был её тайным мужем, отцом её ребёнка и должен ей значительную сумму денег. Это слишком! Сьёр Рокар это энергично отрицает и заявляет о своей "невиновности". "Странное дело", "немыслимое дело", которое способствует воскрешению в памяти прошедших жизней и игре на эмоциях. Несколько недель спустя Робеспьер публикует новую записку, единственный известный экземпляр которой находится в частной коллекции; в ней он акцентирует внимание на многочисленных обманах Агаты: "Кто может догадаться о множестве её авантюр и её жертв? И кто может предвидеть предел, где остановятся бесчинства этой опасной интриганки, если суд магистратов не поторопиться прервать их течение?"

Робеспьер чувствует подлинную гордость за свои юридические произведения, которыми он щедро одаривает окружающих. Потому ли, что дела, которые он в них защищает, потому, что слова, которые он использует и стиль, который он предпочитает, сближаются с академическими рассуждениями? Потому что они вносят свой вклад в формирование его образа перед публикой и судьями? Робеспьер в этом не сомневается; его метод изложения обстоятельств дела связан с литературным поприщем, даже в малом. Он с галантностью выражает это молодой женщине, вероятно, м-ль Деэ, 6 июня 1788 г., когда дарит ей свою записку о деле окулиста Рокара: "Редко можно предложить вниманию красивой женщины такого рода сочинение, какое я посылаю вам. Именно благодаря этому обстоятельству составители судебных докладных записок отброшены в последние ряды литературы, если им вообще можно отвести какое-либо место в республике слова"[59]. Но, радуется он, "я посылаю вам мои докладные записки и вы их читаете"[60]. В течение двух предыдущих лет он адресует одной корреспондентке записку о деле Бутру, ту, которая противопоставляет этого профессора коллежа "славному ректору" университета Дуэ (1787), и одной даме свою статью в защиту супругов Паж, которую он называет "записка, посвященная защите угнетенных"[61] (1786). И подобная практика для него не нова, потому что мы её видим, в знаменитом письме, называемом "о чижах", в настоящее время доступном в коллекциях библиотеки и муниципальных архивах Арраса, с каковыми были посланы три экземпляра "доклада, предмет которого весьма интересен"[62] юной подруге сестры, и в котором он уверяет, что грации умеют присоединить "ко всем своим прелестям […] дар мысли и чувства и если они равно способны сочувствовать несчастью, как и доставлять счастье"[63] (1782)…

Во дворце Правосудия генеральный адвокат Фоасье де Рюзе также получает записки Робеспьера; он их бережно хранит, сортирует их, при необходимости просматривает их. К тому же, именно благодаря ему мы знаем некоторые из этих сочинений. Изложение обстоятельств дела Жана-Мари Госса, который требует возвращения долга перед епископальным судом Лилля, например, подписано только адвокатом Дине де Варейе… Никакого следа имени Робеспьера над напечатанным. И всё же, текст действительно его; на его первой странице Фоасье де Рюзе помечает: "автор записки г-н де Робеспьер". Внутри текст исправлен рукой самого Робеспьера, который сожалеет, что работа отредактирована перед печатью. На полях исследования вышестоящим судом дела о "многословных работах Потье" он пишет: "Последнее размышление принадлежит чужому перу, которое изувечило рукописную записку во множестве мест без ведома автора. Мы бы не позволили себе выказать Потье столь мало уважения и справедливого отношения". Добавление нескольких страниц разоблачено с той же самой жалобой. Конечно, с помощью этих подарков Робеспьер обращается к судье, с которым он общается в суде, к человеку внимательному к правовым средствам, разработанным адвокатами; но также к члену Розати, литератору, человеку "чувствительному".

"Адвокат несчастных"… и других

Вернёмся на мгновенье к делу супругов Паж, обвинённых в ростовщичестве в 1786 г. Послушаем Робеспьера, обращающегося к судьям совета Артуа: "Я человек, который вас чтит, который… да, я бы осмелился позволить себе это выражение, который ценит вас, как ангелов, оберегающих угнетённое человечество; и который, если вы этого хотите, посвятит свою жизнь и свои усилия содействию вашему рвению в утешении несчастных, тех несчастных, которых так легко сокрушить, но которым так сложно прийти на помощь". Здесь адвокат показывает подлинную веру в профессию; он призван быть защитником слабых и оскорблённых невинных: "несчастных". Он подтверждает это в письме, с которым он дарит свою записку одной корреспондентке, где он заявляет о своём "рвении, с каким посвящает себя помощи несчастью и невинности". Когда он в 1792 году пишет, что его, как адвоката, постоянно обвиняли в "защите с чрезмерным пылом дел слабых и угнетённых против могущественных угнетателей", он делает это предметом своей гордости. Защитник несчастных, обделённых, невинных… Это образ, который Робеспьер хочет создать себе сам; образ, способ существования ("изначальная ethos"), который допускает и узаконивает смелость его записок, извиняет его посягательства на условности, придаёт исключительную силу его текстам.

Историки транслировали противоположные взгляды на этот образ. Некоторые, верные свидетельству Шарлотты Робеспьер, подчёркивают эту глубокую бескорыстность и эту преданность делу униженных. "Я очень часто слышала от него, — вспоминает Шарлотта, — что на свете нет более возвышенной профессии, если выполнять ее бескорыстно и гуманно. «Защищать угнетенных против угнетателей, отстаивать интересы слабых против сильных, которые эксплуатируют и угнетают их — долг каждого, чье сердце не заражено еще эгоизмом и корыстолюбием». […]. «Что касается меня, то целью моей жизни будет оказание помощи всем, кто страдает, и преследование моим карающим словом тех, кто, не зная жалости к человечеству, испытывает удовольствие и радость от страданий других»"[64]. Другие следуют за Пруаяром и выводят на сцену адвоката с дурной славой, вынужденного опускаться до скандальных дел из-за отсутствия клиентов: "Отчаявшись получить одобрение своих услуг у порядочных людей, и у любого, у кого было правое дело или великие интересы, которые нужно защищать, он обрёк себя на все виды низости, которые могут оскорбить профессию адвоката. Он был советником несправедливости; он приветствовал недобросовестных истцов и стал добровольным покровителем позорных дел, которыми его коллеги не хотели осквернять свой кабинет".

Придерживаясь противоположных мнений по поводу практики адвоката (достойной или скандальной) и истинного различия (то был его выбор или нет), Шарлотта Робеспьер и Пруаяр сходятся в двух пунктах, которые следует подчеркнуть: природа защищаемых дел и статус клиентов. Среди свидетельств, предшествующих 1789 г., единственных, которые судят адвоката, не имея в виду члена Конвента, не имеется жалоб на Робеспьера. Мы с трудом можем найти несколько критических отзывов о стиле адвоката, в частности, в деле Дюкенуа, где противная сторона сетует на "насмешливый тон" его записки "всегда несерьезный, редко деликатный, еще более редко остроумный". Это можно понять.

На самом деле до 1789 г. все, кто знаком с Робеспьером, заявляют преимущественно о его защите "несчастных". В июне 1786 г., по завершении дела Детёфа, Бабёф пересказывает похвалу, высказанную в адрес Робеспьера Демазьере: "Никто из наших коллег, — говорил последний, — не мог более справедливо носить звание защитника вдов и сирот; г-н де Робеспьер не стремится к обогащению; он не является и не будет никогда никем иным, кроме как адвокатом бедных". В начале того же самого года Дюбуа де Фоссе называет его "опорой несчастных, мстителем за невинность". Как можно усомниться, что это выстраивание собственного образа, признанного современниками, выдаёт чувствительность и подчёркивает выбор? Речь идёт не об утверждении, что Робеспьер полностью выбирал свою клиентуру, мы это видим. От защиты дела до информирования о нём общественности с помощью юридической записки, есть шаг, который Робеспьер делает, прежде всего, в конкретном типе дела. Именно это является выбором адвоката; и именно в этих делах он вкладывает в работу всё своё искусство, в них он осмеливается нарушать правила, по ним он открывает споры, с помощью них возводит себя в ранг адвоката-литератора.

И всё же, Робеспьер ещё не является защитником непременно добродетельного "народа", так как не один раз он выступает против людей, вышедших из его "гущи"; но не является более защитником только "несчастных". Не преуменьшая важности этого последнего образа, который в большей степени (ethos), чем позиция, вспомним, что адвокат должен жить своим ремеслом… Одно дело, никогда не публиковавшееся, источники которого теперь принадлежат музею Писем и Рукописей (Париж), позволяет акцентировать внимание на этой неизвестной стороне его деятельности. Процесс не становится темой для юридической записки; он разворачивается на территории совета Артуа и не предназначен для выхода за его пределы. С помощью трёх статей, созданных между октябрём 1787 и февралём следующего года, Робеспьер защищает исключительное право охоты графа де Мольда в его сеньории Бюисьер. Исключительно словами скрупулёзного юриста он обвиняет сеньора виконта Жана-Батиста Вателье, который позволил себе охотиться там "даже с компанией, как если бы он был тут абсолютным господином". Ничего не напоминает здесь стиль дел, которые дают повод для юридических записок: адвокат говорит один, и всегда только перед судьями; он воздерживается от любых риторических фигур, не драматизирует дело и его проблемы, довольствуется защитой прав своего клиента. Будни адвоката — это также рутинное ведение обычных дел для клиентов, которые не всегда есть.

Сложность работы адвоката проявляется также в изложении обстоятельств одного дела, весьма далёком от стиля описания знаменитых процессов. До сих пор оно оставалось абсолютно неизвестным. 1787 г., год дел Бутру и Дюкенуа. Адвокат берётся за перо для защиты троих богатых крестьян, у которых барышник требует возмещения ущерба за побои и раны. Дело довольно анекдотичное: ноябрьским вечером 1786 г. сьёры Пепэн и их шурин д'Эрлен, трое фермеров, возвращаясь с ярмарки в Эре, проезжали верхом через деревню Сент-Илер, неподалеку от Бетюна, где они, не заметив, забрызгали несколько молодых людей. В тот момент, когда разговоры перешли в действие, окрестный барышник был привлечён шумом и вмешался в драку, чересчур воодушевленный возможностью сразиться в рукопашную с этими "мерзавцами Пепэнами". Но всадники отвечают ударом на удар и опасно ранят барышника Дюбуа. Тот понёс ущерб по своей собственной вине, утверждает адвокат, и не имеет, таким образом, права на возмещение.

Несмотря на несколько иронических уколов, несмотря на некоторые юмористические описания (говоря о барышнике: "Он себя перевязал, что было благоразумно; он причастился [последнее причастие], что было по меньшей мере необходимо"), записка едва ли сродни статьям в защиту канатного мастера Детёфа, вдовы Мерсер или супругов Паж. Робеспьер не выделяет никакой важной проблемы, ни, тем более, особенных черт, которые послужили бы аргументом, что можно сделать дело знаменитым; он говорит не в качестве "адвоката несчастных", а в качестве простого защитника, не стремясь увеличить число говорящих и слушающих, не взывая к публике или к человечеству; он довольствуется тем, что говорит об "истине", и не оспаривает ни решения судей низшей инстанции, ни действующие законы… Почему? Перед тем, как начать своё доказательство, Робеспьер объясняет это количеством и сложностью свидетельств для обсуждения, "которые [обязали] сьёров Пепэн и д'Эрлен продемонстрировать свою защиту судьям с помощью печати". Выбор распространения информации не мог быть выбором адвоката? Или мог быть чисто прагматическим? Это возможно. В соответствии с защищаемыми делами, проблемами и желаниями клиентов, практика адвоката различается; к тому же, кажется, что, начиная с 1787 г. он упражняется в своём искусстве более сдержанно.

Однако адвокат знаменитых процессов никуда не исчезает. Мы вновь обнаруживаем его в деле Дюпона; у него есть пыл, энергия и сила убеждения, необходимые для этого случая. В то время, как объявляется созыв Генеральных штатов, он готовится впервые облечься в костюм оратора "народа". Робеспьер снова становится "адвокатом несчастных".

Глава 5

"Ужасный крик" сьёра Дюпона

Робеспьер приближается к тридцати одному году. Он ещё этого не знает, но в первые недели 1789 г. он редактирует свою последнюю юридическую записку. И снова дело — из тех дел, что возбуждают интерес публики, особенно в преддверии созыва Генеральных штатов. Заключённый в тюрьму при помощи lettre de cachet в декабре 1774 г., лишь через несколько месяцев после начала царствования Людовика XVI, Гиацинт Дюпон двенадцать лет оставался за решёткой в доме Добрых Сыновей в Армантьере. Каково же преступление, по словам его защитника? Претензия на часть наследства, которую разделили родственники в то время, когда он был за границей и считался умершим… Наконец освобождённый, он требует справедливости.

В 1789 г. Робеспьер редактирует претензии старика; в опубликованной записке он требует справедливого финансового возмещения. Более того, использование lettres de cachet, условия заключения в "исправительную тюрьму", так же, как и недееспособность и равнодушие административных властей к этому предварительному заключению без суда порождает живой призыв к реформе. С самого предисловия к записке, устами сьёра Дюпона, Робеспьер негодует, обвиняет и обращается с "ужасным криком" во имя слишком долго ожидаемой правовой революции:

"Я пришёл, чтобы разоблачить перед судьями и к возмущению общества неслыханные притеснения, несправедливости, беспримерные даже в истории этой ужасной системы lettres de cachet, одной из достойных сожаления жертв которой я, вне всякого сомнения, являюсь. Мои несчастья начались с воцарением государя, добродетели которого с той поры сулили Франции счастье; они завершаются в это навсегда памятное время, когда упомянутые добродетели наконец это счастье обеспечат. Едва я вышел из этих темниц, несчастные обитатели которых имеют, по крайней мере, право сомневаться, есть ли у нас нравы и законы, моё ухо, за долгое время привыкшее слышать лишь скорбные рыдания и крики отчаяния, было поражено одобрительными возгласами всего народа, призывающими к революции, которая, кажется, возвещает обновление нравов и царство закона; мои глаза увидели самое возвышенное из всех зрелищ, государь, ускользнувший от ужасного заговора, сплетённого против справедливости, укрывшийся в лоне своих народов, чтобы найти среди них истину, которой так трудно приближаться к престолу, чтобы окружить себя их сиянием, их любовью, их великодушием, как защитой против общих врагов его счастья и общественного блага, наконец, окруживший себя всеми талантами, всеми добродетелями, которые сопровождают эту великолепную монархию и поддерживают её почти в одиночку, на грани её гибели, чтобы утвердить на непоколебимых основаниях законодательство, созданное для людей, и неотъемлемые права наций, и священную власть королей. Попав в такую ситуацию, я куда менее был занят моими личными бедами, чем надеждой вскоре увидеть, как иссякают источники угнетения, которым я должен вменить в вину мои несчастья, и если сегодня меня видят приблизившимся к этим членам суда, выказывающим благородную самоотверженность ради общественного дела, моей главной цели, то я хочу признаться, что не существует напрасного сострадания, а не получить от судей помощь и личную месть, которые они мне задолжали. Краткий отрезок жизни, что мне остался, не заслуживает, быть может, такого внимания, и самый избыток моих бед возвышает меня над заботами, которыми обыкновенно заняты несчастные. Но я хочу, по крайней мере, посвятить свои последние дни раскрытию отвратительных тайн, знание которых может быть спасительным для моих сограждан. Перед тем, как сойти в могилу, мой путь к которой ускорили безжалостные люди, перед концом, определённым природой, я хочу с помощью ужасного крика, который достигнет трона и который услышит нация, предупредить общество, чьи бессильные законы меня предали, что пора уничтожить чудовищные и позорные злоупотребления, которые делают народы столь же приниженными, сколь и несчастными".

В конце XVIII века только шаг от правосудия до политики, от защиты "несчастных" до защиты "народа". Робеспьер его сделал.

Глава 6

Школа политики

Начиная с дела Дюпона, в первые недели 1789 г., революционер постепенно проглядывает сквозь образ адвоката. Безусловно, господин де Робеспьер остаётся человеком 1780-х гг.: он ждёт, он требует реформ, но он не мыслит насильственной революции. Наблюдая за общественными дебатами, участвуя в академических дискуссиях или правовых противостояниях, он, вместе с тем, научился политике и выработал совокупность ценностей, которые удивляют своей современностью: он говорит о своей приверженности свободе, счастью, нравам, "правам человека"; он заявляет об отказе от "предрассудков" и "деспотизма"… Не имея опыта пребывания за границей, какой был у Марата или Мирабо, не посетив революционных областей Женевы, Соединённых провинций (наши современные Нидерланды) и Соединённых Штатов, подобно Бриссо, он осознаёт, что живёт в изменяющемся мире. Он проявляет интерес к революциям, которые происходят в других местах, и особенно к той, что имела успех в английских колониях Америки (1776), и к той, которая была подавлена прусскими армиями в Соединённых провинциях (1787).

1788 год был решающим в этом терпеливом обучении. Начиная с февраля, во Франции прошло вызвавшее разочарование собрание Ассамблеи нотаблей, подобия Генеральных штатов в миниатюре, неспособное провести фискальные и административные реформы, ожидаемые Людовиком XVI и всей страной; с мая Робеспьер был возмущён судебными реформами, навязанными хранителем печати Ламуаньоном, воспринятыми как оскорбительная атака против верховных судов и свобод провинций. Для некоторых биографов также в 1788 г. адвокат будто бы поссорился с большинством своих аррасских коллег, в ходе прямого конфликта с Либорелем; но здесь более, чем когда-либо, нужно отделять факты от покрывающего их тумана легенд.

"Счастье и свобода французов"

Согласно мысли Робеспьера, до 1789 г. Франция знала одного по-настоящему великого короля, государя, справедливо превозносимого, но умершего слишком рано: Генриха IV. Приглашённый, чтобы посвятить ему речь на открытии публичных занятий учеников ораторианского аррасского коллежа в 1785 г., адвокат, по слухам, заставил своих слушателей плакать; четыре года спустя отдалённое эхо именно этого похвального слова мы вновь находим в отрывке из его записки в защиту Дюпона, где Робеспьер задаёт вопрос: "Так кто же примет наследие, которое душа великого Генриха, угасшая под ударами фанатизма и измены, оставила всем своим потомкам королям? Восстановление счастья и свободы французов". И, как в 1785 г., ответ трансформируется в славную параллель между Генрихом IV и Людовиком XVI, общую для множества текстов и гравюр эпохи.

Счастье и свобода! Согласно Робеспьеру, они должны быть обеспечены обществом для всех. В 1787 г. в своей записке в защиту профессора из Дуэ Бутру он утверждает: "Это известное правило, что всякая законная власть имеет целью общественную пользу, так сказать, благо тех, кем управляют, а не личную выгоду того, кто правит […]. На этом принципе основано даже большое общество, общество гражданское; никто не отрицает, что, создавая его, люди отказались от одной части своей свободы только для того, чтобы сохранить другую; и что законы разрешают гражданам всю ту долю естественной независимости, жертвование которой не является необходимостью для поддержания общественного порядка и для счастья общества". Цель государств, подчёркивает он в 1784 г., это "охрана прав человека, счастье и спокойствие граждан".

В просвещённом мире 1780-х гг. такие выражения и слова не являются чем-то исключительным или подрывающим устои — как бы Пруаяр не пытался доказать обратное. Однако у Робеспьера их частота и их современность обязательно должны быть отмечены. Это верно в отношении "счастья" и "свободы", а также и "прав граждан", "человечества" или "человека". Он ссылается на "права человека" в своём премированном мецском трактате (1784), на "самые нерушимые права человека и гражданина" в записке в защиту супругов Паж (1786), или снова на "права человека и гражданина" в записке в защиту Дюпона (1789).

Как не сближать эти понятия с отголосками Американской революции? В 1776 г. не предшествовало ли провозглашение независимости 4 июля декларации прав, которая ставит свободу и поиск счастья в ряд естественных прав, тех, которыми человек мог располагать ещё до создания общества? И не обнаруживаем ли мы счастье в центре забот революционеров из Соединенных провинций, а позже из австрийских Нидерландов в 1780-е гг.? Для Робеспьера, как и для американца Джефферсона, голландца Ван дер Капеллена Тота ден Пола или бельгийца Ван дер Ноота, счастье — это закономерное ожидание всякого человека и всякого общества. Даже если эта идея имеет античные корни, даже если она была развита философами и романистами эпохи, несомненно то, что революционеры 1770-х и 1780-х гг. её расширили. В своей речи в честь Генриха IV (1758), Робеспьер, к тому же, воздал хвалу поддержке Людовиком XVI американских инсургентов, делая его вклад в их независимость одной из главных составляющих его славы. В начале 1789 г. в своей записке в защиту Дюпона он на этот раз намекает на драматическое поражение революции в Соединённых провинциях и вынужденное изгнание побеждённых патриотов: "Посмотрите на наших несчастных союзников, этих батавов, — пишет он, — […], приносящих к нашим берегам роковое свидетельство одного из самых больших преступлений, которые совершались против человечества к собственному нашему позору".

Робеспьер живёт в беспокойном мире, который откликается на размышления Локка, Фенелона, Монтескье или Руссо. Как он мог бы оставаться нечувствительным к этому, внимательный к академическим спорам, бывший неотъемлемой частью Республики писем? Он верит в свободу, в счастье, в права человека; верит он и в Бога. Нам следует подчеркнуть эту приверженность к божественному у человека эпохи Просвещения; хоть и не исключительная, это важная черта, на которой некогда делал особый акцент Анри Гийемен. Общественный договор, пишет Робеспьер, "не является итогом свободного и добровольного соглашения части людей", так как его "основные положения, записанные на небесах, были издревле установлены тем верховным законодателем, который есть единственный источник всякого порядка, всякого счастья и всякой справедливости". Однако, множество препятствий мешают обществу быть таким, каким его желал сотворить Бог.

Сразить предрассудки и деспотизм

В мае 1788 г. парижская напряжённость впервые касается аррасского общества; в полную силу. Как в Ренне, Тулузе или Гренобле, как и во всех городах, имеющих парламент или правящий совет, насильственные действия хранителя печати Ламуаньона вызвали сильный протест. Некоторые инициативы министра могли бы быть приняты, такие, как декларация, которая отменяла уголовный допрос на унизительной скамье подсудимых, прекращала страдания осуждённых в ожидании казни (вопрос о включении в повестку дня), требовала для большей части преступлений срок в один месяц между вынесением приговора о смертной казни и его осуществлением или предписывала выдавать обвинительный приговор лицам, необоснованно привлечённым к ответственности. Однако эти положения мало значат по сравнению с мерами, направленными против судебного порядка.

Реформа Ламуаньона имела целью, прежде всего, как и в 1771 г., сломить хронические сопротивление парламентов решениям короля. Учреждение Суда полного состава, которому было поручена регистрация законов общего характера, лишило эти суды права упомянутые законы заверять и регистрировать; создание больших бальяжей[65] отобрало у них право приговора суда последней инстанции по большей части преступлений и множеству гражданских дел. Для Робеспьера, это власть суверенных судебных органов, но также "фундамент монархии и привилегии всех провинций", которые были затронуты. Весной 1788 г. правительство почти в одиночестве хочет поставить эти привилегии под сомнение, так как многим они представляются защитой от возможного "министерского деспотизма". В Артуа, как и в большей части провинций, таким образом, протест совершается из уважения к юридическому, административному и фискальному многообразию — мы пока далеки от ночи 4 августа.

В Аррасе фронда единодушна. Несмотря на то, что протест незначителен, провинциальный совет возглавляет его; двумя ремонстрациями, датированными 7 июня, он протестует против пересмотра своих полномочий и свобод провинции. Но ничего не выходит; 9 июня интендант Эсмангар требует регистрации эдиктов. Тотчас же управление Штатов возмущено, как и судьи-эшевены, чиновники провинциальных округов, судьи светской юстиции аррасского капитула и судьи епископского зала. В этом последнем суде слышен голос Робеспьера; это сильный, бескомпромиссный голос, который отличается от большинства других, и которым член Конвента всё ещё будет гордиться, четыре года спустя, в речи в Якобинском клубе.

Итак, выбор в пользу твёрдости нелёгок. 17 июня 1788 г. палата эшевенов официально выразила протест, но согласилась на опубликование и регистрацию "весьма недвусмысленного приказа Его величества"; она оказала сопротивление, потом же подчинилась. Скромные судьи епископской залы могли бы сделать то же самое… Но они отказались покориться. События разворачиваются 21 июня. На требование регистрации эдиктов, Робеспьер и другие "люди разделённого фьефа" отвечают явным отказом, который обосновывают отсутствием верификации текстов советом Артуа, а также ожиданием королевского вмешательства, которое защитило бы "неприкосновенные привилегии и основополагающие законы этой провинции". Признавая скоромность своего положения, они всё же считают своё решение важным; одной фразой, тон и слова которой выдают перо Робеспьера, они утверждают, что их сопротивление "это, по крайней мере, утешение для неё [родины] и дань уважения справедливости и добродетели".

В некотором смысле позиция Робеспьера парадоксальна. Ни слова протеста епископской залы не было посвящено декларации об уголовной юстиции, фактически отклонённой вместе с другими мерами; и всё же, согласно Робеспьеру, она отвечает некоторым уже сформулированным ожиданиям. Он продолжает принимать близко к сердцу уголовную реформу, но обстоятельства не позволяют ему согласиться на предлагаемые канцелярией условия. Чтобы лучше понять его позицию, имеет смысл прочитать его "размышления об уголовной юриспруденции", представленные аррасской Академии 2 апреля 1788 г., всего лишь за месяц до реформы Ламуаньона. Вероятно, их содержание объединяет его академическую и юридическую точки зрения. Не ссылаясь на Беккариа или Сервана, он выступает за более глубинную реформу уголовных законов, он надеется на всеобщее равенство перед правосудием, на исключение из числа уголовных деяний некоторых преступлений, на индивидуализацию наказаний, на доступ защитников к обвиняемым, на исчезновение lettres de cachet, не доходя, однако, до чётко выраженного отказа от смертной казни.

Его позиция в конфликте с Ламуаньоном — не отменяет его предыдущих сражений. В мае 1788 г. Робеспьер остаётся человеком, чей академический и юридический путь переплетаются в моменте выступления против предрассудков. Он сделал это лейтмотивом своих произведений: позор, который падает на родственников осуждённого: предрассудок (1784–1785); лишение прав бастардов: предрассудок (1784–1785, 1786); надежда на общественное умиротворение с помощью letters de cachet: предрассудок (1784, 1789); наложение санкций за ростовщичество: предрассудок (1786); отстранение женщин от академической жизни: предрассудок (1787); неравенство перед законом и правосудием: предрассудок (1787). Предрассудки, утверждает он, — "бич мира"; они — погибель для счастья, препятствие для свободы. Робеспьер убеждён, что история движется вперёд. Что прогресс существует. Что он живёт в век Просвещения и что мир грядущий, будет лучше и счастливее того, который подходит к концу.

В месяцы, последовавшие за реформой Ламуаньона — которую остановили, не доведя до конца, в сентябре 1788 г. — продолжил ли Робеспьер своё размышление об уголовной реформе похвальным словом судье Дюпати, опубликованным в начале 1789 г.? Некоторые настаивают на этом, начиная, в частности, с работ Пари (1870), которые если и обогатили сведения о молодом Робеспьере, то в немалой степени и лишили их ясности ни на чём не основанными предположениями; однако многие сомневаются или приписывают опубликованный текст адвокату Рео… Кто скрывается за этим загадочным "М. Р., адвокат парламента"? За отсутствием улик, трудно об этом говорить.

Анонимное похвальное слово Дюпати (1744–1788) было составлено в рамках конкурса, организованного академией родного города этого великого человека, Ла Рошели. Личность судьи, выступавшего за уголовную реформу, и защищавшего невинно осуждённых, не могла не вызывать симпатии и восхищения у Робеспьера. Слова автора, кем бы он ни был, напоминают, таким образом, слова молодого адвоката: мы обнаруживаем здесь его доверие к судейскому званию, когда оно человечно и чувствительно, хвалу защите слабых, разоблачение неравенства, ожидание реформы и упоминания счастья, добродетели и человечности, прав человека… Да, текст мог бы принадлежать Робеспьеру; но так ли это? Почему мы не находим ни следа в его обширной переписке с Дюбуа де Фоссе? Занятый редакцией своей записки в защиту Дюпона, затем выборами в Генеральные штаты, имел ли адвокат время и душевные и интеллектуальные ресурсы для академической работы? Здесь напрашиваются сомнения; они напрашиваются ещё сильнее в отношении другого произведение, приписываемого Робеспьеру, во всяком случае историком Пари.

Шокирующий роман "Робеспьер-Либорель" (1788)

Согласно многократно повторённой истории, в Аррасе в 1788 г. будто бы разыгралась драма, которая отчасти могла бы объяснить общественное становление Робеспьера. Если человек становится революционером, если вскоре он покидает Аррас, чтобы больше не вернуться туда, кроме единственного раза, это лишь потому, что якобы его образ стал ненавистен другим; он будто бы стал здесь своего рода проклятым, лишившемся уважения адвокатом, и будто бы сбежал в политику от скомпрометированной и неудавшейся карьеры. Многие пытались это доказать с помощью рассказа из разряда битвы титанов — в аррасском масштабе! С одной стороны, вот знаменитый Либорель, который приближается к пятидесятилетнему возрасту; он один из самых занятых адвокатов города, и его метод ведения дел традиционен; он адвокат, не литератор. С другой, Робеспьер, только достигший тридцати лет. После того, как Либорель был "ментором" молодого человека, он якобы стал врагом тем более непримиримым, что Робеспьер ему будто бы выказал недостаточно уважения и благодарности во время дела Детёфа. Ненависть, как это считается, прорвалась в 1788 г., когда Робеспьер, отныне изгнанный из юридического сообщества, мог излить свою желчь в анонимном памфлете, на который Либорель якобы резко ответил… другим анонимным памфлетом.

Именно Жозеф Огюст Пари в 1870 г. ввёл Либореля в биографию Робеспьера. К противостоянию Бриссо-Робеспьер в 1792 и 1793 гг. добавляется теперь столкновение Либорель-Робеспьер 1780-х гг. Именно Пари впервые вывел на сцену эту растущую ненависть между двумя людьми, именно он откопал в архивах два анонимных памфлета 1788 г. и именно он, без колебаний, утвердил местную традицию, которая приписывала их Робеспьеру и Либорелю. Вещи казались ему столь кристально чистыми, столь очевидными, что он не искал им доказательств: не могло ли здесь быть какого-нибудь письма или свидетельства, чтобы подтвердить нарастающее противостояние между двумя людьми? доказательства или даже простого указания, чтобы можно было приписать памфлеты Робеспьеру и Либорелю? Никто никогда не находил подобного. Но какая разница! Основа дела готова, этого достаточно, книга за книгой, ещё немножко и создаётся роман вокруг этого ужасного конфликта. Появляются даже примечания, которые отсылают к рассказам предыдущих биографов; но никогда к источникам, если это не те самые два пасквиля. Роман подпитывается и доказывается самим собой.

Восстановим ход событий. Либорель привёл Робеспьера к присяге (1781), это верно, но, кроме него, ещё и четырёх из семи новых адвокатов в этом же году, троих из шестнадцати кандидатов в 1782 г. и пятерых из пятнадцати в 1783 г. Был ли он наставником для каждого из них? Либорель действительно позволяет Робеспьеру вести его первое дело, дело Барду (1782), затем он выступает против него в деле Детёфа, но напомним, что его ответ на записку Робеспьера появляется более года спустя после её публикации, предваряя процесс переговоров (1786). Более того, пути обоих адвокатов пересекаются и в других сражениях в совете Артуа… Они умеют работать вместе. Остаётся грандиозная история 1788 г. С начала апреля по рукам ходит "Письмо М.*** адвоката совета Артуа, своему другу М.*** также адвокату парламента Фландрии", которое приводит в волнение местное юридическое сообщество.

Подражая достаточно обычной для больших адвокатских коллегий XVIII в. практике, аррасские адвокаты открывали "конференции", посвящённые экзамену по обычному праву Артуа, при поддержке первого председателя суда Бриуа де Бометца, который готовил для них залу своего особняка. Однако организация была открыта только для старших (консультантов), около двадцати адвокатов, в данный момент ведущих дело в суде, и пяти или шести "молодых людей". Именно один из таких молодых адвокатов и написал "Письмо"; он возмущается, что не был приглашён и пользуется этим, чтобы поговорить о сложностях продвижения в карьере: о медленном обзаведении клиентурой, о зависимых связях между прокурорами, о противозаконной конкуренции, которую эти чиновники им устраивают, их алчности, их бескультурье… Тон разочарованный, обвинения оскорбительные. Немного позднее был напечатан и распространён в городе резкий ответ, который оправдывал членский состав конференций, защищал благородство профессии адвоката и говорил о необходимости уважения к прокурорам.

Имеет ли Робеспьер какое-либо отношение к "Письму М.*** адвоката совета Артуа, своему другу М.*** также адвокату парламента Фландрии"? И Либорель к ответу "Л. адвоката парламента и совета Артуа"? Идентификация первого автора может основываться только на содержании самого произведения, которое едва ли может говорить в пользу авторства Робеспьера: он, который терпеливо выстраивает свой образ адвоката несчастных, бескорыстного адвоката, мог ли он жаловаться на то, что не зарабатывает достаточно денег? Это значило бы себя дискредитировать. И почему, гордящийся своими произведениями и активно участвующий в академической жизни, стал бы он сетовать на свою якобы с трудом идущую и приносящую разочарование карьеру? Что касается идентификации сочинителя второго памфлета, то она может опираться на две улики. Первая из них — это рукописная пометка на экземпляре, хранящемся в архивах Па-де-Кале; рядом с "Л." в XVIII или в начале XIX в. кто-то указал имя: Ледюк (а не Либорель). На тот момент единственный член этой семьи, бывший практикующим адвокатом с 1785 г., это Альбер Огюстен Жозеф, прозванный Ледюком младшим; можем ли мы сделать вид, что этой пометки не существует? Кто лучше молодого адвоката, хорошо интегрированного в Сословие, мог бы ответить юному разочарованному адвокату? Вторая улика — в названии самого ответа, уточняющем, что автор — "адвокат парламента и совета Артуа". Можно предположить, что аноним имел статус адвоката в Аррасе, а также — адвоката парламента в Париже. Либорель и Ледюк получили диплом в столице по достижении нужного возраста, но за отсутствием реестра, невозможно уточнить, там ли они принесли клятву. Однако Либорель был включён в аррасский список всего через девять дней после своего экзамена; мог ли он сделать запрос в парламент за столь короткое время? Что касается Ледюка, то он принёс свою аррасскую клятву более, чем через четыре месяца после окончания обучения… Добавим, что язвительный Пруаяр, хорошо осведомлённый об аррасской жизни, не упустил бы случая упомянуть об этом скандале, если бы Робеспьер был в нём замешан.

Благоразумие вынуждает придерживаться фактов. Что защитительные речи и записки Робеспьера иногда не вызывали положительного отклика, как в этом усомниться? Что адвокат приобрёл себе не только друзей своей практикой и прорывной защитой, это очевидно; что он иногда вызывал раздражение своим выбором дел, который Пруаяр осуждает как довольно жалкий, своими литературными амбициями, своим образом жизни, это ясно. Но случай 1788 г. имеет другую природу. За отсутствием доказательств, есть ли необходимость добавлять к установленным фактам сказку о личном противостоянии?

И всё же, напряжение усилилось… В феврале 1789 г. Шарамон сообщает, что Лезаж и Робеспьер публично поссорились. Хотелось бы познакомиться с этим "делом bibus", с этим маленьким пустяком, послужившим причиной конфликта; имеет ли эта причина связь с процессом Дюпона, в котором Лезаж защищал одну из противных сторон, или с публикацией "К народу Артуа", памфлета Робеспьера? О продолжении инцидента редко сообщается, но оно достойно того, чтобы на нём остановиться. Маршальский суд[66], в работе которого Робеспьер иногда участвовал, замещая своего друга Бюиссара, регулярно отправлял правосудие вместе с городским судом, где Лезаж являлся также адвокатом короля. После инцидента судьи городского суда заявили, что, из солидарности с Лезажем, они не будут больше заседать рядом с Робеспьером. Реакция адвокатов последовала незамедлительно. Учтём, используя свидетельство Шарамона, что "г-н де Робеспьер не был нисколько этим опозорен, мы посчитали, что отказ заседать с ним был оскорблением, нанесённым всем адвокатам, которые хотят общаться и выступать в суде вместе с ним, поэтому мы импровизированно решили больше не ходить в городской суд". Вот они, эти аррасские адвокаты, которые в 1789 г. устраивают бойкот слушаниям из солидарности с Робеспьером, из духа "братства". Так можем ли мы считать его изгоем?

Дюпон: политика в зале суда (1789)

До первых недель 1789 г. Робеспьер далёк от того, чтобы быть изгнанным из юридического сообщества своего города. В то время как он занят созывом Генеральных штатов, редакцией своих памфлетов "К народу Артуа" и "Враги родины", он продолжает работать, причём с удивительным усердием. За какие-нибудь четыре месяца он выступает с речами в совете Артуа шестнадцать раз, почти столько же, как в течение всего 1788 г. Более, чем когда-либо, он адвокат. Но, также более, чем когда-либо, в зал суда вторгается политика. Свидетель тому — его единственная напечатанная в 1789 г. записка, которая является ещё и самой длинной за всю его карьеру (девяносто три страницы), самой резкой и самой странной… Странной своей структурой, позицией адвоката и, особенно, двадцатью последними страницами, которые полностью уходят от рассматриваемого дела, как если бы адвокат о нём забыл, как если бы он оставлял его позади, как если бы его увлекала политика.

Дело прекрасное, и в первые месяцы 1789 г. оно приобретает особый размах. Оно создано для того, чтобы стать знаменитым. В 1795 г. Пруаяр вспоминает его с презрением, разоблачая "позорную записку", подготовленную "в пользу субъекта, для которого семья благоразумно добилась тюремного заключения, чтобы избавить его от эшафота". Робеспьер считает иначе; для него, это — защита человека, при помощи lettre de cachet несправедливо заключённого в тюрьму и, за её пределами, битва за всеобщую свободу и за окончание "злоупотреблений". Робеспьер хочет посвятить себя этому полностью, как до него адвокат Лион из Эсдена, которому он воздаёт должное: "И я также беру на себя обязательство не знать отдыха, пока он не будет отомщён; я не отказываюсь больше ни от битв, ни от гонений и, быть может, я не погибну без того, чтобы быть полезным нескольким несчастным". Робеспьер, "адвокат несчастных", снова намерен сражаться за "угнетённую невинность".

Начало истории восходит к середине века. Самый младший из троих сыновей Антуана Александра Дюпона, Гиацинт, выбрал военную стезю. Однако в 1748 г. он дезертировал и бежал за границу. Чтобы выжить, он поступает на службу к королю Швеции, союзнику Франции, и остаётся там на шестнадцать лет. Перед тем, как вернуться в страну, несмотря на то, что франко-шведский договор позволял ему воспользоваться законом об амнистии для дезертиров, он связывает себя обязательствами с датской армией, в которой служит шесть лет. В 1771 г. его возвращение вызывает удивление у его близких, которые его больше не ждут… Разве они не разделили между собой наследство своих родителей и дяди, кюре из Вакери-лё-Бук? Прожив несколько лет у своего старшего брата, прокурора из Арраса, однажды Дюпон решает обрести независимость и потребовать то, что ему принадлежит. Он обосновывается в Эсдене; но, в то время, как он ведёт процесс, чтобы отстоять свои права на наследство своего дяди, его арестовывают посредством lettre de cachet, выданного по просьбе его семьи (1774). Обвинённый в "отсутствии порядочности", в жестокости и злоупотреблении алкоголем, он попадает в армантьерский дом, содержавшийся Добрыми Сыновьями, францисканскими монахами. Дюпона держат там в течение двенадцати лет. Когда он оттуда выходит, на сей раз его пытаются лишить наследства, оставшегося от его недавно умершего брата. Новое семейное собрание ловко добивается судебного решения, чтобы его имущество было вверено попечителю. Начинается очередной процесс и, в 1788 г., Гиацинт Дюпон наконец восстанавливает свои права.

То, что Пруаяр воспринимает как скандальную историю, Робеспьер ощущает как человеческую драму, заслуживающую сочувствия и склоняющую к реформе законов. Как и в деле Детёфа, он вмешивается на поздней стадии судебной процедуры. Уже свободный, Дюпон только что осознал несправедливость того, что он был лишён прав постановлением бальяжа Эсдена (12 марта 1788), которое предписывало выплатить ему шесть тысяч ливров в качестве возмещения ущерба. Но события разворачиваются не так, как было запланировано. Попечитель не даёт ему доступа к имуществу, и решение бальяжа обжалуют в совете Артуа. Так значит делу не будет конца? — возмущается адвокат. Уже престарелому, Гиацинту Дюпону навсегда будет отказано в покое и признании его прав? Своей опубликованной запиской Робеспьер требует возмещения, соразмерного понесённому ущербу: "Как! Двенадцать лет плена, мучений! Двадцать лет лишения имущества, предательств, жестокостей, должностных злоупотреблений, дерзких преступлений, все права разума, человечности, природы… всё это оценили в шесть тысяч ливров! Ах! Отомстить за невинность таким образом, это значит оскорбить её; наказать таким образом преступление, это значит его поощрить".

Робеспьер показывает себя решительным, воинственным, временами резким, каким он был в процессах Паж и Мерсер. Он не колеблется и наносит сокрушительные удары: семейный совет, который добился lettre de cachet — не что иное, как "притон"; исправительные дома — это "дома скорби", "преступные жилища, которые таят столько мерзостей", чьи владельцы ("деспоты", "палачи") ищут, как извлечь выгоду, "мало и плохо" кормя их арестантов и пытаясь продлить их заключение; новый семейный совет, который добился лишения Дюпона прав, это "клика", сборище "разбойников", задумавших "убить невинность"… Собраны все риторические приёмы, испытанные в предыдущие годы; записка серьёзно накаляет ситуацию.

В деле Дюпона Робеспьер вновь выступает с прорывной защитой, совершенно не страшась порицать судей. Он разоблачает абсурдность лишения прав, провозглашённого эшевенами Эсдена, этих судей без университетского образования и "следовательно, чуждых знанию законов". Ещё более отчётливо, чем в своём трактате, премированном в Меце (1784), он также выступает против этих lettres de cachet, которые, из-за прискорбного предрассудка, стали, согласно его мнению, "ужасной системой". Напоминая о жизненном пути своего клиента и его долгом тюремном заключении, он разоблачает ещё и условия размещения заключённых в исправительных домах: их тяжёлую жизнь, их отчаяние, бесконечность их страданий. "Нет, смерть не самое большое из зол для угнетённой невинности, — пишет он. — Она призывает смерть, как благо, когда, наедине со своей скорбью, она измеряет медленный и монотонный ход времени только с помощью смены жестоких мыслей, которые его разрывают […]". Робеспьер требует чёткой и простой отмены "указов короля" и, помимо этого, обязательной и глубинной реформы законов и нравов.

В этой записке, живой и драматичной, стоит ли усматривать вмешательство адвоката, стремящегося в полной мере участвовать в дебатах, которые предшествовали созыву Генеральных штатов? Вне всякого сомнения. Но изложение обстоятельств дела — это также защита клиента. Цель Робеспьера — выиграть процесс, связав его с нынешними политическими проблемами и заставив судей проявить своё отношение к ним. В этом смысле, дело Дюпона оказывается связанным с делом Виссери де Буа-Вале. В 1783 г. Робеспьер превратил защиту громоотвода в дело науки, вынудив судей объявить себя сторонниками Просвещения и прогресса; шесть лет спустя случай Дюпона становится делом свободы против "деспотизма", права против несправедливости, тесно сливая интересы просветительского лагеря с интересами родины. Записка в защиту Гиацинта Дюпона, где используется выкованная в кузнице знаменитых дел риторика, где в основу академических размышлений ложится разоблачение предрассудков, венчает переход юридической карьеры Робеспьера в политическую.

Редкое дело, подведомственное совету Артуа, порождало такое изобилие печатных материалов. Робеспьер не единственный, кто пишет об этом деле, и в то же время появляются шесть других записок; вместе они составляют более шестисот страниц. Дело взволновало умы. Всё же, оно приходит к развязке позже, в 1792 г. Совета Артуа больше не существует; в Аррасе гражданское правосудие отныне передано трибуналу дистрикта, который 28 февраля признаёт правоту Дюпона и присуждает ему восемь тысяч франков в качестве возмещения убытков. Между прочим, в Национальном собрании Робеспьер способствовал отмене lettres de cachet…

"Мы прикоснулись к революции"

Нам следует вернуться к этим первым неделям 1789 года, к этим страницам, которыми так странно заканчивается записка в защиту Дюпона; как не удивиться, что произведение завершается не изложением требований клиента, а воодушевляющим призывом к реформе? Робеспьер отстаивает её необходимость: "Мы прикоснулись к революции, которая должна привести, среди нас, к восстановлению законов и, впоследствии, к неизбежной реформе нравов". Он не видит этот переворот как важное и устрашающее столкновение противоположных сил; это изменение могло бы быть мирным; это могло бы быть, пишет он, возобновлением той "революции, которую пытались осуществить Генрих IV и Карл Великий, но которая не была ещё возможна во времена, когда они жили". Сомнение уже появилось, но оно не препятствует надежде на торжество свободы и счастья.

Поражают скрытые за этими словами моральные принципы и мерки, с которыми Робеспьер подходит к этому ожидаемому перевороту. Нужно, уточняет он, "привести людей к счастью через добродетель, и к добродетели через законодательство, основанное на неизменных принципах всеобщей морали, и созданное для восстановления человеческой природы во всех её правах и во всём её первоначальном достоинстве; для обновления бессмертной связи, которая должна соединять человека с Богом и с его ближними, уничтожая все зёрна угнетения и тирании, которые рассеяны по земле: страх, недоверие, гордыню, подлость, эгоизм, ненависть, корыстолюбие, и все пороки, увлекающие человека далеко от цели, для которой предвечный законодатель предназначил общество". Нужна реформа, взращенная на идее Бога, уважающая "неотъемлемые права людей", которая изменит поведение и поощрит добродетель; таков путь к счастью. В этом рассуждении Робеспьер выражает свои глубокие религиозные и политические убеждения. Член Академии, адвокат, гражданин, он не мыслит мира без Бога, глубоко верит, что свобода приводит к добродетели, и что только добродетель даёт счастье. Во II году он останется в этом убеждён.

Некоторые политические умолчания записки также поразительны. Никак не затронуты привилегии дворянства, вокруг которых формируется дискуссия, и о которых свидетельствует "Эссе о привилегиях" Сийеса. В то время как аббат, начиная с ноября 1788 г., обвиняет дворян, считающих себя "другой породой людей" и осуждающих нацию "работающую и неуклонно беднеющую" ради них, Робеспьер не говорит об этом ничего. Он начинает с "жестокосердия богатых" и "могущественных". Вероятно, дворянин увидит в этом себя, но не только он. То, против чего выступает Робеспьер, это не столько социальный статус, сколько поведение, не столько привилегии, сколько эгоизм. Его возмущает именно положение людей, "гордыня которых будет погашена именем народа, столь священного и столь величественного"; несчастье, пишет он, принуждает их "забыть о достоинстве человека и принципах морали до такой степени, чтобы смотреть на богатство как на главный предмет своего обожания и своего поклонения, на раболепную подлость и лесть по отношению к богатым и могущественным как на долг, на угнетение как на естественное состояние, на защиту законов как на почти неожиданную благосклонность…". Робеспьер моралистически смотрит на общество; он разоблачает взяточничество, эгоизм, презрение к униженным, забвение общественной добродетели, определяемой как безусловная и бескорыстная любовь к родине и законам.

Помимо этого, записка в защиту Дюпона становится политической программой. Не выступая против монархии, не требуя суверенитета нации, Робеспьер говорит о своих надеждах на союз французов в правительстве. Он связывает ожидаемую реформу с несколькими великими личностями, замыслы которых историки XVIII в. восхваляли и идеализировали: с Антонином и Марком Аврелием, будто бы желавшими вернуть "римлянам их старинные собрания"; с Карлом Великим, будто бы пытавшимся "возродить нацию франков, передав ей законодательную власть на Марсовых полях"; с Генрихом IV, якобы мечтавшим осуществить замыслы Марка Аврелия и Карла Великого. Исторические отсылки оправдывают установление нового порядка, который выглядит успокоительным возвращением к утраченному прошлому. В первые месяцы 1789 г. многие так и представляют заявляющую о себе революцию. Тем не менее, на самом деле Робеспьер мыслит это как настоящий переворот. Он не представляет себе собрание Генеральных Штатов как нечто кратковременное; для него, оно начало новой формы власти, которая вскоре позволит править по-другому и "навсегда соединит свободу и счастье народов со свободой и счастьем королей".

Робеспьер возлагает свои надежды на трёх главных деятелей; в конце своей записки он поочерёдно обращается к каждому из них. Сначала к Людовику XVI, к которому он выказывает глубокое уважение и безграничное доверие, уже выраженное им в 1785 г. в его похвальном слове Генриху IV; именно Людовик, уверяет автор, вернёт свободу народу, которая даст ему счастье и которая дарует французский пример "роду человеческому". Робеспьер также говорит о своём уважении к Неккеру, называемому вторым Сюлли, и пользовавшемуся в то время исключительной популярностью. Женевский банкир был приглашён на министерский пост летом 1788 г., после краха реформ, предпринятых Калонном, Ломени де Бриенном и Ламуаньоном; он остаётся в памяти как министр, который отказался от увеличения налогов. Наконец, Робеспьер обращается к будущим Генеральным штатам, призывая их членов осознать "священный характер" этого учреждения.

Мог ли Робеспьер оставаться спокойным? Позволим себе в этом усомниться; он говорит о своей вере в короля-философа, в министра, друга народа, в Генеральные штаты, но он не забывает о 1788 годе. Рассуждения, вызванные реформой Ламуаньона, набрали силу: Людовик XVI нашёл убежище в "лоне своих народов", пишет он, после того, как "ускользнул от ужасного заговора, сплетённого против справедливости". Заговор! Робеспьер в нём убеждён: король и народ имеют общих противников. Вскоре он присвоит им имя, которое он уже дал тому, кто угнетает невинность, тогда как он должен её защищать: это, уточняет он "не просто угнетатель отдельного человека; это угнетатель законов; это враг родины". Слова юридической битвы становятся словами битвы политической.

Глава 7

Депутат народа Артуа

Всего лишь через несколько недель после выхода записки в защиту Дюпона, Максимилиан де Робеспьер публикует "К народу Артуа", текст совершенно чуждый юридической жизни. Скорее всего, один появляется в январе, другой — в следующем месяце; первый — это изложение обстоятельств дела, превратившееся в призыв к реформе законов и нравов; второй — воззвание к народу провинции, который автор считает угнетённым и преданным некоторыми из тех, кто был его же частью. В течение этих первых месяцев Робеспьер, с культурой гражданина и адвоката-литератора, перенаправляет свою борьбу и выводит её за пределы Дворца правосудия. Его идеи созревают, питаясь его собственными наблюдениями и действиями. Начиная с записки в защиту Дюпона, он говорит о своём опасении, что революцию у людей отберут; несколько недель спустя речь для него больше не идёт о возможности, о риске, но уже о реальности. Если не будет реакции жителей Артуа, уверяет он, конец надеждам на свободу и счастье. Нужно бороться сейчас; завоевать свободу, пока есть для этого время, или отказаться от неё навсегда.

Начиная с предыдущего года, Робеспьер более, чем когда-либо внимателен к новостям в королевстве. Он, выросший в эпоху революций в Америке, в Соединённых провинциях, в соседних Нидерландах или в Женеве, вполне оценивает важность событий, затрагивающих Париж и многие провинции. Он знает о глубинных финансовых трудностях монархии, о риске банкротства; он пережил крах авторитарных реформ Калонна, крах первой Ассамблеи нотаблей, крах судебной реформы Ламуаньона, которые вынудили короля раньше времени созвать Генеральные штаты. 8 августа 1788 г. Людовик XVI назначил собрание на месяц май следующего года.

В беспокойной атмосфере, отмеченной скудными урожаями лета 1788 г., страна охвачена волнением. В то время как постановление Совета приглашает "учёных и образованных людей" направить хранителю печати своё мнение о способе созыва Генеральных штатов, появляется множество брошюр, способствующих формированию требований. Политический спор обретает беспрецедентный вид в Дофине, где три сословия в июле собираются в замке Визий, и требуют восстановления их Провинциальных штатов и предоставления истинной власти Генеральным штатам; он принимает определённую форму в Ренне, где политические и социальные притязания дворянства вызывают давление, иногда довольно жёсткое… Статьи расходятся и распространяются, взгляды расползаются по соседним провинциям. А что сказать об этих анонимах, которые беспокоятся о цене зерна или о бремени налогов?

С осени 1788 г. спор также назревает в Артуа; но здесь это происходит только в декабре, с созывом ассамблеи, управляющей провинцией, Штатов, проблемы которых обретают особый драматизм. В напряжённом экономическом контексте здесь, как и повсюду во Франции, стоит вопрос удвоения голосов представительства третьего сословия на Генеральных штатах, которое позволило бы ему значить так же много, как объединённые духовенство и дворянство. Но жители Артуа задаются вопросом, получат ли они, как и другие французы, право собираться и сами выбирать своих депутатов. Смогут ли они высказать свои собственные жалобы, или, во имя традиции, члены Штатов Артуа лишат их слова? Начиная с января 1789 г. борьба достигает беспрецедентной интенсивности; она разделяет и разжигает злость. На аррасской сцене история выделяет фигуру "патриота" Робеспьера; однако он далеко не одинок, и делит главную роль со своим коллегой Брассаром, который старше его на девятнадцать лет. После многих месяцев борьбы и один, и другой будут представлять третье сословие от своей провинции в Версале.

"Пробудимся, пришло для этого время"

В течение многих месяцев общественная дискуссия в Артуа ведётся путём публикации памфлетов, более или менее резких. Примерно в начале февраля 1789 г., незадолго до того, как король отказался признать за Штатами статус естественных представителей народа Артуа (19 февраля), начинает распространяться новый памфлет. Он анонимен, как и другие до него; он озаглавлен "К народу Артуа". Вскоре личность автора перестаёт вызывать какие-либо сомнения; стиль и идеи указывают на него, равно как они выдают его авторство и в другом памфлете, появившемся в апреле: "Враги родины". Это "памфлеты господина де Робеспьера", пишет адвокат Шарамон. Сравнение этих двух текстов, так же, как и сопоставление с предложением члена Учредительного собрания в пользу возврата коммунальных угодий[67], узурпированных сеньорами (декабрь 1789), подтверждает личность автора. В некоторых отношениях, "К народу Артуа" служит продолжением записки в защиту Дюпона: риторические фигуры, ожидание счастья и свободы, доверие к Генеральным штатам, названным "торжественными комициями", финальный призыв к королю и Неккеру, страх "заговора" врагов общественного блага… Однако на этот раз Робеспьер больше не в стенах Дворца правосудия; он однозначно выходит на политическую арену. Также на этот раз он больше не участвует, как во время реформы Ламуаньона, в борьбе, объединившей все провинциальные силы против "министерского деспотизма"; в Артуа образовался раскол, захвативший область социальных вопросов.

Артуа — это провинция со Штатами. Как Бретань, Лангедок или Прованс, она сохранила собрание, которое участвовало в управлении территорией, контролировало налоги и следило за уважением к провинциальным привилегиям. Несмотря на то, что Штаты традиционно черпали свою легитимность в истории и в своей деятельности, теперь подвергается сомнению даже их состав. Почему только дворян, обладающих дворянством в шестом поколении и значительной сеньорией, называемой "родные места", допускают заседать здесь от их сословия? Почему церковь представлена тут только двумя епископами, восемнадцатью настоятелями аббатств и делегатами капитулов, совершенно не оставляя места для простых кюре? Почему третье сословие должно довольствоваться представительством от десяти городов провинции, муниципальные органы которых назначались всё теми же Штатами с 1770 года? Они были многочисленны, те церковники, дворяне, простолюдины, что задавались вопросом, это ли представительное собрание вскоре будет назначать депутатов в Генеральные штаты и формулировать жалобы жителей Артуа, так, как это происходит в обычное время. Именно таким образом была выбрана делегация от провинции во вторую Ассамблею нотаблей, которая собиралась в Версале с ноября 1788 года. Но не подходим ли мы к исключительному моменту?

Беспокойство особенно живо среди простолюдинов. В конце декабря 1788 г. король согласился удвоить представительство третьего сословия, не высказавшись о способе голосования во время работы Генеральных штатов; без удвоения также и его голосов как могло бы третье сословие принудить к реформам привилегированные сословия? С 18 ноября муниципальный аррасский орган высказался в пользу увеличения количества голосов, и обсуждение было продолжено другими городами провинции. Но этого недостаточно, чтобы обнадёжить тех, кто называет себя "патриотами". Можно ли доверять этим эшевенам? Эти самопровозглашённые выразители мнений, разве они, и только они, представляют третье сословие в пределах провинциальных Штатов? И что сможет дать это удвоение, если члены Штатов сами назначили себя, чтобы вскоре представлять провинцию в Версале? Для Робеспьера и патриотов из Артуа, "деспотизм" правительства не единственный враг; следует также бороться с его провинциальной копией, представленной Штатами, эманацией которой являются эшевены.

Итак, с неослабевающим вниманием Робеспьер следит за столь долгожданным собранием провинциальных Штатов, с 29 декабря 1788 года до 21 января следующего. Оно усиливает опасения "патриотов", и не только потому, что дворянство на Штатах отказывается от удвоения голосов третьего сословия; прежде всего, Робеспьер опасается, что разногласия в Штатах отойдут в сторону перед их желанием сохранить свою власть, оставить за собой главную роль в процессе выборов, в ущерб жителям Артуа… Разве палата третьего сословия не предложила избрать двадцать восемь представителей от деревень и двадцать восемь от городов, которые смогли бы заседать с муниципальными чиновниками от десяти городов, представленных в Штатах, которые располагали бы десятью голосами? Более либеральному, чем либеральное дворянство, это предложение, всё же, кажется ему изменой. Согласно ему, палата третьего сословия хочет лишить "народ Артуа" его права собираться, совещаться, высказывать порицания и свободно избирать своих представителей.

Пятьдесят страниц "К народу Артуа" звучат гневом, который сопровождал и следовал до самого конца за провинциальными Штатами. Поскольку члены Штатов продолжают требовать главную роль в назначении будущих депутатов, Робеспьер хочет провозгласить некоторые истины. В отличие от других памфлетистов, он разоблачает не несовершенное представительство народа провинции, а его полное отсутствие, так как никто из членов Штатов не был свободно назначен; этот институт, уверяет он, не что иное, как "союз нескольких граждан, единолично присвоивших себе власть, которая принадлежала только народу". Хуже того, они подчинились финансовым требованиям министров из-за страха не понравиться, они забыли о ремонте дорог и стимуляции экономики, они лишили граждан права назначать своих эшевенов; палата третьего сословия даже малодушно согласилась закрепить "незаконные" финансовые привилегии дворян и духовенства. Обвинение резкое и, в частности, в вопросе о дорогах, забывает упомянуть достижения Штатов. Ведь речь идёт о памфлете с его допустимыми преувеличениями, предназначенными, чтобы пробудить сознание и сместить администрацию, признанную "деспотической". Для Робеспьера это срочная необходимость: "Пробудимся, пришло для этого время, от этого глубокого сна".

За обличительной речью вырисовывается политический план. В начале 1789 г. Робеспьер хочет, чтобы "народ Артуа" был свободно созван, свободно представлен, и чтобы его голос не искажался и не контролировался Штатами. Он уже требует суверенитета народа своей провинции, но также суверенитета народа французского; он считает их неотъемлемыми и полагает, что вся власть должна проистекать из них. Робеспьер рассматривает борьбу этих первых месяцев, как необходимое отвоевание, восстановление потерянных прав, возрождение. Он требует немного в духе Сийеса в "Что такое третье сословие?", чтобы будущие депутаты не были скомпрометированы эгоистическим управлением провинцией; они должны быть готовы осуществить напрашивающиеся реформы и, особенно, уничтожить сословные привилегии. "Прежде всего, мы не успокоимся после искоренения злоупотреблений, — пишет он, — из-за рвения тех, кто заинтересован в их сохранении при помощи самых могущественных из всех побудительных причин: личного интереса, сословного духа, любви и привычки к господству". Нужно остерегаться отдать свой голос этим "аристократам", которые пренебрегают общественным благом. Несмотря на то, что Робеспьер не уточняет своих ожиданий в отношении Генеральных штатов, он не изменил их с записки в защиту Дюпона; только тема его текста объясняет это молчание. Призывая жителей Артуа к "смелости", автор, к тому же, заканчивает упоминанием Людовика XVI, который "подарит счастье и свободу", и Неккера, "гений и добродетель которого необходимы для нашего спасения".

Робеспьер одновременно и француз, и житель Артуа. Для него, слово "нация" отсылает либо к Франции, либо к Артуа, к которым он глубоко привязан. Как и большая часть его современников, он думает, что национальное возрождение вскоре будет сопровождаться возрождением "народов" королевства, счастье и свобода которых сначала должны быть завоёваны в провинциях. Вместо Штатов Артуа, он требует "Штаты по-настоящему национальные", свободно назначаемые, которые, наконец, представляли бы общество и энергично защищали бы его интересы. В отличие от защитников Штатов, Робеспьер не нуждается в ссылке на капитуляции, регламентирующие подчинение Артуа Франции; достаточно напоминания о "священных и неотъемлемых правах" граждан. Он защищает провинциальные "свободы" новыми аргументами, которые помогают требовать также свободу для всех французов. Именно в этом его современность; привязанный к своей родине Артуа, Робеспьер определяет права нации таким же образом, как он определяет права французской нации, напоминанием о естественных правах, ссылкой на политические принципы, почерпнутые у философов эпохи, и особенно у Руссо.

Примерно с марта 1789 г. Робеспьер редактирует и издаёт вторую версию "К народу Артуа". Вопреки королевскому постановлению от 19 февраля, которое отказывало Артуа в представительстве в государственном органе, собрание силами провинциальных Штатов продолжает упорствовать в своём требовании (3 марта). Эта новая попытка воспламеняет Робеспьера. Чтобы усилить своё доказательство, он акцентирует внимание на чертах коррупции и произвола провинциальной власти: он разоблачает руководителей, которые управляют Артуа как "своей добычей, своей империей, своим имением"; руководителей, которые, чтобы навязать жалованные грамоты о разделе общинных имуществ (1779), устраивают "контролируемую войну" в провинции и запирают непокорных в свои тюрьмы, в "Бастилию Штатов Артуа". Он разоблачает также блистательное строительство, бесполезное и бесконечное, той дороги, которая должна была соединить Аррас с Фреваном; начатая в то время, когда г-н де Купиньи был обычным депутатом от дворянства, она была остановлена поблизости… от его замка.

В дискуссии, имевшей место в Артуа, обе версии "К народу Артуа" вписываются в ряд текстов. Было много отреагировавших на "Результат провинциальных собраний на примере Провинциальных штатов" маркиза де Креки (1788), превозносившего statu quo[68]: адвокат Мюшембле из Сент-Омера, его коллега Лезаж из Арраса, или ещё маркиз де Бофор, при этом член Штатов Артуа. В своей критике состава Штатов и их управления общественными финансами, Робеспьер, помимо прочего, напрямую вдохновлялся двумя последними авторами. Однако тон, который он сумел придать своему памфлету, говорит об оригинальности адвоката-литератора, его радикализме и его решительности.

Клика против клики

Избирательный процесс в Артуа весной 1789 г. — это борьба без уступок. Борьба между тремя сословиями, но также и внутри каждого из них; в то время как дворянство, не допущенное в Штаты, обвиняет дворянство "вошедшее", в то время как кюре хотят навязать свою волю каноникам, аббатам и епископам в Штатах, в то время как сельские жители и горожане борются с эшевенами, аргументы, которыми обмениваются противники, резкие, безапелляционные. Две справедливости противостоят друг другу, они непримиримы. Напряжение таково, что отношение сторон читается в используемом лексиконе клик, заговоров, интриг… Каждая из партий не признаёт правомерности аргументов и стратегий противника. Будут победители и побеждённые.

Для Робеспьера, борьба, прежде всего, мыслится как выборная. Его выход на политическую национальную сцену происходит в результате сложного процесса, исход которого долго оставался неясным. Он разворачивается в течение двух месяцев и включает в себя не менее пяти различных собраний, которые являются в той же мере и местами для столкновений: ассамблея Сословия адвокатов совета Артуа, где Робеспьер и его коллеги должны выбрать, как назначать своих представителей в ассамблею города; собрание "не входящих в корпорации" жителей Арраса, куда адвокаты решили попасть; собрание представителей города Арраса; собрание жителей, сельских и городских, второго аррасского бальяжа; и, наконец, избирательная ассамблея провинции, которая будет обязана назначать депутатов в Генеральные штаты и завершать обзор жалоб, которые будут сформулированы на различных этапах выборного процесса. Процедура долгая, трудная; однако каждый раз имя Робеспьера остаётся, как и имя Брассара, чтобы добраться до следующего этапа, вплоть до финального звания депутата. Это ли итог стремлений Робеспьера, присутствующих с января? Это вероятно, даже если невозможно их продемонстрировать; что очевидно, так это то, что адвокат отдаётся бою полностью и что, чем дальше мы продвигаемся вперёд в избирательном процессе, тем сильнее слышен его голос.

Противостояние, о котором биографы Робеспьера не говорят почти никогда, начинается в ассамблее Сословия адвокатов, в субботу 21 марта 1789 г.; тем не менее, оно определяет весь выборный процесс. Четверо адвокатов суда эшевенов, в числе которых Либорель, полагают, что Сословие должно выбрать своего собственного представителя в городскую ассамблею, как это делают другие ремёсла или профессии, организованные в корпорации. Это означало бы, что адвокаты могли бы избрать только одного делегата; что большая часть адвокатов, представленных в городской ассамблее, были бы… адвокатами-эшевенами, в качестве членов городского управления! Согласиться на предложение эшевенов — это значило бы отступить, сбежать от обсуждения, лишиться возможности высказаться. Робеспьер отказывается, как и большинство Сословия, которое делает выбор послезавтра присоединиться к жителям, не входящим в корпорации города, и вместе с ними выбирать своих представителей в аррасскую ассамблею. Есть надежда, что этот выбор позволил бы адвокатам взять на себя роль глашатаев и иметь большее число делегатов, тем более, что те, кто не входит в корпорации, могут выбирать двоих из сотни членов, вместо одного из ста у тех, кто входит.

Напряжение обостряется в аррасской ассамблее не входящих в корпорации 23 и 24 марта. Адвокаты Эрман, Делегорг старший и Ансар с успехом возглавляют в ней фронду против городского управления, которое, будучи озабочено тем, чтобы управлять выбором ремесленников и адвокатов, тщетно пытается руководить заседанием. Вопреки его желанию, большинство требует избрания председателя ("синдика") и четырёх комиссаров, трое из которых адвокаты; потом оно требует запретить кавалерам маршальского суда Штатов, служащим канцелярии суда и другим работникам учреждения голосовать за рядового депутата от третьего сословия Штатов Артуа; те, всё же, пытаются его выбрать, но не добиваются этого. Более пятисот граждан участвовали в голосовании. В конце заседания, по словам Робеспьера, "народ выразил свою радость многочисленными аплодисментами". Не входящие в корпорации получают значительное число независимых представителей в Штатах и суде эшевенов; Робеспьер среди двенадцати избранных (шестой), как и его друг Бюиссар и шестеро других адвокатов. Те, кто считают себя "представителями народа Арраса" будут бороться с эшевенами в городской ассамблее; у них достаточно сил для этой борьбы.

В четверг 26 марта начинается третье состязание (26–29 марта). Перед лицом двенадцати представителей от не входящих в корпорации и пятидесяти трёх корпораций, собравшихся в городской ассамблее, чиновники из городского управления сразу же пытаются отменить избрание делегатов от не входящих в корпорации, но тщетно. Они больше не могут помешать присутствующим представителям провозгласить себя "ассамблеей третьего сословия" Арраса. На следующий день восемь эшевенов из третьего сословия отчасти берут себя в руки; ловко продемонстрировав своё бескорыстие уходом в отставку, вступление которой в силу они отложили на более позднее время, им удаётся добиться получения ещё восьми голосов… Результат чувствуется. Из восьмидесяти делегатов, присланных вторым бальяжем, насчитывается десять адвокатов; среди них, конечно, Брассар, Робеспьер и другие ораторы "патриоты", но также эшевены Либорель, Доше и Лефевр.

Напряжение было острым не только во время голосования, но также и в процессе формулирования жалоб, которые послужили поводом к множеству стычек. Так Робеспьер возражает против идеи аррасского "мэра" обязательно быть принятым в дворянское сословие: это "было бы, — возмущается он, — оскорблением, которое третье сословие нанесло бы само себе". Тогда один из членов собрания бросает иронически: "Лантийетт тоже мог бы быть мэром!" Да, отвечает Робеспьер, сапожник — это полноправный гражданин. Каждый человек должен располагать совокупностью политических прав. Эта идея не получила развития (27 марта). Брассар требует закона, который немедленно вернёт гражданам право избрания городского управления; Робеспьер повышает ставки и утверждает, что "суровый долг требует, чтобы защитники народа не могли позволить никакого промедления, никакой уступчивости, никакой слабости"; народ, акцентирует внимание он, страдает от множества злоупотреблений в течение очень долгого времени и крайне необходимо вернуть ему "бесценные и священные права", которые у него украли. Его друг и эшевен Дюбуа де Фоссе не понимает этого (28 марта). В последний день собрания Робеспьер снова берёт слово, чтобы потребовать компенсации ремесленникам, которые пожертвовали "четырьмя рабочими днями, необходимыми для их существования" (29 марта). Безуспешно.

Несмотря на несколько неудач, Робеспьер выковал себе образ оратора "народа"; он выстроил новую ethos. К тому же, за шутку, касающуюся Лантийетта, надо платить; она претендует на оскорбление в адрес того, кто предоставил своё перо аррасской корпорации "мелких башмачников", или сапожников. К двум подписям, которые идут под их наказом третьего сословия, присоединяется крест, вписанный неграмотным ремесленником; это Лантийетт? Даже написанный рукой Робеспьера, наказ выражает словами адвоката требования сапожников. Выступая против несправедливой конкуренции, роста цен на кожу, причиной которого считали договор о свободной торговле с Англией (1786) и тягостного и самоуправного контроля городских властей, Робеспьер — больше, чем "адвокат несчастных"; он становится рупором "народа". Если он и разоблачает "жестокость богатых", как в своей записке в защиту Дюпона, он также бичует злоупотребления городского управления, его поспешность при заключениях в тюрьму или угрозы арестом бедным, и делает вывод, что "эта слишком общая привычка, может только унизить народ, который презирают, вместо того, чтобы сделать главным долгом тех, кто им управляет, воспитать в той же степени, как есть в них самих, его характер, чтобы вдохнуть в него смелость и добродетели, являющиеся источником социального счастья". Свобода — источник добродетели, добродетель — источник счастья; для Робеспьера, свобода, добродетель, счастье — ключевая политическая формула, стоящая в центре его исследования мира. Отметим также, что он требует безоговорочного уважения к народу, и особенно к наиболее униженной его части, состоящей, согласно ему, из полноправных граждан; актуальные проблемы политизировали его взгляд. Именно этой политизации следует приписать исчезновение выражения "гуща народа" в его текстах; теперь оно больше не имеет смысла.

Едва ассамблея третьего сословия Арраса завершилась, как представители городов и деревень собираются во втором бальяже; для Робеспьера начинается четвёртое собрание… Оно открывается 30 марта. Это снова этап, который нужно преодолеть; чтобы продолжить борьбу, нужно быть выбранным среди тех, кто вскоре будет представлять арасское третье сословие в провинциальной ассамблее; последняя, наконец, выберет депутатов Генеральных штатов. Из примерно пятисот пятидесяти человек, собравшихся в церкви городского коллежа, сорок девять избраны для составления наказа третьего сословия; здесь присутствуют Либорель и Доше, как и Брассар с Робеспьером. Их работу обсудили и одобрили 3 апреля, перед тем, как ассамблея назначит четверть своих членов для заседания на провинциальном уровне. Робеспьер в нём участвует, подобно Брассару, Либорелю и Доше.

В своих аррасских битвах Робеспьер был не отдельным агитатором, а одним из выразителей мощного движения. Наряду с другими адвокатами, он принадлежит к тому большинству граждан, которое хочет внушить идеи "патриотического" движения. Ему и близким ему по духу, нужно победить "врагов родины".

"Враги родины"

В течение этих двух недель непрерывных собраний, после этих моментов напряжения и противостояний, Робеспьер находит время писать; в дни, предшествующие провинциальной ассамблее, созванной 20 апреля, он возобновляет свои заметки и снова обвиняет "властолюбивых людей" "городского и провинциального" управления. Он изливает на бумагу свой гнев в отношение этих аррасских эшевенов, которые не хотят вернуть народу право назначать городское управление, он иронизирует над их названными выше маневрами, смешными и ничтожными, он говорит о своём опасении увидеть, что возможность создания настоящей делегации в Артуа в Генеральные штаты будет опорочена их играми влияния. Гнев, ирония и страх сжато излагаются на пятидесяти восьми страницах, озаглавленных "Враги родины, изобличённые с помощью рассказа о том, что произошло в ассамблее третьего сословия города Арраса". Рассказывая о том, чему он стал свидетелем на собрании Сословия (21 марта) и различных ассамблеях третьего сословия (23 марта-3 апреля), он разоблачает "заговор", спровоцированный противной стороной; адвокат знаменитых дел осознаёт силу общественного мнения. Он снова взывает к нему.

Как и "К народу Артуа", "Враги родины" являются текстом, созданным для борьбы, который говорит "единственную" правду, правду движения "патриотов". Их противники не могут согласиться с их оценками; написав Дюбуа де Фоссе, который только что неоднократно противостоял своему прежнему другу, Шарамон называет эти памфлеты "нотациями" и уточняет, что можно было бы сделать несколько замечаний, чтобы восстановить попранную правду… И он не одинок; в борьбе с Робеспьером, разоблачающим "интригу", "клику", "заговор", в котором участвует встревоженное городское управление, чтобы увековечить свою узурпацию, оскорблённый мэр Арраса упоминает о "неистовой манере, с которой ведут себя на различных собраниях". Клика всегда в лагере противника. Раскол непреодолим более, чем когда-либо.

В то время, как Робеспьер пишет "Врагов родины", остаётся преодолеть последний этап, самый важный из всех, поскольку он ведёт к избранию депутатов в Генеральные штаты. В апреле 1789 г. он интересуется именно выборами третьего сословия, не заботясь о проблемах, значимых для привилегированных сословий. Рассказывая об аррасских этапах избирательного процесса, он хочет предупредить членов ассамблеи о готовящихся манёврах, и, таким образом, устроить провал последнего наступления провинциальной партии эшевенов. "Враги родины" продолжают тему коррупции представителей власти, их злоупотреблений полномочиями, их желание постоянно наносить ущерб свободе народа Артуа. Как всегда, проблема драматизирована: "Какова будет цена этой битвы? — задаётся вопросом Робеспьер. — Спасение, слава, счастье нынешних поколений и будущего потомства; или их унижение, их рабство, их вечные лишения".

Ибо речь идёт именно о битве. Брассар и Робеспьер отправляются на неё в понедельник 20 апреля 1789 г., с твёрдым намерением её выиграть. Депутаты третьего сословия провинции собираются сначала в аррасском соборе, вокруг епископа Луи де Конзье, который служит мессу Святого Духа; здесь присутствуют более полутора тысяч делегатов, четыреста восемьдесят восемь из которых представляют третье сословие. Перед серьёзной и молчаливой аудиторией, герцог де Гин, губернатор провинции, берёт слово. Он пытается вселить дух согласия; разве не главное — доказать верность и благоразумие провинции, работая вместе и рядом с королём для "спасения Франции"? Разве это такая сложная задача — объединиться вокруг общих ценностей: монархического правительства, регулярного возвращения Генеральных штатов, всеобщего участия в расходах государства, судебной и административной реформы? Арасский епископ выражает те же самые пожелания и, в качестве жеста доброй воли, объявляет, что духовенство Артуа жертвует своими "льготами и привилегиями", которые могут быть обременительны для других граждан. Тотчас делегаты дворянства Артуа ему подражают. Прежде, чем каждое сословие производит редакцию своего наказа и избрание своих депутатов, в нефе собора раздаются аплодисменты; протокол считает их всеобщими.

Были ли они такими на самом деле? Наместник правительства, председательствующий на собрании представителей третьего сословия, в главной аррасской больнице, в это верит. В начале заседания, ещё полный энтузиазма, который охватил собор, он предлагает выразить благодарность двум первым сословиям. Тотчас поднимается один адвокат: Робеспьер; его мнение категорично: мы не должны "никаких благодарностей людям, которые не сделали ничего, кроме как отказались от злоупотреблений". Без обиняков он подчёркивает незаконность признаваемых до сих пор прав. Этот аргумент убедителен, и предложение принято "большинством". Сообщая о событии, герцог де Гин жалуется, что у третьего сословия был "в целом неважный состав". После произошедшего инцидента, были назначены комиссары, чтобы составить план наказов третьего сословия, в количестве трёх человек на каждый из восьми выборных бальяжей Артуа (20 апреля); делегатами от аррасцев названы Брассар, на тот момент находящийся на виду больше, чем Робеспьер, адвокат Левайан из Уази и нотариус Лешон из Авен-лё-Конт. Работа комиссии была представлена 23 апреля, Брассаром и его коллегой Мареном, адвокатом из Сент-Омера; она была принята без обсуждения.

Последний этап избирательной ассамблеи третьего сословия охватывает заседания с 24 по 28 апреля 1789 г. Он намного дольше и сложнее; было избрано восемь депутатов, и каждый раз было необходимо множество туров голосования. Этот этап также был в большей степени решающим, чем все предыдущие; для Робеспьера и "патриотов", речь идёт об окончательной победе над членами суда эшевенов и Штатов. Первое назначение — чисто символическое; оно задаёт тон. В этой провинции, где третье сословие Штатов не включает в себя сельских жителей, был избран один "фермер-собственник", Пэян. Трое других фермеров будут здесь присутствовать, обеспечивая справедливое представительство городов и деревень; не таким ли было неоднократно сформулированное требование? Второй избранный не кто иной, как Брассар, враг Штатов и суда эшевенов, который внёс свой вклад в окончательную редакцию наказа. А Робеспьер? После того, как он был побеждён судьёй Вайаном, в дуэли за четвёртое место, он без затруднений избран на пятое следующим голосованием (26 апреля).

Робеспьер — один из депутатов третьего сословия Артуа; на этот раз его ждал полный успех. Не выбрали ни одного члена партии Штатов и суда эшевенов, а единственные два избранных адвокатов — это те, кто с самого начала активно вели кампанию против Демазьере, Либорелей, Доше, против всех этих управляющих городов и провинции. Победа "патриотов" могла быть достигнута только при поддержке сельских жителей, чувствительных к неприятию органами власти на местах, теми самыми органами, которые всегда отказывали им в участии в управлении Артуа. Пруаяр, для которого удвоение числа представителей третьего сословия было "политическим преступлением", признаёт поддержку Робеспьера деревнями; он также акцентирует внимание на роли, якобы бы взятой на себя Шарлоттой и Огюстеном Робеспьерами в последние дни ассамблеи, пытавшимися убедить избирателей, что их брат был самым ревностным выразителем воли народа.

Избирательный процесс у третьего сословия был бурным; и всё же, если мы сравним его с собраниями духовенства и дворянства, он окажется удивительно… мирным. Он не приносит никакого раскола; он до конца сохраняет единство совещания и решения. Ничего подобного нет у представителей духовенства, где преобладают кюре из городов и деревень; их требования раздражали делегатов капитулов и аббатств, которые с шумом покинули ассамблею, без участия в выборах депутатов. Второе сословие, в котором преобладало дворянство, до сих пор исключённое из провинциальных Штатов, со своей стороны познало уход "входящего" дворянства, разъярённого тем, что теперь не только оно одно существует политически. Напряжение было таково, что, желая отказаться от принятия чьей-либо стороны, аррасский епископ, монсеньор де Конзье, отверг первое место среди четырёх депутатов, которое ему предлагали; губернатор провинции, герцог де Гин, сделал то же самое в отношении дворянства. Это далеко от того единства, которого прелат и герцог желали при открытии избирательной ассамблеи.

Риск мученической смерти

Три года спустя после своего избрания, 27 апреля 1792 г., Робеспьер вспоминает свою весну 1789 г. Перед якобинцами, в то время, как некоторые ставят под сомнение его патриотизм, он акцентирует внимание на рисках и опасностях, которым он подвергся в первых революционных битвах; для него речь идёт именно об этом. Его Революция началась в Аррасе. Ссылаясь на свидетельство жителей Артуа, он уверяет: "они сказали бы вам, что в то время как в других местах третье сословие покорно благодарило дворян за их мнимый отказ от денежных привилегий, я побуждал их, вместо всякого ответа, заявить дворянству провинции Артуа, что никто не вправе дарить народу то, что принадлежит народу; […] они бы вам сказали, что тогда, как и теперь, когда я подвергался бешеным нападкам всех сговорившихся против меня сил, и мне грозил уголовный процесс, народ вырвал меня из рук тех, кто меня преследовал и ввел меня в лоно Национального собрания"[69].

Робеспьер драматизирует. Однако верно то, что он не похож на это большинство депутатов, которые, как показал Тимоти Тэкетт, потратили множество недель, чтобы стать революционерами; он был таковым до своего прибытия в Версаль и сразу заплатил за это цену. В Аррасе, ещё до своего избрания, он убеждён, что его борьба является всеобщей и обязывает его порвать со старыми друзьями по адвокатской коллегии и академии. "С тех пор, как я впервые поддался, — пишет он во "Врагах родины", — властному чувству, побудившему меня разоблачать перед моими согражданами злоупотребления, которые душили эту провинцию, я был вынужден возвыситься над советами встревоженной дружбы". Он не единственный, кто вступает в бой, но он один из тех, кто потерял больше всего. Разоблачая депутатов третьего сословия в Штатах Артуа и аррасских эшевенов, он настраивает против себя Демазьере, который когда-то говорил о нём Бабёфу только хорошее, он порывает с Либорелем, с Доше, с Лефевром дю Преем… Из-за своего прямого конфликта с Дюбуа де Фоссе, который поддерживал и содействовал ему в его академической карьере, не расходится ли он также с частью литературной и учёной элиты своего города? Не отдаляет ли его также сделанный им выбор от епископа де Конзье, доверившего ему свою должность в аррасской епископской зале, и от губернатора де Гина, которого он приветствовал в академии как "губернатора-гражданина" в прошлом январе?

Робеспьер понимает борьбу за права народа как опасное для себя предприятие, как акт добродетели (общественной), который нужно исполнить, не тревожась о последствиях: "Когда с берегов разгневанной реки, — пишет он, — чувствительный и смелый человек видит слабое существо, погибающее в волнах, разве он медлит броситься в воду?" С 1789 г. он трагически живёт своей борьбой; речь идёт не только о риске потерять хрупкую дружбу, ненадёжное уважение, и ещё менее того, завидное социальное и профессиональное положение. Во "Врагах родины" Робеспьер впервые поднимает тему своей собственной смерти: "Меня заботит, что, основывая на своей многочисленности и на своих интригах надежду ввергнуть нас во все беды, от которых мы хотим избавиться, они уже задумывают превратить в мучеников всех защитников народа". В последнем разделе, перед самым избранием в депутаты, он описывает свою "могилу", над которой смешались бы "слёзы дружбы" и слёзы "несчастных", за которых он отдал бы свою жизнь. Преувеличение объясняется духом конца XVIII века, с его обострённой чувствительностью; оно объясняется также сильной приверженностью к античной добродетели, которая обосновывала общественную деятельность отречением от себя, посвящением общим интересам. Далее, примем во внимание напряжение и экзальтацию, с которыми Робеспьер вспоминает о весне 1789 г.; он всецело уходит в Революцию. Среди депутатов, которые отправляются в Версаль, очень немногие таким образом представляют свою миссию.

Начинается новый этап его жизни. Робеспьер это знает; он творит одну из "этих неповторимых революций, которые создают эпоху в истории Империй, и которые решают их судьбу". В конце апреля он собирается отправиться в Версаль, продолжить иным образом борьбу, начатую в Аррасе. При этом глашатай "народа" не забыл о защитнике "несчастных", каким он был ранее. В своём жалком багаже, если стоит верить в этом Пруаяру, он увозит с собой мантию адвоката и "множество экземпляров своих напечатанных записок". В его духе, политическая борьба продолжает борьбу академическую и юридическую.

Глава 8

Бастилии больше нет

Летом 1789 г., когда Бастилия не была больше ничем иным, как мёртвым зданием, которое разрушают камень за камнем, символом побеждённого "деспотизма", Робеспьеру тридцать один год.

Прошло около трёх месяцев, с тех пор как он покинул Аррас. За это время он столько пережил…

23 июля он подробно описывает своему другу Бюиссару события, произошедшие в Версале и в Париже в течение этого поразительного начала лета. Как это далеко от шутливого тона его письма из Карвена в 1783 году! Робеспьер стал серьёзным. Но он хочет сохранить веру в короля, в депутатов и особенно в народ, тот самый "народ", который захватил Бастилию (14 июля).

"Настоящая революция, мой дорогой друг, на протяжении короткого времени сделала нас свидетелями величайших событий, какие когда-либо знала история человечества. Еще несколько дней тому назад деспотизм и аристократия, приведенные в замешательство неожиданной, пожалуй, твердостью 600 представителей третьего сословия, объединяли свои усилия, чтобы, путем хотя бы крайних преступлений, избежать крушения. Они намеревались вырезать одну половину нации, чтобы угнетать и грабить другую половину, и, в качестве первых жертв, взять ее представителей. Этим объясняется бесчисленное множество войск, собранных вокруг Парижа и Версаля. Их зловещие планы окончательно выявились после совершенно неожиданного увольнения в отставку г. де Неккера и других министров, исключая министра юстиции и Лорана де Вилледэйль. […]"[70]

"Между тем, встревоженный Париж уже готовится защищать общественную свободу против последних мероприятий деспотизма. Увольнение министров вызвало всеобщее волнение. Точно каким-то чудом из земли выросла патриотическая армия в триста тысяч человек, состоящая из граждан всех сословий, к которой примкнули французская гвардия, швейцарцы и другие солдаты. Вторым чудом была быстрота, с какой парижский народ взял Бастилию. Народ покарал командира этой крепости и купеческого старшину, из коих первый был уличен в том, что распорядился стрелять из пушки по депутатам, посланным жителями, которые предложили ему убрать артиллерию, угрожавшую с высоты башен безопасности граждан, а второй — в том, что вместе с самыми высокопоставленными особами участвовал в заговоре против народа. Ужас, который внушает эта национальная армия, готовая пойти на Версаль, решил победу революции. На следующий день, после того как мы получили от двора весьма удовлетворительные ответы, король внезапно явился в Национальное собрание, без охраны, в сопровождении своих двух братьев, и заявил, что он доверяется Собранию и пришел просить его советов в связи с переживаемым государством пагубным кризисом. Это заявление было встречено шумными аплодисментами, и монарха проводили из национального зала в его дворец с такими проявлениями энтузиазма, которые не поддаются описанию. […]"[71]

"Я видел Бастилию, меня туда провел отряд той бравой гражданской милиции, которая ее взяла. Ибо в день приезда короля, после того, как мы вышли из городской ратуши, вооруженные граждане были рады составить почетный эскорт встречавшимся им депутатам, которые шли, приветствуемые народом. Каким чудесным местом стала Бастилия с тех пор, как она во власти народа, как опустели ее карцеры и множество рабочих без устали трудятся над разрушением этого ненавистного памятника тирании! Я не мог оторваться от этого места, вид которого ныне вызывает у всех честных граждан только чувство удовлетворения и мысль о свободе".[72]

Среди испуга и энтузиазма его письмо заканчивается жуткой фразой: "Г. Фулон был повешен вчера по приговору народа"[73].

По мнению Робеспьера, народ осудил тестя парижского интенданта "по приговору", подобно суверенному суду. Он возвращает себе власть и осуществляет правосудие; он имеет на это право.

Глава 9

Этот "человек по-настоящему свободен"

4 мая 1789 г., накануне открытия Генеральных штатов, около восьмисот депутатов, прибывших в Версаль, присоединились к торжественной процессии, которая направляется к церкви Сен-Луи. У окон домов, украшенных драпировками, по обе стороны улиц, скопилась огромная толпа. Парижанки и парижане пришли в большом количестве. Депутаты третьего сословия, предшествуемые музыкантами, идут во главе. В своих скромных чёрных одеяниях, они возбуждают намного больше энтузиазма, эмоций и надежды, чем дворяне с их золотым шитьём, чем прелаты в своих фиолетовых мантиях и кюре в сутане. За исключением Мирабо, Сийеса, Тарже или Мунье, они, всё же, не более, чем неизвестные; кто знает их имена? Кто узнаёт их лица? Заметили ли "напряжённую фигуру, бледное лицо того аррасского адвоката" (Мишле)? Различают ли этого незнакомца с "негнущимся станом", идущего "погружённым в себя и как бы отвлечённым от окружающей суеты неслышным течением своих мыслей" (Луи Блан)? Что можно сказать об этом? Впрочем, никто не знает, что Робеспьер уже прибыл; что он был представлен королю, что он участвовал в процессии, что он присутствовал на торжественном открытии 5 мая… Однако он не замедлит заставить говорить о себе. За несколько месяцев он создаёт себе имя и проявляет себя как непримиримый и неуёмный защитник "народа" (согласно точке зрения обозревателя). Весной 1790 г. у него есть свои приверженцы, прославляющие его исключительную политическую зрелость: "Меркюр насьональ" пишет, что он "человек, который по-настоящему свободен, в то время как многие граждане всё ещё не более, чем дети".

Кто такой этот "Роберспьер"?

После того, как Генеральные штаты открыты, депутаты дворянства и духовенства удалились и оставили избранных от третьего сословия в большом зале Малых забав. Предназначенный для того, чтобы принять около тысячи двухсот представителей и ещё больше публики в своих галереях и на трибунах, он огромный, шумный и неудобный для дебатов. Чтобы быть услышанным, нужен голос. Около двух недель Робеспьер остаётся рядом со своими друзьями из Артуа и слушает. Он изучает и сурово судит даже патриотов: адвокат Тарже, которому предшествовала высокая репутация, говорил банальные вещи с большим пафосом; Мунье из Гренобля подозревают в связях с правительством; что касается Мирабо, то "его нравственный облик не внушает к нему доверия"[74]. Он пересмотрит некоторые из своих суждений. Но его мнение предвзято; он патриот и отказывается от любых уступок, как в Аррасе.

В то время как Брассар, такой активный на ассамблеях в Артуа, молчит, Робеспьер хочет говорить. 18 мая он впервые заставляет услышать свой голос. В отсутствие дворянства и духовенства, отказавшихся от совместной проверки полномочий, атмосфера напряжённая. Проблема важная; депутаты третьего сословия, которые взяли имя "Общин" (как в Англии), знают, что привилегированные надеются на раздельные совещания и на голосование по сословиям. Они стали бы, таким образом, хозяевами игры, и удвоение представительства третьего сословия было бы только иллюзией. Когда дворянство, откровенно враждебное к собранию, приглашает Общины назначить комиссаров для открытия дискуссии, депутаты разделяются; не ловушка ли это? Некоторые депутаты поддерживают священника Рабо Сент-Этьена, благосклонного к обсуждению, другие — отказ Ле Шапелье, одного из ораторов бретонской депутации. Боясь провала предложения Ле Шапелье, Робеспьер придумывает третий вариант. Перед примерно пятью или шестью сотнями депутатов, под взглядами трибун, он поднимается; все видят молодого незнакомца, довольно невысокого и хрупкого. Он продвигается вперёд "с большой уверенностью", пишет свидетель, требует тишины и объявляет, что у него есть "верное средство", чтобы объединить три сословия. Робеспьер начинает свою речь. Он говорит полчаса. Признавая неуступчивость дворянства, он предлагает пригласить одно только духовенство, рассчитывая на долю кюре в его лоне; его стратегия не убеждает присутствующих, даже если несколько депутатов и одобряют её к концу заседания. Начинаются новые переговоры; они терпят неудачу, как и другие.

Робеспьер побеждает с помощью уверенности. Он высказывается два раза в мае, пять в июне, шесть в июле и двенадцать в августе; пресса начинает говорить о нём. 16 июня 1789 г., в дискуссии, которая приводит к преобразованию "Генеральных штатов" в "Национальное собрание" (17 июня), он решительно призывает "вновь завладеть всеми правами нации"; в другой раз его слова затрагивают восстановление узурпированных свобод. Тем не менее, Робеспьер знает, что он убеждает не столько восстановить утерянный порядок, сколько построить порядок новый. Его речи замечают. Один журналист пишет: "Среди других молодой человек, называемый г. Робер, говорил с редким красноречием, с ясностью, превосходящей его возраст: казалось, будто бы гений родины вдохновлял его здесь в этот момент". Г. Робер? Он потратит месяцы, чтобы создать себе имя. В 1789 г., его без всякого злого умысла (на тот момент) называют: Робер, Робер-Пьер, Роберт-Пьер, Роберц-Пьер, Рабесс-Пьер, Робе-Пьер, Робесс-Пьер, Роберспьер или…(всё-таки) Робеспьер. И он не единственный, чьё имя журналисты искажают. Они научатся его узнавать; пресса уточняет, что он молод, житель Артуа, адвокат, красноречив и превосходный патриот. Очень скоро о нём заговорят, как о человеке стойком, энергичном и искреннем ("Он далеко пойдёт, он верит в то, что говорит", — якобы сказал о нём Мирабо), но также, как о высокомерном ("Он относит всех своих противников к категории негодяев или к категории дураков", согласно Эльснеру).

Человек создаёт свой образ. Он его внушает. Этот образ проглядывает в "Клятве в зале для игры в мяч" (20 июня 1789), на великой картине, которую Давид выставляет в Салоне в сентябре 1791 г. Художник предусмотрительно утверждал, что он "не имел намерения изобразить внешнее сходство с членами Собрания". И всё же, мы узнаём здесь Байи, стоящего на столе, с поднятой правой рукой, произносящего клятву "никогда не расходиться и собираться везде, где этого потребуют обстоятельства до тех пор, пока Конституция королевства не будет создана и утверждена на прочных основах"; мы узнаём здесь, в первом ряду, картезианца отца Жерля, аббата Грегуара и протестанта Рабо Сент-Этьена, которые обмениваются поздравлениями. Справа от Байи, перед толпой избранных депутатов, поднявших руку или свою шляпу, под взглядами публики, осознающей, что она переживает исторический момент, стоит депутат, с выставленной вперёд правой ногой, с выпрямленной спиной. Голова слегка откинута назад, взгляд устремлён к небу, которое он видит через высокие окна, его руки прижаты к груди. Он кажется дающим клятву не только защищать Конституцию, но и отдать при необходимости свою жизнь за неё. Это Робеспьер. Конечно, на рисунке Давид изображает человека, которого он знал в 1791 г. И всё же, начиная с лета 1789 г. как сильно молодой депутат похож на него; более, чем другие, он чувствует себя революционером.

Слова Робеспьера резкие и точные. Двух ему достаточно, чтобы обозначить врагов, с которыми идёт борьба: "деспотизм" и "аристократия" (власть двора и министров и власть тех, кто отказывается быть "народом"). Угрозы против Собрания и против Парижа — это их работа. Взятие Бастилии — это их крах. Для Робеспьера, восстание парижан спасло свободу с помощью своего рода "чуда". Кто мог бы предвидеть, что народ одержит верх над солдатами? 17 июля, полный энтузиазма, он, вместе с другими, сопровождает Людовика XVI в Париж. Он взволнован зрелищем тех гражданах, которые поднимаются на деревья, чтобы увидеть депутатов и монарха; все, даже церковники, носят трёхцветную кокарду и кричат: "да здравствует король, да здравствует свобода". Но экзальтация не заглушает его опасений. Он доверяет свой страх Бюиссару и, одновременно, говорит о своей вере в национальную гвардию, которую только что создали парижане: "Мы надеемся, что вся Франция введет это необходимое учреждение не только для обеспечения общественного спокойствия, но и для защиты свободы нации против покушений, которых еще можно опасаться со стороны деспотизма и аристократии, тесно объединившихся в настоящее время"[75]. Робеспьер намерен доверить завоёванную свободу вооружённым гражданам, но также и самому народу. Он утверждает это на заседании 20 июля, выступая, как и бретонцы Дефермон и Глезен, против мер, предложенных Лалли-Толендалем, чтобы погасить усиливающиеся хлебные волнения. Надо остерегаться нанести удар народу, говорит он; не нужно "гасить [его] любовь к свободе". В этой позиции есть прагматизм, в котором, как Робеспьер убеждён, Революция нуждается. Можно также прочитать здесь приверженность к уже выраженным принципам: оратор напоминает, что нация теперь суверенна, и что Собрание должно её уважать в её целостности.

В последние дни июня все депутаты собирались в зале Малых забав, по приказу короля. В июле обстановка там взволнованная. Около двухсот депутатов помещается на скамьях огромного амфитеатра, увенчанного трибунами для публики. В центре одной из сторон заседают секретари и над ними председатель; напротив должностных лиц была установлена "решётка" для приёма внешних депутаций и, на возвышении, трибуна для ораторов. Именно в этой обстановке в ночь на 4 августа Собрание провозгласило упразднение феодализма, отмену десятины и привилегий сословий, провинций, городов… Именно в этом обрамлении Робеспьер активно вносит вклад в составление Декларации прав человека и гражданина.

Знаменитая Декларация была принята 26 августа. Поскольку борьба не была окончена, депутаты указывают в её названии только права, а не права и обязанности. Для Робеспьера, речь идёт о безоговорочном утверждении принципов. Тем, кто считает, что взгляды — даже религиозные — свободны до тех пор, пока они не нарушают общественного порядка, он возражает, что добавить "так просто ограничение к принципу […] значит уничтожить его, дав место множеству опасных интерпретаций" (23 августа); тщетно. Тем, кто хочет ограничить свободу говорить, писать и публиковать из-за угрозы ответного злоупотребления ею, он отвечает: "Никогда недопустимо для свободных людей провозглашать свои принципы двусмысленно; […] только деспотизм придумывал ограничения, именно таким образом он достиг урезания всех прав" (24 августа); тщетно. Тем, кто признаёт за нацией право дать согласие на налог, он отвечает, что принцип должен быть ясным, что должно быть признано, что нация сможет также регулировать размеры налога, природу и продолжительность (26 августа). Согласно Робеспьеру, только непоколебимость принципов может гарантировать свободу. Он не отклонится от этого курса.

Своими изначально занятыми позициями Робеспьер вписывается в демократическое меньшинство патриотического движения. Он подтверждает это в сентябре. Конечно, как и многие, он не может высказаться во время главного обсуждения о форме будущего Законодательного собрания и потенциального права королевского вето. Но он делает это в брошюре, первой на его пути в качестве члена Учредительного собрания. Неудивительно, что он отклоняет двухпалатную систему и высказывается за однопалатную, как и большинство Собрания. Он равно отклоняет абсолютное вето, поддерживаемое англоманами, но также и "вето приостанавливающее", в конце концов принятое, которое позволяло королю отказать в "санкционировании" декрета в течение двух легислатур. В Собрании всего лишь около сотни депутатов хотели, как и он, исключить любое вето.

Дух и логика члена Учредительного собрания Робеспьера уже всецело присутствуют в этих проявлениях. Твёрдость принципов, защита народа, опасения в отношении исполнительной власти. Так как нация суверенна, объясняет он, она одна имеет законодательную власть, и "она доверяет осуществление законодательной власти представителям, которые и являются хранителями этой власти"[76]; никто не может, таким образом, противопоставлять себя закону, даже король, который должен располагать только исполнительной властью. Королевское вето — не что иное, как "немыслимое моральное и политическое чудовище"[77]. Робеспьер продолжает: "Я считаю также, что не следует идти на компромиссы за счет свободы, справедливости, разума, и что непоколебимое мужество, нерушимая верность великим принципам — единственные ресурсы, соответствующие нынешнему положению защитников народа"[78]. Для него, "порочная конституция, оставляющая открытую дверь лишь деспотизму и аристократии"[79] (всегда два этих врага) может ввергнуть народ в "рабство"[80].

Приостанавливающее вето принято, Робеспьер способствует защите конституционных текстов от королевской цензуры. С 14 сентября он, вместе с Ле Шапелье, Тарже и Петионом, полагает, что Собрание предлагает королю не "санкцию" декретов от 5-11 августа об упразднении привилегий, а их "обнародование"; таким образом, никакое вето не было бы возможно. Он снова утверждает это 18 сентября, затем 5 октября: "Никакая власть не может стать выше нации. Никакая власть, исходящая от нации, не может навязать свою цензуру конституции, которую нация вырабатывает для себя"[81]. Как и множество патриотов, Робеспьер отдаляется от Людовика XVI; вот он, недоверчивый; вот он, раздражённый проволочками монарха… 5 октября Собрание требует от короля "простого и ясного одобрения" первых конституционных текстов. Людовик XVI склоняется перед его волей; в тот день что другое он может сделать? Парижанки в Версале; они вооружены и в гневе.

Товарищи патриоты

Робеспьер не одинок. Даже неоднородная, депутация Артуа считается одной из самых "патриотических" или, для министров, одной из самых "горячих". В начале июня её представляют наподобие депутаций Бретани или Прованса, полной "пылких голов". Робеспьер — одна из них. В Версале он поселился вместе с тремя другими избранными от их провинции, фермерами, в доме на улице Этанг, 16, которую долгое время по ошибке отождествляли с гостиницей Ренар. Он высоко оценивает других жителей Артуа, таких как маркиз де Круа, и, особенно, военный Шарль де Ламет, который старше его на десяток лет, и которого он называет "благородным патриотом". У него нет такого же уважения к бывшему президенту совета Артуа, молодому Бриуа де Бомецу. После конфликта с ним на аррасских ассамблеях, Робеспьер противостоит ему в Версале; в июле 1789 г. он считает его плохим гражданином и разоблачает его "усилия", направленные на то, чтобы "поддержать сословные взгляды, и чтобы помешать его коллегам собираться Коммунами". Что касается представительства духовенства Артуа, очень незаметного, оно кажется ему придерживающимся достаточно хороших принципов, за исключением Леру, кюре из Сен-Поля. Среди прочих депутаций, Робеспьер особенно уважает бретонцев, таких как юристы Ле Шапелье, Глезен или Ланжюине, и провансальцев Буша и Мирабо. Именно на них, на всех, кто, как и он, готовы к патриотической борьбе, он возлагает свои надежды. "В Собрании, — пишет он, — есть больше ста граждан, способных умереть за родину"[82].

Среди них граф де Мирабо занимает особое место. В начале мая 1789 г. Робеспьер осуждает его за скандальную репутацию, которая едва ли ему нравится. Но вскоре он признаёт в нём голос, яркую индивидуальность и силу, которые влекут и уносят за собой. Это лидер. В то время, как постепенно ослабевает его уважение к Неккеру, которого он встретил в свои первые недели пребывания в Версале, возрастает его уважение к Мирабо. Пруаяр, всегда видевший в Мирабо только порочного человека и предателя своего сословия, превратил Робеспьера в его почитателя (похожего на него…). "Он стремился, — сообщает он, — занять место рядом с Мирабо в зале Собрания; он следовал за Мирабо на улицах". На самом деле, эти двое людей оставались сами по себе, и их разногласия были частыми: 6 августа по поводу задержания посла испанского короля в Гавре; 7 октября по поводу согласия на налог… Недоверие развивалось достаточно быстро, вплоть до разрыва, совершившегося следующим летом. Мы его отмечаем 28 июля 1790 г., когда Робеспьер энергично противостоит предложению Мирабо, призывающего принца Конде отречься от произведения, которое ему приписывают, из-за опасности быть объявленным предателем родины: "Не нужно отвлекать внимание от виновных наверху, чтобы привлечь его к отдельному человеку", — аргументирует он. Демулен комментирует в своей газете: "Полагая раскрытым мудрый маневр генерала Мирабо, он первым крикнул: это враги, ко мне Овернь, так сказать, клуб 1789 года [клуб, соперничающий с Друзьями Конституции], ко мне якобинцы".

С лета 1789 г. до весны 1790 г. в стане сторонников Робеспьера трое самых молодых ораторов Собрания разделяют его сдержанное восхищение Мирабо. Они часто вступают в те же самые дебаты, демонстрируют непримиримость своих принципов, поддерживают друг друга и сходятся в главном. Первый был адвокатом, а затем судьёй в Эврё; он называет своё сердце "пылким и чувствительным", любит Жан-Жака Руссо и ему двадцать девять лет; его зовут Франсуа Бюзо. Второй, Пьер-Луи Приёр, немного старше (тридцать три года); он исполнял обязанности адвоката и судьи в Шалоне (Марна) и отличается порядочностью. Третий (тридцать три года) был адвокатом в Шартре, верит в общественную добродетель и становится своего рода alter ego[83] аррасца; его зовут Жером Петион. Именно с ним Робеспьер, согласно его собственному признанию, был "наиболее тесно связан работой, принципами, общими опасностями, не менее, чем узами самой нежной дружбы". Они сидят бок о бок, защищают одни и те же дела, становятся "близнецами свободы", согласно формулировке Манюэля (1792). Перед тем, как разойтись и разорвать отношения в период Конвента, Бюзо, Приёр, Петион и Робеспьер были друзьями; вне Собрания они обедают у супругов Демулен, у депутата Сийери или у Ролана, будущего министра внутренних дел. С 9 июля 1789 г., когда нужно поручить двадцати четырём представителям отнести королю обращение, в котором Мирабо требует удаления войск, сосредоточенных вокруг Версаля и Парижа, Робеспьер и двое его друзей, Бюзо и Петион, находятся рядом на трибуне.

В Версале все они также вновь встречаются в кафе Амори, месте встреч "бретонского клуба". Здесь на равном расстоянии от жилища Мирабо и Робеспьера депутаты-патриоты собираются вокруг избранных от Бретани; здесь они готовятся к заседаниям в Собрании, здесь они спорят и набрасывают стратегии и предложения для торжества их Революции… Но не всё возможно предвидеть.

Возвращение в Париж

Кто мог предвидеть возмущение парижанок нехваткой хлеба, колебаниями Людовика XVI и оскорблением национальной кокарды солдатами? Кто мог представить, что протестное движение сможет вернуть Парижу его роль политической столицы? 5 октября 1789 г. женщины в гневе покидают Париж ради Версаля, разукрашенные кокардами, вооружённые палками, пиками и пушками; вскоре они последовали за национальными гвардейцами Лафайета. Сразу после прибытия они возвращаются в зал Малых забав. Когда их делегация входит в зал и проходит к решётке, когда Майяр, один из героев штурма Бастилии, говорит от их имени, Робеспьер берёт слово, чтобы их поддержать. В Париже голод, Париж опасается за Революцию, нужно его выслушать. На следующий день после насильственного вторжения во дворец и угроз против королевы, восставшие требуют возвращения короля и его семьи в Париж. Как и художник Жанине, который посвятил этому семь из своих исторических гравюр, Робеспьер понимает исключительную важность события. Но в отличие от множества депутатов, которые обеспокоены происходящим и более, чем когда-либо, желают воспрепятствовать народным движениям, Робеспьер считает, что Революция вновь была спасена. Для него, непрестанно опасающегося маневров врагов Революции, 5 и 6 октября — это новое 14 июля.

Именно в Париже Национальное собрание теперь продолжает свою работу. После того, как оно было временно размещено в Архиепископском дворце, на острове Сите, ему выделен зал, расположенный в манеже, некогда построенном для молодого Людовика XV, в непосредственной близости от Тюильри (7 ноября). Архитекторы сохранили ту же самую конструкцию в амфитеатре, что и в Версале, где в центре, на одной стороне, стоит стол для секретарей, а наверху, стол для председателя; напротив должностных лиц находится решётка, на уровне пола, и на возвышении трибуна для депутатов. Как и в Версале, для публики были предусмотрены скамьи амфитеатра.

Когда Робеспьер покидает Версаль ради Парижа, его брат Огюстен, возможно, всё ещё с ним. Он прибыл в начале сентября, чтобы заняться разбирательством одного юридического дела, вероятно, перед Королевским советом, и чтобы жить в центре революционных событий. Он часто посещал трибуны зала Малых забав во время дебатов о палатах и вето, и с жаром излагал эти вопросы их другу Бюиссару, адвокату по делу громоотвода. После отъезда Огюстена, Робеспьер не забывает о своих родных, оставленных в Аррасе. Именно с его поддержкой они, так сказать, могут жить. Его сестра Шарлотта обеспокоена; весной 1790 г. она хочет поселиться в столице, рядом с ним, вместе с их младшим братом: "Не можешь ли ты найти в Париже подходящее место для меня и для брата, так как здесь он никогда ничего не достигнет"[84]. Несколько недель спустя Огюстен повторяет: "Сестра уплатила за твою квартиру. У нее осталось очень мало, о чем она просит сообщить тебе. Не знаю, что со мной будет; я никак не могу найти средств к существованию"[85].

В Париже Робеспьер всецело был занят своей политической деятельностью. Для помощи, в первые месяцы 1790 г., мог ли он привлечь некоего молодого литератора? Пьер Вилье уверят нас в этом; в своих "Воспоминаниях ссыльного" (1802), он утверждает, что ему была доверена работа секретаря депутата на протяжении семи месяцев. Историк Рене Гарми настаивал на том, чтобы признать недействительным его свидетельство, на самом деле убедительное. Смешением достоверных фактов с возможными выдумками (Робеспьер содержал одну женщину — любовницу? — , он заливал каждую ночь подушку своей кровью…), не напоминают ли "Воспоминания" "Жизнь и преступления Робеспьера" Пруаяра, книгу одновременно спорную и информативную? Более того, ничто не доказывает, что Вилье не жил в Париже перед тем, как вернуться в Дуэ, где он основал "Курье де ла Скарп" ("Курьер Скарпа") только в ноябре 1790 г. Прибавим, что он утверждает, что знал Огюстена; однако, когда появился рассказ журналиста, кто мог вспомнить о втором приезде брата Робеспьера, если он не жил с ним? Приехав в начале сентября 1790 г., Огюстен поселился у своего старшего брата на улице Сентонж 30, в квартале Марэ. Квартира находится далеко от зала Манежа и от Якобинцев, но на фиакре можно быстро туда добраться. Как и во время своего предыдущего пребывания здесь, он часто посещает главные политические арены. Он возвращается в Аррас примерно в марте 1791 г. Максимилиан Робеспьер остаётся в Париже, где он стал одним из "друзей народа".

Не бойтесь народного гнева

Связь Робеспьера с народом образовалась, начиная с его пути адвоката, и приобрела большое политическое значение во время битв и споров в Артуа в 1789 г.; она усиливается и трансформируется после июльских и октябрьских дней. Теперь народ — это смысл его революционной борьбы; борьбы за его свободу, за его счастье и признание его достоинства, за которое Робеспьер вступает в бой. Не имеющее ясного определения, это слово, всё же, вскоре охватывает всё, что не является "аристократией", эту униженную часть нации, о своём уважении к которой он неоднократно напоминает; Робеспьер допускает эту многозначность и умеет на ней играть. Так в августе 1794 г. член Конвента Дону жалуется, что он исказил "значение слова народ, приписывая наименее образованной части общества свойства и права всего общества в целом". Терпеливо, с помощью защиты этого "народа" с неопределенными очертаниями, рассматриваемого как "незыблемая опора свободы", Робеспьер создаёт новую ethos. Позиции, занятые им с начала 1790 г. заслуживают ему звание "истинного друга", "верного защитника" или "оратора" народа.

В его борьбе одно заседание Собрания заклеймило его, даже оскорбило его. Это было заседание в среду 21 октября 1789 г., две недели спустя после версальских дней, которые испугали некоторых депутатов. В то время как молва приписывает нехватку продовольствия спекулянтам или, ещё хуже, маневрам "аристократов", желающих погубить Революцию, моря голодом парижан, булочник Франсуа был обвинён в утаивании хлеба. На него набросилась недоверчивая толпа и повесила на фонаре, и городское управление не смогло помешать совершиться непоправимому. Тотчас же депутация коммуны была принята Собранием, где она предложила защитить скупщиков и издать закон о военном положении, который позволял бы восстанавливать порядок силой. Предложение поддержано Барнавом, затем Рикаром де Сеалем, который, чтобы успокоить население, требует, чтобы было оказано содействие созданию "верховного трибунала для преступлений, оскорбляющих нацию". Но, тогда как Петион высказывается за "менее суровый" закон о военном положении, Бюзо и Робеспьер впрямую противятся этому.

В тот день речь Робеспьера не остаётся незамеченной, была ли она одобрена или нет: "Г. Робеспьер защищал дело народа со свойственной ему энергией", — пишет обозреватель; "Никогда он не говорил так хорошо, поддерживая такие плохие принципы", — пишет другой. "От нас требуют солдат! — негодует Робеспьер. — […] Ведь это значит: народ возмущается, требует хлеба, а у нас его нет, а потому надо истребить народ"[86]. Вместо закона о военном положении он предлагает вернуться к корню зла и выяснить, почему народ голодает, и почему ищут способ, как наказать его за ошибки. Убеждённый, что, как и 14 июля, как и 5 октября, свободе угрожает ужасный "заговор", он предлагает отнять её у врагов Революции. Как Рикар, Бюзо и другие, он требует трибунала, чтобы судить истинных виновных; однако он добавляет, что им не может быть тот Шатле, которому Собрание недавно доверило власть осведомлять, издавать постановления и производить следствие против врагов нации (14 октября). Он должен быть составлен из судей-патриотов, которые не были бы судьями Старого порядка. Меры, принятые к концу заседания, не могут удовлетворить Робеспьера. Безусловно, Собрание озабочено снабжением; но оно принимает закон о военном положении, позволяющий, при необходимости, стрелять по толпе — с необычайной скоростью его санкционируют в тот же день. Собрание также использует его, чтобы "временно" дать полномочия судить преступления за "оскорбление нации" парижскому Шатле. Это "временно" продлится год.

В ожидании нового обсуждения и отмены закона о военном положении (которая произошла в июне 1793 г.), Робеспьер намерен из принципа, во имя строгого соблюдения закона, согласиться с решениями Собрания. Он объясняет жителям Артуа, что этот закон был создан не против народа, а против его врагов; ему хотелось бы в это верить… В Собрании в это время он не прекращается выступать против предложений о восстановлении порядка силой. В течение зимы, когда волна нападений на замки нарушает спокойствие на юго-западе королевства, он упорно отказывается от всех суровых мер. В тот день, когда аббат Мори, талантливый оратор "Чёрных", требует выступления армии против "разбойников", он отвергает слово "разбойники" и напоминает, что "люди, разум которых помутился от воспоминаний о перенесенных страданиях, не являются закоренелыми преступниками"[87]. Робеспьер предостерегает: "Мы должны опасаться, как бы эти беспорядки не послужили предлогом, чтобы вложить страшное оружие в руки, способные обратить его против свободы"[88]. Соглашаясь с бретонцем Ланжюине, он рекомендует применить все средства умиротворения и увещевания прежде, чем использовать силу (9 февраля 1790 г.). Но волнения не утихают.

В понедельник 22 февраля, после новых происшествий в Керси, Робеспьер снова говорит о восстановлении общественного спокойствия. Впервые его речь очень долго цитировалась в прессе. Депутат находит время, чтобы её отредактировать; она изобилует шокирующими формулировками. Согласно ему, обсуждаемый декрет продлевает закон о военном положении до осени. На это нет причин; или, более того, он — не что иное, как маневр аристократов и министров, чтобы сразить Революцию. Не нужно беспокоиться из-за осуждаемых волнений, утверждает он; это только несколько сожжённых замков, несколько их владельцев, подвергшихся нападениям: "Я призываю в свидетели всех честных граждан, всех друзей разума, что никогда революция не стоила так мало крови и жестокостей"[89] (трибуны аплодируют; Мори восклицает: "Мы вовсе не комедианты"). Зачастую, продолжает Робеспьер, разоблачаемые насилия были спровоцированы врагами свободы. "Пусть не клевещут на народ!"[90] Согласно оратору, народ хотят устрашить и опорочить накануне выборов новых административных собраний, чтобы надёжнее отстранить его от общественной жизни. "У наций бывает только один момент, когда они могут стать свободными"[91]. Нужно отказаться от нового закона о военном положении; нужно отказаться от отправки войск: "Не потерпим, — заключает он, — чтобы вооруженные солдаты шли угнетать честных граждан под предлогом охраны. Не будем отдавать судьбу революции в руки военных начальников. Не будем следовать ропоту тех, кто предпочитает спокойное рабство свободе, обретенной ценою некоторых жертв […]"[92]. По мнению Робеспьера, завоёванная свобода хрупка; она окружена врагами, самые могущественные из которых здесь, недалеко от самого Собрания.

Вот они, враги народа

Оставляя позади 1789 год, многие изумляются пройденному пути. "Прощай, год памятный и наиболее прославивший этот век! — пишет публицист Луи Себастьян Мерсье. — Неповторимый год, когда французские государи вернули в Галлию равенство, справедливость, свободу, которые аристократический деспотизм удерживал в плену!" Робеспьер не остаётся равнодушным к энтузиазму. И всё же, в его словах сквозит, прежде всего, беспокойство. Безусловно, он опасается не гнева народа и тем более не волнений, начавшихся внутри церкви. Его бдительность и недоверие касаются исполнительной власти, судей и военачальников, которых он считает связанными общими интересами. Выступление за выступлением, со всё большей силой, он утверждает, что нужно защитить законодательную власть и народ от их возможных посягательств. Его высказывания шокируют и беспокоят большинство Собрания, так как они кажутся препятствующими Революции, соответствующей требованиям короля, юридических элит и офицеров-дворян, которые господствуют в армии. Но это не та Революция, которой желают Робеспьер и его сторонники.

По его мнению, сначала следует лишить исполнительную власть всех прав на заведомо незаконный арест; здесь он далеко не одинок. Даже до учреждения комитета по lettres de cachet (24 ноября 1789), адвокат Гиацинта Дюпона напомнил о крайней необходимости отмены этих королевских "указов". Однако эта отмена должна согласовываться с принципами. Таким образом, он отказывается требовать у исполнительной власти список находящихся в исправительных учреждениях, чтобы освободить только невиновных — предложение "дало бы повод думать, что Собрание может рассматривать некоторые приказы о произвольных арестах как законные". Всё, что нужно, это провозгласить "немедленно свободу всех незаконно арестованных и задержанных заключённых" (12 октября 1789). Но прения всерьёз были возобновлены только в марте 1790 г. Тем временем, Робеспьер тщетно предлагал, чтобы "незаконно задержанные заключённые, уже известные по отчётам министров и агентов исполнительной власти, были бы вскоре освобождены" (2 января 1790). Он вновь повторил своё требование в прениях, которые велись об упразднении lettres de cachet 16 марта 1790 г. Его позицию часто изображали в карикатурном виде; разве не приписывали ему требование немедленного освобождения всех находящихся в исправительных учреждениях, даже умалишённых? Однако его выступление от 13 марта недвусмысленно, поскольку в нём предлагается "через неделю опубликовать декрет, чтобы он был приведён в исполнение в течение следующей недели, об освобождении заключённых, которые не являются ни обвиняемыми, ни одержимыми буйством или безумием". Справедливость должна быть восстановлена в своих правах.

Тем не менее, речь не идёт о том, чтобы дать трибуналам чрезмерно много полномочий. Несмотря на упразднение прежних судебных учреждений и исчезновение судебных чиновников, несмотря на создание новой географической структуры судебных органов и принцип избираемости судей, Робеспьер не преодолевает своего недоверия; он опасается, как бы судьи не вступили в союз с исполнительной властью, против народа. В то время как Собрание готовится принять введение суда присяжных только для уголовных процессов, он среди тех, кто считает, что судьи также должны высказываться по случаю гражданских дел, как в Англии и Соединённых Штатах; и неважно, что некоторые боятся сложности реформы или недовольства представителей закона. "Горе нам, — восклицает он, — если у нас нет сил быть полностью свободными, полу-свобода непременно приводит к деспотизму" (7 апреля 1790). Не противореча себе и питая подозрения по отношению к военному дворянству, он также требует, чтобы процедура суда присяжных была включена в военные советы. Чтобы быть понятым, он уточняет: "Не боитесь ли вы, что под предлогом дисциплины, мы накажем патриотизм и преданность Революции?" (28 апреля).

Для депутата вопрос также в том, чтобы защитить главенство и полную неприкосновенность законодательной власти, избавить её от всех сдерживающих факторов; это тот самый принципиальный вопрос, который можно увидеть в его выступлениях против lettres de cachet и в его недоверчивости по отношению к судьям. Он отчётливо вырисовывается в дебатах о Кассационном суде, в которых оригинальность аргументов Робеспьера тревожит Собрание (25 мая 1790). Как это часто бывает, он вновь возвращается к принципам. Расходясь с общей идеей, представляющей учреждение как венец юридического здания, он объясняет, что суд будет "хранителем законов и надзирателем и цензором судей: одним словом, он находится за пределами судебного порядка, и над ним, чтобы удерживать его в границах и правилах, куда учреждение его заключает". Таким образом, он выделяет не судебную, а законодательную власть, и она должна быть установлена именно в лоне самого Собрания; так и только так она не сможет стать "опасным инструментом, которым, объединившиеся с ним другие власти, могли бы воспользоваться против власти законодательной". Собрание не понимает его, но оно принимает меры, чтобы оставить за законодательной властью интерпретацию закона — по крайней мере, на время. 25 июня оно также соглашается с его требованием, чтобы "никакой представитель нации не [мог] быть подвергнут судебному преследованию, если только суд не оперирует актом законодательного корпуса, провозглашающим, что имеет место обвинение". Осенью 1790 г. Робеспьер выступает на этот раз в защиту национального Верховного суда, уполномоченного вместо Шатле карать преступления по оскорблению нации и более защищённого от попыток коррупции исполнительной власти; он предлагает, чтобы суд заседал в Париже (он будет в Орлеане), чтобы увеличили число присяжных заседателей (чем больше будет их количество, тем сложнее будет их подкупить), чтобы их провозгласили переизбираемыми и чтобы им было запрещено принимать что-либо от исполнительной власти в течение двух лет, до их ухода с должности (25 октября).

Несмотря на свой небольшой успех, он постоянно продолжает предостережения против судей и министров; но его разоблачения такие живые и происходящие столь многократно, что они раздражают депутатов, встревоженных ослаблением политической игры. 29 марта 1790 г. Робеспьер поднимается на трибуну с написанной речью в руке. В течение трёх четвертей часа он говорит о своем опасении увидеть предстоящие выборы в дистриктах и департаментах узурпированными "врагами народа". Он выступает против слишком многочисленных полномочий, предоставленных комиссарам исполнительной власти, в чьи обязанности входит организовать избирательный процесс и новые администрации; он резко критикует действия людей, связанных со Старым порядком… На скамьях Собрания депутаты теряют терпение. Робеспьер обостряет свои разоблачения: "И каковы эти люди, которые их выбирают? Министры, никогда не посылавшие вам писем и докладных записок, которые не были бы оскорбительными для народа (всеобщий ропот). Это невероятно, что меня не желают слушать; да, я не знаю, чему должен больше удивляться: бесконечной смелости министров или вашей затянувшейся покорностью страданию! (Сильный […] ропот. Несколько человек требуют, чтобы оратор был призван к порядку)".

И всё же, в один из моментов, в дебатах о праве войны и мира весной 1790 г., его голос присоединяется к большинству Собрания. В соответствии с Фамильным договором, который связывает парижских и мадридских Бурбонов, один англо-испанский инцидент у западного края Америки, в заливе Нутка, рискует вовлечь Францию в конфликт. Вместе с Александром де Ламетом, Барнавом и Рёбелем, Робеспьер способствует тому, чтобы положить конец дебатам — в свойственном ему стиле. Сначала, 15 мая: "Вы должны опасаться, и с большим основанием, — говорит он, — как бы чужая война не стала коварным замыслом, составленным дворами или кабинетами министров против наций, в тот момент, когда наша завоевала себе свободу, и когда другие, быть может, уже пытаются подражать этому великому примеру". Чтобы расстроить этот план, он первым предлагает объявить нациям, что "порицая принципы ложной и преступной политики", Собрание отказывается "от всякого несправедливого преимущества, от всякого духа завоевания и честолюбия". Он продолжает своё доказательство 18 мая, поддержав проект Петиона, который предназначает только для Собрания право войны и мира; король, простой "служащий" нации (негодование справа), здесь только для того, чтобы исполнять "волю нации".

Однако запросы Робеспьера получают только частичное удовлетворение. 22 мая 1790 г., после того, как было уточнено, что вступление в войну будет осуществляться декретом Собрания, по предложению короля, члены Учредительного Собрания утверждают, что "французская нация отказывается от ведения какой-либо войны в целях совершения завоеваний" и использования "своих сил против свободы какого-либо народа". Она провозглашает мир во всём мире. Если Робеспьер и ценит эту прокламацию, декларирующую необходимость уважения между народами, он сожалеет о разделении права на объявление войны и мира с исполнительной властью, принятом при активной поддержке Мирабо. Он не верит в это; значит вероятность войны, которую он считает желанной для исполнительной власти, нетерпеливо жаждущей восстановить свои прежние полномочия, полномочия Старого порядка, не будет полностью исключена? Он боится её, ибо она — не что иное, как обещание "рабства" (30 июня). Он повторяет это в декабре 1790 г. в свой "Речи об организации национальной гвардии": наши внешние враги — не что иное, как обман; "наши внутренние враги, без которых другие ничего не могут против нас; заговорщики, замышляющие нашу погибель и наше рабство, вот что должно нас заботить". В этом главная тревога депутата, уверенного, что присоединения исполнительной власти к Революции ещё далеко не удалось достигнуть; в этом также истоки его позиции в знаменитых дебатах зимы 1791–1792 гг. о возможности войны.

В этой перспективе понятна его настороженность по отношению к военачальникам; он им не доверяет, как не доверяет и судьям, поскольку он опасается, как бы и первые, и вторые не стали орудиями исполнительной власти. Во время конфликтов между солдатами и офицерами, усилившихся с весны 1790 г., он систематически выступает на стороне первых. Он не отклоняется от своей позиции и во время знаменитого бунта полков в Нанси: 31 августа он выступает за осмотрительность и напоминает, что "министры и военачальники не достойны" доверия Собрания. Но слишком поздно. Буйе восстановил порядок кровавыми мерами. Когда новость достигала Парижа, волнения в армии втечение праздника Федерации (14 июля 1790) столь многочисленны, что члены Учредительного собрания чувствуют облегчение; по предложению Мирабо, они голосуют за выражение благодарности всем, кто способствовал восстановлению порядка. Робеспьер хочет этому воспротивиться, поднимается на трибуну, но его лишают слова. То, что он собирается сказать, известно заранее; слишком хорошо известно, что за его защитой народа или солдат, за его выпадами против исполнительной власти, судей и офицеров, стоит политическая программа, которую поддерживают лишь немногие.

"Свобода, равенство, братство"

То, что защищает Робеспьер, это концепция прав человека, отстаиваемая меньшинством, которую он разделяет с Петионом, Бюзо и Грегуаром. Он заявляет о своих позициях с осени и зимы 1789 г., когда Учредительное собрание занимается определением границ гражданства. В течение недель, последовавших за октябрьскими днями, на следующий день после убийства булочника Франсуа и принятия закона о военном положении, он поднимается на трибуну, чтобы высказаться в поддержку тезиса, что никто из достигших совершеннолетия людей не может быть лишён своего "права претендовать на все степени представительства" (22 октября). Заседание бурное. Обездоленные внушают страх, а те, кто говорит в их пользу, раздражают. "Его перебили, — рассказывает журналист, — он продолжил; его перебили снова; он спустился с трибуны и больше не захотел туда подниматься". Его битва проиграна. И всё же, в последующие месяцы он не прекращает выступать против цензового принципа: принципа, который выделяет среди совершеннолетних избранную часть "активных граждан", допущенных к голосованию, так как они платят налог, равный жалованью за три рабочих дня; принципа, который требует более высокого ценза, чтобы оказаться в категории "избирателей" (второй степени), а также запланированного Учредительным собранием ценза ещё более значительного для получения доступа к законодательным функциям — серебряной марки. Как депутаты, — неоднократно повторяет он, — избранные всеми гражданами королевства, могли бы лишить одну часть тех, кто их назначил, одного из их самых главных прав? Поступить таким образом — не значит ли это возвысить "аристократию богатства" (он заимствует формулировку аббата Грегуара) на руинах "феодальной аристократии"? Однако, в отличие от Кондорсе или Олимпии де Гуж, он никогда не высказывается в пользу женского избирательного права.

Равенство между совершеннолетними гражданами-мужчинами — вот цель борьбы, которую он с упорством ведёт ежедневно. Вспоминая свои академические и юридические битвы против "предрассудков", он, как и другие, проповедует доступ к гражданским правам для актёров, протестантов и евреев; говоря об этих последних, он восклицает: "Вернём им счастье, родину, добродетель, возвращая им достоинство людей и граждан; подумаем, что никогда не может называться политикой, что бы не говорили, осуждение на унижение и угнетение множества людей, живущих среди нас" (23 декабря). Если эта идея без затруднений признана в отношении актёров и протестантов, то еврейский вопрос вызвал разногласия, и понадобится ещё несколько месяцев, чтобы евреев признали полноправными гражданами. Равенство — это принцип. В июне 1790 г. Робеспьер выражает радость по поводу отмены потомственного дворянства, даже если и сожалеет, что не смог поспособствовать этому лично; в последующие дни, чтобы избежать всяких недоразумений, этот человек из третьего сословия убирает приставку из своей подписи. Он становится Максимилианом Робеспьером. Многие дворяне и мещане постепенно делают то же самое, или объединяют приставку со своим именем: бывший адвокат Совета д'Антон становится Дантоном, а бывший маркиз д'Ау — Дау.

Робеспьер относится к тем немногочисленным депутатам, кто возвращается, как только это возможно, к условиям ценза, принятым осенью 1789 г. Он знает, что в Париже, а также в провинции, они вызывают активные обсуждения. В Учредительном собрании Робеспьер никогда не складывает оружия и всё больше восстанавливает других против себя; он даже вызывает негодование. 25 января 1790 г., воспользовавшись дебатами о налоговой реформе, он обращает внимание, что в провинции налоги — преимущественно косвенные; так как избирательный ценз определяется без учёта прямых налогов, таким образом, там будет меньше активных граждан. Напоминая о необходимости равенства между различными регионами Франции, он требует, чтобы, в ожидании унификации системы налогообложения, все граждане, которые платят любой налог, были бы допущены к "осуществлению всей полноты политических прав и […] ко всем государственным должностям, без какого-либо различия, кроме различия добродетелей и талантов"[93]. Это ловко, но никого не одурачивает. 18 апреля он напоминает, что "это подлинный скандал — спорить с гражданином о его качестве как гражданина". За этим утверждением ничего не последовало. 23 октября он отпускает реплику что, "никто, даже законодатель, не имеет права устанавливать границы, за которыми нельзя уже быть гражданином"[94]. Ничто не помогает.

И всё же, Робеспьер не сдаётся. Он не мыслит новый режим без национального суверенитета, а национальный суверенитет без гражданского равенства для всех совершеннолетних мужчин. 5 декабря 1790 г. Собрание должно обсуждать Национальную гвардию. Вопрос крайней важности; нужно ли превратить её во вспомогательную армию, готовую к бою? Или в несокрушимую силу из солдат-граждан, защитников свободы? Выходя за границы обсуждения, Робеспьер считает правильным добиться признания, что каждый совершеннолетний мужчина вправе носить оружие, по крайней мере, для защиты свободы, является он "активным гражданином" или нет. Это могло бы быть первым шагом. Он начинает: "Любой гражданин, богатый или бедный, имеет право быть национальным гвардейцем, во имя прав человека…" Тотчас же Малуэ, Ле Шапелье, Демёнье, Рабо Сент-Этьен и многие другие протестуют: "Это неблагоразумно, требовать того, что он требует". "Это было бы средством вооружить войско бродяг". "Несмолкающий шум" прерывает оратора. Он отступает.

Несмотря на это, якобинцы будут его слушать. Вечером 5 декабря 1790 г. Робеспьер представляет им свою речь. Но, когда гнев воспламеняет его слова, когда он ставит под сомнение декреты, только что принятые Собранием, председатель собрания клуба, Мирабо, прерывает его. Тогда в зале поднимается ужасный шум. Мирабо, который не может добиться того, чтобы быть услышанным, нервничает и тщетно размахивает своим звонком. Спокойствие не восстанавливается. От безысходности, театральным жестом, какие он хранил про запас, он встаёт на своё кресло и восклицает, как если бы он был воплощением закона, который нужно защитить: "Пусть все мои коллеги окружат меня". Около тридцати членов клуба приближаются к нему; это очень мало. Робеспьер одолевает его и продолжает говорить, к великому огорчению Мирабо. Между этими двумя людьми, отдалившимися друг от друга в течение весны, доверие и уважение принадлежат прошлому.

Робеспьер осознаёт важность своей борьбы. Он хочет продолжить её в пространстве общественного мнения. В середине декабря 1790 г. он публикует семьдесят восемь страниц своей "Речи об организации Национальной гвардии". Он уверен, что его текст может убеждать, и он прав; это важная веха в росте его популярности у нации, так как текст позволяет ему наладить связи с патриотами Лилля, Версаля или Марселя… Снова возвращаясь к принципам, он повторно излагает свои требования, даже если он утверждает, что не хочет возвращаться к вопросу о предоставлении права голоса только одной части граждан. Но как можно было бы этому поверить? Разве, за этой защитой права носить оружие, нет здесь идеи, которая, пишет он, "в основном, служит фундаментом нерушимого права, бессмертного долга следить за своей собственной безопасностью"? Согласно его позиции, "все граждане, достигшие возраста, в котором можно носить оружие" должны быть приняты в Национальную гвардию; "в государстве, где одна часть нации вооружена, а другая нет, — объясняет он, — первая является хозяйкой участи второй". Гражданская борьба кажется более значительной, когда, обращаясь к своим противникам, он требует, чтобы они прекратили клеветать на народ и обвиняет: "Именно вы несправедливы и коррумпированы; богатые касты вы хотите наделить своей властью. Именно народ добр, терпелив, великодушен". Робеспьер, как и Руссо, хочет верить в этот "народ", который представляется ему чистым и настоящим, как сама природа. Это слово, из-за своей многозначности, позволяет разоблачать эгоистов по рождению и по имущественному положению; депутат знает, как использовать его в политическом смысле.

Если Национальная гвардия объединяет всех мужчин в возрасте, в котором можно носить оружие, пишет Робеспьер, если она защищает от всякого влияния исполнительной власти, если она свободно назначает своих командующих и занимается только внутренними делами, то только на этих условиях она может обеспечить "исполнение законов", блюсти права нации, противостоять королевской армии, никогда не имея возможности самой угнетать свободу; она также может препятствовать всякой вражеской атаке. Она — свобода и мир. Речь, которая заканчивается проектом декрета, оставшегося лишь на бумаге, объединяет всё, за что борется член Учредительного собрания: его похвальное слово народу-суверену и простому народу, его разоблачение амбиций исполнительной власти, его ожидание обещанного политического равенства. Идеал сводится к формулировке с исключительной судьбой, которую он предложил написать на груди и на знамёнах национальных гвардейцев: "Французский народ, — и снизу: свобода, равенство, братство".

Свобода, равенство, братство. Три слова, обвенчанные с тремя цветами национального флага. В мировоззрении эпохи они иногда были объединены у Фенелона, Мабли или Вольтера, но расположены совсем не так, как здесь. Однако Робеспьер не первый, кто объединил их в формулировке, эти слова мы находим в таком порядке у Камиля Демулена, начиная с июля 1790 г. И всё же, никто до него не выковал из них девиз, использование которого становится общепринятым в 1793 и 1794 гг. Слова обобщают ценности, которые он намерен защищать; они лежат в основе множества его выступлений, освещают множество его позиций, в частности по религиозным вопросам.

Как и большинство членов Собрания, Робеспьер мечтает об очищенной католической церкви, близкой к церкви первых христиан; он высказывается в пользу избрания священнослужителей, их жалованья от государства, как бы предвидя гражданское устройство духовенства (12 июля 1790). Он предлагает даже большее: больше свободы посредством разрешения браков священников, которые могли бы к тому же стать залогом роста нравственности (31 мая 1790) — предложение стоит ему шумного негодования Собрания, но также множества одобрительных писем. Достичь большего равенства посредством назначения послушницам "такого же жалованья, как и другим монахиням" (21 сентября 1790). Большего братства, гарантировав священникам "защищённость от всех нужд" (19 февраля 1790) или, напротив, уменьшив жалованье прелатам (16 июня 1790). Даже враги признают его постоянство.

Глава 10

Голос человека-принципа

Быстрый рост славы Робеспьера во многом обязан его популярным, множество раз изложенным, уточнённым, подчёркнутым принципам, которые задевают или воодушевляют; для него они — убеждение и оружие, они формируют его аргументацию и стремятся её обосновать, не столько для большинства депутатов, которых невозможно убедить, сколько для трибун Национального собрания, клубов и читателей прессы — именно здесь его публика. Его слава также проистекает из его искусных усилий, направленных на то, чтобы заставить себя услышать с помощью слова и печати. Его тексты демонстрируют красноречие, которое не было исключительно в обаянии формулировок. "Красноречие требует души, — напишет он позднее. — Я помню также данное Цицероном определение оратора: Vir probus, dicendi peritus [честный человек, умеющий говорить]"[95]. Робеспьер сознаёт эффективность аргументов (logos) и изысканного pathos; более, чем другие он понимает также важность образа жизни, собственного образа, наделяющего законной силой выступления (ethos). Принципы придают смысл его выступлениям; они помогают ему находить аргументы, а также создавать свой образ "народного" оратора.

Для Камиля Демулена Робеспьер — это "живой комментарий к декларации прав" (1791). В 1830-е гг. республиканец Лапоннере назвал его "человеком-принципом". Конечно, эти утверждения требуют более широкой трактовке; мысль Робеспьера не была застывшей; она формируется в зависимости от обстоятельств, эволюционирует, адаптируется. И всё же, его сильная приверженность к определённым принципам с постоянством, даже с упорством, ведёт его к защите взглядов, которые поражают многих современников. Его политические практики также удивляют. Робеспьер часто говорит в Собрании, но его предложения практически не превращаются в декреты; он старается быть прежде всего законодателем, но поддерживает тесные отношения с клубами Парижа и других городов, как если бы его слово должно было непрерывно подпитываться ожиданиями граждан; он отдаляется от жителей Артуа и утверждает себя в качестве депутата "человечества", развивая оригинальную концепцию своей миссии. Из-за своей верности провозглашённым принципам, из-за своего живого осознания, что сначала битва выигрывается в общественном мнении, он — "диссонирующий" голос, если воспользоваться выражением Эдны Леме.

Народный оратор

За несколько месяцев Робеспьер заставляет считаться со своим голосом; он говорит часто, очень часто, и относится к пятидесяти трём великим ораторам Собрания, две трети из которых принадлежат к бывшему третьему сословию и, как и он, зачастую являются адвокатами. Однако его выделяет одна черта. В отличие от Камю, Ле Шапелье, Мерлена из Дуэ или Мирабо, в отличие от своих друзей Петиона, Приёра и Бюзо, он не состоит ни в одном из комитетов Собрания; он не выступает докладчиком ни по какому декрету, приготовленному в его лоне. Это частично обусловлено его выбором. Он оратор, и только оратор, как аббат Мори. За двадцать девять месяцев в Учредительном собрании, он берёт слово более трёхсот раз, с периодами наиболее интенсивной активности между маем и августом 1790 г., между январём и июнем следующего года, затем в августе 1791 г. Опыт работы в адвокатской коллегии подготовил его к парламентскому красноречию, как церковный опыт подготовил Мори.

На трибуне Робеспьер упрочивает своё положение довольно медленно, опираясь на демонстративное молчание и взгляды на аудиторию. Временами невозмутимый, временами горячий, он настроен решительно и всегда готов отвечать на протесты одной части Собрания. 27 июля 1789 г., грубо перебитый председателем собрания, герцогом де Лианкуром, который оспаривает одно из его утверждений, он оправдывается и сухо возражает, "что не стоило его прерывать". Дворянство на скамьях возмущается и протестует; оно "кажется не привыкло, — шутливо комментирует депутат Крёзе-Латуш, — видеть адвоката, упрекающего герцога, который некстати его перебил"! Робеспьер отвечает с той же самой энергией, когда обсуждают его демонстрации: он аргументирует, он иронизирует, он обвиняет, он провоцирует… Собрание — это арена. Описывая его "пылкую" речь против комиссаров исполнительной власти (29 марта 1790), "Журналь де Пари" ("Парижская газета") отмечает: "Речь г. де Робеспьера, длившаяся почти три четверти часа, […] не всегда звучала посреди глубокого молчания; но г. де Робеспьер поднимается на трибуну не для того, чтобы говорить с неё, а характер его таланта, созданный, чтобы вызывать бури, создан также для того, чтобы ими пренебрегать".

Он обсуждает все великие проекты реформ: Конституции, гражданства, системы управления, правосудия, церкви… Он также выдвигает предложения и, особенно, следит за тем, чтобы каждое решение согласовывалось с "принципами". Часто отклоняясь от Декларации прав человека и гражданина, необходимого источника всех законов, он напоминает об обязательном уважении к суверенитету нации, к свободе и к равенству прав. Он часто подкрепляет свои выступления примерами из греческой и римской Античности, но уже не из истории Франции: Карл Великий и Генрих IV исчезли. Конечно, его определение прав принималось не всегда. В его руках Декларация предназначена для завоеваний. Она должна позволить пойти дальше; пойти туда, куда большинство Собрания не хочет за ним следовать…

Его мнение часто представляется депутатам необычным, неуместным и преувеличенным. Когда он предлагает в качестве формулы ратификации закона: "Народы — вот закон, который налагает на вас обязательства; пусть этот закон будет нерушим и священен для вас", один гасконский депутат шутит с акцентом: "Нам псалмов не надо". Собрание смеётся (8 октября 1789). Во время приёма депутации граждан из Соединённых Штатов, Робеспьер хочет говорить после председателя Собрания. Его речь плохо встречена как правыми, так и левыми. Сцена завершается голосованием за публикацию речей делегации и председателя, и ироническим предложением Мори напечатать также речь Робеспьера. Собрание смеётся (10 июля 1790). Однако насмешки и неодобрительный ропот способствуют тому, чтобы сделать из Робеспьера мученика и апостола демократов, "живого мученика", как он сам охарактеризует себя позднее. Их пресса отдаёт должное его смелости перед нападками, его отказу от использования силы против народа, его упорному разоблачению министров и военачальников, его борьбе за доступ всех совершеннолетних мужчин к политическим правам.

Впрочем, нужно остерегаться свести путь члена Учредительного собрания к противостоянию одного человека и Собрания. Прежде всего, потому что Робеспьер не одинок, как мы видели, и потому что Бюзо, Петион, Грегуар, Шарль де Ламет, а также Рёбель или Рёдерер, иногда придерживаются тех же самых взглядов. Более того, его замечания часто приводят к появлению сомнений или к изменению формулировки декрета. И всё же, в отличие от большей части великих ораторов Учредительного собрания, Робеспьер никогда не был избран председателем. С 21 июня по 5 июля 1790 г. он, самое большее, один из трёх секретарей под председательством Лепелетье де Сен-Фаржо. К тому же, период его пребывания на посту депутата известен в высшей степени показательным случаем. 1 июля не его ли обвиняли в создании декрета, упомянутого в протоколе от 30 июня, заменившего слово "король" на… "исполнительную власть"? Для него, роль Людовика XVI должна была бы сводиться к этому; но не для Собрания.

Однако его усилия не ограничиваются только выступлениями в Учредительном собрании. Как и все депутаты — но в меньшей степени, чем многие из них —, он отвечает на полученные из своей провинции или из других мест просьбы, старается ускорить ход некоторых дел через комитеты и часто посещает Друзей Конституции. А когда он не в Манеже или в Якобинском клубе, он занимается своей корреспонденцией или пишет речи… Он ощущает, что время ускользает от него. 13 декабря 1790 г., подтверждая образ бескорыстного мученика, Огюстен Робеспьер поясняет Бюиссару: "Брат чувствует себя хорошо. Он обнимает вас тысячу раз. Простите ему его молчание, он непрерывно работает для блага отечества, которое забывает о нем"[96].

Как и весной 1789 г., Робеспьер воспринимает свои обязательства как жертву, как самоотверженность. Именно такой образ он хочет себе создать. Образ, который должен способствовать убеждению. "Я был призван, — пишет он, — по желанию народа защитить его права, в единственной ассамблее, где, начиная с сотворения мира, к ним взывали и обсуждали их; в единственной, где они никогда не могли восторжествовать […]. Всякая надежда, всякая видимость личного интереса, добавляющаяся к подобной миссии, всегда казалась мне преступлением и позором". Он создаёт этот образ; когда он заболевает и отсутствует в течение многих дней на заседаниях Собрания и у Якобинцев до середины мая 1791 г., он приписывает свою болезнь избытку работы. Ещё больше, чем весной 1789 г. он говорит о своей смерти, о своей последней жертве ради свободы, как если бы он был воплощённой античной добродетелью.

Свобода через печать

Воспитанный школой "знаменитых дел", молодой депутат осознаёт важность печати для привлечения на свою сторону общественного мнения, и значение общественного мнения в публичных дискуссиях. В течение 1789–1790 гг. Робеспьер, прежде всего, полагается на прессу, которая создает резонанс вокруг работы Собрания или публикует часть его текстов. Даже если он шутил и пренебрежительно отзывался о заголовках, враждебных Революции, таких, как "Лез акт дез апотр" ("Деяния апостолов"), некоторые периодические издания были им завоёваны. Таков случай "Революсьон де Франс э де Брабан" ("Революций Франции и Брабанта"), его одноклассника Камиля Демулена; журналист не перестаёт воспевать смелость и постоянство своего "дорогого товарища по коллежу". Мужчины сближаются. Робеспьер просит своего друга исправить ошибки или предлагает переслать ему для публикации черновики своих речей, свои брошюры или полученные письма. В декабре 1790 г., когда Камиль Демулен женился на юной Люсиль, он писал своему отцу, что их свидетелями были "Петион [sic][97] и Робеспьер, цвет Национального собрания, г-н де Сийери, который хотел там быть, и двое моих коллег Бриссо де Варвиль и Мерсье, цвет журналистики". Два месяца спустя, в нетерпеливом ожидании увидеть анонс своей речи о Национальной гвардии, Робеспьер пишет ему: "Я должен заметить Камилю Демулену [sic][98], что ни прекрасные глаза, ни прекрасные достоинства очаровательной Люсиль не являются достаточным основанием, чтобы забыть напечатать объявление о моей брошюре […]"[99]. Друг подчиняется. Они сближаются ещё больше, проводят вечера вместе; в последующие годы, когда растёт ребёнок пары, маленький Орас (родившийся в 1792 г.), Робеспьер иногда сажает его к себе на колени.

Робеспьер также ощущает тесную связь с другими журналистами, которые благосклонно представляют его выступления, упоминают о его публикациях или перепечатывают полученные им письма. Он ценит Элизе Лустало, автора "Революсьон де Пари" ("Парижской революции"); когда тот тяжело заболевает, именно Робеспьера и Мерсье клуб Друзей Конституции посылает к его изголовью (сентябрь 1790). Он уважает Фрерона, который в "Оратёр дю пёпль" ("Народным ораторе") впервые награждает его званием Неподкупного; он также высоко ценит Бриссо и его "Патриот франсэ" ("Французского патриота"). В данный момент Демулены, Фрерон, Бриссо и Робеспьер объединяются в общей битве; именно начиная с Законодательного собрания для одних и с Конвента для других, их пути вскоре разойдутся. Что касается Марата, то Робеспьер ещё не знает его лично; он считает его "необузданным и вспыльчивым", но искренним другом народа.

Сделался ли Робеспьер сам журналистом? "Лез акт дез апотр" ("Деяния апостолов") утверждают именно это. Они многократно приписывают ему руководство "Л'Юньон у Журналь де ля либерте" ("Союзом, или Свободной газетой"), которая, после четырёх двуязычных номеров (французский, английский), выходила исключительно на французском языке с ноября 1789 по апрель 1790 г. Они насмехаются над его небольшим успехом у публики, его ложными сведениями или его непрестанным разоблачением аристократических заговоров… Стоит ли верить "Лез акт" ("Деяниям"), способствовавшим, наряду с этим, распространению легенды о некоем Робеспьере, потомке цареубийцы Дамьена? Сотрудничал ли Робеспьер с "Л'Юньон" ("Союзом"), затем "Журналь де ля либерте" ("Свободной газетой") (май-август 1790), которая его сменила? Это факт (Амель) или выдумка (Вальтер)? Робеспьер сам даёт ответ в Рекламном листке своего периодического издания "Защитник Конституции"; говоря о законодателях-журналистах, он уточняет, что его работа депутата в Учредительном собрании поглощала его "целиком". Как не поверить этому? Кроме того, если бы он сотрудничал с "Л'Юньон" ("Союзом") с зимы по весну 1790 г., разве могла бы эта газета использовать вариант написания его имени Роберт-Пьер, а затем Робертспьер?

Взаимодействие Робеспьера с публикой более непосредственно осуществляется с помощью этой дюжины речей, напечатанных в период Учредительного собрания; изданные по инициативе и за счёт депутата, по постановлению Национального собрания или по желанию одного из клубов, они датируются, в основном, 1791 годом, когда Робеспьер пользуется известностью, которая способствует распространению его идей; к ним можно добавить пять подтверждённых письменных документов. В этих письмах или речах депутат использует приёмы адвоката. Он любит повторять риторические фигуры; он задаёт ритм своему тексту, воздействую на читателя или слушателя, не отказывается от pathos, использует иронию… Хорошо построенные, основательно аргументированные, речи придают смысл его политической позиции; в случае необходимости, как в отличающемся своей необычностью "Совете народу Артуа" (декабрь 1789), самолегализация происходит при помощи автобиографии, прямо связывающей народного оратора с его прошлым опытом защитника невинности.

В Аррасе Робеспьер дарил свои юридические записки судьям, коллегам или друзьям. Из Парижа он отправляет свои печатные произведения своим знакомым, близким или родственникам (м-м де Шалабр, Бюиссару, Огюстену Робеспьеру…), в прессу, клубам или городским властям. Речь не идёт об исключительной дани уважения. Из-за принципов он ощущает себя близким к своим собеседникам и просит их помочь популяризации брошюр, объявляя о них в своих газетах, если адресаты являются журналистами, или распространить их вокруг себя. 12 февраля 1790 г. он прилагает к письму для патриотического комитета Лилля своё "Обращение к бельгийскому народу": "Мне кажется, что она может способствовать распространению чувств патриотизма в вашей области; если вы согласитесь с этим мнением, — добавляет он, — то быть может, стоило бы переиздать ее. Или же, если вы хотите избегнуть этого труда я вышлю вам часть того издания, которое я выпустил за свой счет. Я к нему присоединил предложение о восстановлении права на коммунальные земли и ещё другое сочинение, издать которое показалось мне необходимым в ответ на клевету моих врагов. Я могу вам прислать несколько экземпляров ее, если вы находите, что она может быть полезна общему делу"[100]. В отрывке депутат подчёркивает своё бескорыстие и демонстрирует намерение отойти на второй план перед делом, которое он защищает; речь идёт не о нём, утверждает он, а только об общественном благе. Он хочет сражаться с помощью печати, но также создать образ народного защитника. Иногда, посылая своё произведение, он полагается на патриотизм адресата: "Вспомните, — пишет он муниципалитету Тулона, — что распространение знаний и развитие общественного духа тесно связаны со счастьем родины и человечества"[101] (апрель 1791). Так, по крайней мере, одна из его речей, речь о Национальной гвардии (декабрь 1790), вскоре была переиздана по постановлению Общества Друзей Конституции в Безансоне и, в сокращённой версии, клубом Якобинцев в Марселе. Это говорит о важности клубов в общенациональном распространении его идей.

Завоевание клубов

У парижских Якобинцев Робеспьер — оратор, как и в Собрании. В бывшем доминиканском монастыре на улице Сент-Оноре, Общество Друзей Конституции продолжает работу бретонского клуба Версаля, того самого, за заседаниями которого Робеспьер наблюдал в кафе Амори. С 1789 по лето 1791 г. якобинцы поочерёдно располагаются в бывшей зале капитула, в бывшей библиотеке, затем в церкви, с обустройством, схожим с залой в Манеже. Здесь атмосфера не такая, как в Собрании; ораторам, являются они депутатами или нет, нет нужды пререкаться с Казалесами или Мори, главными избранными от так называемого движения "чёрных", враждебного Революции. Все якобинцы — "патриоты", но с ощутимыми нюансами. Споры совсем не исключены.

С 1789 г. до бегства короля весной 1791 г. клуб вовсе не предан Робеспьеру, который представляет только одну из патриотических тенденций. В течение долгого времени здесь царит Мирабо. И всё же, Робеспьер добивается, чтобы его слушали и ценили. В апреле 1790 г. он пишет своему другу Бюисару: "За ненависть, которую питают ко мне аристократы, я получаю достаточную награду в выражениях благосклонности, которой меня удостаивают все добрые граждане. Я недавно получил подтверждение этого со стороны Общества друзей конституции, объединяющего всех патриотических депутатов Национального собрания и наиболее знаменитых граждан столицы. Они избрали меня председателем этого общества"[102]. Иногда ему приходится сражаться. Как забыть то напряжение вокруг возможного включения "пассивных" граждан в Национальную гвардию в декабре 1790 г., которое заставило председателя Мирабо встать на собственный стул? Как не упомянуть также о том заседании 3 октября 1790 г., на котором, когда Робеспьер оказался на трибуне, чтобы поддержать идею компенсации избирателям и управляющим, клуб выказал "некоторое нетерпение" и вынудил оратора удалиться?

Вопреки трудностям, Робеспьер мало-помалу внушает к себе уважение, как к одному из великих ораторов-якобинцев. Он умеет также использовать сеть клубов, которую он называет "священным союзом друзей человечества и добродетели", "священной лигой против врагов свободы и родины"[103]. Он завязывает переписку с клубами Артуа, такими, как аррасский и сент-омерский, а также с клубами Марселя, Версаля, Авиньона, Бреста и пр. В Версале, именно по инициативе и при решительной поддержке местного клуба Друзей Конституции, он был избран главным судьёй окружного суда города, 3 октября 1790 г.; одного тура выборов оказалось достаточно. Но самое главное, некоторые из его речей, такие, как речи в пользу Национальной гвардии (декабрь 1790) или о свободе прессы (май 1791) вызывают политическую кампанию в клубах. В апреле 1791 г. его опубликованное произведение против серебряной марки, этого избирательного ценза, было высоко оценено в Версале, Бресте, Тулоне, Безансоне, и привело к написанию петиций в Национальное собрание. Так, прежде чем потребовать пересмотра декретов, которые "выглядят бесчестящими величие Конституции", безансонское общество Друзей Конституции утверждает: "Принципы, которые господин Робеспьер развил в своей речи об условиях предоставления права быть избранным, показались нам такими верными и настолько соответствующими Декларации прав человека, что мы спешим к ним присоединиться". Его речи о серебряной марке аплодировали также в парижском клубе Кордельеров. Однако она не была произнесена там самим Робеспьером, как об этом писали, начиная с Жерара Вальтера; это один из членов клуба прочёл уже напечатанную речь. И всё же, она вызывает сильную поддержку, и общество постановляет её перепечатать и призвать все патриотические общества прочесть её на заседании.

Робеспьер ясно осознаёт важность патриотических клубов, которых насчитывается три сотни к концу 1790 г., и более одиннадцати сотен к концу следующего года. Терпеливо он добивается того, чтобы его в них узнавали и высоко ценили; он знает, как превратить их в эффективный ресурс для большего резонанса своих произведений. Завоевание клубов — это завоевание части общественного мнения.

Быть пророком в своём отечестве?

В 1789 и 1790 гг. Робеспьер не прекращает сразу же быть жителем Артуа; когда провинции исчезают и растворяются под картой департаментов, он не порывает полностью со своим родным регионом. В своей переписке он беспокоится о политической обстановке в нём; в Собрании он иногда добивается включения в протокол или публикации обращения одного из городов Па-де-Кале. Однако зачастую он упоминает свою провинцию, а затем свой департамент, для защиты принципов общей значимости, превращая местный вопрос в вопрос национальный. 25 января 1790 г., когда он говорит об отсутствии прямых налогов в Артуа, это не ради того, чтобы пересмотреть только в этой провинции критерии определения "активного гражданина", но, чтобы выступить против условий доступа к голосованию и праву быть избранным во всей стране. Точно так же в августе 1791 г., когда он поддерживает предложение депутации от Па-де-Кале в пользу компенсации для "избирателей" (второй степени), его мысли направлены только на выполнение общенациональной задачи: сделать доступной функцию избирателя для каждого гражданина.

Робеспьер не такой депутат, как другие. В Париже он вряд ли является посредником, защитником и советником своих доверителей, прежде всего, из принципа, потому что он всецело считает себя депутатом нации, но также из прагматизма, так как его первоочередная задача — торжество его идей. Он мало интересуется созданием департаментов Нор и Па-де-Кале; в отличие от неких Вайана и Бриуа де Бомеца, его имя часто отсутствует под письмами или под соглашениями, заключёнными депутациями северных провинций. Только два найденных текста, где стоит его подпись, касаются создания временного департаментского центра Па-де-Кале в Аррасе (январь 1790) и объявления об окончательном установлении этого местоположения (август 1790). Я не смог обнаружить среди бумаг исследовательского комитета Учредительного собрания ни одного письма, направленного депутатом; архивы аррасского муниципалитета, дистрикта и департамента не содержат уже следов писем Робеспьера. Через несколько лет письмо от депутации Артуа, представленное в качестве автографа члена Учредительного собрания, конечно, было опубликовано; увы, проверка архивов показывает, что оно было написано не им, а его коллегой Вайаном!

В отношениях между депутацией от Артуа и местными властями, человек, который имеет вес, это не Робеспьер, не Брассар или Шарль де Ламет, а неприметный Вайан. Этот бывший судья совета Артуа, на шестнадцать лет старше Робеспьера, почти не говорит в Собрании, но часто усердно посещает прихожие министров и комитетов, поддерживает постоянную переписку с местными властями и выказывает себя ревностным защитником их интересов. Также именно он берёт на себя обязанность собирать депутацию от Па-де-Кале или, по крайней мере, некоторых её членов, для всех важных вопросов. В своей переписке Вайан упоминает иногда имена депутатов, которых он привлекает к своим хлопотам; имя Робеспьера не появляется ни в один момент.

И всё же, Робеспьер не может получить полную независимость от своих доверителей. Обосновав отмену привилегий и секуляризацию церковных имуществ в письме, помещённом в "Афиш д'Артуа" ("Афишах Артуа"), он, как и его коллеги, становится мишенью памфлетной провинциальной кампании; его обвиняют в измене жителям Артуа. Беря на себя инициативу ответить примерно в декабре 1789 г., он публикует своё предложение "в пользу возврата коммунальных угодий, захваченных сеньорами" на основании права триажа[104], в котором возобновляет свои разоблачения бывших Штатов Артуа. Он также публикует своё "Обращение к бельгийскому народу", которое он записывает вместе со многими представителями северных провинций; в преддверии первых выборов в административные органы, он хочет оправдать реформы Учредительного собрания и атаковать противников Революции. Собрание, утверждает он, сделало "всё, что народ от него требовал, и даже то, чего он не осмелился потребовать": упразднило феодальный порядок, десятину, провинциальные Штаты, интендантов, продажу должностей, произвол правосудия… Итак, оно не превысило своих полномочий. Депутат, возвращаясь к категориям, позволяющим, таким образом, противопоставить старый и новый порядок, уверяет, что оно наоборот позволило "быстрый переход от рабства к свободе". При помощи Конституции и Декларации прав, согласно его мнению, счастье становится возможным. Пусть народ не допускает ошибки: у него есть друзья и враги.

Робеспьер раскрывает этих самых друзей и врагов в своём "Совете народу Артуа", который многие авторы датируют… июнем 1790 г. В это время говорил бы он всё ещё "народ Артуа", после исчезновения провинций? На самом деле, его действие отвечает исключительно на два письма и одно "Обращение", все относящиеся к концу 1789 г. Более того, не тот ли это "Совет", который Робеспьер посылает вместе с двумя своими брошюрами в патриотический комитет Лилля в феврале 1790 г.? Следовательно, "Совет" был опубликован даже до "Обращения к бельгийскому народу", в последние дни 1789 или в первые дни 1790 года. Впервые Робеспьер обосновывает свой путь напоминанием о своей собственной истории; он выводит себя на сцену, как адвоката "бедных" и "угнетённой невинности", как защитника "народа" во время выборов в Генеральные штаты, как голос народа в Национальном собрании. Чтобы узнать человека, посмотрите, каким он был… Робеспьер создаёт свой образ. Мы вернёмся к этой повторяющейся попытке автобиографии, такой важной для понимания изумлённых взглядов современников и некоторых суждений историков. Защитительная речь заканчивается обязательством продолжить жертвовать собой ради свободы и счастья народа: "Мы всегда сумеем защитить справедливость и человечность, в ущерб нашему покою, нашей жизни, и, если потребуется, даже нашему доброму имени".

Своими принципами, своими речами и своими методами Робеспьер очаровывает и уже разобщает; в Аррасе, как и в других местах, у него есть сторонники и противники. Некоторые изображают в карикатурном виде его выступление от 25 января 1790 г., где, чтобы добиться расширения права голоса, он напомнил, что большая часть налогов в Артуа косвенные и не учитываются при определении ценза. Его обвиняют в том, что он требует повышения налогов для Артуа. Вспыхивает гнев. В конце февраля он проявляется в пущенном слухе. Робеспьер якобы скоро вернётся в Аррас и остановится в ораторианском коллеже… Говорят о карательной экспедиции; директор коллежа пугается, предупреждает муниципалитет и тщательно закрывает двери своего заведения. Кто его знает! Что произошло потом? Отклоняется ли от истины Пруаяр, когда он утверждает, что "возбуждённая чернь издала против него тысячу требующих смерти криков, и несколько раз отправлялась к ораторианцам"? Два неизданных письма, в которых Дюбуа де Фоссе упоминает о "мнимом заговоре" и сообщает, что ничего не произошло, следует датировать до происшествия? Как бы то ни было, в начале марта Робеспьер пишет: "Мне смешно было услышать, что я оказался виновником чуть ли не военной экспедиции в Аррасский коллеж. […] Клеветы, которыми меня осыпают, не печалят меня"[105].

Происшествие не осталось без последствий. В начале апреля исследовательский комитет получает анонимное письмо, которое сообщает о волнениях в Артуа, обвиняет Робеспьера, что он всегда готов защищать ответственных за беспорядки и желает его политического обезвреживания: "Это в самом деле удивительно, — читаем мы в нём, — что высокое Собрание держит в своём лоне такое чудовище, как Робеспье[106] [sic], у которого нет ни веры, ни закона, ни религии и гений которого дышит только кровью и резнёй". Слова удивительно резкие для эпохи, когда разногласия ещё не вызвали ни гражданской войны, ни террора; они уже заявляют о ненормальности депутата, называемого "чудовищем", что вскоре будет множество раз повторено и развито в последующие годы — впрочем, подобная ненормальность может быть разоблачена и у его противников… В том же апреле 1790 г. Шарлотта Робеспьер ссорится с м-м Маршан, автором "Афиш д'Артуа" ("Афиши Артуа"), которой она "поставила в укор то, что она постоянно печатает позорящие народ заметки"[107]. Примерно в марте Огюстен энергично разоблачает перед своим братом письмо, распространяемое депутатом Бриуа де Бомецем, при содействии бывшего члена Розати Фоасье де Рюзе: "Я ни минуты не сомневаюсь, что все в нем чрезвычайно преувеличено, лживо и полно клеветы, и, однако, тебе не удастся обойти его молчанием. […] Тебя обвиняют в измене нашей провинции за то, что ты осмелился утверждать, будто Артуа совсем не платит поземельного налога. Тебя называют предателем, лжецом, невеждой"[108]. Время не терпит, настойчиво повторяет он в другом письме, съезды избирателей для избрания выборщиков приближаются и нужно было бы найти возможность распространить ответ среди граждан, которые там соберутся. Но вместо ожидаемого ответа, распространяется "Обращение жителя Артуа к своим соотечественникам", резко враждебное к Робеспьеру…

После некоторого периода колебаний, Робеспьер следует совету Огюстена и публикует приблизительно в конце мая 1790 г. девятнадцать страниц своего "Письма г. де Бометсу [sic]"[109]. Он оправдывается, объясняя, что далёк от того, чтобы требовать роста налогового бремени в Артуа, что он хотел увеличить число активных граждан, устранив тот момент, чтобы при определении ценза учитывались только прямые налоги. Он с ироний признаёт, что его январское предложение "было покушением на деспотизм и аристократию". Оправдавшись, Робеспьер обвиняет. Он выступает против ограничений, установленных для права на гражданство: "Это огромный скандал, когда намереваются оспорить у граждан наиболее священные из всех их прав, под предлогом большего или меньшего налогообложения, то есть большего или меньшего богатства". Он обвиняет также Бриуа де Бомеца, его защиту Штатов Артуа, его честолюбие, его искусство клеветы… "Следуйте вашему роду занятий. Но какой бы выгоды вы не достигли, будьте уверены, что истинные граждане не будут этим ослеплены". В конце защитительной речи семь из пятнадцати депутатов Артуа, среди которых двое дворян, Шарль де Ламет и маркиз де Круа, засвидетельствовали патриотизм Робеспьера. Среди бывших членов третьего сословия Вайан не подписался.

Даже при живой поддержке аррасского клуба Друзей Конституции, одним из основателей которого был его брат, Робеспьер всё же продолжает быть мишенью критики. Критика возобновляется даже с новой силой, когда становится известно, что он предложил разрешить брак священникам (31 мая 1790). "Твое предложение, касающееся брака священников, сделало тебя нечестивцем в глазах наших великих философов в Артуа, — пишет его брат. — […] Ты потеряешь расположение крестьян, если возобновишь свое предложение. Чтоб вредить тебе, прибегают и к этому оружию, только и говорят, что о твоем неверии"[110]. В Аррасе, как и в Собрании, его высказывания вызывают разлад. Робеспьер не может быть безразличен к этому, но он смотрит гораздо шире; в июне 1791 г., когда он оправдывает своё поведение после бегства короля, он не обращается больше только к своим доверителям из Артуа, но ко всем французам. Это подтверждение его известности. Это также политический выбор, который говорит о том, как он понимает миссию депутата.

Депутат человечества

В августе 1790 г. Робеспьер получает письмо выборщика департамента Эн; его тема банальна. Автор сообщает о слухе про утрату свободного рынка своей деревни, Блеранкур, и в этой ситуации взывает к тому, кого он знает, говорит он, "как бога по его чудесам"[111]. Его зовут Луи Антуан де Сен-Жюст. Ему почти двадцать три года. Это первое взаимодействие между двумя мужчинами. Прежде, чем заключить, Сен-Жюст пишет: "Вы не только депутат одной провинции, вы депутат всего человечества и всего государства (de la Republique)"[112]. Идея вновь появляется в июле следующего года в письме директории департамента Буш-дю-Рон: "Все французы — братья, во всех департаментах Империи истинные патриоты должны помогать друг другу, именно по этой причине мы обращаемся к одному из законодателей, наиболее осведомлённых о подлинных правах человечества". Вместо того, чтобы написать одному из избранных от их департамента, они обращаются к Робеспьеру, представителю нации, защитнику человечества. Именно в повторяющемся утверждении его принципов, а также в его удивительной защите Тулона или Авиньона, следует искать истоки этого образа.

Если Робеспьер неоднократно поддерживает на заседании жителей, Национальную гвардию и муниципалитет Тулона, если он ведёт особую переписку с властями города, то это потому, что напряженность, волнующая жизнь этого порта в начале декабря 1789 г., интересуют всю Францию. За увольнением двух рабочих арсенала за их членство в Национальной гвардии, за этой толпой в гневе, за этими выстрелами солдат, которых едва удалось избежать, и арестом офицеров, чтобы успокоить умы, Робеспьер видит сложные задачи: внушить патриотизм военным, сделать мирным сосуществование солдат-граждан (военных) и граждан-солдат (национальных гвардейцев), поддержать муниципалитеты, которые, как Тулон, отказались провозглашать закон о военном положении… Робеспьер возлагает ответственность за происшествие на командующего эскадрой, графа Альбера де Риона, и его офицеров, которых он обвиняет в "заговоре против свободы". В январе 1790 г., когда Собрание готовится принять меры по умиротворению, он этому противится. Если больше нет виновных, то нет больше и жертв. Он уже полностью отказывается от милосердия. За это он приобретает дружбу тулонских патриотов, и в июне 1791 г. муниципалитет жалует ему звание "гражданина" города.

В деле папского анклава Авиньона Робеспьер также хочет защитить именно интересы свободы, Франции и человечества: "Дело Авиньона — это дело вселенной", — пишет он в ноябре 1790 г. В этой битве он далеко не одинок. Начиная с сообщения о напряженности между Авиньоном и Карпантра, начиная с формулировки требования вхождения Авиньона в состав Франции, сильное движение в пользу присоединения передаётся Собранию. Робеспьер сразу высказывается за объединение. В своей речи за ноябрь 1790 г. он приводит аргументы в адвокатской манере, доказывая различными способами, что требование авиньонцев справедливо, и что следует пойти ему навстречу: если продажа Авиньона папству (1348) незаконна, так как нельзя продать народ, то они — французы; если авиньонцы — не французы, то они могут ими стать. Авиньонский муниципалитет и клуб благодарят его; его даже назначают "действительным членом" клуба. Робеспьер отвечает Друзьям Конституции: ваше "одобрение является в моих глазах наиболее лестной наградой за мою преданность [вашему] делу и делу всего человечества; […] Защищая авиньонцев, я защищал справедливость, свободу, родину, я защищал самого себя"[113] (3 января 1791). В собрании и в Якобинском клубе он многократно повторяет свои аргументы в апреле 1791 г., далее обращая внимание на риск контрреволюции; только объединение может его победить. Однако оно происходит только 14 сентября 1791 г.

Робеспьер не просто депутат одной провинции, а затем одного департамента. Принципы связывают его с куда более далеко идущими целями. Его диссонирующий голос действительно хочет стать голосом нации, целой нации, потому что он — представитель суверена. Он хочет также быть голосом человечества, так как ценности Революции универсальны. Это стремление проявляется, начиная с "К народу Артуа", и впоследствии не перестаёт развиваться: в своём "Предложении о возврате коммунальных угодий", примерно в декабре 1789 г. он полагает, что главный долг депутата — выказывать своё "рвение ради интересов народа и ради счастья человечества". В мае 1790 г., во время дебатов о праве войны и мира, он восклицает: "Именно здесь время начать эту великую революцию, которая распространится на все части света". В мае 1791 г. он уточняет: народ — "это одновременно цель, причина и опора этой славной революции, которая […] должна потрясти мир, чтобы его возродить". Все депутаты-патриоты убеждены, что начинается новая эпоха, но многие отказываются делать из этого такие же выводы, как он.

Глава 11

Это человек "незаурядный"

В конце 1791 г. Максимилиану Робеспьеру тридцать три года. Неизвестный в момент открытия Генеральных штатов, он создал себе имя. В портрете, который набрасывает член Учредительного Собрания Дюбуа-Крансе сразу после окончания работы первого Революционного собрания, описываемый им человек отличается чистотой своих принципов, постоянством, бескорыстием, боевым духом и… непримиримостью.

"Предводителю санкюлотов, врагу всякого господства, неутомимому защитнику прав народа, Робеспьеру не хватало только внушительного телосложения, строения в стиле Дантона, и несколько в меньшей степени самонадеянности и настойчивости. Эти мелкие недостатки часто вредили делу, которое он защищал; он был гордым и ревнивым, но справедливым и добродетельным. Никогда его самые ярые хулители не могли ни на мгновенье упрекнуть его в колебаниях. Всегда твёрдый в самых строгих принципах, он никогда от них не отклонялся; каким он был вначале, таким мы видим его в конце, а эта похвала применима к очень немногим личностям".

"Робеспьер не был в Собрании ни председателем, ни секретарём, и не состоял ни в одном комитете; сами патриоты уважали его, но не любили. Причина этого проста: этот человек, вскормленный моралью Руссо, чувствовал в себе смелость подражать его примеру; у него была строгость принципов, нравов, нелюдимый характер[114], непримиримый дух, гордая простота, даже угрюмость; у него не было талантов, но Робеспьер не был из-за этого человеком заурядным. Всегда слушая советы только своего сердца, он часто был беспощаден в своих мнениях, почти всегда считавшихся преувеличенными, потому что Робеспьер, который никогда не хотел монархии, который верил в свободу только как в состояние совершенного равенства, говорил всегда согласно своему принципу, и высказался во время завершения работы нашего Собрания, как если бы в этом принципе не происходило ни малейших изменений".

"Отдадим должное добродетели, чести и порядочности. Робеспьер никогда не участвовал ни в каких интригах; всегда наедине со своим сердцем, он с большой смелостью стойко сопротивлялся самым сильным бурям. Если бы Собрание состояло из одного Робеспьера, Франция была бы сегодня, быть может, только грудой развалин; но, среди стольких интриг, подлостей, пороков, коррупции, в столкновении стольких противоположных интересов, различных мнений, среди смятения, клеветы, страхов, убийств, Робеспьер был скалой и скалой неприступной. Таким образом, он исполнял свой долг, он был достоин своей родины, и его пример — бесценный образец для наших последователей".

Для Дюбуа-Крансе, Робеспьер — это совесть, к которой нужно прислушиваться (но остерегаться всегда за ней следовать). Для других, он уже не что иное, как опасный демагог; для третьих, многочисленных в народных кварталах столицы, он обожаемый защитник народа: Неподкупный.

Все сходятся в одном: это человек незаурядный.

Глава 12

Появление Неподкупного

В начале 1791 г., в то время, когда Собрание надеется вскоре закончить обещанную Конституцию, мнения о Робеспьере уже категоричны. Для врагов Революции, он никто иной, как "необузданный демагог" (аббат Руаю) и "проповедник анархии" (Лё Ваше де Шарнуа). Для патриотической прессы, которая далека от того, чтобы всегда его поддерживать, он друг, защитник и оратор народа и человечества, но ещё не Неподкупный; ещё не совсем. Даже если в течение предыдущей осени сначала журналист Фрерон, а затем и Камиль Демулен, начали награждать его этим славным эпитетом, он ещё не утвердился. Всё изменяется с весны 1791 г., и Марат много делает для популяризации выражения, которое повторяет даже контрреволюционная пресса — правда, не без иронии.

Неподкупный! Что за странная манера обозначать депутата нации? Почему именно этого раньше, чем других? В конечном итоге, Робеспьер остаётся тем, кто говорит, пишет, борется за Конституцию, верный своему пониманию суверенитета и прав человека; он остаётся оратором и защитником народа. Но если его битвы остаются прежними, то его аргументы и его противники отчасти меняются. Ещё больше, чем раньше, он противопоставляет богатых и бедных, эгоистов и добродетельных. И если он продолжает разоблачать министров, судей и военачальников, то он разоблачает также большую часть депутатов Учредительного собрания, которых он считает испорченными властью, честолюбием и деньгами; они забыли об общих интересах. В сильной речи, также обращённой к общественному мнению, он упрекает их в игнорировании обязанностей общественной добродетели. Неподкупный притязает на то, чтобы напомнить им об их долге.

1791: угроза судебного деспотизма

В некотором смысле, его вклад в реформу правосудия подводит итог всем его битвам в качестве члена Учредительного собрания. Робеспьер весьма чувствителен к этому вопросу. В глубине души он всё ещё адвокат. Начиная с осени 1789 г. некоторые предварительные меры изменили уголовное судопроизводство, главным образом, чтобы облегчить "оправдание обвиняемых", которым теперь разрешено получать помощь в виде защитника. Когда Собрание замещает правосудие короля правосудием нации, Робеспьер выступает часто. В то время мы далеки, очень далеки, от террора. Но даже если он полностью осознаёт политические аспекты правосудия, даже если борьба позволяет ему напомнить о своём недоверии к исполнительной власти и судьям, это всё ещё говорит академик и защитник супругов Паж.

Несмотря на то, что Собрание упразднило Сословие адвокатов, а также звание и костюм профессии (сентябрь 1790), Робеспьер остаётся полным уважения к своему бывшему сословию: "Здесь, — отмечает он в декабре 1790 г., - мы ещё находили суровость истины, это благородное рвение, с энергией защищающее права угнетённой слабой стороны против преступлений могущественного угнетателя". Не ставя под сомнение неизбежность исчезновения адвоката старого образца, он выступает против того, кто придёт ему на смену — другого защитника, называемого "судебный поверенный". Станем ли мы вытеснять свободного адвоката обычным нотариусом, который сопровождал бы участника судебного разбирательства в течение процесса и защищал бы его? Робеспьер пропагандирует абсолютную свободу защиты. Мы не можем заставить гражданина, утверждает он, выбирать себе защитника из "категории заранее назначенных лиц"; всякому гражданину, получил он или нет юридическое образование, должно быть позволено самому защищать себя в суде, или защищать родственника, друга или соседа. Это право "естественной защиты". Его нужно уважать, ибо только свобода порождает Цицеронов… Собрание признаёт этот принцип, но всё же вводит должность вышеназванных судебных поверенных.

Робеспьер опасается юстиции и, помимо неё, полномочий исполнительной власти, которая могла бы надавить на неё, чтобы притеснять друзей свободы, а затем расширить своё влияние. В этом вопросе принцип избираемости судей успокаивает его только отчасти. Он беспрестанно повторяет: защитить невинность. "Уголовное судопроизводство — не что иное, как меры предосторожности, которые закон принимает против слабостей и против страстей судей"; чтобы контролировать их, следует оставить судебное производство частично письменным. Юристы Собрания с этим согласны. Робеспьер также хотел бы позволить председателю уголовного суда не "брать на себя действий, которые он сочтёт полезными, чтобы обнаружить истину", а, по ходатайству обвиняемого, распорядиться об исполнении "того, что будет необходимым для установления его невиновности". Тщетно. Оперируя недоверием к исполнительной власти, он, однако, добивается, чтобы монарх не мог направлять "приказы о преследовании преступлений" общественному обвинителю; вместе с Бюзо, он также с боем вырывает отказ от умножения количества королевских уполномоченных. Несмотря на множество выступлений он не предотвращает признания за военными, офицерами жандармерии, статуса офицеров полиции и право выдачи ордеров на арест.

Однако один институт внушает ему самые большие надежды; это институт присяжных. 20 января 1791 г. Робеспьер поднимается на трибуну Учредительного собрания, чтобы прочесть черновой вариант "Принципов организации судейства", которые он опубликует в следующем месяце; но его прерывают, так как он больше говорит о судьях, чем об уголовном суде, находящемся на повестке дня: "Если Собрание не желает меня слушать, я тотчас же умолкну", — заключает он. Он снова появляется на трибуне 5 февраля и, на этот раз, выступает долго. Его идеи просты: судебное рассмотрение уголовных дел присяжными — это рассмотрение равными; таким образом нужно, чтобы судьей избирали, а не назначали, и чтобы они выбирались без различия среди всех граждан, без учёта ценза. Утвердите "равенство в правах"! "Многие смеялись над этими популярными напыщенными речами, пора которых прошла", — отмечает аббат Руаю. На самом деле, предоставленные аргументы вряд ли произвели впечатление.

В Собрании адвокат невинных обладает большей убедительностью, чем адвокат народа. Робеспьера возмущает предложение комитета, чтобы в случае освобождения от наказания обвиняемого, скрывающегося от правосудия, его попытка избежать суда каралась тюрьмой: "Наказать несчастную невинность в тот момент, когда мы признали, что она была несправедливо подвергнута гонениям! Что за доктрина! Что за мораль!" Докладчик, Адриен Дюпор, соглашается отозвать этот пункт своего проекта (1 февраля 1791). Робеспьер возмущается также, что аббат Мори предлагает ввести между осуждением и вынесением оправдательного приговора промежуточное судебное решение ("обвинения не подтверждены"), которое позволило бы вызвать сомнения в невиновности гражданина: "Подобное состояние, господа, это уже наказание, это наказание позорное; ибо с того момента, когда человек обвинён, и не объявлен невиновным, с той самой поры он заклеймён общественным мнением". Он добивается включения вопроса в повестку дня (3 февраля). Тем не менее, 5 февраля Собрание отказывает и ему, и Бюзо, в компенсации для невинно осуждённых, в этом чаянии, находившемся в центре академических дискуссий конца века.

Адвокат-литератор никуда не исчезает; в начале 1791 г. он намеревается получить больше гарантий для обвиняемого, предотвратить судебные ошибки, сделать более гуманными наказания. Его самая приводящая в замешательство борьба, когда мы думаем о терроре, — это его пламенные выступления против смертной казни. Он один из тех редких людей, вместе с Петионом, Дюпором и несколькими другими, кто требует её полной и решительной отмены; и он же один из ещё более редких, кто во многом основывает свою аргументацию на принципах о неприятии пагубного для наблядателей зрелища казни. Даже если это верно, что Тоскана указала этот путь, то 30 мая 1791 г. Робеспьер в авангарде битвы за реформу уголовных наказаний… Желая добиться того, чтобы были стёрты "из кодекса французов эти кровавые законы, предписывающие юридические убийства"[115], он утверждает, что общество не может убить одного из своих членов. "Сила всех" против "одного" непреодолима, объясняет он; тогда, как оправдать предание смерти преступника, уже не способного причинить вред? "Победитель, который вырезает своих пленников, получает наименование варвара (ропот). Взрослый человек, который бы зарезал ребенка, которого он мог обезоружить и наказать, представляется нам чудовищем (ропот)"[116]. Вынести смертный приговор, продолжает он, к тому же, не значит предотвратить преступление; напротив, это наказание "гораздо больше способствует умножению преступлений, чем их предупреждению"[117]. Оно приучает к виду крови, оно делает страдание привычным явлением, оно развращает нравы и искажает "в сердцах граждан идеи справедливости и несправедливости". Собрание отказывается сделать этот шаг, но трансформирует смертную казнь в простое лишение жизни, без истязаний, и ограничивает число наказываемых ею преступлений.

В данный момент Робеспьер видит в сохранении смертной казни один из способов осквернения принципов. И всё же, его позиция далеко не может считаться простой, так как летом 1789 г. он извинил и даже оправдал предание смерти по "приговору народа" (если воспроизвести собственные его слова). По его убеждению, когда народ завоёвывает суверенитет, когда он сопротивляется угнетению, поражает своих "врагов", его насилие становится законным.

Они хотят "уничтожить свободу"

Для члена Учредительного собрания Робеспьера, права народа хрупки; едва установленные, они представляются ему обесцененными в Собрании и поставленными под угрозу со стороны исполнительной власти. В то время как католическая церковь раскололась, как эмиграция расширяется и пытается организоваться, он едва ли обеспокоен зарождающимся контрреволюционным движением. Согласно его мнению, это ещё не главная опасность; он намного больше опасается министров и своих коллег депутатов. В первую очередь, именно против них он намеревается сражаться в парламенте и у Якобинцев, так как его главная задача — прочно установить свободу, в том виде, как он её определяет, сделать из неё конституционный принцип, лишённый двусмысленности.

В марте и апреле 1791 г. Робеспьер выступает более десятка раз, чтобы добиться запрета на получение министрами права на надзор над административными органами страны, на контроль за рассмотрением споров, связанных с осуществлением избирательного права, на назначение управляющих Государственным казначейством или высоких жалований. Сильные министры, исполнительная власть, которая распоряжалась бы финансами и армией, — на этом кончилась бы свобода, уверяет он 9 марта 1791 г. Насколько предпочтительнее для него были бы избранные министры, несущие полную ответственность и с ограниченными полномочиями! Но это не то, что предлагают комитеты Собрания. Робеспьер упрекает их в том, что они всё церемонятся с королём в ущерб свободе. Это не его Революция. Он протестует. Он обвиняет: они хотят "снова посадить деспотизм на трон" (2 марта), они хотят "ниспровергнуть свободу" (6 апреля), они хотят "дать всю власть министрам" (13 апреля). Он считает: в комитетах царит заблуждение, если не измена.

В оживлённых дебатах весны 1791 г. его противники нападают на его идеи, его язвительность, его упорство, но не на его искренность. Как могли бы они в ней усомниться? До того, как в июне бегство короля показало его правоту, Робеспьер подвергает себя политической угрозе: он противостоит министрам и этому большинству депутатов, которые хотят верить в конец Революции, в умиротворение, в союз нации и короля вокруг закона. Вместе с несколькими сторонниками, он провоцирует собственную изоляцию отказом от любых компромиссов. Он продолжает требовать неукоснительного уважения к суверенитету народа, разделения властей и равенства прав. 9 мая 1791 г., отвергая оставление права петиций за активными гражданами, он уверяет: "Итак, я заявляю, что я продолжаю придерживаться тех принципов, которые я непрестанно поддерживал с этой трибуны; я буду их отстаивать до самой смерти"[118].

Но слова и методы частично меняются. В апреле, в своей брошюре, разоблачающей "антиконституционные и антисоциальные" меры, ограничивающие доступ к голосованию и к праву быть избранным, он постоянно противопоставляет народ и "богатых"; 9 мая неактивные граждане становятся "бедными". Всё чаще чётко разделяя богатых и бедных, обличая деспотизм богатства и развращающее влияние денег, речь Робеспьера становится более резкой и более привязанной к социальным вопросам. Она становится также более опасной. В то же самое время, у Якобинцев, после выступления против проекта о разделении министерств как губительного для свободы, он восклицает: "Я заявляю, что я в достаточной мере полагаюсь на людей, привязанных к свободе, на их мужественную веру, что она не будет подорвана; и я говорю здесь об этом, прежде чем на неё посягнуть, нужно, чтобы эти добрые защитники народа погибли". Он не исключает вероятности сопротивления угнетению (10 апреля).

Не следует, однако, ошибочно воспринимать природу его борьбы. Она прежде всего политическая. Когда Собрание разрешило свободную торговлю зерном в августе 1789 г., Робеспьер ничего не возразил. Когда оно обсуждало условия выкупа некоторых сеньориальных прав, он не провозглашал их безусловную отмену (май 1790). Далее, он не берёт слово, когда Собрание запрещает всякие препятствия "свободной деятельности промышленности и труда", особенно посредством забастовки (июнь 1791). Однако молчание не равно согласию. Более того, мы слышим, как он извиняет мэра за то, что он своей властью установил твёрдые цены на зерно; мы слышим также, как он защищает строгое ограничение права завещания, руководствуясь соображением не допустить роста "неравенства состояний". Чувствительный к социальным вопросам, Робеспьер, всё же, защищает в первую очередь политические права народа: суверенитет, свободу, право на восстание и "необходимое равенство прав среди неизбежного неравенства имуществ". В этом его первоочередная задача.

Именно в этом духе он призывает к уважению всех гарантий свободы народа. Он делает это в случае дебатов об организации Национальной гвардии 27 и 28 апреля 1791 г. В его речи повторяются тезисы из его брошюры за прошлый декабрь, имевшей большой успех. Национальная гвардия, напоминает он, должна быть "наиболее твердой опорой свободы"[119]; она должна быть противовесом армии, не имея возможности стать орудием угнетения народа или исполнительной власти. Его проект — это не проект комитета, который он энергично обвиняет: "Он делает из Национальной гвардии класс граждан, который должен рано или поздно стать игрушкой и инструментом королевского деспотизма". Вновь Робеспьер требует, чтобы Национальная гвардия была учреждена без условия ценза, чтобы она не могла стать дополнительной армией, армией в руках короля… Но очень немногие хотят его услышать.

Робеспьер также верит в свободу прессы, которую он называет "самым грозным бичом деспотизма". Он мыслит эту свободу абсолютной, без каких-либо преград, как и член Учредительного собрания Петион, как и якобинец Лантена. Он объясняет это у Друзей Конституции, 9 мая 1791 г., в своей речи, которую он публикует, чтобы Якобинский клуб обратился к аффилированным обществам и, чтобы снова частично использовать её в конце августа. Верный в этом пункте американскому примеру, он отвергает любую цензуру и любое исключительное право печати. Он не признаёт также никаких ограничений свободы самовыражения: разрешение осуждать высказывания, считающихся подстрекательскими или мятежными, могло бы помешать дебатам; разрешение преследовать за клевету тех, кто мог бы обвинить должностное лицо, могло бы помешать прессе "сдерживать честолюбие и деспотизм тех, кому народ доверил свою власть". Он хотел бы, чтобы только оклеветанные частные лица имели бы право требовать возмещения.

Никогда ещё Робеспьер не был столь воинственным. В Собрании он выступает около шестнадцати раз в марте 1791 г., тринадцать раз в апреле, двадцать раз в мае. Он также говорит в обществе Друзей Конституции, и публикует множество брошюр. Он принимает участие во всех битвах, в том числе вступает в бой за чернокожих и свободных мулатов в колониях. Не доверяя колониальному комитету, он жёстко сопротивляется социальным притязаниям белых колонистов. Дискуссия начинается 12 мая, из-за проекта декрета, который сохранил бы за колониальными собраниями инициативу любого закона, касающегося "гражданского статуса лиц" и внутреннего устройства их территорий. На следующий день, когда некоторые предлагают заменить в тексте слово "лица" на "рабы", проблема становится шире. Робеспьер в этом убеждён; итак, речь идёт, в особенности для плантаторов, об отказе в политических правах "свободным цветным" и об уклонении в будущем от любых дискуссий на тему рабства.

С 12 по 15 мая Робеспьер выступает четырежды. Он хочет, чтобы в ближайшем будущем за "свободными цветными" признали право быть активными гражданами; или, скорее, он уверяет, что они им уже располагают, и что заявлять иное, значило бы возвратиться назад. С 13 мая он также противится тому, чтобы в тексте Собрания использовалось слово "раб". Вписать его в закон, объясняет он, означало бы ввести "рабство на конституционном уровне", означало бы отречься от главного принципа Декларации прав и опозорить Собрание. Намекая на аргументы колонистов, оправдывающих свои претензии английской угрозой их островам, он заявляет: "Пусть погибнут колонии, (поднимается сильный шум), если это должно стоить вам вашего счастья, вашей славы и вашей свободы!" (13 мая). Отмена рабства, Робеспьер думает о ней и надеется на неё, но не предлагает её; не сейчас. Но даже если, в противоположность тому, что пишет Жерар Вальтер, он не принадлежит к знаменитому Обществу Друзей чернокожих, куда вступили Бриссо, Мирабо, Карра, Клавьер и Петион, он разделяет его ожидания немедленной отмены договора о колониях и поэтапного упразднения рабства. В данный момент, вместе с Рёбелем, Петионом и Грегуаром, он добивается признания политических прав некоторых "свободных цветных" — пока Собрание не пересмотрит своё решение в сентябре.

Кому доверить Конституцию?

Весной 1791 г. единодушное согласие однажды оказывается на стороне Робеспьера. В атмосфере недоверия, которая окружает работу Собрания и амбиции некоторых из его ораторов, происходит одно из тех редких заседаний, в протоколах которого, на более чем двухвековом расстоянии, ещё читаются эмоции и энтузиазм. Для многих это новое 4 августа.

16 мая 1791 г. Туре предложил переизбрание депутатов Национального собрания. Прежде, чем это обсудить, Робеспьер призывает членов Учредительного собрания сначала высказаться об их собственной судьбе: "Мне показалось, что нам было бы гораздо интереснее обсудить законодательную власть, как гражданам, которые должны были бы вскоре вернуться в общество обычных людей, точнее, обсудить, как законодателям, которые собираются быть членами органа власти, который они намеревались сформировать". Его предложение принято. Дискуссия открыта. Вслед за Туре, Прюньоном, Мерленом из Дуэ и некоторыми другими, Робеспьер развивает свою аргументацию с трибуны. Он требует, чтобы Конституция была закончена депутатами, "руководствующимися беспристрастностью и абсолютным бескорыстием", которые могли бы отказаться от возможности быть заново избранными в Законодательное собрание. "Ничто так не возвышает души людей, ничто так не воспитывает общественные нравы, как добродетели законодателей. Подайте вашим согражданам этот великий пример любви ради равенства, исключительной приверженности счастью родины". В своём заключении он призывает доверить Конституцию новым депутатам, не стараясь давать им инструкций.

Обычно Робеспьера постоянно прерывали; на этот раз — всё более усиливающимися аплодисментами и криками "браво". "Это был один из прекрасных моментов в Национальном собрании, — сообщает "Курье де Прованс" ("Провансальский курьер"), — такой, когда, поддаваясь непреодолимому влиянию убеждения, оно поднялось всё целиком и единодушно потребовало перейти к голосованию по этому предложению". Справа, как и слева, воодушевленно аплодируют, одни из бескорыстия, другие из желания вывести некоторых врагов из политической игры или уверенности, что не могут быть переизбраны сами. Бриуа де Бомецу, который сформулировал несколько запутанных предложений, Кюстин резко возражает: "Легко заметить, что противники хотят быть переизбранными". Дело решено. Несколькими неделями ранее, 7 апреля 1791 г., Робеспьер добивался, чтобы "в течение четырёх лет после окончания этого заседания, никто из членов Национального собрания не мог бы быть выдвинут в министерство". Оба его предложения схожи между собой. Они лишают возможности избираться его самого, но они также устраняют тех популярных деятелей Национального собрания, которым он не доверяет, особенно триумвират (Барнав, Дюпор, Александр де Ламет), который он упрекает в желании усилить исполнительную власть, ограничить права граждан и принести в жертву равенство.

В этом отказе от участия в Законодательном собрании, современники, прежде всего, акцентировали внимание на искусном маневре Робеспьера. Однако этого объяснения недостаточно. Предложение не было всецело прагматическим; оно также отчасти отвечало убеждениям, вдохновлённым античными примерами, и множество раз упомянутым Робеспьером (и очень редко его биографами). Член Учредительного собрания опасается, что исполнительная власть будет посредством подкупов влиять на избранных депутатов. Чтобы этого избежать, он предлагает короткие сроки пребывания у власти, не возобновляемые сразу после окончания. Он защищал эту идею в дебатах о вето (сентябрь 1789), затем в дебатах о Верховном национальном суде (октябрь 1790). Он также развивал её и во второй речи о невозможности быть избранным (18 мая 1791), которая не является единственно ответом Дюпору, благоприятно настроенному к переизбранию представителей. Здесь Робеспьер предлагает полное обновление Собрания раз в два года. Депутата, который работает в течение многих сроков подряд, легче коррумпировать, объясняет, он; он также плохой избранник: "Прельщённый надеждой продлить время своих полномочий, [он] делит своё внимание между этой заботой и заботой об общественном благе. […] Он больше помышляет о своём кантоне, чем о своей родине, о себе самом, чем о своих доверителях". Для того, чтобы обязанности депутата оставались "священной миссией", чтобы перестать делать из них "доходное положение, подлое ремесло", чтобы сохранить "неподкупность представителей народа", он требует, "чтобы члены законодательных собраний могли быть переизбраны только через интервал в одну легислатуру". В конце сумбурного и напряженного обсуждения, с ним не соглашаются; 16 мая волна энтузиазма в Учредительном собрании спадает.

Но перед лицом амбиций, перед лицом предполагаемых коррупционеров, Робеспьер подтверждает свой статус; он "Неподкупный". Он выигрывает в престиже и авторитете. Он приобретает этот авторитет у Якобинцев, где добивается, вопреки Барнаву, полного обновления стратегического комитета по переписке, отвечающего за связи с провинциальными клубами. Робеспьера больше не устраивает его "вялость" (27 мая). Он выигрывает в упомянутых аспектах также в Париже, собрание избирателей которого назначает его общественным обвинителем ближайшего уголовного суда (10 июня); он соглашается, отказывается от своей будущей должности судьи версальского суда и шутит, что ни один из трёх других избранных депутатов, не согласится работать с ним. Дюпор отказывается от места председателя без объяснений; заместитель председателя, Биго де Преаменё, отказывается, ссылаясь на своё хрупкое здоровье; д'Андре, избранный заместителем общественного обвинителя, также не даёт согласия и уточняет, что его концепция правопорядка не совместима с концепцией Робеспьера. Нужно голосовать заново. Председателем суда будет… Петион! Вот будущий общественный обвинитель бок о бок со своим другом.

Робеспьер продолжает свою борьбу; прежде чем Собрание разойдется, он намерен доверить Конституцию и страну администраторам и верным солдатам. Чтобы подготовить будущее, он снова отвергает условия ценза (28 мая); но его предложение объявить, "чтобы любой француз, то есть, все мужчины, рождённые во Франции, имели право пользоваться полнотой гражданских прав, а также избираться", вызывает много шума и мало аплодисментов. Его атака против армейских офицеров, 10 июня, имела не больше успеха. "Вы уничтожили дворянство, — напоминает он, — а дворянство ещё живо во главе армии; дворянство господствует над армией". Несмотря на то, что многие военные кадры уже эмигрировали, он требует замещения всех офицеров на службе патриотами. На этот раз аббат Руаю разражается проклятиями; в "Л'Ами дю руа" ("Друге короля"), не признающем постоянства Робеспьера, как и на следующий день после декрета о невозможности быть переизбранным, который Робеспьер одобрил, он обличает этого "одержимого", этого "обезумевшего", "этого адвоката разбойников, мятежников, убийц, поджигателей". Что касается "Ля Газетт де Пари" ("Парижской газеты"), она негодует: "Потомок Пьера Дамьена [sic][120], если верно, что он им является, не должен поддерживать идею, что подобный оплот ещё нужен для защиты короля и спасения монархии".

Мог ли Неподкупный Робеспьер быть тайным врагом короля; мог ли он иметь душу цареубийцы? В контрреволюционной прессе его сравнивают с Равальяком и Дамьеном, начиная с 1790-х гг. "Лез акт дез апотр" ("Деяния апостолов") даже делают из него потомка цареубийцы Людовика XV: "Не верьте, — пишут они, что Робер-Пьер, / как о нём говорят, будто бы был рождён из ничего; / он принадлежит по мадам своей матери, / огню Робера-Франсуа Дамьена"[121]. Для некоторых журналистов выбор написания Робер-Пьер или Робеспьер больше не случаен… Вероятно, мало кто верит в эту легенду родства между Робеспьером и цареубийцей; даже у Пруаяра, который распространит многие другие, она не пользуется доверием. Повторённая "Лё Дефансёр дез опримэ" ("Защитником угнетённых") или "Журналь де ля кур э де ля виль" ("Придворной и городской газетой"), иногда всерьёз, иногда с насмешкой, она, однако, обнажает возрастающее недоверие Робеспьера к Людовику XVI; контрреволюционные журналисты его чувствуют. Его беспрестанные атаки против "исполнительной власти", министров или военачальников могут поразить только короля.

"Этот день мог бы быть прекраснейшим днём Революции"

В середине июня 1791 г. Робеспьер колеблется между страхом и надеждой. В клубе Друзей Конституции, 19 июня, он берёт серьёзный и лирический тон, чтобы призвать первичные собрания избрать в качестве "выборщиков" истинных друзей народа; опасности реальны, но он считает, что битва не проиграна. На следующий день он находится в Версале, чтобы отпраздновать вторую годовщину клятвы в Зале для игры в мяч. Приветствуемый как великий человек, он произносит речь, затем проходит через город под "хлопанье в ладоши" и возгласы одобрения. Всё ещё кажется ему возможным! Однако 21 июня Учредительное собрание сталкивается с наихудшим кризисом после июльских и октябрьских дней 1789 г.; Робеспьер узнаёт о нём утром. Король и его семья бежали. Они покинули Париж, и никто не знает, где они находятся. Следует ли отчаиваться? В тот же день у Якобинцев Робеспьер уверяет: "Этот день мог быть прекраснейшим днем революции; он еще может стать таким"[122]. Его последствия будут не такими, как он ожидает, но они вскоре изменят его публичный образ и усугубят раскол мнений о нём; ещё больше, чем раньше, некоторые станут им восторгаться, другие ненавидеть. В некотором смысле, степень выраженности и контрастность этих взглядов выявит усиливающиеся политическое разделение общества.

В прессе и на заседаниях клубов молва о бегстве или похищении короля носилась в течение нескольких месяцев, и в январе 1791 г. в Якобинском клубе у Робеспьера они вызывали некоторое доверие. На этот раз слухи воплотились в жизнь. Незаметно, насколько это было возможно, в ночь с 20 на 21 июня, король и его семья покинули Тюильри в тяжёлой берлине, запряжённой шестёркой лошадей, в сопровождении кабриолета. Всё, или почти всё, было предусмотрено, чтобы бегство произошло без препятствий. Официально барон де Корф путешествует со своей свитой; вот королева, переодетая русской дворянкой, Людовик XVI в костюме бухгалтера или юриста, принцесса Мария-Терезия в качестве молодой девушки и дофин… в образе маленькой девочки. Этого им достаточно, чтобы добраться до места недалеко от границы, где их ждёт Буйе и его люди; тогда они будут в безопасности. Но большое количество задержек, подозрительный взгляд почтмейстера в Сен-Мену, Жана-Батиста Друэ, а затем арест карет в Варенне кладут конец бегству; это происходит в ночь с 21 на 22 июня. До тех пор, пока новость не достигла Парижа вечером 22 июня, смятение было всеобщим.

В Собрании, которое решило заседать непрерывно, задаются вопросом о возможных последствиях этого бегства: политическая неопределённость, возобновление народных волнений, быть может, война? В то время как Конституция почти закончена, многие хотят сохранить лицо и выиграть время для ожидаемого возвращения короля. Так Собрание говорит о его "похищении" и отдаёт приказ о том, чтобы его остановить; оно пытается успокоить французов прокламацией; оно также организует деятельность исполнительной власти без монарха. Для Робеспьера это компромисс и даже измена. Он высказывается об этом в Якобинском клубе вечером 21 июня. Там, где Собрание говорит о "похищении", он обличает "бегство" и дезертирство; там, где оно надеется на возвращение Людовика XVI, он призывает к полной реорганизации органов власти. Согласно ему, требуется принять серьёзные меры, и "наименьшим из благодеяний этого дня будет сбережение тех 40 миллионов, в которые нам обходится содержание королевской персоны"[123]. Он не чувствует уверенности. Он обвиняет министров, осведомленных о планах короля; он обвиняет Собрание, которое "изменяет интересам нации" и выказывает готовность уступить требованиям монарха, который, на границе, мог бы угрожать, чтобы получить больше власти.

Никогда, даже во время июльских и октябрьских дней 1789 г., Робеспьер не представал в столь трагическом свете. Он часто говорил себе о готовности к жертве, но на этот раз он видит себя почти одного против всех: "Я знаю, что обвиняя, таким образом, почти всех моих коллег членов Собрания в том, что они контрреволюционеры, одни по невежеству, другие вследствие уязвленной гордости, третьи вследствие слепого доверия, многие, потому что они развращены, я знаю, что я возбуждаю против себя все самолюбия, оттачиваю против себя тысячу кинжалов, становлюсь мишенью ненависти и злобы. Я знаю, какую судьбу мне готовят. […] Я приму почти за благодеяние смерть, которая не даст мне быть свидетелем бед, представляющихся мне неотвратимыми"[124]. У Якобинцев, в этот день 21 июня, его высказывания возбуждают энтузиазм, который современники сравнивают с заседанием в Зале для игры в мяч. "Мы все умрём вместе с тобой", — восклицает Демулен. Тотчас члены клуба встают и дают клятву защитить его и жить свободными или умереть. В течение следующих недель слухи об аресте или убийстве Робеспьера, а также Петиона и Дантона становятся навязчивыми. Их сторонники убеждены, что они рискуют своей жизнью.

Пока Учредительное собрание хочет начать переговоры, успокоенное арестом короля, Робеспьер, Бюзо, Грегуар или Петион требуют, чтобы его бегство не осталось без последствий. В то время, как Собрание готовится объявить предателями нации только соучастников "похищения", Робеспьер требует лишения власти (23 июня). Конечно, слово не было произнесено; но все поняли идею, и "Собрание, — сообщает "Курье экстраординэр" ("Чрезвычайный курьер"), — казалось поражённым дерзостью высказывания". Робеспьер повторяет то же самое и в последующие дни: он удивлён, что депутаты не доверяют трибуналу Тюильри допрос короля и королевы (26 июня), он напоминает, что всякое преступление должно быть наказано, даже совершённое первым должностным лицом, и предлагает обратиться к "желанию нации, чтобы вынести решение о судьбе короля" (14 июля)… Согласно мнению депутата, королевская неприкосновенность имеет свои границы. Больше, чем когда-либо для некоторых он Неподкупный, для других потомок Дамьена.

Кризис обостряется в июле, когда в Собрание приходят некоторые письма, которые выражают сожаление о подорванном доверии, или иногда предлагают уход от монархии. Даже если провинция хочет доверять депутатам, ситуация щекотливая; она становится таковой ещё более 15 июля, когда Учредительное собрание постановляет, что есть основания выдвинуть обвинения против Буйе и его сообщников. Косвенно оно подтверждает тезис о похищении, оправдывает короля и поддерживает конституционный строй. В Собрании Робеспьер выражает обеспокоенность этим; тщетно. Однако, по его словам, дебаты не закрыты: "Возможно, что Собрание имело намерение объявить Людовика XVI непричастным к делу, — заявляет он у Якобинцев, — но, если я рассматриваю декрет, который оно издало, то я совсем не вижу, чтобы оно там заявляло об этом намерении". Не противоречащее закону, обращение к аффилированным обществам, призывающее к народному обсуждению, представляется ему возможным.

Чего хочет Робеспьер? Регентства или смены династии? Республики, как Бриссо или кордельеры? Если он этого не уточняет, то не из-за нерешительности, а потому что, согласно ему, главный вопрос не в этом; монархия, республика — только слова, за которыми можно создать множество вариантов реальности. К тому же, в традиции XVIII столетия монархия и республиканский дух не противоречат друг другу; так Робеспьер может утверждать, что "всякое свободное государство, где нация что-то из себя представляет, является республикой, и что нация может быть свободна при монархии". Он пишет об этом в своём "Обращении к французам", и это же он утверждает в Якобинском клубе 13 июля. Прагматик, он видит настоящее, требует, чтобы закон применяли ко всем, в том числе к Людовику XVI, и отказывается высказаться о будущей форме правления. Он знает, что она не очевидна. Он больше не хочет призывать к сопротивлению или к восстанию, и было бы ошибкой видеть в лете 1791 г. репетицию лета 1792 г.

Однако многие депутаты думают, что Робеспьер и его друзья зашли слишком далеко. Верные королю покидают клуб Якобинцев и теперь заседают у Фейянов. Государственные власти хотят также погасить всякий народный протест; в полдень, в воскресенье 17 июля разгон толпы, собравшейся на Марсовом поле для подписи враждебной монархии петиции, переходит в расстрел и стоит жизни пятнадцати, двадцати, пятидесяти людям, быть может, больше… Разве слухи, повторённые Робеспьером и частью прессы, не заявляют о многих сотнях жертв? Они изменяют масштаб пережитой травмы: как граждане-солдаты Лафайета могли стрелять в граждан? Для Барнава и Дюпора, для всех защитников Людовика XVI, Робеспьер — один из главных ответственных за это. Они полагают, что, выступая против тезиса о похищении, призывая к народному обсуждению, он разжигал недовольство. К тому же, разве его моральный авторитет не был признан манифестантами (называемыми "бунтовщиками"), которые торжественно внесли его бюст в столицу? Некоторые также приписывают ему поджигательский памфлет, подписанный его именем, который придаёт бегству значение преступления, заслуживающего смерти; речь при этом идёт об апокрифическом тексте, авторство которого было опровергнуто самим Робеспьером, и который ошибочно анализировали, начиная с Амеля и Вальтера, как отражение мысли члена Учредительного собрания накануне происшествия на Марсовом поле.

Впервые некоторые газеты обвиняют Робеспьера в стремлении к диктатуре, к королевской власти или к регентству. Поставленный под серьёзную угрозу, он, вероятно, опасается за свою жизнь и свою свободу; вечером того же 17 июля, если следует верить его сестре Шарлотте, он воспользовался предложением убежища у столяра Дюпле, у которого он остановится в следующем месяце. В течение нескольких дней, констатирует депутат Бушет, "он больше не появлялся в Собрании". Робеспьер вновь берёт слово 23 июня, затем, после нового периода молчания, 6 августа. Но он постоянно присутствует у Друзей Конституции, вместе с Бюзо, Петионом, Рёдерером, Антуаном, Короле и Грегуаром; даже малочисленные, Якобинцы остаются материнским обществом. Здесь им доступна подходящая для них сцена, которая выходит далеко за пределы их удобного расположения и даёт возможность видеть вплоть до самых удалённых от столицы департаментов. Вместе эта горстка депутатов ведёт дискуссии, пытается оправдать клуб, восстановить единство парижских Друзей Конституции и предотвратить раскол провинциальных обществ.

Робеспьер пишет. Сначала для якобинцев: 18 июля он проводит обращение к Национальному собранию, где он констатирует их повиновение законам, уверяет, что они не виноваты в собрании людей на Марсовом поле и призывает депутатов закончить Конституцию. Мало-помалу депутаты возвращаются в клуб. 1 августа, чтобы противостоять фейянам, он предлагает обращение к аффилированным обществам, после упоминания расстрела 17 июля, призывает к возвращению к "духу мира и братства"; переработанное совместно с Петионом, Рёдерером, Бриссо и Бюзо, это обращение утверждено 7 августа и широко распространено. Множество провинциальных клубов остаются верными якобинцам. Искушённый в политике, Робеспьер заботливо подбирает аргументы, ищет способ убедить, адаптироваться: и первый, и второй тексты удивляют своим желанием умиротворения. Однако в них во многом видна его рука, и депутат повторяет целые пассажи из своего циркуляра аффилированным обществам в своём "Обращении […] к французам", тон которого всё же более атакующий…

Когда он высказывается от своего собственного имени, на самом деле, Робеспьер остаётся самим собой: живым, боевым, бескомпромиссным. В "Обращении Максимилиана Робеспьера к французам", которое появляется приблизительно в начале августа 1791 г., он оправдывается и обвиняет. Он описывает себя всецело занятым защитой принципов, и, особенно, суверенитета народа и равенства прав, даже ценой собственной жизни. Как и в его "Совете народу Артуа" (декабрь 1789), возникает соблазн увлечься автобиографичностью; он выводит себя на сцену, говорит о своей чувствительности к судьбе "несчастных", обличает взрыв клеветы и лигу аристократов и честолюбцев, направленную против него, или, скорее, против ценностей, которые он воплощает: "Это не меня они атакуют; а мои принципы, дело народа, которое они хотят сокрушить, угнетая всех его защитников". Его жизнь выставляется напоказ, как жизнь Руссо в "Исповеди"; она становится доказательством, она подчёркивает его добродетель. Чтобы нация могла судить своих представителей по их делам, и чтобы она могла сорвать маневры аристократов и "ложных патриотов". Чтобы спасти Революцию, достаточно ввести истинных друзей народа в Законодательное собрание: "Пусть оно содержит в своём лоне только десять человек великого характера, которые всецело ощущают, что их судьба полна счастья и величия, твёрдо решивших спасти свободу или погибнуть вместе с ней, и свобода спасена". Как и многие из его предыдущих напечатанных речей, его "Обращение" было зачитано и вызвало аплодисменты во множестве клубов…

Какую Конституцию оставить народу?

Уважаемый у Якобинцев и в провинциальных клубах, Робеспьер теперь ненавистен, даже презираем, в лоне Учредительного Собрания. Ещё более, чем у Петиона, Грегуара или Рёдерера, июльские события ослабили его позиции там. Когда он утверждает, что одна часть народа может осуществить "акт суверенитета", когда он иронизирует над моралью депутатов, Собрание смеётся. Когда он снова и снова возвращается к необходимости уважения к народному суверенитету и к равенству прав, его беспрестанно прерывают. Когда он обличает "измену" Барнава и Александра де Ламета, которых он обвиняет (с полным основанием) в желании лишить свободных цветных политических прав, оно раздражено резкостью высказывания и некоторые голоса призывают запереть его в тюрьму Аббатства. У него нет "никакого чувства меры", негодует журналист Руаю; "он отбивается с оскорблениями и клеветой; он разрывает, он кусает тех, кого он не может убедить". Одно обстоятельство изменилось; публика на трибунах, с отпечатком, оставленным Варенном и расстрелом на Марсовом поле, стала враждебной к большинству Собрания; Робеспьер и Петион — её защитники. Публика поддерживает их, она им аплодирует, несмотря на частые призывы председателя к порядку. Робеспьер и Петион убеждены в том, что народ на их стороне.

Прежде, чем разойтись, Собрание должно "отредактировать" Конституцию; хотя докладчик, Ле Шапелье, утверждал, что речь шла не о том, чтобы её изменить, а о том, чтобы привести текст в порядок, Робеспьер недоверчив. В напечатанном проекте, хранящемся теперь в библиотеке Национального собрания, он тщательно прокомментировал и снабдил пометками статьи, которые казались ему наиболее спорными. В них он напоминает о неотчуждаемости суверенитета; в них он разоблачает противоречия между предполагаемым допуском ко всем общественным должностям и условиями ценза; он обращает внимание на то, чтобы ограничить могущество исполнительной власти… Это только заметки, отрывки фраз, вписанных его тонким и нервным почерком; но они создают общую картину удивительно твёрдых убеждений: "Богатство развращает больше, чем бедность"; "Богатый депутат хочет увеличить своё состояние, бедный депутат хочет быть свободным"; "Разве те, кто вас избрал, могут быть ограблены вами?"; "Заметьте, что это ваши комитеты попирают Конституцию, а я её защищаю"… К тому же, во время дебатов Робеспьер повторяет целые отрывки из своих предыдущих произведений, таких, как его речь о серебряной марке (апрель 1791) и о свободе прессы (май 1791).

Робеспьер множество раз берёт слово с 8 августа по 3 сентября, он выступает восемнадцать раз по вопросу о Конституции. Опираясь на Руссо, он озабочен предполагаемым отчуждением суверенитета, смущён тем, что король может быть приравнен к представителю нации или что у части народа может быть оспорена возможность осуществить акт суверенитета (10 августа). Вновь ссылаясь на Руссо, который не смог бы стать членом избирательной ассамблеи, он утверждает, что "неправда, будто надо быть богатым, чтобы любить свою родину"[125], и требует отмены "декрета о серебряной марке и об условиях избираемости, предписанных для выборщиков"[126] (11 августа). Ему удаётся добиться регулирования права слова министров в Собрании (15 августа) и признания за членами королевской семьи статуса "активных граждан" (25 августа), но согласия не последует, когда он высказывается против титула принца, который внушает ему опасения, как возможность возрождения дворянства (25 августа), или, когда он хочет облегчить пересмотр Конституции (30 и 31 августа).

Ввиду отсутствия возможности внести изменения в конституционный текст, Робеспьер борется за абсолютную свободу прессы, которую он продолжает считать "единственным тормозом деспотизма"[127]. Пусть Собрание декретирует, требует он, что "всякий гражданин имеет право публиковать свое мнение, не подвергаясь никаким преследованиям"[128], кроме как для призыва к неповиновению законам, о котором Учредительное собрание уже высказалось (22 августа). Как мог бы он их убедить? Он больше не может предотвратить лишения клубов части их прав. И всё же, он защищал их 29 сентября, обличая в проекте Ле Шапелье "предвзятые мнения, частные обиды"; Робеспьер воспринимает его, как месть тех, чьи компромиссы были множество раз разоблачены якобинцами до ужасных июльских событий. Этому депутату, некогда бывшему в авангарде бретонской депутации, который объявляет, что Революция закончена, Робеспьер возражает, что она будет закончена, когда будет утверждена Конституция, особенно благодаря клубам. Под многократные аплодисменты трибун, на которых появляются первые избранные в Законодательное собрание депутаты, он говорит о своей вере в новое Собрание, немалое число членов которого часто посещало Якобинский клуб в Париже или в провинции: "Я знаю, что они — это надежда французской нации, и что именно им она, наверняка, поручает заботу защищать свободу от развития макиавеллевской системы, грозящей ей грядущим разрушением".

После завершения заседания, посвящённого закрытию Учредительного собрания (30 сентября), в присутствии королевской четы, официально покорной Конституции, депутаты покидают Манеж. Когда выходят "Приёры, Грегуары, Рёдереры, Бюзо, Королле [sic], наконец, все те, чей патриотизм нисколько не отрицается", читаем мы в "Анналь патриотик э литерэр" ("Патриотических и литературных анналах"), многочисленная толпа аплодирует. Под аккомпанемент военной музыкой, воодушевление ещё усиливается, когда, рука об руку, появляются Петион и Робеспьер: "Аплодисменты, браво, крики: "Да здравствуют Петион и Робеспьер! Да здравствуют безупречные депутаты!" — льются со всех сторон. Вероятно, встреча происходит по инициативе одного из столичных клубов; но она искренняя и бурная. В награду за их "гражданскую доблесть" и их "неподкупность" граждане дарят им дубовый венок, оплетённый трёхцветной лентой. Одна женщина передаёт своего ребёнка, чтобы он мог их обнять. Патриоты хотят распрячь лошадей из фиакра, в который они сели, и повезти экипаж сами в знак признания; Робеспьер спускается: "Граждане, — говорит он, — что вы делаете? […] Разве вы уже не помните больше, что вы свободный народ?"

Некоторым Робеспьер внушил тот образ, в котором он хотел, чтобы его воспринимали; но только некоторым. Там, где Перис Дюлюк насмехается над этими "так называемыми великими людьми", "которые не начертали ни одной круглой части буквы "а" в Конституции, от которых не исходило ни одного декрета, ни одного закона по какому-либо вопросу", Камиль Демулен прославляет "двух Катонов от Легислатуры". Кто лучше, чем добродетельный Катон Утический, кто лучше, чем враг Цезаря, храбрый, бескорыстный республиканец, этот человек, который предпочёл скорее отдать свою жизнь, чем жить в стране, лишённой свободы, мог бы олицетворять сущность их обоих? В последующие недели из Страсбурга, из Тюля, из Лиона и из других мест, от Обществ Друзей Конституции выражаются благодарности "добродетельным" Петиону и Робеспьеру.

Учредительное собрание разошлось, его работа завершена. Робеспьер больше не депутат. Он вошёл в историю. В Салоне, который открылся в Лувре примерно в середине сентября, он один из избранных депутатов, таких, как Дюпор, Талейран, братья Ламеты, Мирабо, д'Эгийон или Тарже, портретом которого могут полюбоваться посетители. Вот он, представленный Жозефом Бозом ("весь жёлтый и весь бледный", — пишет некий критик); вот он снова, от Аделаиды Гиар ("весь красный", — пишет о нём тот же самый). Однако его репутация вызывает раскол; его ненавидят одни, те, кто видят в нём только демагога, и он вызывает восхищение у других. В похвалах, которую ему воздают, он друг народа, его чувствительный, бесстрашный, неподкупный и бескорыстный глашатай, готовый при необходимости отдать свою жизнь ради принципов. Тем не менее, он остаётся человеком действующим; 27 сентября м-м Ролан пишет ему: "Вы много сделали, месье, чтобы продемонстрировать и распространить эти принципы; это прекрасно, это утешительно иметь возможность создать такое свидетельство в том возрасте, когда столькие ещё совсем не знают, какое поприще им предназначено; вам остаётся пройти великий жизненный путь, дабы все его отрезки соответствовали началу, и вы пребываете на арене, где ваше мужество не будет иметь недостатка в упражнении".

30 сентября 1791 г. другие, как и Робеспьер, полагают, что Революция не закончена.

Глава 13

Защитник Конституции

В 1789 г. депутаты Генеральных штатов покинули свои "провинции"; в октябре они же, бывшие члены Учредительного собрания, возвращаются в свои "департаменты". Отмеченные за свою деятельность, многие из них начинают осуществлять административные и судебные функции, которые они исполняли во время выборов 1790 и 1791 гг.: вот они, главы департамента или дистрикта; вот они, судьи, рассматривающие дела[129]; вот они также общественные обвинители, как Дютру де Борнье во Вьене или Робеспьер в Париже. Последний должен приступить к своим обязанностям в уголовном суде, который собираются учредить; это выбор избирателей. Это также его собственный выбор. Однако для большей части членов Учредительного собрания отказ от жизни законодателя не становится отказом от политики; они администраторы или судьи, но они также граждане, всецело граждане. Они продолжают свою политическую борьбу по-иному. В Париже, поблизости от клуба Якобинцев, спасению которого он способствовал, недалеко от зала Манежа, где он следил за некоторыми заседаниями Законодательного собрания, Робеспьер хочет стать "защитником Конституции", если использовать название газеты, которую он издаёт, начиная с весны 1792 г.

Защищать Конституцию, объясняет Робеспьер, значит, прежде всего, сохранить в ней дух, закреплённый в Декларации прав человека и гражданина; но речь идёт также об уважении к тексту — по крайней мере в течение почти одного года. Такое стремление может удивить. Не боролся ли Робеспьер постоянно, но тщетно, чтобы сделать политическое равенство и доступ ко всем общественным должностям конституционными принципами? Критичный по отношению к своим коллегам, членам Учредительного собрания, не продолжал ли он обличать их слабость, коррумпированность и несовершенство их работы? В январе 1792 г. он спрашивает себя: "Конституция, которую мы называем дочерью Декларации прав, так ли уж она похожа на свою мать?" Ни его принципы, ни его мнение о Конституции не изменились. Прагматик, он всё же рассматривает её, как гарантию и оружие; гарантию для сохранения достигнутого, оружие, чтобы выйти за его пределы.

Гражданские венки

Прошло более двух лет, как Робеспьер не видел свою сестру, своих друзей, свой город. Раз Собрание разошлось, он намерен взять перерыв, повидаться со своими близкими и вкусить популярность, приобретённую в северных землях. Прежде, чем возобновить борьбу, он направляется в Аррас. Петион не участвовал в путешествии, вопреки тому, как об этом часто писали (начиная с Пруаяра); он должен отправиться в Лондон с бывшим членом Учредительного собрания Вуаделем, и остаться там на несколько недель. Тем не менее, его тень сопровождает Робеспьера; на каждой остановке, на каждом празднестве, которое отмечает его возвращение в родной край, имена Неподкупного и добродетельного Петиона соседствуют друг с другом в восхвалениях. Их прославляют, их чествуют, даже если они далеки от единодушия.

Член Учредительного собрания возвращается через Бапом, где за несколько дней, парижская Национальная гвардия прогнала неприсягнувшего священника и заставила муниципалитет издать постановление об упразднении ещё оставшихся на виду гербов. В среду 14 октября Шарлотта, Огюстен и м-м Бюиссар ждут его там. Когда они замечают его в идущем из Парижа экипаже, встреча полна воодушевления… Робеспьер обнимает своих близких; его бурно приветствуют местные патриоты и гвардия Парижа и Уазы, которые дарят ему "гражданский венок"; муниципалитет и директория дистрикта, патриотизм которых Робеспьер считает сомнительным, также приходят его поприветствовать. В тот же самый день, по завершении братского банкета, он продолжает свой путь. Двадцать два километра отделяют его от его города, где уже подумали о возможности чествовать его заранее, за несколько дней. И вот теперь он действительно здесь; в восемь часов вечера он приближается к пригороду.

Торжественная встреча была подготовлена главным образом клубом Друзей Конституции. Она напоминает, в более скромном и народном виде, традиционный "въезд", предназначавшийся для государей и важных персон монархии и церкви; аррасцы придумывают его "патриотическую" версию. Множество граждан выходят из города, чтобы шествовать впереди кортежа. Экипаж Робеспьера пребывает; его сопровождают гвардейцы, которых он встретил в Бапоме, так же, как и отряд аррасской Национальной гвардии. Сразу же после вступления в стены города, аплодисменты, приветственные возгласы, крики: "Да здравствует нация, Робеспьер и Петион!" смешиваются с военной музыкой. Радостные сцены, которыми был отмечен выход из Учредительного собрания, кажется, повторяются: его касаются, его обнимают, бросают цветы на землю, вручают ему гражданский венок; второй ему преподносят для его друга Петиона. На дороге, которая ведёт к его жилищу, поблизости от театра, в домах устроена иллюминация. Однако муниципальные власти едва ли оценивают этот порыв положительно; воспоминания о выборах 1789 г. и о позиции члена Учредительного собрания ещё живы… Ироничный "Оратёр дю пёпль" ("Народный оратор") отмечает, что, желая оставаться "на высоте Революции", муниципалитет запретил себе идти "раболепствовать" перед Робеспьером, попытался убедить население, что оно не должно никакой благодарности отдельной личности, и как только рвение поутихло, поспешил погасить фонарики.

В субботу 15 октября праздничный дух сохраняется. Члены Национальной гвардии Уазы пользуются своим походом, чтобы устроить общественный праздник; они танцуют, затягивают патриотические песни, затем возвращаются к жилищу члена Учредительного собрания, "поддерживая атмосферу приветственных возгласов, крайне неприятную для уха фейяна", — рассказывает Робеспьер. На следующий день чествование великого человека продолжается у Друзей Конституции. В своей "Журналь женераль дю департеман дю Па-де-Кале" ("Главной газете департамента Па-де-Кале") вдова Маршан очень критично пишет, что после получения нового гражданского венка, бывший депутат взял слово, чтобы говорить "только о том, что он сделал и о том, что он хотел бы сделать", никогда не упоминая о преданности короля Конституции. Робеспьер становится камнем преткновения; более, чем другие, он воплощает накал, под воздействием которого раскалывается общество.

Однако в кругу патриотов его слава, его популярность и его политический вес уже исключительны; он неподкупный депутат, упорный защитник народа, якобинец, который спас клубы во время кризиса 1791 г. Таков он в Аррасе; таков он и в Бетюне, где он надеялся быть избранным судьёй дистрикта в 1790 г., так же, как и в Лилле. Чтобы понять Робеспьера образца 1791 г., нужно подчеркнуть силу этого повального увлечения; оно не всеобщее, но немногие члены Учредительного собрания получали такие живые и горячие знаки признания. В воскресенье 23 октября его прибытие в Бетюн также организовано там, как официальный въезд. Конечно, инициатива не была поддержана муниципалитетом, на том основании, что Робеспьер "больше не занимает должность"; но для него это не имеет значения. Шесть человек ждут его в трёх лье от города, где они его поздравляют и сажают в экипаж, украшенный цветами и ветвями дуба. На подступах к крепостным стенам, кортеж был усилен всадниками и трубачом 13-го полка, а затем вооруженной Национальной гвардией. Робеспьера встречают как героя: "Женщины на его пути, — рассказывает один воодушевлённый журналист, — показывали его своим детям, и слёзы умиления струились по их лицам". После ужина, устроенного в его честь, он вернулся в клуб и получил… гражданский венок, при отсутствии членов муниципалитета, дистрикта и суда, которое было замечено. Он остаётся в городе на три дня, прежде чем вернуться в Аррас, а потом задержаться "в одной из ближайших деревень"[130].

Прошёл почти месяц, в течение которого перемещения и деятельность Робеспьера перестают интересовать прессу; перед своей поездкой в Лилль, он, кажется, не посещал другие клубы, например, в Сент-Омере, Булонь-сюр-Мер или Дуэ. Он находит время, чтобы отдохнуть и увидеться со своей сестрой Шарлоттой, своим братом и их друзьями, среди которых супруги Бюиссар. Прежде, чем уехать обратно в столицу, он возвращается в Лилль, где его встречают более сдержанно. Прибыв в четверг 24 ноября, он в тот же день присутствует на чрезвычайном заседании клуба, с которым он состоял в переписке в период Учредительного собрания. Размещённый рядом с председателем, членом Учредительного собрания Нольфом, он произносит речь, которой бурно аплодируют, затем получает, как уточняет реестр… гражданский венок, "заслуженный за множество по праву приобретённых званий". После короткой поездки Робеспьер достигает Арраса, а затем направляется в Париж; в качестве общественного обвинителя именно здесь он должен остановиться в своей резиденции. Ему не суждено больше увидеть свой город.

В Аррасе Робеспьер оставляет свою сестру Шарлотту. Он оставляет также Огюстена, который, как и их друг Гюфруа, хотел бы быть избранным в Законодательное собрание. Если ассамблея избирателей не сделала его депутатом, она, тем не менее, ввела его в совет департамента, в то же самое время, как и молодого юриста из Фревана: Филиппа Леба. Огюстен Робеспьер и юрист сближаются, приходятся по душе друг другу. Первому двадцать восемь лет, второму двадцать шесть; вскоре и один, и второй станут членами Конвента, и их жизни драматически прервутся в июле 1794 г. В данный момент Огюстен ведёт бой в Аррасе. Он борется; он воспламеняется, и он тоже хочет пережить упоение блестящих триумфов и славных поражений. Рассказывая о своём победном противостоянии с главным прокурором-синдиком и членами директории и её совета, он сравнивает его со знаменитым заседанием Якобинского клуба в декабре 1790 г.: "Ты помнишь день, когда Мирабо влез на стол и, собрав вокруг себя якобинских депутатов, стал говорить, с целью заставить тебя замолчать по вопросу об организации национальной гвардии. […]"[131]. Он следует по стопам своего старшего брата.

Подъезжая обратно к Парижу, куда он прибывает 28 ноября 1791 г., Максимилиан Робеспьер не полностью покидает свой город. Даже если должностные лица враждебны ему, он может рассчитывать на своих близких, которые проявляют бдительность и информируют его: это члены административного совета Леба и Робеспьер "младший", прокурор-синдик дистрикта Гюфруа, мировой судья Бюиссар. Он может также опереться на якобинцев Арраса, Лилля, Бетюна и многих городов Па-де-Кале, Нора и других департаментов: эти "Друзья Конституции" тоже проявляют бдительность.

"Генерал Буря"

Если Робеспьер возвращается в Париж, следует напомнить, что это, прежде всего, потому, что у него есть миссия, которую предстоит выполнить; как и многие бывшие члены Учредительного собрания, он должен способствовать установлению "нового порядка". Но в ожидании, пока будет учреждён уголовный трибунал весной 1792 г., он имеет достаточно времени; он проводит его, посещая трибуны Законодательного собрания, участвуя также в работе Друзей Конституции, читает, пишет… Его вовлеченность такова, что он фактически забывает о своей должности судьи. Для обозревателей с осени 1791 г., как и для историков, Робеспьер, прежде всего, якобинский оратор. Начиная с лета и разрыва с фейянами, начиная с его борьбы за сохранение клуба, за возвращение "потерянных" патриотов и за предотвращение того, чтобы провинциальные общества отказывались от их аффилиации, он силён более, чем когда-либо. В "Рокамболе", открыто враждебном "якокинцам"[132], Робеспьер — "генерал Буря", "генералиссимус банды, её создатель, её бог и дож in fieri[133] Республики".

В настоящее время его авторитет едва ли оспаривается, даже если другие деятели постепенно заставляют себя принять. 2 октября 1791 г., когда он собирается отправиться в Аррас, якобинцы назначают его вице-председателем, под началом талантливого публициста, теперь депутата Законодательного собрания: Жака Пьера Бриссо. Робеспьер ценит его; в своём "Патриот франсе" ("Французском патриоте"), журналист, который на четыре года старше его, всегда доброжелательно комментирует его борьбу. По возвращении из путешествия в Артуа, популярность Робеспьера остаётся в клубе безупречной; в вечер его прибытия в Париж (28 ноября), перед тем, как пойти обедать у Петиона, он с жаром встречен здесь Колло д'Эрбуа, председателем заседания, который уступает ему своё кресло. Робеспьер остаётся одним из героев дня, как и его "дорогой Петион", ставший мэром Парижа после единоборства с Лафайетом. Исход этой борьбы радует Робеспьера: "Это торжество патриотизма и безукоризненной честности над интригами и тиранией"[134].

Избрание Петиона, возрождение якобинцев, знаки уважения, полученные из Парижа, Бапома, Арраса, Бетюна или Лилля в течение октября ободряют его, наравне с первыми заседаниями Законодательного собрания; оно "значительно превосходит предыдущее Собрание"[135], пишет он своему другу Бюиссару. В конце ноября он полагает, что название фейянов стало теперь предметом насмешек, что д'Андре, Барнав или Дюпор вызывают презрение и что "министерская партия" разоблачена. Человек оправляется от разочарований весны и лета; вопреки эмигрантам, вопреки неприсягнувшим священникам, силу которых он не склонен недооценивать, он хочет для себя успокоения и успокоительного.

Постоянно бывающий в Якобинском клубе, Робеспьер часто берёт здесь слово. В конце нынешнего, 1791 г., его слушают. Он говорит о своей вере в Законодательное собрание и намерен сделать клуб благоразумным защитником Конституции. Как и два года спустя, во время всплеска так называемой "дехристианизации", он возражает тем, кто ставит на обсуждение приверженность к религии: не следует оскорблять верования (к которым он чувствителен); следует избегать облегчения работы неприсягнувших священников, которые сами по себе, согласно ему, могли бы "вернуть деспотизм"[136]. Робеспьер также следит, чтобы не препятствовали работе новых депутатов, и заверяли их в политической роли клуба; в уважении к институтам, объясняет он, он является ничем иным, как местом обмена и резонатором общественного мнения. Он не создаёт общественное мнение, он является его эхом. Однако факты вскоре противоречат утверждениям.

Верно, что в течение осени 1791 г. политическая атмосфера ужесточается и постоянно больше и больше противопоставляет депутатов и Людовика XVI. Законодательное собрание предлагает старшему из братьев короля, французскому принцу (будущему Людовику XVIII) вернуться в страну в течение двух месяцев, если он хочет сохранить своё право на регентство (31 октября); оно требует от всех эмигрантов возвращения под угрозой признания их виновными в заговоре (9 ноября). Королевское вето. Собрание опасается неприсягнувших священников, которых оно урезало в правах и над которыми установило наблюдение, с ожидаемой поддержкой советов департаментов (29 ноября); но директория парижского департамента добивается нового вето. Согласно "Революсьон де Пари" ("Парижским революциям"), петиция департамента — это провокация, призыв к противопоставлению Парижа и провинции, к созданию королевской партии и партии Собрания. Якобинцы того же мнения. Для Робеспьера, подобная инициатива сигнализирует о заговоре против свободы; она — работа "той секты, которая поднимается из лона Революции, чтобы остановить прогресс с помощью самой макиавеллевской системы" (8 декабря). Он не называет ничьих имён, но все присутствующие его понимают; Робеспьер обвиняет бывших коллег-депутатов, теперь имеющих посты в парижском департаменте: Демёнье, Ларошфуко, Талейрана, Бриуа де Бомеца. Прикладывая все силы, он с ними боролся в период Учредительного собрания, которого больше нет; он с ними борется снова.

Петиции департамента якобинцы противопоставляют "обращение", принятое 9 декабря. Напечатанное, разосланное в аффилированные общества, оно принадлежит перу резкого, категоричного, бескомпромиссного Робеспьера, каким он был во время самых оживлённых битв Учредительного собрания. Негодуя, что администрация вызывает "королевское вето против декрета, которое Национальное собрание издало, чтобы покончить с религиозными волнениями", он разоблачает атаку против Собрания, порядка и свободы. На этот раз он называет имена: Бомец, Демёнье, Талейран… Также в этот раз он намекает на их путь в качестве членов Учредительного собрания, который он осуждает, как всецело посвящённый службе исполнительной власти. Тем не менее, не склонный недооценивать переменчивый международный контекст, он отказывается верить в силу этих приверженцев "деспотизма и аристократии", этих двух врагов, обличаемых с 1789 г.: "Трепещите, предатели, — пишет он, — народы сильнее тиранов".

"Самый опасный ход — это объявление войны"

Начиная с бегства короля, разрастание эмиграции поддерживает и усиливает навязчивый страх войны; разве бывшие офицеры не собираются в австрийских Нидерландах и в курфюршествах Трир, Кёльн и Майнц? Они вооружаются и говорят о готовности к битве… К тому же, в Пильницкой декларации Австрия и Пруссия выразили свою враждебность по отношению к французской Конституции. Неопределённость усиливается и приводит к дебатам в Законодательном собрании, которое сталкивается со своим первым большим вызовом, а также в прессе и в клубах; Робеспьер в них участвует и играет в них главную роль, которую почёркивали множество раз. Перед лицом патриотов, проповедующих превентивную войну, он из тех, кто решительно вступает в полемику, которая превращается в поединок между ним и Бриссо. В случае с этими обсуждениями, следует остерегаться видеть в Робеспьере теоретика пацифизма; он не отказывается от войны полностью, но только от такой, которую ему объявят. Верный позициям, защищаемым в Учредительном собрании в мае и декабре 1790 г., он отказывается от конфликта, желаемого и направляемого исполнительной властью, который мог бы погубить Революцию. Однако Робеспьер уже не совсем тот, что прежде; если он продолжает предпочитать мир и, если он продолжает думать, что сила вооружённой нации может отпугнуть её внешних врагов, он также даёт определение другой возможной войне, войне "народной".

В Якобинском клубе дебаты намечались с октября; Робеспьер принимает в них участие в вечер своего возвращения в Париж, 28 ноября 1791 г. Во время дискуссии о проекте декрета, призывающего к роспуску объединения эмигрантов на нечётких границах Империи, он предлагает, чтобы то же самое требование было адресовано государю австрийских Нидерландов, Леопольду, угрожая ему войной. Однако сразу же оратор уточняет, что одного устрашения было бы достаточно. Это далеко от предложения о вступлении в войну, как усматривал здесь Жерар Вальтер. Согласно Робеспьеру, энергия Франции должна внушить всё это враждебным государям. 9 декабря его мнение осталось прежним; здесь у него нет радикальных изменений, но есть большая осторожность в формулировке. Карра, который предлагает наступление, чтобы сорвать приготовления к войне и возможный сговор между двором и внешними врагами, Робеспьер отвечает, что нужно придерживаться оборонительной тактики, так как иностранные державы имеют в большей степени "намерение нас напугать, чем атаковать". Как патриотизм французов, спрашивает он себя, армии граждан-солдат, убеждённость народных глашатаев не были бы способны заставить их окаменеть от ужаса? В последующие дни приверженцы (Карра, Реаль) и противники (Робеспьер, Дюбуа-Крансе) военного нападения продолжают без лишней резкости обмениваться аргументами.

После назначения Нарбона в военное министерство, Робеспьер становится более подозрительным, более жёстким. Объявлять войну, утверждает он в импровизированной речи 11 декабря 1791 г. это "самый опасный ход": это значит отвечать ожиданиям исполнительной власти и перестать проявлять осторожность, это значит дать карт-бланш королю и его министрам, это значит связать руки народу. Недоверчивый, оратор советует подождать с решением; если на Францию нападают, король изменяет, народ сможет овладеть суверенитетом и победить. Выход заключается не в нападении. На следующий день он уточняет свою мысль: нападение передало бы ведение войны в руки агентов исполнительной власти, оно позволило бы внутренним и внешним врагам объединить их усилия против Конституции. Иностранная угроза не что иное, как средство отвлечения, объясняет он; война не что иное, как обман, который спровоцирует королевское вето на закон против эмигрантов: "Вместо принятия мудрого декрета, хотят начать фальшивую войну, которая может привести к капитуляции".

Даже подхваченные прессой, дебаты якобинцев остаются относительно незаметными, так как именно в Собрании происходит главный обмен мнениями. Всё меняется с выходом на сцену Бриссо 16 декабря. Бесспорно, что этот выход является ответом на настойчивые приглашения Дантона к обсуждению, и что журналист и депутат Бриссо — незаурядный оратор. После долгого отсутствия он возвращается, чтобы навязать идею войны; Революция и слава нации, уверяет он, завоёвываются в Кобленце. "Исполнительная власть собирается объявить войну, она исполняет свой долг, а вы должны её поддержать, когда она исполняет свой долг, и, если она вам изменит, народ здесь, вам нечего бояться". Волна энтузиазма увлекает часть якобинцев; они аплодируют и голосуют за напечатание речи, несмотря на сдержанность Робеспьера, который требует отложить решение до завершения дискуссии. Спустя два дня его возражения в свою очередь удостаиваются чести быть напечатанным. Если другие ораторы, такие, как сторонник войны Рёдерер и её противник Демулен, берут слово, то именно обмен мнений между Бриссо и Робеспьером, его резкость, его неожиданный поворот и сила аргументов привлекают внимание. Для наблюдателей основное обсуждение разворачивается у Якобинцев, и оно постепенно сводится к противостоянию между двумя исключительными личностями. 30 декабря Бриссо возражает Робеспьеру; 2 января 1792 г., а затем снова 11 января Робеспьер ему отвечает. Каждый раз речи издаются и распространяются клубом, а также в прессе воспроизводятся обширные выдержки.

В течение ноября мысль Робеспьера обрисовывалась и оттачивалась; она подпитывается аргументами его противников, чтобы противопоставить два вида войны. Первый, объясняет он 18 декабря, это желанный для двора, министерства и добрых граждан, "более склонных предаваться патриотическому энтузиазму, чем искушенных в размышлениях о движущих силах революций и об интригах дворов"[137]. Это западня, которая позволила бы объединиться внутренним и внешним врагам. Её успех, роковой для свободы, принял бы форму, желаемую военачальниками: "Если это Цезари или Кромвели, они сами захватывают власть. Если это бесхарактерные куртизаны, ничтожные для добра, но опасные, когда они хотят зла, они складывают свою власть к ногам своего хозяина и помогают ему вернуть себе свою произвольную власть, с тем, чтобы стать его первыми лакеями"[138]. Яснее, чем в своих предыдущих текстах, он добавляет: "Ибо моя система направлена не к тому, чтобы попросту дожидаться войны, а к тому, чтобы ее подавить"[139]. Нужно опасаться министерств, так как "недоверчивость" — это достоинство; нужно бороться со всеми внутренними врагами, производить оружие и раздавать его Национальной гвардии и народу. Тем не менее, Робеспьер не выказывает враждебности к любому конфликту: "Я тоже хочу войны, но такой, какой требуют интересы нации: обуздаем наших внутренних врагов, а затем пойдем на наших внешних врагов, если они еще тогда будут"[140]. И всё же, он полностью отвергает мечту об освободительной войне: "Что касается меня, я не могу не заметить медлительности, с которой совершается прогресс свободы во Франции, и признаюсь, что я еще отнюдь не верю в освобождение народов, забитых и закованных в цепи деспотизма"[141].

Все неотступные тревоги Робеспьера сформулированы здесь: страх измены двора и министров, объединения внутренних и внешних врагов, вооружённого сопротивления свободных народов, возможности диктатуры генерала-победителя. 2 января 1792 г. они превращаются в сильные фразы: "Истинный Кобленц [sic][142] во Франции"; "Приведите в порядок дела у себя, прежде чем нести свободу другим!"; "Никто не любит вооружённых миссионеров"… Только одна война могла бы быть допустимой, уточняет он 11 января: ведущаяся людьми 14 июля, повстанцами Конта-Венессена, восставшими из-за закона о военном положении и солдатами-патриотами, она могла бы быть возглавлена генералом, верным народному делу, далёким от маневров двора, министерств и бывших, которые контролируют армию. "Но что это! — прерывает он сам себя, — вот все ораторы войны, которые меня останавливают; вот г-н Бриссо, который говорит мне, что нужно следовать приказам г-на маркиза де Лафайета… что именно исполнительной власти надлежит привести нацию к победе и к свободе. […] Если именно на войну двора, министров, практиков, интриганов, нам нужно согласиться, совершенно не веря во всеобщую свободу, я не верю даже в вашу". За пределами аргументов бывший адвокат использовал возвышенный pathos, который тронул сердца якобинцев; Камиль Демулен пишет своему отцу, что он "заставил разразиться слезами не только женские трибуны, но и половину собрания".

Далёкий от того, чтобы играть только на pathos, Робеспьер становится резче по прошествии заседания. Сближая Бриссо с Лафайетом, ответственным за расстрел на Марсовом поле, он хочет дискредитировать своего противника. Этого он снова хочет добиться 18 января, осудив хвалебное письмо, посвящённое Лафайету, которое появилось в "Лё Патриот франсе" ("Французском патриоте"), газете Бриссо. Удивлённый, последний уверяет, что не знает об этом. На следующий день его периодическое издание объясняется по этому поводу; письмо было воспроизведено в "Монитёр юниверсель" ("Универсальном вестнике") и не хвалит генерала… Но удар нанесён. "Великий раскол только что произошёл у якобинцев", — комментирует "Журналь женераль де ля Франс" ("Главная французская газета").

Почему столько резкости и столько упорства? К чему эти сто четыре страницы речи, произнесённые Робеспьером и напечатанные всего за три недели, и к чему эти личные атаки против Бриссо? Ответ, прежде всего, содержится в теме спора, которая значит для Робеспьера мир, свободу и завершение Революции; Демулен, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Доппе или Панис на его стороне. Но нет ли здесь чего-либо другого? Можно ли пренебречь теми свидетельствами, которые предполагают вражду ego[143] или противоборство за контроль над общественным мнением? "Трудно разделить народный скипетр", — саркастически замечает "Гардьен де ля Конститусьон" ("Хранитель Конституции"). На самом деле Робеспьер атакует Бриссо, а Бриссо Робеспьера, как если бы другие участники спора не имели значения. В этом поединке поставлен на карту моральный авторитет этих двух главных ролей.

В Учредительном собрании мы уже могли оценить целеустремлённость Робеспьера; его пыл и его красноречие удесятеряются в неопределённых и заведомо безнадёжных битвах. Бриссо, если он этого не понял, узнает это по собственному горькому опыту. Это происходит 20 января 1792 г. в Якобинском клубе. В примирительном тоне он оправдывается, говорит о своём уважении к Робеспьеру и призывает его прекратить борьбу в общих интересах. Ему аплодируют, предлагают напечатать его речь, но, будучи верен своему решению, депутат и журналист отказывается. Тогда, по приглашению Дюзо, Бриссо и Робеспьер обнимаются в знак уважения; аплодисменты удваиваются. Искренние или нет, Горса и Бриссо объявляют в своих газетах о близком примирении… Оно сразу же прекращается; начиная с 25 января Робеспьер произносит новую речь "о войне".

И дебаты не останавливаются на этом. Безусловно, Робеспьер меняет угол атаки; название его выступления от 10 февраля, изданного по распоряжению клуба, не содержит больше слова "война": "Речь […] о средствах спасения государства и свободы". Он хочет говорить о средствах защитить родину, "будет ли война или ее не будет"[144]. Но изменился ли его подход в действительности? Начнём с того, говорит он, что определим для страны в путь навязывания или самозащиты. Впервые со времён Учредительного собрания он повторяет своё желание принять пассивных граждан в Национальную гвардию, вооружить эти войска и уволить армейских офицеров. Он предлагает также призыв французской гвардии и постоянное дежурство парижских секций. Робеспьер продолжает, говоря про вторую совокупность мер, чтобы усилить коллективную энергию нации и вернуть ей не только непобедимость, но и неуязвимость. Потушим очаги гражданской войны, предлагает он, обяжем Собрание выразить вотум недоверия всякому депутату, "который оскорбит принципы национального суверенитета"[145], осудим недобросовестных министров, пригласим депутатов совещаться под взглядами десяти тысяч зрителей, в величественном здании, построенном специально для подобного воздействия; а затем, свяжем солдат, крестьян и горожан с Революцией и защитим деятельность клубов. Увлечённый энтузиазмом, Робеспьер в заключение отбрасывает все колебания: пусть депутаты "возобновят свою энергию, пусть воспользуются нашею, и гражданская война будет подавлена, и, стало быть, и внешняя война станет невозможной"[146]. Его борьба остаётся прежней.

В конце февраля Робеспьер думает добиться решающего успеха, когда он проигрывает Луве со своим проектом циркуляра, утверждающего, что "система войны — это система, которая сильнее всего господствует в обществе" (26 февраля). 21 марта он теперь уже выступает против манифеста о внутренней и внешней ситуации в стране. Но, когда он, пять дней спустя, предлагает альтернативную формулировку, клуб раскалывается и не принимает никакого решения; это верно, что, благословляя смерть императора Леопольда II, как знак провидения, Робеспьер снова начинает верить в мир. Более того, он отказывается радоваться приоритетному назначению королём министров-бриссотинцев. Гаде, друг Бриссо, присутствует на заседании; чтобы противостоять оратору, он принимается за религиозные убеждения последнего и упрекает его в ссылке на Провидение. Несмотря на то, что католики разделены, что верования иногда являются препятствием для Революции, Робеспьер всё же возражает, что он поддерживает "эти вечные принципы, которые дают человеку опору в его слабости, чтобы устремиться к добродетели". На этом поле боя он не может убедить; проходит ещё несколько дней, и он отказывается от своего циркуляра.

Его настойчивость рискует надоесть. К тому же, настоящие дебаты, те, которые принимаются в расчёт и влекут за собой решение, происходят не в Якобинском клубе, а в Национальном собрании. И там Бриссо и его друзья одерживают победу. В военном министерстве их поддерживает Дюмурье, который приходил к Якобинцам объявить о своём патриотизме, надев колпак свободы. 20 апреля по предложению Людовика XVI, Собрание объявило войну "королю Венгрии и Богемии", будущему императору Францу II. Тогда сделаем войну, говорит в тот же день Робеспьер, "войной не двора и интриганов, […] а народной". Он заканчивает свою речь требованием: отставка Лафайета. Он повторяет это требование до середины лета.

Напомнить о прошлых предательствах

В тот момент, когда король и Собрание провоцируют войну, когда Робеспьер проигрывает свою битву, он поздравляет себя с одной победой… Нет, это сказано недостаточно сильно; он радуется "триумфу, который патриотизм и народ одержали в день 15 апреля 1792 года". Речь идёт не об успешном восстании, не о важном законе, принятом под давлением народа, а о празднике, который выдвигает на первый план непокорных солдат, осуждённых на галеры (каторгу), а затем амнистированных; это праздник, признающий законное право на сопротивление произволу и напоминающий, прямо не говоря об этом, о необходимой осторожности по отношению к судьям, офицерам и исполнительной власти… "Праздник Свободы", который Робеспьер характеризует, как чистый, народный, без отпечатка идолопоклонства, в отличие от праздника Федерации 14 июля 1790 г., который он ненавидит, так как он выводил на первый план Лафайета и Талейрана. 15 апреля 1792 г. — это "день, когда невинность одержала победу над преступлением и клеветой, — пишет он, — свобода над деспотизмом, нищета и бедность над гордостью и аристократией; а народ над всеми его угнетателями". В Якобинском клубе, чтобы сохранить память об этом, он способствует созданию следующей надписи: "15 апреля 1792 г., в IV год свободы, бедность и народ восторжествовали вместе с французской гвардией, солдатами Шато-Вьё [sic] и всеми добрыми гражданами, преследуемыми за дело революции".

Эта защита граждан и "преследуемых" солдат не нова для Робеспьера; сколько раз он уже требовал призыва и вооружения патриотов-военных, возвратившихся из своих полков? Разве не он также был одним из редких членов Учредительного собрания, осудившим жестокое подавление бунта солдат из Нанси Буйе? В течение месяца швейцарцы из полка в Шатовьё стали трагическим символом этого. Судимые, осуждённые, сосланные на галеры, они не могли быть амнистированы в сентябре 1791 г., так как они были другой национальности. Для Робеспьера и передовых патриотов борьба за их освобождение была долгом. Ныне амнистированных, их встречают как героев парижские якобинцы 9 апреля 1792 г… Именно в их честь был устроен праздник 15 апреля, к которому, по требованию Робеспьера, присоединили "оклеветанную" французскую гвардию. Робеспьер столько сделал для его организации, что именно его "пламенной душе" (согласно Мерлену из Тионвиля) клуб доверяет редакцию рассказа, который должен удивить потомство.

Праздник Свободы соединяется с другими политическими годовщинами, которых ожидает Робеспьер. В образовательном проекте, начинающем обретать очертания, он представляет воспитание граждан и поддержание общественного духа посредством патриотического театра и "национальных праздников", которые напоминали бы о великих моментах в истории народа. Наряду с 14 июля 1789 г., признанным всеми, он собирается отдавать дань памяти двум событиям, по поводу которых гораздо меньше согласия: подавлению бунта солдат из Нанси (август 1790) и расстрелу на Марсовом поле (июль 1791). Для разоблачения недостойности этих действий, которые он осуждает в течение долгих месяцев, он теперь связывает их с одним человеком, Лафайетом, занимающим всё большее место в его речах. Робеспьер упрекает его в близости к Буйе, делающей его причастным к происшествию в Нанси, и в его прямой ответственности за расправу на Марсовом поле. Он полагает, что чествовать солдат из Шатовьё и граждан, павших 17 июля, значит напомнить о прошлых предательствах и воздать почести народу, который нельзя оклеветать или уничтожить безнаказанно.

У Якобинцев, в тот же самый день, когда приветствовали солдат из Шатовьё (9 апреля 1792), Пьер Франсуа Реаль предлагает другое празднование. Робеспьер мало ценит этого бывшего прокурора, против которого он выступал в дебатах о войне, и ещё меньше ценит его проект траурной церемонии в честь мэра Этампа, Симоно, убитого разгневанным населением за его отказ установить твёрдую цену на зерно и его приказ стрелять по толпе. Робеспьер, напоминая, что он уже способствовал тому, чтобы погибшему мэру было отказано в гражданском венке (28 марта), добивается перехода к порядку дня. Тем не менее, спор не завершён; он с новой силой вспыхивает в Собрании, которое учреждает праздник в память Симоно, погибшего защищая закон. Робеспьер против.

По форме праздники Свободы (15 апреля) и Закона (3 июня) сближает отсутствие религиозного аспекта, но различием между ними становится воинственная и пышная атмосфера второго. К тому же, не столько форма, сколько сама тема праздника в честь Симоно тревожит Робеспьера. Праздник Закона был не чем иным, как обманом, пишет он в своём "Защитнике Конституции": "Я заявляю: Симоно вовсе не был героем, это был гражданин, которого на его родине считали жадным спекулянтом предметами общественного продовольствия, стремившимся проявить против своих сограждан ту ужасную силу, которую гуманность, справедливость и даже закон запрещали применять и в слабой степени; он был виновен раньше, чем стал жертвой"[147]. И даже если он был невиновен, продолжает он, празднование не стало бы от этого в меньшей степени ошибкой, ибо "целью общественных праздников не является опозрить народ". В поддержку своего выступления он публикует петицию, подписанную в частности кюре из Мошана, Пьером Доливье, который напоминает об испытываемых населением трудностях с продовольствием, сожалеет, что Симоно не был этим озабочен и настойчиво просит у Собрания милосердия по отношению к виновным. Не забывайте о народе! Очень немногие оценят это предостережение.

"Если бы он мог немного больше забывать о себе"

В начале мая "Революсьон де Пари" ("Парижские революции") рисуют живой портрет Робеспьера, как личности, вызывающей множество вопросов: он "стал проблемой, — утверждают они, — даже в глазах достаточно большого количества патриотов". Народное признание его изменило. В лоне клуба его гордость стала гордыней, его твёрдость — высокомерием: "Пары фимиама, который здесь возжигали для вас, проникли вам во все поры; бог патриотизма стал человеком, и разделил слабости человечества". Он стал слишком обидчивым, продолжает журналист; он слишком интересуется самим собой: "Если бы он мог немного больше забывать о себе! Сколь печально слышать, как он разоблачает всех от Лафайета до "Кроник" ("Хроники") [газеты Кондорсе]! Защитник свободы выступает в качестве инквизитора общественного мнения, когда это мнение направлено на него самого. Если верить ему, то только он, начиная с 14 июля, постоянно двигался по прямой. Не соглашаться с ним в том, что только он делал всё, что было правильно в ходе Революции, значит не быть хорошим патриотом".

Безусловно, журналист продолжает признавать в Робеспьере принципиального человека, но он сожалеет, что последний не соглашается на дискуссию, живо отвечает своим оппонентам и исключает их при необходимости из круга патриотов. Более того, он упрекает его в том, что тот находит удовольствие в народном уважении… Нет, уверяет он, Робеспьер не единственный, кто достоин Революции: "Каким бы хорошим патриотом вы не проявляли себя до сих пор, верьте, что он ещё больший патриот; те, например, кто им является так же, как вы, и кто этим нисколько не хвалится". В своём "Курье де кятр-ван-труа департаман" ("Курьере восьмидесяти трёх департаментов") бриссотинец Горса заходит ещё дальше: "Мы призываем г-на Робеспьера остерегаться самого себя. Мы его призываем убедить себя, что он не бог, он может иногда ошибаться". Все признают его моральный авторитет. Неподкупный иногда превращается в "народного идола", либо из честолюбия, либо по несчастью, если воспользоваться формулировкой Гаде. Разве некоторые клубы не установили в местах своих заседаний бюсты Петиона и Робеспьера?

В статье из "Революсьон де Пари" ("Парижских революций") одна фраза помогает разгадать подобную критику; она отмечает соблазн автобиографии, уже упомянутый ранее: "Берегитесь, вас не раз удивляли удовольствием говорить о вас или слушать, как о вас говорят". Начиная с его "Совета народу Артуа" (декабрь 1789), в своих произведениях, в своих речах Робеспьер регулярно возвращается к своему пути, набрасывает свой автопортрет, черты которого возрождаются вплоть до аррасских лет. Другие делают то же самое: Бриссо, Ролан, Дантон, но никогда с такой силой и с такой частотой.

В некотором смысле этот метод связан с риторикой, изученной в коллеже, университете и в коллегии адвокатов; с помощью создания своего образа в выгодном свете, он помогает убеждать или защищаться. Выводя себя на сцену, как адвоката "несчастных", затем как "народного" оратора, Робеспьер доказывает своё бескорыстие, свою общественную добродетель. И всё же, его стратегия не только рассудочная. Подобный метод свидетельствует также о чувствительности, напоминающей чувствительность Руссо. В конце этого XVIII столетия, она едва ли была общепринятой и особенно удивляет в политике; стоит ли напоминать, что практика ведения личных дневников ещё очень редка, что автобиографический жанр едва начинает зарождаться? Слушая Робеспьера, журналисты и политики понимают эффективность высказываний, но удивляются их форме; они определяют слабое место, и некоторые направляют свои атаки на то, кем является противник, на его характер, его личность, его чувствительность. Из-за влияния источников, вскоре усиленного историями частной жизни, споры продолжаются, не ослабевая, иногда и до сегодняшнего дня.

Опубликовав тот поразительный портрет в мае 1792 г., "Революсьон де Пари" ("Парижские революции") реагируют прежде всего на ответ Робеспьера на атаки Гаде и Бриссо, напечатанный по распоряжению клуба. Снова он говорил о себе и оправдывался за то, что он является тем, кто он есть. С трибуны Якобинского клуба 27 апреля он обращается к "суду общественного мнения": он напоминает о своей борьбе против эдиктов Ламуаньона (1788), своей трудной избирательной кампании 1789 г., своих постоянных битвах в Учредительном собрании и о своём желании быть услышанным депутатами, а также "нацией и человечеством". Он также объясняет свою отставку с должности общественного обвинителя парижского уголовного суда и своё желание иначе продолжить свою борьбу. Именно по причине этой отставки и последовавшего позже объявления о готовящемся периодическом издании, "Защитник Конституции", он подвергается осуждению.

И всё же, если перечитать тексты Робеспьера, его решения едва ли удивительны. В момент своего вступления в должность общественного обвинителя 15 февраля 1792 г. он выказывал мало энтузиазма; представьте! Уголовный суд приступает к судебным решениям, каждый судья занимает своё место и говорит о своём желании вершить правосудие. Вечером в Якобинском клубе Робеспьер возвращается к роли, которая ему предназначена. С помощью речей, пронизанных академическим духом века, он прежде всего представляется, что неудивительно, как "беспристрастный защитник интересов общества, противник преступления, защитник слабости и невинности". Но вскоре он утверждает: "На своём месте я хочу посвятить целые дни и часть ночей Революции; но, если моих сил и моего здоровья не хватит для этой двойной работы, я заявляю, что я счёл бы себя обязанным выбрать. Есть необходимость более насущная, это долг ещё более великий, чем долг преследовать преступление или защищать невинность на общественной должности, в частных делах, перед юридическим трибуналом; долг защищать дело человечества, свободы, как гражданин и как человек, перед судом вселенной и потомства". Едва вступив в должность, Робеспьер, таким образом, уже думает о своей отставке. Он делает этот шаг два месяца спустя, 10 апреля, за несколько дней до объявления войны.

Он выбирает всецело посвятить себя своей роли оратора и автора, как он об этом заявлял, начиная с февраля. "Если г-н Роберспьер [sic] больше не общественный обвинитель, он обвинитель якобинский", — насмешливо комментирует "Журналь де ля гер" ("Военная газета"). Он часто посещает Якобинский клуб и, у Дюпле, готовит проспект своего "Защитника Конституции".

Глава 14

"Развязка конституционной драмы"

Через несколько месяцев после роспуска Учредительного собрания, кто ещё может верить в то, что Революция принадлежит прошлому? Весна 1792 г. драматична, наравне с летом. Идёт война с её лишениями. 20 июня происходит вторжение парижского народа в Тюильри. Имеется также возрастающее недоверие по отношению к королю, двору, военачальникам и особенно к Лафайету. Страна расколота.

Ещё не веря, что республика была бы выходом, Робеспьер ожидает великих потрясений. Ему тридцать четыре года.

Как и летом 1791 г., на следующий день после бегства короля, одна и та же формулировка выходит из-под его пера: "развязка конституционной драмы". В августе он убеждён, что исход близок. Он этому рад. Но кто ещё может контролировать события? И каким будет результат кризиса? Он беспокоится об этом и пишет Кутону. Это происходит 9 августа 1792 г., накануне "падения" монархии:

"Мой друг,

Я с нетерпением жду известий о вашем здоровье. Мы здесь в ожидании величайших событий. Вчера Национальное собрание оправдало Лафайета; возмущенный народ напал на некоторых депутатов при выходе из зала заседаний. Сегодня день, указанный декретом для прений по вопросу о низложении Людовика XVI. Полагают, что это дело вновь задержится благодаря какому-нибудь инциденту. Между тем, брожение дошло до предела, и все как будто предсказывает, что сегодня ночью произойдет сильнейшая вспышка народного возмущения в Париже. Мы подошли к развязке конституционной драмы. Революция пойдет более быстрым течением, если она не свалится в бездну военного и диктаторского деспотизма.

В том положении, в котором мы находимся, друзья свободы не могут ни предвидеть событий, ни управлять ими. Судьба Франции, кажется, покидает ее на волю интриг и случайностей. Утешением для нас может служить сила общественного духа в Париже и во многих департаментах и справедливость нашего дела. Парижские секции обнаруживают энергию и мудрость, достойные служить образцом остальному государству. Нам не хватает вас. Скоро ли вы вернетесь к своему отечеству? Мы ждем с равным нетерпением вашего выздоровления и вашего возвращения"[148].

Возвратившись из своего отпуска в конце августа, Кутон находит Париж взволнованным. В Собрании, со словами, подчёркивающими жёсткость момента, он радуется, что с "предателя Людовика XVI и людоеда Лафайета" были сорваны маски, и что Революция была спасена.

Робеспьер, со своей стороны, показывает себя одновременно удовлетворённым и сдержанным. Он колеблется, как он колебался в течение этих драматических месяцев с апреля по сентябрь 1792 г.

Глава 15

"Так началась прекраснейшая из революций"

Спустя менее трёх месяцев с выхода первого номера "Защитника Конституции" от 10 августа 1792 г., Робеспьер отказывается от "нового порядка", созданию которого он способствовал. Он не одинок, так как эта быстрая эволюция отмечает патриотическое движение в целом, не уменьшая, однако, его раскола — совсем напротив. Далёкий от образа "человека-принципа", принижения которого следует избегать, этот отказ снова выдаёт его прагматизм.

После того, как развернулся конфликт с Австрией, а затем с Пруссией, Робеспьер перестал выступать против военных действий. Он принял их, но попытался изменить их характер, сделав их войной за свободу, на которую он надеется. Он принимает также их последствия: если они разоблачат двуличие короля, подвергнут опасности Конституцию, выявят непоследовательные поступки Бриссо и его друзей, он знает, что не будет нести ответственности. Он не хотел этой войны.

Несколькими неделями позднее, на этот раз он не требует напрямую временного отстранения Людовика XVI от должности, вскоре обернувшегося упразднением королевской власти, но ждёт его. Чтобы понять это, нужно ближе подойти к тому, как именно он воспринимал и переживал события весны, а потом убедил себя в необходимости новой революции. На следующий день после 10 августа, он воспевает её с воодушевлением: "Так началась прекраснейшая из революций, прославивших человечество, вернее, единственная, имевшая вполне достойную человека цель добиться, наконец, того, чтобы политические общества были построены на основе бессмертных принципов равенства, справедливости и разума"[149]. Но тотчас же его вновь настигает беспокойство: "Не забудьте, — пишет он своим читателям, — что вам надо сражаться против лиги деспотов и расстроить заговоры еще более опасных врагов, пребывающих в вашем лоне"[150]. 10 августа не было работой одного дня…

Журналист или публицист?

Первая статья "Защитника Конституции", озаглавленная "Изложение моих принципов", ясно говорит о характере периодического издания, выпускаемого Робеспьером. Это не информационная газета, а газета для общественного мнения; Неподкупный выражает свои мысли. Он обращается к публике, как он делал это в Учредительном собрании, перед враждебно настроенными депутатами и перед дружественными трибунами, как он делал это и в Якобинском клубе. Он пишет от первого лица: "Я хочу защищать конституцию […]. Меня спрашивают, почему я объявляю себя защитником произведения, недостатки которого я так часто перечислял: я отвечаю, что […], я сопротивлялся […] я […] я […]"[151]. Предприятие, безусловно, личное; оно начинается в четверг 17 мая 1792 г., когда шестьдесят две страницы первого номера выходят из-под прессов типографии Леопольда Никола. Они воплощают проект, задуманный и объявленный в предыдущем месяце.

Если Робеспьер пишет, то это потому, что война изменила обстановку; в Якобинском клубе она сделала его обвинения против бриссотинцев сложными и отчасти неуместными, неприемлемыми, неприятными для слуха. Заседание 27 апреля показывает ему это. Его ответ Бриссо и Гаде, которые двумя днями ранее живо разоблачали виновников "разделения", не произвёл ожидаемого эффекта. Конечно, формулировки возбудили энтузиазм трибун, а общество постановило напечатать его речь; но он раздражал и беспокоил даже собственных соратников. 29 апреля, его друг Петион пишет ему о страхе раскола клуба. Тем же вечером, после того, как этот последний потребовал, чтобы общество перешло к порядку дня о личных ссорах, Робеспьер поднимается на трибуну для протеста; тщетно: ему мешают высказаться. На следующий день он добивается того, чтобы взять слово: "Мой голос заглушают. Кто захочет теперь взять на себя защиту дела народа?" В редкостной суматохе его многократно прерывают, и он не может закончить. Пресса также показывает себя критично настроенной, приписывая возможный раскол якобинцев его упрямству и тщеславию, тогда как война уже началась. И всё же, Робеспьер не хочет отступать. В клубе он сохраняет многочисленных сторонников; но достаточно ли этого? Если он основывает "Защитника Конституции", то для того, чтобы обеспечить себе полную свободу слова и открыть новый фронт; к тому же, в первом номере он публикует свой ответ Бриссо и Гаде.

До конца августа 1792 г., почти каждую неделю, Робеспьер отправляет своим подписчикам от сорока восьми до шестидесяти четырёх страниц небольшого in-octavo, используемого в большей части газет, за тридцать шесть ливров в год. Даже если здесь воспроизводится выборка из недавних декретов, особенно о войне, некоторые отчёты о заседаниях Якобинского клуба и о заключительном этапе переписки с пограничными департаментами, "Защитник Конституции" — это преимущественно собрание из его собственных произведений: речей, статей, писем. Его цель — бороться против "невежества и разделения"; утверждение, которое, как мы подозреваем, не имеет в своей основе никакого стремления к консенсусу. Речь идёт о том, чтобы просветить "добрых граждан" (и только их) о политической и военной ситуации, и разоблачить их врагов: разумеется, Лафайета, но также и Бриссо, Кондорсе и всех их сторонников. Чтобы бороться против "разделения", утверждает он, нужно поддерживать общественный дух, препятствовать заговорам, губительным для свободы, выиграть войну и обеспечить торжество Революции.

Только после 10 августа Робеспьер объявляет о продолжении своей газеты под другим названием. До приближения этого события, его линия была постоянной и верной позиции, занятой им осенью 1791 г. Он объясняет, что хочет защитить Конституцию, даже если он признаёт её недостатки; она — это знамя, обещание будущего, ввиду тех принципов, которые она несёт в себе. "Французы, представители, объединяйтесь вокруг Конституции, — пишет он в своём первом номере; […] лучше некоторое время терпеть ее несовершенства, пока прогресс просвещения и гражданского духа позволяет нам устранить эти несовершенства в атмосфере мира и единения"[152]. Конституция — это щит свободы: она защищает от амбиций исполнительной власти, которых он опасается более, чем когда-либо, так как война была желанна для неё; она защищает также от тех, кого он называет "мятежниками", потому что они ставят свои частные интересы выше общего — он думает о бриссотинцах. Робеспьер снова повторяет это 11 июля в своем проекте обращения к федератам, прибывшим в Париж: "Обеспечим наконец сохранение Конституции".

Теперь, против "Патриот франсэ" ("Французского патриота") Бриссо, "Курье де кятр-ван-труа департаман ("Курьера восьмидесяти трёх департаментов") Горса, "Кроник де Пари" ("Парижской хроники") Кондорсе, Робеспьер располагает своим собственным периодическим изданием. Верно, что численность его аудитории меньше, уем у его конкурентов, но его газета предоставляет ему трибуну. В ней он может излагать свои идеи и, одновременно, оправдываться: "У нас хватит, поэтому, мужества защищать конституцию, хотя мы и рискуем получить ярлыки «роялиста и республиканца», «народного трибуна и члена австрийского комитета»"[153]. В этой яркой фразе, он обобщает противоречивые обвинения, которые бриссотинская или контрреволюционная пресса ему адресует. Нет, объясняет он в своей газете и в Якобинском клубе, главный выбор — это выбор не между двумя образами правления, монархией и республикой, ибо республика, вверенная рукам честолюбцев может урезать права народа; лучше "народное представительное Собрание и граждане, пользующиеся свободой и уважением при наличии короля, чем рабский и униженный народ под палкой аристократического сената и диктатора"[154]. Нет, он не "трибун": "Ведь я не куртизан, не модератор, не трибун, не защитник народа, — говорит он в Якобинском клубе 27 апреля 1792 г. — я сам народ!"[155] Нет, его оппозиция войне не свидетельствует о его принадлежности к "австрийскому комитету", который, в тени двора, заботится об интересах врагов королевства; его постоянное недоверие по отношению к исполнительной власти доказывает это. Он отвергает также обвинение в том, что является "возмутителем спокойствия", которое он заслуживают непрекращающимися атаками атаки против Бриссо и Кондорсе.

Более, чем когда-либо, Робеспьер подпитывает в обществе двойное видение политической жизни Революции. С одной стороны, есть партия свободы, а, с другой, партия "подлецов", "интриганов и всех врагов Конституции"; с одной стороны, есть друзья, с другой, "враги". Несмотря на то, что в течение долгих месяцев, он благоразумно признавал патриотизм Бриссо и его сторонников, он больше не колеблется определить их всех в лагерь противников свободы. Бриссотинцы обвиняют его в принадлежности к австрийскому комитету; он упрекает их в том, что они продались исполнительной власти. Проклятие против проклятия.

Жирондисты рождаются под неудержимым пером Робеспьера. Они ещё не носят этого имени, но Робеспьер уже определяет их как отдельную силу. В конце мая 1792 г. он посвящает их разоблачению тридцать семь из сорока восьми страниц третьего номера "Защитника Конституции"; они, уверяет он, не что иное, как обманщики и честолюбцы, потворствующие предателю Лафайету, суровые в отношении прессы и солдат-патриотов. До того, как страх военного деспотизма не возобладал над всем, в газете регулярно звучат эти резкие атаки: Кондорсе — это один из тех "лицемерных интриганов", которые, вместе с Дидро, д'Аламбером или Вольтером, некогда унижали великого Руссо; Бриссо — это карьерист, который распоряжается местами "в пользу своих ставленников"… Война началась, но эхо дебатов, которые ей предшествовали, всё ещё слышится.

Сделать войну народной

В этом поединке перьев, противопоставляющем его бриссотинцам, Робеспьер отчасти изменяет свою систему понятий о войне. Конечно, он продолжает сожалеть о конфликте в такой форме, как Бриссо заставил его принять: неподготовленность к войне, он разоблачал её; внутренние волнения, "измена" офицеров-аристократов и призрак военной диктатуры (диктатуры Лафайета), он заявлял о них; первые поражения в конце апреля 1792 г., он о них предупреждал. Помимо беспокойства, вызванного происходящим, Робеспьер повторяет и углубляет своё определение отличия между войной "деспотизма" и войной "народа". Исполнительная власть, министерство и все ложные патриоты, объясняет он, хотят навязать первую, которая является войной "интриги и честолюбия", и могла бы привести к краху Революции. Он желает второй, которую он рассматривает как войну свободы. Теперь он больше не считает её невозможной.

Он даже представляет народную войну, как необходимость: "Война началась; — пишет он в "Защитнике Конституции", — нам остается лишь принять необходимые меры предосторожности, чтобы направить ее на пользу революции. Мы должны вести войну народа против тирании, а не войну двора, патрициев, интриганов и биржевых игроков против народа"[156]. Робеспьер развивает свою мысль: нужно дать армии офицеров-патриотов; нужно показать солдатам доверие нации; нужно объединить и превратить в непобедимый легион всех патриотов, изгнанных из полков, эти "шестьдесят тысяч солдат, произвольно уволенных военной и правительственной аристократией с начала Революции"[157]; нужно "вести войну против внутренних врагов"[158]. Для него врагами являются не только иностранные армии, но и все контрреволюционеры. Теперь, он также считает возможным скорое освобождение народов: "Французы, бельгийцы, немцы, несчастные рабы тиранов, поделивших между собою человеческий род, точно презренное стадо, — обещает он, — вы будете свободны"[159].

В течение многих недель, в клубе и в "Защитнике Конституции", Робеспьер регулярно возвращается к этому необходимому изменению характера войны, единственно способному, по его мнению, привести к свободе. Но пресса едва ли в это верит и сурово осуждает некоторые из его предложений, такие, как его желание объединить в один патриотический легион солдат, уволенных за неповиновение; для неё, это идея сумасброда, безумца или в лучшем случае человека неразумного. И всё же, Робеспьер повторяет её у Якобинцев, где её поддерживают Доппе и Колло д'Эрбуа; он также повторяет её в своём периодическом издании. Он так верит в общественный дух, в революционное рвение и силу примера, что думает, что этот легион мог бы в одиночку изменить течение конфликта; он был бы вооружённым народом, Революцией в действии. Однако Законодательное собрание не желает этого.

Очень быстро Робеспьер начинает беспокоиться и спрашивает себя, не является ли ведущаяся война всё ещё войной "деспотизма". Это беспокойство сквозит в его первой реакции на созыв лагеря двадцати тысяч федератов возле Парижа. Несмотря на то, что он положительно оценивает военного министра Сервана, он отвергает его предложение, всё-таки принятое Законодательным собранием (8 июня) и вскоре отклонённое королевским вето (11 июня). Тем, кто верит в защиту этой патриотической силы, он отвечает, что силы парижан достаточно; проект бесполезен. Он даже считает его опасным, так как ловкий генерал мог бы повернуть этих федератов против свободы. Как и в дебатах о войне, Робеспьер подозревает макиавеллевский план, тайный сговор между врагами, признающими Конституцию и её скрытыми противниками. Первые сделали бы вид, что выступают против лагеря, вторые воспринимали бы его как панацею. "Я вижу, как главы фракций объединяются, делая вид, что атакуют друг друга, — разоблачает он в день дебатов в Собрании, — я вижу, как Верньо, Гаде, Рамонды[160] [sic] и Жокуры успешно пользуются этим средством, чтобы достичь своей цели" (7 июня 1792).

Робеспьер ошибается и, в течение нескольких недель, он частично возвращается к своим опасениям. Теперь, в июле, в качестве сторонников свободы он видит именно бретонских и марсельских федератов, приезжающих в Париж. Тем не менее, он продолжает верить в существование тайного заговора бриссотинцев и правой стороны; он не единственный, кто введён в заблуждение. Бриссо, в "Лё Патриот франсэ" ("Французском патриоте"), уверяет, что Робеспьер "достойный соперник австрийских главарей правой стороны Национального собрания"; "вероломный" соперник, целью которого будто бы является лишить Законодательное собрание доверия народа. Речь идёт о банальной клевете? Этого утверждения недостаточно; в напряжённой обстановке весны 1792 г. каждый видит в противнике предателя. Есть правда Робеспьера, есть правда Бриссо. Непонимание полное, дебаты невозможны; и ничего не улаживается в последующие месяцы.

Спор ожесточается. Робеспьер становится всё более суровым к бриссотинцам и даже почти ко всему Законодательному собранию; он находит его нерешительным, либо лицемерным, как и завершившееся Учредительное собрание. Более того, он утратил всю свою веру в короля; он ожидает самого худшего… А если война была проиграна? А если завоёванная свобода изменила направление? К тому же, что делает Собрание, спрашивает он, чтобы нейтрализовать первую опасность, угрожающую свободе, этого Лафайета, которого некоторые гравюры изображают двуликим, подобно Янусу?

"Если Лафайет остаётся безнаказанным…"

19 июля 1792 г. Законодательное собрание должно расследовать поведение генерала Лафайета: "Является ли оно преступным или только предосудительным?" Следует ли осуждать его письмо за 16 июня, петицию, которую он пришёл представить 28-го и письмо от 29? Возможно ли и должно ли упрекать его за критику Собрания, его выступление против клубов, его защиту королевской власти, униженной во время вторжения народа в Тюильри? Вопрос поставлен, но для депутатов он не становится приоритетным по срочности. Дебаты отложены на более позднее время; на следующий день они перенесены снова. В то время, как ситуация военная и драматическая, как объявлено, что отечество "в опасности", как недоверие к Людовику XVI и к военачальникам нарастает, нерешительность нестерпима для Робеспьера. 20 июля, в своей импровизированной речи в Якобинском клубе, он воспламеняется и снова требует привлечения генерала к ответственности: "Если Лафайет остаётся безнаказанным, у нас нет Конституции; ибо нет Конституции там, где существует человек, стоящий над законами. Если Лафайет остаётся безнаказанным, ясно, что мы оскорбляем французский народ, когда мы говорим, что он свободен, ибо нет свободы там, где законы не равны для всех преступников. […] Нужно принять декрет о Лафайете, или тогда уже принять декрет о контрреволюции".

В течение многих месяцев один страх преследует Робеспьера: страх военной диктатуры. Он опасается Лафайета, его популярности, приобретённой в Америке, его аристократической культуры, его могущества как генерала армии, его честолюбия; у этого человека задатки Кромвеля или Монка, утверждает он, и он может, как они, превратиться в главу захваченной республики, или в реставратора прежней монархии. В июне, когда генерал обвиняет его в "Кроник де Пари" ("Парижской хронике"), Робеспьер энергично возражает в двух "ответах", помещённых в его "Защитнике Конституции": "Генерал, когда, из вашего лагеря, вы объявили мне войну, которой вы никогда до сих пор не вели против врагов государства, когда в письме, опубликованном всеми состоящими на вашем содержании листками, вы доносили на меня армии, национальной гвардии и нации, как на врага свободы, я считал, что имею дело лишь с генералом, с главою большой клики, но не с диктатором Франции и арбитром государства"[161]. В той же самой манере, в какой он любит доказывать свой патриотизм напоминанием о своём жизненном пути, он прослеживает историю измен, вменяемых его противнику: одобрение резни в Нанси, расстрел на Марсовом поле, его желание "заставить революцию отступить"[162], а теперь и этот недостаток уважения к Собранию. Лафайет, уверяет он, не что иное, как "политический пигмей", ложный друг свободы, честолюбец, желающий возвыситься над Людовиком XVI и Конституцией, самодовольный и тщеславный интриган: "Вы интригуете, интригуете, интригуете. Вы вполне достойны произвести дворцовую революцию, это верно. Но остановить мировую революцию, это выше ваших сил!"[163]

Враждебность Робеспьера к Лафайету давнишняя, но она усилилась вместе со страхом войны. В январе 1792 г. Робеспьер начинает атаковать его: как, спрашивает он себя, военное командование могло быть доверено этому "преступному генералу самых чёрных покушений, совершённых против народа, генералу, пролившему его кровь"? Наступление возобновляется и усиливается в марте и апреле, подходящим поводом для чего становится праздник в честь амнистированных солдат из Шатовьё; Робеспьер недвусмысленно обвиняет Лафайета в стремлении к "диктатуре" (18 апреля) и требует его отставки (20 апреля). В июне 1792 г. протесты генерала, кажется, дают ему основание, и даже сам Бриссо согласен с этим. Своей битвой Робеспьер завоевал авторитет в Якобинском клубе; он становится его вице-председателем 16 июля. Когда он принимается за генерала, его слушают, не прерывая, и аплодируют с жаром. Раз за разом он требует декрета о привлечении к ответственности: 28 июня, 9 июля, 11-го, 13-го, 20-го… "Если Лафайет остаётся безнаказанным…"

Утомлённый бездействием Собрания, Робеспьер более не исключает народного восстания. Он ещё не выражает этого в своём проекте обращения к федератам, зачитанном у Якобинцев (11 июля), но его нападение на "тиранов" и "предателей" беспокоит министра юстиции, который доносит на него общественному обвинителю. Робеспьер становится ещё более резким 17 июля, в речи, приготовленной им для делегации федератов, приглашённой в Собрание: "Нация предана"; мы "бездумно отдали нашу судьбу в руки наших прежних тиранов"; "Представители, сказать нам, что нация в опасности, это значит сказать нам, что нужно её спасти, это значит призвать её к вам на помощь; если она не может быть спасена своими представителями, следует, чтобы она это сделала сама". Восстание намечено! Его дыхание снова ощущается 20 июля, после того неудовлетворительного заседания, на котором трибуны и Робеспьер тщетно заставляли Делоне д'Анжера потребовать привлечения к ответственности Лафайета. И снова депутаты отказались решить. Тем же вечером в Якобинском клубе Робеспьер подводит итог своей горечи в сильной фразе в адрес депутатов: "Если вы не хотите спасти народ, объявите об этом ему, дабы он спасал себя сам".

Напряжение разгорается. Робеспьер переживает его вместе со своим братом Огюстеном, проездом находящимся в столице; тот покидает Париж 21 июля, в самый разгар событий: "Риск огромен", — пишет он в день своего отъезда.

"Мужественное сопротивление угнетению"

Робеспьер приветствует не всякое восстание; народ не может каждый год устраивать своё 14 июля. В июне 1792 г. он думает, что смещение министров-патриотов Сервана, Ролана и Клавьера не столь значительно, и может возродить необходимое недоверие граждан и законодателей к исполнительной власти: "У вас есть неблагонадёжное министерство? Что ж! это заставит вас бодрствовать". И даже если в том же месяце он отвергает королевское вето против декрета, разрешающего департаментам высылать некоторых неприсягнувших священников, он не видит в этом причину для восстания. Совсем напротив, в отличие от Дантона, он его опасается; нужно наблюдать, говорит он 18 июня, "за тем, чтобы Лафайет не смог вызвать волнения в Париже, так как он мог бы приписать их народу"… Его беспокоит встречный удар по народному протесту: быть может, новый расстрел на Марсовом поле? Когда 20 июня парижане силой проникли в Тюильри, чтобы попытаться заставить короля отозвать министров и снять свои вето, когда они побудили его надеть колпак свободы и выпить за здоровье "парижского народа", Робеспьер это нисколько не одобряет; он разоблачает маневр двора и Лафайета, имеющий целью дискредитацию Конституции.

Когда политический тупик становится очевидным, Робеспьер изменяется. В то время, как Собрание отказывается нанести удар по Лафайету, он задумывается; в то время, как из Парижа, из департаментов множатся призывы к лишению Людовика XVI прав, он его рассматривает в свою очередь, как рассматривал его и на следующий день после Варенна. 29 июля в Якобинском клубе Робеспьер не выступает против Лежандра, призывающего к восстанию. Конечно, он не высказывается об этом прямо; но, в данном случае, не противоречить оратору, которого он сменяет на трибуне, разве не значит его одобрять? "Тяжелые недуги требуют сильных лекарств"[164], - начинает Робеспьер. В речи редкостной мощи его слова порывают с королевской властью, с Собранием и с Конституцией. Продолжая и развивая высказывания своего друга Антуана, который на этом же самом заседании выступает за лишение прав короля и его семьи, он требует новой революции.

"Тяжелые недуги требуют сильных лекарств. От паллиативов они становятся неисцелимыми. […]"[165] Лишить прав короля — это необходимость, уверяет он (он не в первый раз говорит об этом), но этого недостаточно. Нужно также заменить беспомощное Законодательное собрание "Конвентом", избранным посредством всеобщего мужского избирательного права, и заставить его провести главные конституционные реформы: уменьшить полномочия исполнительной власти, отнять у неё возможности подкупа других властей… Нужно также, продолжает он, обеспечить нации средства для контроля за деятельностью её избранников: "Нация сочтет также нужным принятие основного закона, коим первичным собраниям будет дана возможность, в определенные сроки, достаточно короткие, так чтобы это право не стало иллюзорным, выносить свое суждение о деятельности их представителей, или, по крайней мере, отзывать, в соответствии с правилами, которые будут установлены, тех, кто злоупотребит их доверием"[166]. Заодно он предлагает смену всех общественных уполномоченных, так как "великий кризис, до которого мы дошли, есть лишь результат заговора большинства народных уполномоченных против народа"[167].

Как не увидеть в этой похвале демократии, атаки, одновременно проведённой против короля, некоторых военачальников, правой части Собрания и… бриссотинцев? К тому же, в конце выступления разве Робеспьер не возобновляет своего знаменитого предложения 1791 г., предложения об отказе от переизбрания? Он требует этого от законодателей, а также от бывших членов Учредительного собрания. Именно такой ценой будет учреждено "новое, чистое, неподкупное собрание". Бриссо и Инар ясно поняли его цели: недовольные обвинением Собрания, они выступают против речей Антуана и Робеспьера в соперничающем клубе Единства, однако, не доходя до того, чтобы требовать привлечения к ответственности ораторов, как они на это рассчитывали в тот момент.

Несмотря на сдержанность депутатов, призыв к лишению прав короля растёт. Он снова настигает Собрание в обращениях муниципалитетов, клубов и граждан Нормандии, Прованса и Бургундии. В Париже движение усиливается в конце июля, когда распространяется бестактный и высокомерный манифест герцога Брауншвейгского, командующего "объединённой армией" Австрии и Прусии, который угрожает столице военной расправой, если малейшее оскорбление будет нанесено королю и его семье. Привязанное к Конституции, большинство Собрания медлит; 3 августа оно отказывается обсудить лишение прав, которого требует петиция Парижской Коммуны, зачитанная Петионом, её мэром; 8-го оно наконец высказывается о судьбе Лафайета, но лишь для того, чтобы отказаться от привлечения его к ответственности. Собрание опасается Парижа, и ходят слухи о его переезде в Руан или Амьен…

Не участвуя в организации восстания, Робеспьер форсирует и одобряет его. В ночь с 9 на 10 августа 1792 г., национальные гвардейцы, граждане секций и федераты, прибывшие из департаментов, собираются по сигналу набата; они направляются к Тюильри, где, после надежды на братание, разыгрывается ужасная битва и становится причиной, вероятно, более тысячи жертв. Дворец и трон смели с силой, с яростью, каких Революция ещё не знала; и со стороны короля, и со стороны народа у 10 августа есть свои мученики. Перед лицом восстания, Собрание берёт Людовика XVI и его семью под свою защиту, оно "временно" приостанавливает монархию и созывает Конвент, избранный посредством всеобщего мужского избирательного права. Оно отчасти признаёт произошедшее, не разделяя воодушевления Робеспьера, который в своей газете прославляет "мужественное сопротивление угнетению"[168]. В последнем номере "Защитника Конституции", который он почти полностью посвятил этому событию, он старается его узаконить и сделать из него национальное восстание, чтобы убедить департаменты в его необходимости: "Весь народ в целом осуществлял, таким образом, свои права"[169], пишет он; он "осуществил свой признанный суверенитет и развернул свою власть и свое правосудие, чтобы обеспечить свое спасение и свое счастье"[170]. Что касается Лафайета, он перешёл в стан врага.

Радикализм речи Робеспьера не стоит недооценивать; его фразы имели сильное влияние; согласно ему, 10 августа открывает революционную интермедию, которая, ещё больше, чем в 1789 г., призывает граждан играть главную политическую роль. Он определяет её в своей газете: "народ" должен привести депутатов "к абсолютной невозможности вредить свободе", затем избрать представителей в Конвент, и направлять их в подготовке к составлению новой Конституции. Он должен также продолжить битву: "Отныне вы находитесь в состоянии войны с вашими угнетателями, — пишет он. — Вы не получите мира до тех пор, пока вы их не покараете. […] Пусть они все падут под мечом законов. Милосердие, которое их прощает, варварское; это преступление против человечности". В этой фразе нет никаких призывов к убийству. На следующий день после смертельной битвы 10 августа, в то время, как на границах война, здесь следует прочитывать отказ от нового закона об амнистии; простить врагов народа, объясняет Робеспьер, это значит призвать к повторению их преступлений и помешать восстановлению конституционного порядка, наконец стабилизировавшегося. Это значит повторить ошибку Учредительного собрания и провал Законодательного. Но все ли его читатели поняли это именно так?

В данный момент Робеспьер остаётся активным участником происходящего. Безусловно, после выступления у Якобинцев вечером 10 августа, он реже бывает в клубе и берёт там слово только один раз в течение оставшихся дней месяца. Что касается его "Защитника Конституции", он публикует последний номер 20 августа. Он считает, что главные решения теперь принимаются в Ратуше, где заседает могущественный обновлённый муниципалитет, который больше не является муниципалитетом Петиона, несмотря на то, что он всё ещё официально занимает должность мэра. Муниципалитет собирает представителей, которых каждая из сорока восьми секций города направила туда в начале восстания, и где Робеспьер — один из избранных от секции Вандом. Снова он ощущает себя уполномоченным; для него, Законодательное собрание потеряло доверие, а Коммуна более способна законно выражать желания народа, вновь овладевшего суверенитетом. Её роль, пишет он, заключается в том, чтобы обеспечивать "общественное спасение и свободу"; для этого она нуждается "во всех полномочиях, которые народ ей передал в момент, когда он был вынужден возобновить осуществление своих прав". Это ещё одна причина для противостояния с Бриссо и мотив ссоры с Петионом.

Робеспьер всецело господствовал в Коммуне, как его в этом обвиняли? Несколько недель спустя, ещё полный гнева, Луве рассказывает о сцене, которая разворачивалась там 12 августа: "Входит какой-то человек, и вдруг в собрании происходит большое движение. Смотрю и едва верю глазам своим… То был он, то был Робеспьер. Он шёл занять место среди нас. Нет, я ошибаюсь, он шёл занять место уже в президиуме. С того времени он уже не признавал равенства"[171]. Следует ли верить другу Бриссо? Следует ли согласиться с Робеспьером, который объясняет, что приблизился к президиуму для проверки своих полномочий? Петион, со своей стороны, также разоблачает "влияние" Робеспьера. Он едва ли более беспристрастен, чем Луве, но как этому не поверить, даже если также помнить о влиянии Бийо-Варенна, Тальена и Колло д'Эрбуа? В августе Робеспьер активно участвует в работе над постановлениями Коммуны и составляет некоторые из них. Неоднократно также именно он предстаёт перед законодателями, чтобы заставить принять её чаяния: откажитесь от реорганизации парижского департамента, ибо "после великого деяния, которым народ-суверен только что отвоевал свою свободу и вашу собственную, не может существовать промежуточного звена между народом и вами" (12 августа); отомстите за народ, придав его врагов суду "комиссаров, набранных в каждой секции" (15 августа); согласитесь, чтобы новый департамент занимался только взносами (22 августа). Это "воля народа".

Робеспьер не хочет иной ответственности. Он убеждён, что именно в Коммуне поставлено на карту будущее Революции. Когда он не находится там, то он часто посещает свою секцию, чтобы также стать в случае необходимости её глашатаем; именно от своего имени 14 августа он предлагает Собранию воздвигнуть вместо королевской статуи на Вандомской площади "пирамиду в честь граждан, погибших 10-го, сражаясь за свободу". Его рассматривают в контексте другой возможной деятельности. Дантон, теперь министр юстиции, зовёт его в судебный совет, учреждённый под его властью: "Это будет только три раза в неделю и в течение некоторого времени с утра, когда мы будем собираться", — пишет он Робеспьеру; тот отклоняет это предложение. Избиратели выдвигают его в президиум чрезвычайного трибунала, говорится "от 17 августа", обязанного преследовать "заговорщиков", побеждённых 10 августа; он также отказывается. Но, начиная с первых дней сентября, новая задача отдаляет его от Ратуши. Нужно избрать Конвент.

Народ — это выход

Уже на следующий день после 10 августа Робеспьер спрашивает себя, какой выход найти из кризиса, как выйти из него, чтобы начать работу над Конституцией, как выиграть войну. Стоит ли возлагать все свои надежды на Конвент? Робеспьер надеется и уповает на это; конечно, он предпочёл бы, чтобы Конвент был избран прямыми выборами, посредством первичных собраний, а не "избирательными собраниями", объединяющими только "выборщиков" (второй степени). Но главное, чтобы цензовые различия, упразднения которых он требовал в период Учредительного собрания, исчезли, и чтобы избранные воплощали дух Революции. Выход также заключается в республике? До сих пор Робеспьер опасался этого слова, так как, по его мнению, оно может ввести в заблуждение и привести к режиму менее свободному, чем монархия: военная диктатура, так называемая федеративная республика — он едва ли высоко оценивает американскую Конституцию. До сентября Робеспьер остаётся осторожным; он довольствуется требованием конца королевской власти и, в особенности, уважения к народному суверенитету.

Для Робеспьера абсолютным выходом не является Конвент или республика; он прежде всего в народе. После вызвавших разочарование Учредительного и Законодательного собраний, он хочет, чтобы следующий режим неукоснительно уважал нового суверена. Конечно, он старается быть не таким строгим, как Жан-Жак: "Руссо сказал, что нация перестает быть свободной с того момента, когда она выбрала своих представителей. Я далек от того, чтобы принять этот принцип без оговорки"[172] — пишет он в июне 1792 г. Он соглашается на представительную систему, но считает, что народ сохраняет право следить за работой своих "уполномоченных", которых он может при необходимости уволить. Он недвусмысленно объясняет это 29 июля 1792 г., и повторяет следующей весной. Он мыслит Собрание подконтрольным народу, а народ никогда не уступающим его воле.

В то время, как Коммуна намерена подготовить работу Конвента, Робеспьер обеспокоен растущей враждебностью депутатов по отношению к этому учреждению. Они упрекают её за её постановления и настойчивые требования к Собранию; Коммуна якобы держит это последнее в повиновении. Некоторые, близкие к зародившейся Жиронде, разоблачают диктатуру Парижа и рассчитывают на собрание членов Конвента в провинции. Условия дебатов, которые должны были стать напряжённее в первые месяцы Конвента, заданы. Именно чтобы помешать этим атакам, 1 сентября Робеспьер представляет Коммуне полный обеспокоенности проект обращения к секциям: "Ваши опасности нисколько не ушли; ваши враги пробудились; ваши представители, которым беспрестанно препятствует их злой умысел, не могут их смирить без вашей поддержки". Эти "представители" не депутаты, а скорее члены Коммуны; именно они, утверждает оратор, представляют восставшего суверена. Здесь принципы соединяются с политическим прагматизмом; чтобы спасти революцию 10 августа, полагает Робеспьер, нужно спасти Коммуну, защитить законность её постановлений, так как она осуществила "за немногие дни" большую часть желаний народа, тщетно формулируемых до сих пор. Чтобы противостоять законодателям, рассчитывающим её распустить, он предлагает членам Коммуны передать свои полномочия в руки тех, кто их им доверил. И только им решать, должны ли эти полномочия существовать и дальше.

Но это уже не будет нужно, поскольку закручивается водоворот событий… Это канун "сентябрьских убийств" — если использовать общепринятое выражение. В своём обращении, как и прежде, Робеспьер не призывал народ к ужасной мести. Его позиция проста: он отказывается от новой амнистии, он требует сурового суда над всеми внутренними врагами, и особенно над ответственными за провал Конституции 1791 г., побеждёнными 10 августа и над теми, кого он называет "предателями". Трибунал 17 августа был учреждён с этим намерением. Робеспьер также поддерживал политику Коммуны, которая в последние дни августа приняла постановления об обысках, разоружении и арестах подозрительных.

Между тем, со 2 по 6 сентября от тысячи ста до тысячи четырёхсот мужчин и женщин исторгнуто из парижских тюрем, осуждено импровизированными народными трибуналами, а затем наскоро казнено. Несмотря на весь ужас и неконтролируемоесть события, оно не избегает анализа. По крайней мере, частично произошедшее объясняется цепочкой эмоций, которыми отмечены его истоки: негодованием из-за взятия Лонгви, облегченного военной изменой; экзальтацией траурного праздника 27 августа, в честь патриотов, погибших 10 августа, но также на Марсовом поле, в Нанси, в Ниме и т. д.; гневом из-за оправдательного приговора министру Монморену, вынесенного трибуналом 17 августа, который, кажется, не выполняет своей роли; страхом перед "Варфоломеевской ночью для патриотов", когда разнёсся слух о заговоре с целью освободить заключённых, подготовить прибытие вражеских армий, восстановить старый порядок… 2 сентября даже Собрание негодует и напугано; в стенах Манежа звучит голос министра Дантона: "Набат гудит, но это не сигнал тревоги, это угроза врагам Отечества (аплодисменты). Чтобы победить их, господа, нужна смелость, еще смелость, всегда смелость, и Франция будет спасена! (аплодисменты возобновляются)"[173].

А личная ответственность? Звучат напоминания о настойчивых призывах к возмездию Марата, несвоевременном переводе неприсягнувших священников в Аббатство, инициированном Наблюдательным комитетом Коммуны, о бездействии министра юстиции Дантона, который, вероятно, считал, что насилие невозможно сдержать, о бездействии или пособничестве членов муниципалитета… А Робеспьер? Безусловно, он не призывал к убийству; однако, согласно Петиону, его слова и его роль в Коммуне способствовали трагедии. Он об этом пишет в ноябре 1792 г., в тот момент, когда он окончательно отдалился от своего друга: "У меня было объяснение с Робеспьером, оно было очень живым. Я всегда высказывал ему в лицо упрёки, которые дружба смягчала в его отсутствие: я сказал ему, Робеспьер, вы делаете много зла; ваши обвинения, ваши сигналы тревоги, ваша ненависть, ваша подозрительность подстрекают народ". Мадам Ролан идёт ещё дальше; с 5 сентября полностью приписывая главную ответственность за убийства министру юстиции, она намечает обвинение в деспотическом триумвирате, вскоре повторённое некоторыми бриссотинцами: "Мы находимся под ножом Робеспьера и Марата, — пишет она; […] Дантон исподтишка возглавляет эту орду"[174]. За этими обвинениями становится очевидным возрастающее и безвозвратное разделение патриотического движения.

Как в этом контексте подойти к поведению Робеспьера перед лицом сентябрьских убийств? После изучения свидетельств, возможны два взаимодополняющих прочтения. Если Робеспьер не хотел этого события, если он не поощрял его, то он никогда и не выступал против него публично. Верно, что он высказывался не по горячим следам, а в последующие недели и месяцы, по случаю дебатов о главных вопросах; итак, для него речь идёт о том, чтобы или оправдать свою деятельность в течение лета 1792 г., или обвинить Жиронду. В своём ответе Луве (5 ноября), как фаталист, он описывает убийства как "народное правосудие", которое невозможно было регулировать общественным властям; если справедливо оплакать жертв, утверждает он, следует сохранить "несколько слёз для бедствий, более горестных". В феврале 1793 г., он на этот раз представляет убийства неизбежным следствием 10 августа, трагическим осуществлением народного суверенитета; он это повторяет и в апреле. Перед лицом жирондистов, Робеспьер, как и Дантон, Кутон и Демулен, утверждает, что невозможно разграничить различные составляющие восстания; осудить одну из них, значило бы, по его мнению, поставить его под сомнение целиком, значило бы поставить под вопрос падение монархии и даже саму идею революции.

Однако это холодное политическое прочтение убийств не показывает нам полного анализа событий, проведённого Робеспьером. Так его сестра Шарлотта присутствовала при бурной беседе Робеспьера и Петиона на следующий день после убийств, беседе, в которой, вероятно, второй критиковал беспрестанные разоблачения своего друга. "Я присутствовала при их свидании и слышала, как мой брат упрекал Петиона в том, что последний не употребил своей власти для предотвращения прискорбных эксцессов 2–3 сентября. Петион, казалось, был обижен этим упреком и сухо ответил: «Я могу вам сказать лишь то, что никакие человеческие силы не были в состоянии им помешать»"[175]. Медик Субербьель, со своей стороны, рассказывал Луи Блану, что Робеспьер "никогда не говорил ему о сентябрьских днях иначе, как с ужасом". Всегда есть политик и есть человек.

Ещё до того, как начинаются убийства, Робеспьер не участвует больше только в заседаниях Коммуны. С 26 по 31 августа он председательствует в первичном собрании секции Вандом, где 27 августа содействует принятию способа организации будущего парижского избирательного собрания, который ему удаётся заставить принять в последующие дни: голосование вслух, под взглядами публики; обсуждение в зале Якобинского клуба, проходящее под гражданским контролем; утверждение избранных членов Конвента секциями, "способом, которым большинство может отвергнуть тех, кто мог бы возмутить доверие народа". По итогам сессии, он один из двенадцати назначенных "выборщиков", наравне с его квартирным хозяином, Морисом Дюпле. Робеспьер всецело посвящает себя своей новой миссии, начиная с 3 сентября. Чтобы получить ожидаемые результаты, он начинает проводить исключение из избирательного собрания всех, кто участвовал в деятельности "антигражданского клуба". Речь не идёт об обсуждении и о выражении себя в полностью открытом и свободном голосовании; для него, война и политическая исключительность 10 августа должны позволить голосовать только патриотам.

После того, как полномочия проверены, Собрание располагается в Якобинском клубе и избирает председателя, Колло д'Эрбуа, вице-председателя, Робеспьера, затем восемь секретарей, среди которых Карра и Марат. 5 сентября начинаются выборы; одного тура достаточно, чтобы определить первого из восьмидесяти депутатов от Парижа, тремястами тридцатью восемью голосами из пятисот двадцати пяти голосовавших. Это Робеспьер. Мэр Петион, согласно депутату Франсуа Роберу, будто бы был обижен, получив только сто тридцать шесть голосов, и оказавшись, таким образом, на второй роли; на следующий день он уведомляет Собрание, что только что был избран от Эр-э-Луар и согласен со своим назначением. "Вам больше понравилось быть избранным третьим от Шартра, чем вторым от Парижа", — бросит ему несколько недель спустя Робеспьер. Эти двое расходятся ещё немного дальше друг от друга. 6-го выборы возобновляются; второй избранный, Дантона, третий, Колло д'Эрбуа. 7-го это Манюэль, сторонник Петиона, затем Бийо-Варенн… Выборы долгие, утомительные; они противопоставляют сторонников и противников Бриссо, но в целом они дают результаты, благоприятные для Робеспьера и его друзей.

8 сентября Собрание должно определить шестого избранного. На этот раз, по завершении первого тура, большинство голосов разделилось между Камилем Демуленом (четыреста пятьдесят голосов) и Керсеном (двести тридцать), другом Бриссо. Хотя Демулен располагает значительным преимуществом, Робеспьер беспокоится о выборах, и о тех, кто вскоре будут следующими; чтобы направить выбор, он предлагает, чтобы Собрание употребляло "по крайней мере час по утрам на обсуждение тех, кто достоин голосования". Керсен побеждён, на это раз и в следующих турах; ни он, ни кто-либо из видных деятелей бриссотницев, не избран в Париже: Бриссо, Кондорсе, Луве или Верньо назначены от других мест. Избирательное собрание посылает в Конвент ядро будущей Горы: Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенна, Дантона, Марата, Демулена, Лавиконтри, Лежандра, Сержана, Паниса… Затем голоса были проверены по меньшей мере некоторыми секциями в соответствии с обязательствами избирательного собрания; только некоторыми. Несколько недель спустя, ход парижских выборов возбуждает живую полемику, параллельно с попыткой обвинить Робеспьера, Дантона и Марата…

В течение этого времени Огюстен Робеспьер подготавливает выборы в Аррасе, затем в Кале, где собралось предвыборное собрание его департамента; со своими друзьями, свидетельствует Жозеф Лебон, они старались, "как черти". Это не было безуспешным: разве первым из одиннадцати избранных не был Максимилиан Робеспьер, в одном туре выборов и четырьмястами двенадцатью голосами из семисот двадцати одного? Напряжённость между Робеспьером и аррасскими властями едва ли снизила его популярность: "Убеждённое, что все департаменты будут состязаться в славе отдать должное добродетелям этого неподкупного гражданина, — читаем мы в протоколе, — Собрание единодушно постановило, что оно пошлёт ему курьера, чтобы уведомить его о справедливости, которую только что воздали ему его сограждане". Но вновь избранный выбирает Париж. Собрание Па-де-Кале также избрало Карно, законодателя и бывшего члена Розати; Гюфруа, который раньше заседал рядом с Робспьером в епископском зале; и ещё молодого Филиппа Леба, жизнь которого вскоре будет так тесно связана с домом Дюпле. Огюстен Робеспьер не мог избираться здесь — он собирается представлять Париж, как и его брат. Для тех, кто не признал 10 августа, а они были многочисленны, собрание Кале было скандальным: "Роберспьеры [sic] и другие выборщики из окрестностей добирались пешком, — отмечает адвокат Гарнье, — с сумкой на спине, с огромной палкой в руке и на ходу вопя против королевской семьи, против духовенства и дворянства". Они держали Собрание в "постоянном исступлении", продолжает он, открыто враждебном королевской власти, символы которой были разбиты по всему городу.

21 сентября 1792 г. около четырехсот членов Конвента, представляющих Париж, располагаются в Манеже, вместо Законодательного собрания; они представляют немногим более половины избранных и среди них много бывших законодателей, враждебных монархии. Одна из их первых мер — это декрет, согласно которому "королевская власть отменена во Франции". Накануне, 20 сентября, Робеспьер ответил "присутствует" во время поимённой переклички и отправился в архивы Собрания, чтобы записаться в большой реестр представителей. В тот же день звуки "Ça ira" и крики "Да здравствует нация" победно раздаются на холме Вальми; вскоре они повторятся в Ницце, Майнце, Жемаппе… Неделю спустя его брат Огюстен в свою очередь записывается в Конвент; он также представляет столицу, где, однако, согласно Петиону, его "не знал и десяток людей"; задетый за живое, Максимилиан Робеспьер отвечает ему, что "его знают парижские патриоты и якобинцы, которые были свидетелями его гражданских доблестей". 10 августа окончательно привело к противостоянию бывших друзей…

За пределами разделения, нужно уйти от королевской власти перед тем, как полностью прийти к республике. По мнению Робеспьера, выборов, а затем созыва Конвента для этого недостаточно.

Глава 16

Слова "республика" недостаточно

Республика рождается из последовательности сильных фраз: "Национальный Конвент единодушно постановляет, что королевская власть отменена во Франции" (21 сентября 1792); "Постановлено, что все публичные акты отныне датируются первым годом Французской республики" (22 сентября); "Национальный Конвент заявляет, что Французская республика едина и неделима" (25 сентября)… Но слов не может быть достаточно; для Робеспьера, республика — это больше, чем образ правления, это также, прежде всего, совокупность принципов. Она "скорее провозглашена, чем установлена, — пишет он; — наш социальный договор заключён; а наши законы всё ещё не что иное, как временный и непоследовательный свод законов, который нам оставила королевская и конституционная тирания". Вместе со словами Монтескье, он высказывает убеждение, что общественная добродетель, "т. е. любовь к родине, та великодушная преданность, которая сплавляет все индивидуальные интересы в общие интересы"[176] — пружина и душа этого режима. Республика эгоистов — это не республика…

Работа в Конвенте ведётся в обстановке войны, сопротивления Революции и крайнего политического разделения, доходящего до самого сердца республиканского лагеря. Последнее особенно беспокоит Робеспьера; с октября он анализирует происходящее в простых двоичных определениях: "Сейчас, когда общий враг раздавлен, вы увидите, как те, кого смешивали под общим наименованием патриотов, неизбежно разделятся на два класса. Одни захотят построить республику для себя, а другие для народа, в зависимости от того, что возбудило их революционный пыл. Первые будут стараться изменить форму правления в соответствии с аристократическими принципами и интересами богачей и государственных должностных лиц, другие захотят построить ее на принципах равенства и общественных интересах"[177].

Робеспьер убеждён, как и Дантон, Марат, Колло д'Эрбуа или Бийо-Варенн, что новая битва началась в лоне самого Конвента. Его противники именуются жирондистами и господствуют в Собрании; это партия Бриссо, Кондорсе и Верньо, избранных секретарями 20 сентября, партия Петиона, первого из председателей Конвента; они сразу же начинают энергично атаковать парижскую депутацию, и особенно Робеспьера. Жирондисты обвиняют его в том, что он человек, несущий хаос; он разоблачает их, как эгоистов.

Диктатор или триумвир?

Для многих членов Конвента, прибывших из провинции, для бывших переизбранных жирондистских законодателей, имена Марата, Дантона и Робеспьера тесно связаны с первоначальным насилием в республике. В тяжёлой атмосфере небезопасности, последовавшей за сентябрьскими убийствами, многие обвиняют их как честолюбивых демагогов, виновников анархии. Не только о них думает Керсен, когда он восклицает: "Пришло время воздвигнуть эшафоты для убийц; пришло время воздвигнуть их для тех, кто вызвал убийства"; но, открывая дебаты, 24 сентября, он возбуждает решающее обвинение против того, что становится Горой. 25 сентября, отвечая на запрос Мерлена из Тионвиля, Ласурс объясняется: "Это не народа я боюсь, того, который нас спас […]. Я боюсь деспотизма Парижа, и я не хочу, чтобы те, кто распоряжается здесь мнением людей, вводили в заблуждение, господствуя в Национальном Конвенте и во всей Франции. Я не хочу, чтобы Париж, возглавляемый интриганами, стал во французской империи тем, чем был Рим в империи римской. Нужно, чтобы влияние Парижа было не более, чем влиянием одного из восьмидесяти трёх департаментов, как и в случае каждого из остальных".

О ком думает Ласурс? Он отказывается назвать имена, но его обвинение ясно для всех, начиная с тех, кого он обвиняет. Дантон берёт слово, описывает в нескольких словах свою публичную жизнь, затем обращается с запросом: "Если кто-либо здесь может меня упрекнуть в чём-то в этом плане, пусть он встанет и выступит"[178]. Очевидно, многие думают о нём. Несколько минут спустя Робеспьер поднимается на трибуну; он напоминает о своём жизненном пути, разоблачает клевету и отрицает, что когда-либо думал о диктатуре. Собрание шумит, раздражается и неоднократно прерывает его, прежде чем Барбару, один из депутатов, избранных от Марселя, уточняет обвинение: "Нас привели к Робеспьеру. Там нам сказали, что надлежит примкнуть к тем гражданам, которые приобрели популярность. Гражданин Панис назвал нам имя Робеспьера как добродетельного гражданина, который должен быть диктатором Франции. Но мы ему ответили, что марсельцы никогда не склонят головы ни перед королём, ни перед диктатором (аплодисменты)"[179]. Парижский представитель Панис напрасно отрицает приписываемые ему слова, рассказ взволновал Собрание. Суматоха достигает своего апогея, когда на трибуне в свою очередь предстаёт Марат: "У меня в этом собрании много личных врагов (все, все, — вскричало всё собрание, в негодовании поднявшись) [источником отчёта служит враждебная газета]"[180]. В Конвенте парижские депутаты чувствуют себя всё ещё очень одинокими.

В последующие недели атаки против Парижа и его депутатов становятся всё более многочисленными, иногда прямые, иногда скрытые. Требовать, чтобы Конвент был защищён стражей, набранной в восьмидесяти трёх департаментах, значит утверждать, что он в опасности в среде парижан; обличать мятежную Коммуну, значит ставить под сомнение её законность и её деятельность; беспокоиться из-за "анархистов" и "смутьянов", угрожающих республике, значит разжигать подозрительность и усиливать отторжение по отношению к большей части депутатов от столицы. Для Робеспьера согласованность атак неслучайна или невинна; она показывает антинародные устремления бриссотинцев. 28 октября в Якобинском клубе он выражает это в формулировке: "Они, наконец, почтенные, порядочные граждане республики, мы же — сброд и санкюлоты"[181]. В этой фразе заключено больше, чем сказанные им слова. Повторяя категории, которым противостоял Лафайет, снова беря на себя ответственность быть народом, Робеспьер отождествляет жирондистов с генералом-дезертиром, но также с "аристократией богатства", которую он разоблачал в период Учредительного собрания. Конечно, речь идёт о том, чтобы скомпрометировать противника; если смотреть шире, Робеспьер убеждён, что, под маской республиканизма, Бриссо и его друзья не хотят демократии.

Для контратаки оратор выбирает Якобинский клуб, где его авторитет неоспорим. 28 октября председательствует Дантон. На трибуне Робеспьер кратко формулирует суть Революции как беспрестанную борьбу зародившейся свободы против клеветы. Именно эта последняя вызывает волнения, препятствует торжеству принципов и угрожает теперь республике. Но не будем волноваться, заверяет он, "интриганы республики"[182] будут разоблачены. На следующий день (29 октября) он продолжает своё контрнаступление на поле противника. В этот день жирондистский министр Ролан собирается представить Конвенту свою критическую сводку о ситуации в Париже и одно письмо, вновь обвиняющее Робеспьера. Перед лицом тех, кто требует напечатать речь и разослать в департаменты, представитель борется, чтобы получить слово: "Как, — говорит он с гневом, — обвиняемый человек не будет иметь права добиться, чтобы услышали голос невинности? — Скажите: преступления, — кричат вокруг него. […] — Таким образом хотят подавить добрых граждан, отличных патриотов? — Скажите: негодяев, — восклицают ему снова"[183]. Раздражённый и резкий, Робеспьер замечает, что никто не осмелится обвинить его в лицо; тотчас бриссотинец Луве поднимается и восклицает, что он осмелится; тогда Барбару, Ребекки и другие делают то же самое.

Выступление было подготовлено. Подходя к трибуне, рассказывает Робеспьер, Луве "извлекает из своего кармана объёмистую речь", которую он будет читать в течение почти двух часов. Момент важный, поскольку он показывает контрастность представлений о Робеспьере. В то время, как он стал для многих Неподкупным, в то время, как он остаётся потомком цареубийцы Дамьена для контрреволюции, его видят и как диктатора общественного мнения, возможного тирана; безусловно, подобные обвинения были ему адресованы и летом 1791 г., и весной 1792, но никогда с таким напором. Луве объясняет, что Конвент находится в опасности из-за честолюбия одного человека, который сумел обмануть народ, став его "идолом". Этот человек так много говорил о нём, о его добродетелях, о его достоинствах, он так прославлял "силу, величие, доброту, суверенитет народа", вплоть до того, чтобы назвать народом себя, что обрёл силу Цезаря или Кромвеля. Для своей "фракции", утверждает оратор, "он был богом"; именно в качестве узурпатора он участвовал в заседаниях Коммуны, навязывал декреты Законодательному собранию, провоцировал убийства. "Итак, ты шёл большими шагами, Робеспьер, к этой диктаторской власти, жажда которой тебя мучила". Обличительная речь, не щадящая и Марата, против которого потребовано немедленное обвинение, заканчивается списком претензий, заслуживающих расследования, как уверяет Луве: "Робеспьер, я обвиняю тебя в том, что ты издавна клевещешь на самых честных, на лучших патриотов […]. Я обвиняю тебя в том, что ты прилагал все свои силы к преследованию и унижению национального представительства […]. Я обвиняю тебя в том, что ты постоянно выставлял себя в качестве объекта идолопоклонства […]. Я обвиняю тебя в том, что, пустив в ход все средства интриги и устрашения, ты подчинил своей тиранической власти собрание выборщиков Парижа. Я обвиняю тебя в том, что ты явно добивался высшей власти"[184]. Робеспьер не отвечает; он хочет остаться холодным, спокойным и довольствуется тем, что для его ответа будет назначен день.

Неделю спустя, утром понедельника 5 ноября 1792 г., Конвент увидел редкостное стечение народа; спозаранку около тысячи человек толпятся на трибунах. "В порядке дня был Робеспьер", — пишет "Лё Патриот франсэ" ("Французский патриот"). Его поклонники пришли в большом количестве; его поклонники или, скорее, его поклонницы, числом от семи до восьми сотен… Некоторые не упускают случая высмеять эту плохо объяснимую популярность: "Спрашиваешь себя порой, почему за Робеспьером тянется столько женщин, — отмечает "Кроник де Пари" ("Парижская хроника"), — у него дома, на трибуне Якобинского клуба, у Кордельеров, в Конвенте? Это потому, что Французская революция представляет собой религию, а Робеспьер создал в ней секту[185] […] Он заставляет следовать за собой женщин и слабых духом". Безусловно, он пленяет. Молодостью и элегантностью немного старомодного оратора, всегда тщательно одетого, причёсанного и напудренного, как если бы постоянство его принципов читалось в постоянстве его манеры одеваться? Своей смелостью в ораторской битве, чувством вызова, сопротивлением атакам Собрания? Своими популярными речами? пылом, выбором слов, искусством pathos, силой убеждения? Начиная с периода Учредительного собрания, у него была своя публика, и публика преданная.

Сразу после того, как он разместился за трибуной, Робеспьер надевает свои очки, объявляет, что он собирается оправдаться, затем спокойно спрашивает: "В чем меня обвиняют? В том, что я будто бы замышлял диктатуру (молчание), триумвират (снова молчание) или трибунат"[186]. Он иронически продолжает: "Более определенного мнения на этот счет у моих противников нет. Переведем все эти несколько разношерстные понятия, почерпнутые из римской истории, словом «высшая власть», которое мой обвинитель употребляет в ином месте"[187]. Начинается один из тех блестящих пассажей, которые восхищают его слушателей. Полностью отрицая стремление к диктатуре, он описывает свои битвы летом 1792 г. и оправдывает меры Коммуны, которые ему ставят в упрёк: да, аресты подозрительных были незаконны, "так же незаконны, как революция, как свержение трона и взятие Бастилии, как сама свобода […]. Граждане, неужели вам нужна была революция без революции?"[188] Революция, произошедшая летом, едина, и нужно принять её такой, какая она есть, продолжает он: "Кто может точно указать, где должен остановиться поток народного восстания, после того, как события развернулись? Какой народ смог бы в этих условиях свергнуть когда-нибудь иго деспотизма?"[189] Трибуны аплодируют. Желающий примирения, по крайней мере, внешне, Робеспьер заключает призывом к общей битве: "Граждане, следуйте твердым и быстрым шагом по вашему благородному поприщу, и я желал бы ценою жизни и даже моей репутации вместе с вами способствовать славе и благоденствию нашей общей родины!"[190]

Аплодисменты ещё продолжаются, когда Луве и Барбару бросаются к трибуне; они хотят возобновить свои обвинения. Среди публики и на скамьях депутатов шумят, даже смеются над их упрямством; чтобы закрыть дебаты, Собрание переходит к порядку дня: нужно заняться "интересами республики"! Оставим людей, перейдём к вещам. Не будет обвинительного декрета против Робеспьера. Никакого обвинения со стороны Собрания. Но, начавшись нападками Луве, атаки продолжаются в его памфлете "Максимилиану Робеспьеру и его роялистам". При помощи жёсткой критики речи своего противника он возобновляет обвинения в адрес якобинца, члена Коммуны, выборщика избирательного собрания и депутата Конвента. Не ограничиваясь простым повторением своего обвинения в диктатуре, он облекает его в роялизм и утверждает, что парижский депутат Филипп Эгалите, кузен Людовика XVI, ожидает пустого трона в тени Робеспьера… Он повторяет это в декабре 1792 г. и даже пишет об этом в своих "Воспоминаниях": Робеспьер готовит корону для новой династии. Не будем обманываться; в лоне разделённого из-за важных проблем и страха измены Собрания, Луве верит в своё обвинение. Он, как и другие, убеждён, что Робеспьер хотел не республики, а другого монарха, всецело занятого своими удовольствиями, при котором он мог бы властвовать. И даже если ему случалось выдвигать подобное обвинение против Дантона, его идея в том, что, несмотря на внешнюю "анархию", это бульварная версия "роялизма": "Филипп, Дантон, Робеспьер и Марат, — пишет он, — вы все и ваши кордельеры, берегитесь, я надеюсь, мы объединимся против вас".

Робеспьер позволяет писать. Но из тех атак, которым он подвергается, одна трогает его особенно глубоко; она исходит от "брата по оружию" (он использует это выражение), с которым он явственно разошёлся, начиная с лета. За неимением слова в Конвенте, Жером Петион намерен свидетельствовать с помощью печати и отбросить всякое обвинение в диктатуре в отношение Робеспьера; последнего он считает значительно менее виновным, чем Марат. Но, написанная далеко не в защиту, его "Речь" резка по отношению к тому, кто, со своими сторонниками, повлёк, уверяет он, "Коммуну к необдуманным действиям, к крайним решениям", разжигал дух парижан, руководил выборами избирательного собрания. Ещё ярче, чем у Луве, обвинение строится в форме поразительного портрета, увлекательного при сопоставлении с его образом, созданным противниками: "Характер Робеспьера объясняет то, что он сделал: Робеспьер крайне обидчивый и недоверчивый; он повсюду видит заговоры, измены, бедствия [это не ложь]. У него желчный темперамент, его раздражённое воображение представляет ему все предметы в тёмных тонах; категоричный в своих суждениях, не слушающий никого, кроме себя, не терпящий противоречия, никогда не прощающий тех, кто мог ранить его самолюбие, и никогда не признающий своих ошибок; обвиняющий с лёгкостью и ещё более раздражающийся от лёгкого подозрения; всегда уверенный, что заняты исключительно им, и чтобы его притеснять; хвастающий своими заслугами и говорящий о себе неудержимо; нисколько не признающий приличий, и наносящий этим вред даже делу, которое он защищает; желающий более всего благосклонности народа, беспрестанно создающий из него себе двор, и с острым желанием ищущий его аплодисментов; именно это, особенно эта последняя слабость, может заставить поверить, что Робеспьер мог бы стремиться к высокому предназначению, и что он хотел узурпировать диктаторскую власть".

Портрет суров; он нарисован не другом, а недовольным бывшим сторонником. Тем не менее, Робеспьера он ранит. Узнаёт ли он здесь отчасти себя? Раздражает ли его посягательство на его образ? Он терпеливо подготовил свой ответ — черновик которого теперь хранится в Национальных архивах; редко его рукописи содержат столько помарок и исправлений. Если этот ответ и пытается увести в сторону с помощью иронии и бесстрастности, он является живым личным оправданием: он не "обидчивый и недоверчивый", объясняет Робеспьер, а проницательный; не "категоричный", а решительный; не "раздражённый", а волнуемый "зрелищем человеческого коварства"[191] и чувствительный к "чужим страданиям"[192]… И его мало беспокоит "благосклонность народа", так как он уверяет, высмеивая популярность Петиона, "что истинный государственный человек сеет в одном веке, а пожинает в следующих веках"[193]. Петион, задетый в свою очередь, контратакует при помощи "Обозрений", полных желчи и язвительности, которые побуждают Робеспьера ко второму ответу, едва ли более любезному; ирония здесь превращается в сарказм, когда, на последних страницах, Робеспьер разоблачает самодовольство своего бывшего друга, называя его Жеромом I, сиром и величеством. Связи между этими двумя окончательно разорваны.

Мирный очаг Дюпле

Петион никогда не был завсегдатаем дома Дюпле, куда, с лета 1791 г., Робеспьер возвращался после каждой битвы. Расположенный в секции Вандом (вскоре переименованной в "Пик"), он возвышался в непосредственной близости от Якобинского клуба и Собрания, на улице Сент-Оноре, 366. За воротами, обрамлёнными лавками реставратора и ювелира, обширное одноэтажное здание тесно обхватывало двор, под навесами которого, предназначенными для рабочих и для хранения древесины, стоял звон столярных работ. На первом этаже находились столовая, кухня, гостиная и рабочий кабинет; наверху жилые помещения и комнаты, среди которых была и комната Робеспьера.

Когда он не делит пространство с остальными, Робеспьер укрывается в рабочем кабинете на первом этаже, в одном из помещений этажа, где он хранит свои книги, или в своей скромной комнате. Элизабет Леба (урождённая Дюпле) оставила точное писание этой последней: "В ней был только оконный переплёт, камин; её меблировка была самая простая в мире: кровать из орехового дерева; занавески для кровати из голубой камчатки с белыми цветами, обшивка, сделанная из платья моей матери; очень скромный стол; несколько соломенных стульев; была также полка, служившая библиотекой. Эта комната освещалась окном, выходящим на навесы, таким образом, что Робеспьер беспрестанно слышал шум работ, но не испытывал от этого беспокойства". Именно здесь он жил вплоть до лета 1794 г., за исключением нескольких недель… Ведь Шарлотта отправилась к своим братьям в Париж; после того, как её приняли у Дюпле, в здании, идущем вдоль улицы, вместе с Огюстеном, она сняла квартиру на улице Сен-Флорантен и некоторое время жила там с Максимилианом. После болезни, он, тем не менее, дал себя убедить вернуться к очагу Дюпле. Что касается младшего брата, то он поселился со своей сестрой по возвращении из миссии в итальянскую армию.

Дюпле были состоятельной семьёй. Морис, отец, преодолел рубеж пятьдесяти пяти лет и располагал приличным доходом; он жил вместе со своей супругой, Франсуазой Элеонорой, всегда внимательной к малейшим потребностям троих из их четырёх дочерей, их сына-подростка и их знаменитого гостя. Одна из старших дочерей, Софи, покинула семейный очаг после своей свадьбы с юристом из Иссуара, Оза. Её три сестры тоже уже готовы стать невестами; самая младшая, Элизабет, первой делает этот шаг, вместе с членом Конвента Филиппом Леба. Она выходит за него замуж 26 августа 1793 г., в качестве свидетелей выступают её дядя Вожуа и Робеспьер. Её старшие сёстры, Элеонора и Виктория, ждут. Элеонора, которую любовно называют Корнелией (Корнелия Копо, шутил Дантон), будто бы собиралась замуж за Робеспьера… Выражая сомнение Шарлотта пишет в своих "Воспоминаниях": "Я уверена в том, что г-жа Дюпле жаждала иметь моего старшего брата своим зятем и что она не скупилась ни на ласки, ни на обольщения, чтобы заставить его жениться на своей дочери. Элеоноре также очень льстило называться гражданкой Робеспьер, и она пустила в ход все, чтобы покорить сердце Максимилиана"[194]. Что касается юного Жака Мориса, Робеспьер выказывает ему нежное внимание; он его "маленький друг", его "маленький патриот". С конца 1792 г. племянник Дюпле присоединяется к домашним; он потерял левую ногу при Вальми; именно Симон "деревянная нога", возможно, пунктуально исполнял обязанности секретаря депутата — из соображений благоразумия, он это упорно отрицал после 9 термидора.

Забавный домашний очаг, как и забавные Дюпле: это новая семья? Это храм Неподкупного? Существуют два свидетельства, и они дополняют друг друга более, чем противоречат друг другу. Бесспорно, у Дюпле Робеспьер нашёл семью, в которой он чувствовал себя любимым. В ноябре 1792 г. он отвечает Петиону: меня находят "столь же покладистым и добродушным в частной жизни, сколь подозрительным вы находите меня в государственных делах"[195]. Элизабет Леба в своих "Воспоминаниях" рисует Робеспьера внимательным, заботливым; счастливым. Здесь он улыбается, смеётся и шутит, даже в самые ужасные времена в Конвенте. Он никогда не был "более весёлым и более довольным", чем, когда он гулял по Елисейским полям со своей приёмной семьёй и своей собакой Броуном[196]. "По вечерам, — продолжает она, — по возвращении с прогулки, Робеспьер читал нам произведения Корнеля, Вольтера, Руссо; мы его слушали всей семьёй с большим удовольствием; он так хорошо чувствовал то, что читал! После часа или двух чтения, он удалялся в свою комнату, пожелав нам всем хорошего вечера. Он питал глубокое уважение к моему отцу и к моей матери; они видели в нём сына, а мы — брата". Даже Шарлотта Робеспьер не без обиды свидетельствует: "Предупредительность по отношению к нему со стороны семьи Дюпле напомнила ему наши заботы о нем"[197]; но, утверждает она, эта предупредительность вскоре стала чрезмерной и ревнивой.

Здесь просвечивает другое лицо очага Дюпле. Мы находим его под пером Ла Ревельера-Лепо, который в своих "Мемуарах" описал скорее храм, чем пансион: "Меня приняли очень хорошо и провели в гостиную, к ней прилегал маленький кабинет, дверь которого была открыта. Что же я увидел, войдя? Робеспьера, присвоившего себе положение хозяина в доме, где он получал такие почести, какие полагаются божеству. Маленький кабинет был посвящён исключительно ему. Здесь его бюст был помещён в рамку разных узоров, стихов, девизов и пр. Сама гостиная была заполнена маленькими бюстами из красной, серой керамики, и увешана портретами великого человека, карандашом, растушёвкой, бистром, акварелью. Он сам, хорошо причёсанный и напудренный, одетый в домашний халат из самых опрятных, развалился в большом кресле, перед столом, уставленным самыми лучшими фруктами, свежим маслом, отоборным молоком и благоухающим кофе. Вся семья, отец, мать и дети стремились предугадать в его глазах все его желания, чтобы предупредить их в то же мгновенье".

Ла Ревельер-Лепо, будущий член Исполнительной директории, не относился к Робеспьеру положительно (нужно ли это уточнять?). Много лет спустя после смерти депутата Конвента, он присовокупил к своему рассказу ряд штампов о высокомерии, тщеславии и лицемерии великого человека… Это факт. Стоит ли, однако, полностью отбрасывать его свидетельство? Стоит ли отрицать существование этих гравюр, рисунков, керамики, также описанных в "Мемуарах" Барбару? Ничего не доказывает, что их там не было, не в комнате Робеспьера, как об этом писал Мишле, а в общих помещениях, где он жил или принимал своих друзей. В конце концов, они могли свидетельствовать о чрезвычайной популярности, установившейся с эпохи Учредительного собрания и общепризнанной, которая также составляла часть личности. Как могла бы она шокировать Робеспьера, Дюпле или друзей, часто посещавших дом: Леба, Кутона, Давида, Сен-Жюста или Филиппа Буонарроти, патриота и итальянского революционера, клавесиниста, приобщившего юного сына Дюпле к своему инструменту? Разве репутация не говорит об искренности борьбы?

Сила оружия

Робеспьер никогда не сомневается в своих принципах и всё же, если внимательно изучить его статьи за осень и зиму 1792 г., его концепция войны с тиранами может удивить; a priori[198] по крайней мере… Конечно, он продолжает верить в исключительный характер ведущейся войны; она "не похожа ни на какую другую, — объясняет он в октябре 1792 г. — Республика не может видеть в королях, сговорившихся против неё, обычных врагов, но убийц человечества, разбойников, восставших против суверенитета наций. Единственные переговоры, разрешённые нашим генералам, это победить их". Он уточняет, что Франция ведёт войну свободы против королей; она ведёт войну ради собственного освобождения, но, если битвы продолжаются на чужой земле, она может также вести её ради других, и помочь некоторым народам в обретении их прав и их суверенитета.

С помощью речи, в случае необходимости напоминающей, что он не хотел конфликта, Робеспьер постоянно утверждает свою веру в победу, при условии не рисковать в Испании, Италии или Австрии, где республике нечего делать. Французы не должны, пишет он в ноябре 1792 г., "в качестве Дон Кихота человеческого рода… обойти весь мир, свергая все троны. Наоборот, я думаю, что все, что в настоящее время диктует нам здравая политика, это помочь нашим ближайшим соседям стряхнуть с себя иго деспотизма, чтобы поставить между нами и тиранами свободные народы"[199]. Убеждённый, что главные проблемы находятся внутри границ страны, он требует войны, ограниченной пределами необходимого; чем быстрее война закончится, тем быстрее будет утверждена свобода.

И всё же Робеспьер не остаётся нечувствительным к атмосфере эйфории, сопровождавшей победы осени 1792 г. В частности, вопрос присоединения "освобождённых" территорий к Республике, не оставляет его равнодушным. В противоположность широко распространённому представляению, он вовсе не отказывался от интеграции Савойи, графства Ниццы, княжества Монако или Бельгии в состав Франции. Доказательства? 6 февраля 1793 г., в Якобинском клубе, он оценивает проект распространить границы Франции вплоть до левого берега Рейна как "хороший". В марте 1793 г. он критикует дипломатический комитет и комитет общей обороны, которые хотят противостоять "воссоединению Бельгии и всех соседних народов, которым сама природа предназначила слиться с нами". В апреле он уточняет: "Нам известно, как дипломатический комитет отталкивал все народы, которые желали присоединиться к нам. Роллан [sic][200] говорил депутатам от Савойи: "Ко мне должны прислать савояров, чтобы добиться объединения с этой страной; я приму их верхом". "Как это возможно, чтобы вы хотели присоединиться к нашей анархии", — сказал Бриссо бельгийцам и льежцам; такова была манера говорить у Гаде, Жансонне. Они добились задержки всех этих объединений до того момента, когда враждебная Революции партия располагала всем, чтобы их расстроить, и чтобы деспоты собрали достаточные силы против нас". Не признавая полностью энтузиазма Дантона по поводу естественных границ, которые могли бы быть вписаны в воды Рейна и Океана, до вершин Альп и Пиренеев, он соглашается на "присоединения".

Даже если для Робеспьера главное, чтобы народы свободно пользовались своим суверенитетом; даже если, в отличие от других монтаньяров, он никогда не рассматривал эти присоединения, как компенсацию; даже если возрастающая враждебность к жирондистам сыграла роль в том, что он обвинял их в препятствии объединению, факты остаются фактами. Стоит ли видеть здесь измену позициям члена Учредительного собрания, способствовавшего в мае 1790 г. провозглашению торжественного отказа Франции от завоеваний? Утверждать это значило бы забывать, что, начиная с периода Учредительного собрания, Робеспьер был среди тех, кто горячо требовал присоединения папских земель Авиньона и Конта-Венессена; значило бы забывать, что для людей 1790-х гг. "присоединение" не было "завоеванием". Авиньон, как и Савойя, Ницца или Монако, интегрируются во Францию после выражения желания этого более или менее обширной частью населения; их просьба об интеграции воспринималась, как акт суверенитета, а затем согласовывалась Францией. Робеспьер недвусмысленно объясняет это в своей газете в начале февраля 1793 г.: "Отдадим судьбы народов в их собственные руки. Провозгласим у них декларацию прав и суверенитет нации. Пусть соберутся они под этими ауспициями. Но затем пусть сами установят свою форму правления. Если они захотят присоединиться к Франции, Конвент обсудит этот вопрос. Если они захотят образовать отдельную независимую республику, мы заключим с ними союз против деспотов и против аристократов, объявляющих войну свободе народов"[201].

2 марта 1793 г., говоря о внутренней напряжённости, которая заботит его больше всего, Робеспьер призывает "укрепить республику в момент, когда она расширяет свои пределы". Однако на границах готовится вражеское наступление; никто ещё не представляет, что оно может принести войну на территорию самой Франции.

Сила слов

В то время, как Конвент радуется военным успехам, следующим друг за другом, начиная с Вальми, Робеспьер опасается упадка "общественного духа"; в нём он обвиняет бриссотинцев… В Якобинском клубе он призывает одновременно бороться на всех фронтах: "Оружие против тиранов, книги против интриганов, сила для отпора иностранным разбойникам, свет для разоблачения домашних жуликов — вот средство одержать победу над всеми вашими врагами"[202].

Итак, пусть прекратят интересоваться только войной, требует он. 12 декабря он отказывается переживать о действиях генералов Кюстина и Дюмурье перед Якобинцами; в отличие от Бентаболя, он хочет сохранить для них своё (бдительное) доверие. "Перед вами обвиняют генералов, но это не те, кого следует обвинять"; главная опасность в другом месте, утверждает он, "и я докажу, что нация в руках мошенников, и что у нас ненавистное правительство, направляемое негодяем". Резкость слов демонстрирует интенсивность противостояния, которое разделяет Собрание. Он называет "мошенниками" Бриссо, Гаде, Верньо, Жансонне… Он называет "негодяем" министра внутренних дел Ролана. С помощью своих выпадов против Парижа, против якобинцев, против народа, уверяет Робеспьер, они хотят обеспечить себе контроль над правительством. Как он делал это множество раз, начиная с 1789 г., он придаёт законную силу своей атаке напоминанием о своей склонности к мученичеству: "Я им подставляю свою грудь, ибо я уверен, что они хотят заколоть всех патриотов (множество членов клуба восклицают: мы погибнем вместе с вами под кинжалами бриссотинцев. Очень бурные аплодисменты). Да, я добиваюсь чести быть первым сражённым бриссотинцами; но, прежде чем быть убитым, я хочу иметь удовольствие разоблачить их (Очень бурные аплодисменты)".

Возросший из-за первых дебатов о процессе короля, гнев сменяется страхом проиграть словесную войну. Робеспьер осуждает численность и публику бриссотинских газет. Он обвиняет Ролана, который наводняет департаменты памфлетами и периодическими изданиями, благосклонными к его идеям: "Правительство не только берет на себя заботу об осведомлении народа; оно резервирует себе это дело, как свою исключительную привилегию, и оно преследует всех, кто осмеливается конкурировать с ним. […] Ложь путешествует на средства правительства"[203]. Робеспьер обвиняет их также в контролировании дебатов в Конвенте, где он должен сражаться, чтобы завоевать себе слово; и верно то, что даже в период Учредительного собрания ему никогда не давали выступать так мало. Он говорит один раз в сентябре, пять раз в октябре, три раза в ноябре; процесс короля позволяет ему наконец высказаться больше, но в непростых условиях. Он должен бороться; 6 января 1793 г. он резко возражает председателю Бареру, который упорно отказывает ему в слове: "Я в десятый раз призываю вас к порядку, — говорит председатель. — "Я получу слово вопреки пристрастному председателю и фракционным министрам", — продолжает Робеспьер, яростно ударяя по трибуне. В другие разы его прерывают, его оскорбляют, его дискредитируют: "Это диктатор, он хочет привилегий" (3 декабря); "Я разоблачаю деспотизм Робеспьера" (4 декабря); "Он видит себя во 2 сентября, он хочет господствовать" (6 января 1793)… Сильные слова, и никто их не забудет; они усиливают подозрения в диктаторских устремлениях и искажают его образ. Робеспьер осознаёт это и отвечает с резкостью, снова высказывая готовность к жертве. "Благоволите выслушать или зарезать меня…"[204], - бросает он 19 декабря; многие депутаты в негодовании поднимаются.

В Собрании оратор борется в меньшей степени за то, чтобы одержать верх, чем за свою публику на трибунах и за прессу. В Якобинском клубе он контролирует дебаты лучше, особенно после исключения Бриссо в октябре. Тем не менее, Робеспьер отказывается от любого другого оружия, кроме слов; как и раньше, во Дворце правосудия, он верит в них. Нужно убедить, а для этого, завоевать слово в Конвенте. У Якобинцев он собирается неустанно разоблачать "клевету" бриссотинцев, а затем обеспечить публикацию и распространение сочинений, способных просветить общественное мнение. Но Гора и её главные деятели обеспокоены… В ноябре и декабре клуб получает от аффилированных обществ (Труа, Бордо, Марсель…) обращения, требующие исключения Робеспьера и Марата и призыва бриссотинцев. Именно департаменты нужно убедить.

Скромные по масштабу своего распространения, "Письма Максимилиана Робеспьера, члена французского Национального Конвента, своим доверителям", участвуют в этом на свой лад. Их первый номер выходит 19 октября 1792 г., через два месяца после закрытия "Защитника Конституции". Они являются его продолжением, утверждает их автор; из-за их формата in-octavo, их периодичности, теоретически еженедельной, их стандартного объёма (сорок восемь страниц), их распространения по подписке, их стоимости тридцать шесть ливров в год и из-за редакции их самим Робеспьером, они, несомненно, сопоставимы с ним. Как и "Защитник", "Письма" — это также газета для общественного мнения, позволяющая Робеспьеру публиковать свои речи в Якобинском клубе или в Собрании, затрагивать актуальные вопросы и распространять обращения клубов или статьи сторонников, таких, как Антуан, Мерлен из Тионвилля или Демулен. Однако на этот раз тот, кто пишет, представитель народа; он обращается к своим "доверителям", среди которых не только те, кто его избрал. Чтобы ответить на обвинения в адрес парижской депутации и исходя из принципа, что каждый депутат — это доверенное лицо всего народа, Робеспьер уточняет, что его слово предназначено для "всех французов". Его статус избранного депутата также объясняет большую часть сделанного для обзоров в газете заседаний Собрания; в каждом номере он излагает и комментирует "работу".

Двадцать четыре номера "Писем" — это трибуна, которая должна способствовать противостоянию со всемогущей жирондистской прессой: "Все добрые граждане желают появления правдивых изданий, которые могли бы быть противоядием этой периодической лжи. Быть может, мне удастся частично исполнить это желание"[205]. Он регулярно публикует свои "Письма" с октября 1792 г. по январь 1793 г., затем, уже эпизодически, до последнего номера, напечатанного примерно в конце апреля. Желает ли он, таким образом, скрупулёзно следовать духу декрета от 9 марта, предписывающего, что члены Конвента, являющиеся также издателями газет, должны выбрать между двумя занятиями? В конце концов, другим, таким, как Марат, удаётся этот декрет обойти… Либо, весной 1793 г., Робеспьер намеревается в большей степени посвятить себя Конвенту и Якобинскому клубу? Как бы то ни было, начиная с зимы, ему сложно совмещать работу над газетой и свою роль оратора.

"Людовик вовсе не обвиняемый"

Для Робеспьера, главные дебаты в Конвенте — это процесс свергнутого короля, который знаменует дополнительный этап в расхождении между Горой и Жирондой. Это процесс, которого он хотел бы избежать. Он утверждает, что виновность Людовика XVI очевидна и что дело уже рассмотрено. Однако в течение долгого времени ему трудно заставить членов Конвента выслушать себя. Робеспьер хочет сказать им, что они неверно ставят вопрос, что бесполезно дискутировать о королевской неприкосновенности. Он собирается утверждать это с трибуны 13 ноября, но ему не дают слова. Потребовав смерти "тирана французов" по случаю дебатов о продовольствии (30 ноября), он отчаивается получить возможность высказаться. Конечно, он публикует своё мнение в своих "Письмах"; но этого для него недостаточно. Он хочет, чтобы его выслушали. 3 декабря 1792 г., когда некоторые требуют перейти к голосованию об обвинении, Робеспьер больше не может сдерживаться и занимает место на трибуне, несмотря на шум… "Его народ был здесь", — уточняет враждебный "Курье де департаман" ("Курьер департаментов").

"Собрание введено в заблуждение, — начинает он, — относительно сущности стоящего перед ним вопроса. Здесь речь идет отнюдь не о судебном процессе. Людовик отнюдь не обвиняемый; вы — не судьи, вы лишь государственные деятели, представители народа, вы не можете быть ничем иным"[206]. Он не единственный, кто так думает, до него Сен-Жюст уже выступал по поводу очевидности преступления ("Нельзя царствовать, не будучи виновным"[207]). "Победа и народ, — продолжает Робеспьер, — решили, что мятежником был он один; вот почему Людовика нельзя судить; он уже осужден. Либо он осужден, либо республика не признана невиновной"[208]. Судить Людовика, объясняет он, значит ставить под сомнение 10 августа и его последствия. Он хочет это доказать: сопротивление угнетению выводит людей за пределы социального договора; они возвращаются в естественное состояние, начинают войну против "тирана" и возвращают себе первоначальные права, среди которых и право устранить своего врага. "Восстание — вот суд над тираном; крушение его власти — его приговор; мера наказания — та, которую требует свобода народа"[209]. Трибуны аплодируют.

3 декабря Робеспьер требует смерти без суда, смерти для "укрепления рождающейся республики", чтобы запечатлеть в сердцах "презрение к монархии" и "ошеломить всех приспешников короля"[210]. Исключительная суровость позиции отсылает к праву сопротивления, уже требовавшемуся в течение лета 1789 г., когда Робеспьер извинял насилие 14 июля и последующих дней. Различая времена обычные и исключительные, представитель народа может, таким образом, утверждать, что он не отрекается от своей битвы в качестве члена Учредительного собрания против смертной казни ("я ненавижу смертную казнь, которую расточают ваши законы"[211]); для него, 10 августа позволяет отступление от порядка законов, которое оправдывает чрезвычайные меры наказания. Мнение Робеспьера также становится понятным в атмосфере зимы 1792–1793 гг., когда первые насильственные действия республики вызывают разделение, когда политика восставшей Коммуны и ход парижского избирательного собрания продолжают вызывать споры. Позиция Робеспьера определяется не только принципами; она также является ответом на атаки жирондистов, желанием придать законную силу всем событиям лета и оправдать их деятелей. Нужно ли видеть здесь также и опасение, как бы процесс не позволил сохранить жизнь Людовику XVI?

Основательно продуманная и изложенная пятнадцатью днями ранее в его "Письмах", холодная и резкая политическая аргументация не становится достаточно убедительной. Члены Конвента разделились; многие не желают непоправимого и, более того, боятся осуждения общественного мнения и иностранных государств. Они высказываются за процесс с обвинительным актом, обвиняемым, защитниками, различными мнениями, вердиктом. Робеспьер ещё пытается противостоять этому 4 декабря, но ничего не выходит. Процесс начат. В течение трёх недель Робеспьер присутствует на нём, фактически не участвуя. Однако в конце месяца новое предложение прерывает его молчание. Пока Людовик XVI оправдывается, неловко, но достойно, пока адвокаты искусно защищают его, а многие французы поддаются жалости, жирондисты предлагают передать судебные полномочия Конвента народу.

Более, чем когда-либо Робеспьер сомневается в исходе процесса. 28 декабря он говорит; даже если он продолжает думать, что Людовик XVI был осуждён 10 августа, он намерен, пользуясь его же словами, рассуждать "в рамках того порядка, который был принят"[212]. Поскольку процесс начался, он хочет его закончить, быстро и без обращения к народу. Советоваться с гражданами о мере наказания, налагаемой на короля, говорит он, значило бы ослабить нацию в состоянии войны, вызвать жестокие споры, увидеть "гражданскую войну". Сближая процесс с печальными событиями лета 1791 г., он уверяет, что "те, кто не хочет, чтобы Людовик пал от меча законов, ничего не имели бы против того, чтоб он был убит во время народных волнений: они приложат все силы к тому, чтобы спровоцировать таковые"[213]. Робеспьер разоблачает западню жирондистов: они хотят подтолкнуть народ к гневу, к убийству короля, чтобы потом подавить его и навязать ему свою власть. Они готовят новую резню на Марсовом поле. "Да, я это заявляю во всеуслышание, отныне в процессе тирана я вижу не что иное, как средство вернуть нас, через анархию, обратно к деспотизму"[214]. Действительно ли он в это верит? Клевета ли это, чтобы дискредитировать противника? Ответ ли на гнев, поднимающийся на парижских улицах, и косвенный призыв к спокойствию? Как бы то ни было, в последующие недели Робеспьер беспрестанно возвращается к этой предполагаемой угрозе, которая перекликается с симметричными страхами у бриссотинцев.

В середине января 1793 г. процесс завершается поимённой перекличкой. Робеспьер голосует "за" по вопросу о виновности, затем "против" по вопросу об обращении к народу, как и подавляющее большинство Собрания (15 января). На следующий день, в восемь часов вечера, начинается третья перекличка; она касается меры наказания. Как и накануне, каждый депутат в свою очередь проходит к трибуне и предлагает свой вердикт, иногда одной фразой ("Я голосую за смерть", "Я голосую за тюремное заключение"), иногда обосновывая свой выбор. Робеспьер голосует за смерть, как и очень незначительное большинство, и объясняет: "Я неумолим к угнетателям, потому что я сострадателен к угнетённым; я нисколько не признаю человечности, которая убивает народы, и которая прощает деспотов".

Когда голосование завершается 17 января, всё могло бы закончиться; всё должно было бы закончиться, думает Робеспьер. Разве в Париже не царит атмосфера собрания патриотов? На площади Карусели наблюдается торжественное единение федератов из департаментов, делегатов от парижских секций и муниципальных чиновников. Они клянутся друг другу в "нерушимом союзе и братстве", прежде чем пойти танцевать карманьолу на площади Мэзон-Коммюн, под звуки барабана… Но Конвент снова соглашается выслушать защитников короля, снова обсудить обращение к народу, а затем начать дебаты о возможной отсрочке. Последний вопрос накаляет страсти; 18 января Робеспьер вновь разоблачает маневр. Как и Тальен, Дантон и Дюэм, он требует, чтобы Собрание высказалось немедленно. Обмен мнениями бурлит и прерывается шумом, криками, движением в зале; выбившись из сил, председатель Трейяр закрывает заседание. Но, как во времена зарождающейся Революции, когда депутаты отказались покинуть королевское заседание 23 июня 1789 г., около трёх сотен членов Конвента от левой отказываются уступить и продолжают заседать. Они согласны с Робеспьером: нельзя допустить отсрочку до следующего дня. 19 января они одерживают победу.

Даже если он по-человечески сочувствует судьбе Людовика XVI, Робеспьер выражает удовлетворение по поводу его осуждения. Накануне казни он полагает, что она наконец позволит прийти к республике: её "первый день — это вчерашний день", — восклицает он у Якобинцев. Согласно ему, один цикл истории завершён. Однако, в то время, как война продолжается и напряженность в отношениях с жирондистами увеличивается, новость об убийстве депутата-цареубийцы Мишеля Лепелетье оживляет его страхи (20 января). А если некоторые попытаются спасти "тирана"? — беспокоится он. А если, самое главное, они хотят вызвать гнев народа? Он добивается от клуба объявления, призывающего парижан "поддерживать вокруг эшафота, вокруг Конвента величественное и ужасное спокойствие, чтобы все враги свободы цепенели от страха". Затем, говорит он, нужно договориться разоблачить в Собрании и в департаментах "заговоры, сплетённые против свободы".

В самый день казни Людовика XVI, 21 января 1793 г., Робеспьер неоднократно выступает в Конвенте: он требует и добивается внесения Мишеля Лепелетье в Пантеон; он возражает против применения смертной казни к любому, кто мог бы скрывать убийцу этого "мученика свободы", по той причине, что эту меру наказания вскоре уберут из уголовного кодекса. Вслед за Барером, он также обращается с призывом к объединению депутатов: "Именно ради любви к родине, ради принципов свободы я заклинаю вас сплотиться". Но умиротворение только кажущееся, так как его призыв к объединению делает акцент на обвинениях, против Бриссо, против Ролана… К тому же, 21 января Петиона яростно обвиняют Тюрио и Колло д'Эрбуа, а Конвент устраняет отдел по формированию общественного духа министра Ролана. Если и существует сомнение относительно намерений Робеспьера и монтаньяров, то послушаем его похвальное слово Лепелетье у Якобинцев от 23 января: "Он объявил себя другом, товарищем по оружию депутатов-республиканцев в момент, когда армия памфлетистов, подкупленных преступным министром и фракцией, орудием которой она служила, предавала их общественному презрению и ярости заговорщиков, под именем анархистов, поджигателей, мятежников". Робеспьер не говорит прямо, но он это подразумевает; смерть Лепелетье на совести Ролана и бриссотинцев.

В конце января 1793 г. главная двойственность проходит сквозь речи Робеспьера, противоречие между уверенностью, что этап, начавшийся летом 92 года, подошёл к концу (пришли к республике, смертная казнь могла бы быть вскоре отменена…) и убеждением, что Революция далека от своего завершения, что она продолжается иным образом, как если бы политическая исключительность вытеснила остальное. К тому же, снова начато или, скорее, возобновлено наступление на жирондистов. В этой атмосфере Робеспьер желает, чтобы Гора выглядела единой. Дантон нередко раздражал его своей поддержкой Филиппа Эгалите на избирательном собрании в сентябре 1792 г., колебаниями во время процесса короля. Но он друг в период революции. Когда он теряет свою жену в феврале 1793 г., Робеспьер, берясь за перо, становится максимально чувствительным: "Если в том несчастьи, которое одно способно потрясти душу такого человека, как ты, уверенность в сердечной преданности друга может принести тебе какое-либо утешение, ты найдешь его во мне. Я люблю тебя больше, чем когда-либо, и буду любить до самой смерти. В эти минуты я нераздельно с тобой. Не закрывай своего сердца перед другом, который переживает все твое горе. Будем вместе оплакивать наших друзей, и пусть действие нашей глубокой печали вскоре почувствуют тираны, виновники наших общих и личных несчастий. […] Обними своего друга"[215].

"Мошенники от республики"

C первых дней Конвента, пресса и работа Собрания отражают напряжение между Жирондой и её противниками, которые теперь носят имя Горы; за пределами колеблющегося большинства они сражаются с возрастающей резкостью. То, что их разделяет, это не столько экономические интересы, как историки думали долгое время, сколько политические и социальные проекты, утверждённые в напряжённой атмосфере лета 1792 г. Далёкая от столицы "Ля Ведетт, у Журналь дю департаман дю Ду" ("Знаменитость или Газета департамента Ду") противопоставляет "роландистов, бриссотинцев или жирондистов", сторонников сильной исполнительной власти, "монтаньяров", которые, будучи все якобинцами и заручившись поддержкой Парижа, стремятся к "республиканскому правлению, […] при котором народ не мог бы быть порабощён" (февраль 1793). К этим разногласиям добавляется борьба за власть, личная вражда и отказ от компромисса. Каждая сторона подозревает другую в антиреспубликанском поведении, заговорах, изменах. Начиная с обвинений в диктатуре против Марата, Дантона и Робеспьера, вражда стала непримиримой. В речах Робеспьера, как и в речах противоположного лагеря, она трансформируется в инвективы по случаю процесса короля. Для Робеспьера, жирондисты — это "мошенники от республики" (14 декабря).

Жиронда Робеспьера — это не Жиронда историков; описывая её, он не считает её движением, которое, начавшись с ядра в шесть десятков депутатов, может превратиться в силу из ста пятидесяти человек, но небольшим кругом от двадцати до тридцати человек. 16 декабря 1793 г. в Якобинском клубе он наиболее точно обрисовывает амбиции, которые приписывает им. Так, в разгар процесса короля, Бюзо и Луве предлагают высылку семьи Бурбонов, за исключением детей и сестры Людовика XVI; наступление особенно нацелено на Филиппа Эгалите, депутата от Парижа. Всецело высказываясь за изгнание, Робеспьер подозревает маневр против Горы. "Члены этой клики, — говорит он, — пытаются выдать себя за республиканцев и с этой целью они хотели бы приписать нам все то, что ими самими замышляется. Говорили о диктатуре. Убедились, что эта клевета успеха не имеет. По этой причине хотят привести в движение другую пружину, нас хотят назвать орлеанистской кликой. Бриссотинцы намереваются подавить народ, установив союз с любым тираном. […] А когда им удастся отравить общественное мнение, им нетрудно будет добиться изгнания истинных патриотов и подлинных друзей народа и стать хозяевами поля боя"[216].

Так же, как Луве боится честолюбия Дантона или Робеспьера, последний опасается честолюбия жирондистов, захвата "общественного духа" и власти меньшинством. Анализ основывается на живом осознании веса "общественного мнения" в судьбе Революции; он также подпитывается воспоминанием о первых неделях в Конвенте, когда Луве, Барбару и другие пытались обвинить монтаньяров. На этот раз, уверяет Робеспьер, жирондисты хотят взяться за это иначе. В декабре 1792 г., в январе, в феврале и в марте следующего года он последовательно разоблачает клевету против Парижа и Горы, и, особенно, желание вызвать волнения среди парижан. Восстание оправдало бы подавление народного движения, перенос Конвента в провинцию, чистку Собрания, недвусмысленно предложенную жирондистом Гаде в декабре 1792 г. Злополучное восстание, обличает Робеспьер, позволило бы им восстановить античный остракизм, посягнуть на целостность национального представительства. С этой точки зрения всё представляется ему провокацией: терпимость к вернувшимся эмигрантам, продовольственные трудности (которые он считает искусственно созданными), маневры, вызывающие отсрочку во время процесса короля, или предложение жирондистов судить ответственных за сентябрьские убийства 1792 г. и прекратить непрерывные заседания парижских секций. Согласно ему, Жиронда хочет спровоцировать беспорядки в Париже, чтобы легче дискредитировать столицу и её депутатов (это сомнительно); она желает изгнать некоторых монтаньяров (это бесспорно).

Чтобы сдержать гнев санкюлотов и восстановить образ Парижа в провинции, Робеспьер неустанно передаёт одно и то же послание: "Наш долг в настоящее время заключается в том, чтобы не допустить восстания, ибо восстание, которое является одной из самых священных обязанностей, может стать опасным, если оно будет направлено против Конвента"[217] (7 декабря). Он повторяет это в Якобинском клубе 23 декабря, в клубе Кордельеров в первые дни января 1793 г., у Якобинцев в середине февраля. На следующий день после февральских продовольственных волнений, когда проявляют себя такие народные глашатаи, как Ру или Варле, он повторяет это снова; подозревая спровоцированный дефицит, чтобы "иметь повод расстрелять народ", он напоминает: "Я сторонник всех необходимых и направленных против деспотизма и интриги восстаний, и по этой же причине, я ненавижу половинчатые меры, неудачные меры, которых желают тираны, чтобы они предоставили им случай раздавить свободу".

В данный момент, как и осенью, Робеспьер хочет ограничиться чернильной войной; она также может быть беспощадной.

Глава 17

Точное выражение

Весной 1793 г. Бриссо, Луве, Гаде и Верньо господствуют в Собрании. Для Робеспьера, они не что иное, как партия честолюбцев и ложных друзей народа. Он начал борьбу с ними годом ранее, во время оживлённых дебатов о войне. Он уже искал разящее слово. Это работа; он выполняет её с чрезвычайной тщательностью, выдавая свой интерес к языку и свою веру в силу слова и письма. Свидетель тому — черновик речи за март 1792 г., хранящийся теперь в Национальном архиве. На левой стороне листа он оставляет поле, которое постепенно покрывается исправлениями.

Своим тонким и неровным почерком, который слегка поднимается к правой стороне, он начинает (последуем тексту до окончательных исправлений и с оригинальной орфографией, ещё верной написанию XVIII века):

"Общий заговор, долгое время сплетавшийся против нашей свободы, и очаг которого находится среди нас, собирается вспыхнуть; гражданская война разгорается внутри в то самое время, как нам угрожает иностранная война; священники обманывают народ во множестве местностей; вероломные администраторы оказывают содействие их неистовству и поощряют заговоры всех врагов свободы; коалиция, известная своими покушениями на рождающуюся свободу, господствует при дворе; наше правит предатели занимают главные должности в наших армиях. Правительство нас обманывает; никто не заботится о спасении государства; требуют войны, но [он зачёркивает; начинает заново] требуют войны, но [отрывок деликатный; речь идёт о разоблачении непоследовательности Бриссо] не мечтают не мечтают ни о том, чтобы даже пресечь внутренние волнения, ни о том, чтобы помочь народу, ни о том, чтобы смутить клеве [это больше, чем клевета] усмирить дерзость минис защитить солдат-патриотов, преследуемых дерзким министром, ни о том, чтобы принудить его дать оружие Национальной гвардии; и о возможности защиты наших границ".

Робеспьер останавливается на мгновенье и перечитывает.

Он добавляет фразу о войне. После "спасения государства" он ставит крестик, отсылающий к левому полю, куда он вписывает: "Посреди всех этих беспорядков становятся слышны крики о войне". Вот это для Бриссо.

Он смягчает некоторые формулировки.

Он ищет точное слово; он зачёркивает одно слово и вписывает сверху другое. "Общий" заговор становится "ужасным", "вероломные" администраторы становятся "неверными"…

Он ищет удачную формулировку, формулировку, которая вызовет аплодисменты или шум, которая запоминается и повторяется; он заменяет "священников, которые обманывали народ" "священниками, которые сеяли фанатизм и раздор"…

То тут, то там в дальнейшем тексте выделяются сильные фразы:

"Сделаем войну народной, а не войной королей".

"Тираны падут сами, когда они созреют"…

Год спустя Робеспьер снова берётся за перо против Бриссо и его друзей; снова он ищет слово, выражение и формулировку, которая поразит противника и тронет слушателей.

Глава 18

Возможны ли счастье и свобода?

Весной 1793 г., как и накануне Революции, политический идеал Робеспьера может быть кратко изложен в двух словах, заимствованных у Просвещения: счастье и свобода. Они обещаны самой природой, пишет он, ибо "человек рождён" для них (10 мая), и, кажется, что они впервые становятся реальностью. Однако члена Конвента беспокоит разделение страны и решительность "врагов" Революции: "Но наши победы внутри страны развиваются не так быстро, как победы наших братьев вовне. Европейские деспоты падают под их победоносными ударами, тогда как у нас аристократия, которой помогают интрига и лицемерие, еще с угрозою поднимает голову. Мятежные эмигранты, вернувшись, в нарушение законов, в лоно растерзанной ими родины, объединяются с опасною коалициею, чтобы похитить у нас счастье и свободу, которые мы являем миру"[218] (1 марта). К счастью, Конвент здесь, чтобы дать французам Конституцию; он вскоре примется за работу.

Однако в марте и в последующие месяцы ситуация становится критической. В то время, как Робеспьер и члены Конвента обсуждают новую Декларацию прав, победы прекращаются и армии Республики отступают, Вандея и соседние департаменты восстают, формируется чрезвычайное законодательство. В то время, как Собрание работает над текстом самой Конституции, напряжённость между жирондистами и монтаньярами обостряется… Этой весной 1793 г., столь контрастной, столь разделённой усилиями по построению нового мира, расколом республиканцев и войной, на границах и в самом сердце страны, Робеспьер принимает то, что он до сих пор отвергал: посягательство на национальное представительство. Выбор, одобренный Болотом, всё же далёк от того, чтобы ослабить напряжение.

Продовольствие и права народа

До зимы 1792–1793 гг. Робеспьер почти никогда не говорит о средствах урегулирования ежедневных трудностей населения, начиная с нехватки продовольствия. Если он выступает в Учредительном Собрании, то для того, чтобы потребовать строгого исполнения Декларации прав и призвать терпеливо вынести гнев народа, не наказывая его. Его подход политический. Он борется за права народа, за все его права; в этом вопросе Конвент не изменяет его полностью и, в феврале 1793 г., он ещё может писать в своей газете: "Мы обязаны дать французскому народу не только хлеб (деспоты дают его своим подданным), но и свободу, укрепленную гуманными законами, гражданское достоинство, пользование священными правами человечества и осуществление всех развиваемых республикою общественных добродетелей, составляющих украшение и счастье человеческой жизни"[219]. В той же самой статье он утверждает: "помогая несчастным, мы приведем в замешательство злодеев"[220]. Для него, продовольствие — это только один аспект более широкого вопроса, касающегося прав человека и продолжения революционной работы.

И всё же, одна вещь меняется, так как теперь Робеспьер говорит о продовольствии, собственности, праве на существование. Его мысль стала зрелой; он осознаёт экономические ожидания страны и, чтобы провести свой политический выбор, он более, чем когда-либо нуждается в народной поддержке. 2 декабря 1792 г., в то время, как заявляет о себе процесс короля, когда конфликт с Жирондой обостряется, когда банды "сторонников таксации" вынуждают принять в местном масштабе цену на зерно, его размышления подпитываются страхом политического маневра, предназначенного, чтобы противопоставить Гору народу; он хочет напомнить, что он слушает последний и слышит его.

Поднимаясь на трибуну Конвента, Робеспьер ещё не разоблачает нехватку продовольствия, тайком поддерживаемую врагами республики, озабоченный возможной провокацией гнева парижан для дискредитации Парижа, но уже определяет дефицит как "искусственный"; он, по мнению Робеспьера, работа спекулянтов, которые оставляют рынки без товара, чтобы спровоцировать взлёт цен. Чтобы положить этому конец, он повторяет идею об учёте зерна, которое не является таким же товаром, как другие; от него зависит жизнь людей. Не стоит заблуждаться, он не отказывается от свободной торговли им. Совсем наоборот, он решительно отстаивает национальный рынок: "Продукты питания суть кровь народа, и их свободное обращение не менее необходимо для здоровья общественного организма, чем кровообращение для жизни человеческого организма"[221]. Он не выступает далее за строгий контроль цен. Нет, упрекая теперь Учредительное собрание за безудержную свободу торговли (он, однако, не высказывался против этого в августе 1789 г.) и "применение штыков" против участников беспорядков (он всегда выступал против закона о военном положении), то, принятия чего он хочет добиться, это запрет спекуляции и "скупки".

A priori, в таких идеях нет ничего особенно оригинального; большинство членов Конвента, как и он, настроены положительно по отношению к свободной регуляции цен и оборота зерна. Особенность Робеспьера также не в предлагаемых расплывчатых мерах: широкая доступность продукции, наказание скупщиков… ("Когда народ попросит хлеба, мы дадим ему речь Робеспьера", — иронизирует Барбару). Сила высказываний заключается не столько в экономических идеях, не столько в средствах их исполнения, сколько в их обоснованиях. Здесь Робеспьер излагает принципы, значительно выходящие за пределы Декларации 1789 г. Развивая дальше традиционную речь об уважении к жизни, он утверждает право на существование: "Какова основная цель общества? Она заключается в том, чтобы отстаивать неотъемлемые права человека. Каково первое из этих прав? Право существовать"[222]. Напоминая о социальном аспекте прав человека, он уверяет, что собственность, как и свобода, имеет границы: "Необходимые человеку продукты питания так же священны, как сама жизнь. Все, что необходимо для ее сохранения, является общим достоянием всего общества. Лишь избыток является личной собственностью и может быть отдан на откуп торговцам, их изворотливости"[223].

Достаточно ли голодному Парижу принципов и обещаний? Когда в феврале 1793 г. не хватает хлеба, требования секций на некоторое время оставляют Робеспьера в сомнениях. 11 февраля, когда он пытается, вместе с Маратом, успокоить петиционеров, которые не могут высказаться в Конвенте, те обвиняют его в желании позволить им умереть и угрожают отозвать парижскую депутацию. Депутаты предоставляют им слово на следующий день, но Робеспьер почти сразу же жалеет об этом… Манера держаться оратора была "неподобающей", возмущается он, его тон "оскорбительным и неистовым", "его выражения неумеренными", его предложения "радикальными". Пятнадцать дней спустя Робеспьер всё же отказывается вменить в вину народу разграбление магазинов с сахаром и мылом: "Народ Парижа умеет поражать молнией тиранов; но он не совершает налетов на бакалейные лавки"[224]. Эта фраза в большей степени выдаёт страх возможной манипуляции народом, чем неспособность расстаться с идеализированной его концепцией (здесь, как и зачастую, простонародья). Она также защита столицы, на которую нападает жирондистская пресса, так же, как и призыв к благоразумию парижан. Как и в течение процесса короля, Робеспьер опасается маневров, которые могли бы подтолкнуть к восстанию. В инициировании петиции 12 февраля, он обвиняет переодетых аристократов; в причине грабежей руководство "интриганов", поощряемых деньгами англичанина Питта. Как он считает, народ обманут.

Наказания "интриганов" и обеспечения снабжения рынков, однако, может не хватить для восстановления доверия; нужно также, думает Робеспьер, дать народу Декларацию прав, соотносящуюся с актуальными проблемами. В середине апреля он создаёт свой собственный проект. Он редко относился к написанному с такой тщательностью: он работает над ним, переделывает, добавляет статьи, изменяет структуру, совершенствует формулировки. Первая версия, состоящая из тридцати статей, появляется в его "Письмах"; вторая, представленная у Якобинцев, содержит уже тридцать семь и последняя, изложенная в Конвенте, тридцать восемь. Часто текст читался без учёта времени его составления. Он был известен сам по себе, стал знаменитым и воспринимался как памятник истории Республики; в XIX в. хронология его переизданий напоминает хронологию республиканских битв: 1831, 1833, 1848, 1850, 1871… Но для чего он мог служить в 1793 г.? С 17 апреля Конвент рассматривает именно проект Конституционного комитета, и Робеспьер множество раз выступает либо для поддержки формулировки, либо, чтобы предложить её изменение. Он знает, что Собрание не откажется от своего текста, чтобы принять его вариант; его цель находится не здесь.

Несмотря на теоретический масштаб, декларацию Робеспьера следует понимать в контексте времени её разработки. Помимо изложения принципов, отражающих его убеждения в данный момент, автор желает наконец очистить якобинцев и монтаньяров от обвинений, которыми их осыпают; он хочет доказать, что они никогда не проповедовали анархию, раздел земель (аграрный закон) или превосходство столицы. Он также хочет доказать, что он прежде всего думает о народе, что он защищает его права более, чем другие — жирондисты. 24 апреля, поднимаясь на трибуну Конвента, он, к тому же, считает нужным добавить три группы статей к почти уже законченной декларации. Одновременно яростно отвергая равенство имуществ ("химера") и аграрный закон ("призрак, созданный плутами, чтобы напугать дураков"[225]), он повторяет, прежде всего, своё предложение об ограничении права собственности, и заводит его ещё дальше. Собственность, утверждает он, должна покоиться на принципах морали. "Спросите у работорговца, что такое собственность? Он ответит вам, показывая длинный гроб, называемый им кораблем, куда он затолкал и заковал людей, сохранявших еще сходство с живыми: «Вот моя собственность, я ее приобрел по цене столько-то за голову»"[226]. При помощи осуждения торговли и рабства Робеспьер утверждает, что право собственности должно быть, "как и все другие права, ограничено обязанностью уважать права других"[227]. В продолжении своей речи он требует прогрессивного налога и освобождения от налогов для самых бедных, так же, как и провозглашения "обязанностей братства, объединяющих всех людей и все нации"[228].

После того, как его тезисы изложены, оратор читает свой личный проект, куда входят статьи, о которых он только что говорил. Ещё больше, чем текст комитета, он порывает с Декларацией 1789 г., или, скорее, выходит за её пределы. К свободе и равенству он добавляет право на существование, определяемое его десятой статьёй: "Общество обязано обеспечить всех своих членов средствами к существованию, либо предоставлением им работы, либо снабжением средствами к существованию тех, кто не в состоянии работать"[229]. Более того, Робеспьер предлагает "права других", чтобы ограничить собственность. Он предлагает гарантировать суверенитет, позволяющий народу, "когда это ему угодно, сменить свое правительство и отозвать своих уполномоченных"[230], видя народ как сопротивляющуюся силу, когда они нарушают его права. Его декларация заканчивается четырьмя статьями, отсутствующими в её первой версии, которые утверждают единство человеческого рода, необходимость солидарности между народами и отказ от королей: "XXXV. Люди всех стран — братья, и разные народы должны взаимно помогать друг другу по мере своих сил, подобно гражданам одного и того же государства. XXXVI. Тот, кто угнетает какую-либо одну нацию, этим самым объявляет себя врагом всех наций. XXXVII. Те, кто ведет войну против какого-либо народа с целью остановить прогресс свободы и уничтожить права человека, должны быть преследуемы всеми, не как обычные враги, а как убийцы и мятежные разбойники. XXXVIII. Короли, аристократы и тираны, кто бы они ни были, суть рабы, взбунтовавшиеся против суверена земли, каковым является род человеческий, и против всемирного законодателя, каковым является природа"[231].

Последние слова произнесены, Робеспьер останавливается и спускается с трибуны под единодушные аплодисменты, утверждает пресса. Действительно ли это так? Мы ещё далеки от Декларации прав июня 1793 г., которая, к тому же, воспроизведёт предложения Робеспьера только частично. В данный момент, в "Лё патриот франсе" ("Французском патриоте"), Бриссо называет его обвинение королей "галиматьёй", считает преграды собственности губительными и для собственников, и для не-собственников, а прогрессивный налог "абсурдным" и "разрушающим равенство". Бриссо и Робеспьер по-разному представляют революционное общество… После процесса монарха, в атмосфере неопределённости военного положения, определение прав человека углубляет противостояние между Жирондой и Горой.

Милосердие преступно

В последующие недели, когда происходит разрастание войны, объявленной теперь королю Англии, статхаудеру Соединённых провинций (1 февраля) и королю Испании (7 марта), плохие новости накапливаются в бюро председателя Конвента. Экс-ля-Шапель[232] потерян; в Вандее и в соседних департаментах французы, изобличаемые как "разбойники", восстают против республики; из-за поражения при Неервиндене Дюмурье ставит под угрозу присоединение Бельгии (18 марта 1793) и, вскоре, переходит к врагу… По мнению Робеспьера, внутреннее сопротивление и измены должны быть наказаны; более, чем когда-либо он полагает, что милосердие преступно.

В Якобинском клубе, в Собрании, в своих "Письмах", Робеспьер упорно требует законов, соответствующих проблемам: "энергичных мер", "революционных мер". Он считает, что, когда страна в опасности, когда ей угрожают даже внутри её собственных границ, принципы Декларации прав могут быть временно отложены. Он утверждает это 19 апреля, по случаю дебатов о прессе: "Интересы Революции могут предусматривать определённые меры, которые пресекут заговор, основанный на свободе прессы". Конечно, так отвечая Бюзо, он думает о жирондистских периодических изданиях. Но его утверждение далеко не конъюнктурное. Исключительное политическое положение ещё не имеет названия, но оно уже существует здесь и сейчас; оно оправдывает исключительные юридические меры.

Перед тем, как начинается первичная работа над Конституцией, Робеспьер требует изгнания "всех родственников семьи Капет" (27 марта), суда над Марией-Антуанеттой (27 марта), чтобы генерал Марсе, побеждённый вандейскими мятежниками, предстал перед Чрезвычайным уголовным трибуналом, только что учреждённым Собранием, а не перед военным судом, так как он считает его преступление политическим (23 марта). Как и другие, Робеспьер также способствует созданию законов и институтов, которые устанавливают чрезвычайный режим. Никто ещё не говорит о революционном правительстве, а ещё менее о терроре, но их винтики выковываются и приходят в движение; контроль за иностранцами доверен наблюдательным комитетам (21 марта), Комитет общественного спасения приходит на место генерального комитета обороны (6 апреля), систематизируется отправка народных представителей в армии (9 апреля)… Робеспьер это одобряет.

Из всех созданных таким образом учреждений, самое знаковое — это Чрезвычайный уголовный трибунал, который Робеспьер сразу же называет "революционным". В Конвенте он поддерживает его создание 10 марта таким же образом, как он приветствовал учреждение Верховного суда Учредительным собранием и трибунала 17 августа 1792 г. Законодательным. Однако во время дебатов он проявляет подозрительность. Кого трибунал сможет судить? "Важно правильно определить тех, кого вы имеете в виду под заговорщиками, — говорит он; иначе лучшие граждане рисковали бы стать жертвами трибунала, учреждённого, чтобы защищать их от посягательств контрреволюционеров". Он предлагает, чтобы судебный орган карал смертью "всякое преступление против общей безопасности государства, свободы, равенства, единства и неделимости Республики". Потом он уточняет, под ропот Собрания и аплодисменты трибун, что трибунал должен, в частности, наказывать за сочинения, направленные против свободы, и "особенно за те, которые находились на жалованье самого правительства, чтобы разжалобить народ участью тирана, чтобы пробудить фанатизм королевской власти, чтобы обвинить перед общественным мнением тех, кто голосовал за смерть тирана, чтобы направить кинжалы против защитников свободы, чтобы разжечь гражданскую войну". Сразу же трибунал рискует превратиться в инструмент, который будет применён, чтобы привести к развязке конфликт в Конвенте, тем более, что жирондисты развивают аргументацию, близкую к аргументации Робеспьера; они хотят уклониться от того, чтобы затронули их, но готовы использовать его, чтобы причинить беспокойство парти противника…

Однако чрезвычайные учреждения — это, прежде всего, ответ на военные измены и контрреволюцию, которая взрывается после декрета о рекрутском наборе трёхсот тысяч человек, принятого в феврале. Более, чем беспорядки в Бретани или Оверни, это беспорядки, происходящие в Вандее и соседних департаментах. С середины марта повстанцы организуются, берут города, выступают против солдат Республики, выставляют напоказ белые кокарды, рубят деревья свободы; в Париже крайне опасаются движения, согласованного с эмигрантами и с Англией… 8 мая 1793 г., после того, как чрезвычайный депутат от Эндр-и-Луар объявил в Конвенте о потере Брессюира, Туара, Лудэна, Робеспьер предстаёт ужасным. В Якобинском клубе он восклицает: "Во Франции остались лишь две партии — народ и его враги. Надо истребить всех этих подлых злодеев, которые будут всегда плести заговоры против прав человека и против счастья всех народов"[233]. Не забывая об эмигрантах и монархической коалиции, первой целью он избирает воюющую Вандею: множество раз он повторяет, что нужно "истребить мятежников" до последнего, а затем заключить в тюрьму подозрительных в Париже, а затем создать армии. В большей степени, чем речь, это воззвание, с его допустимыми для подобного преувеличениями; риторика здесь воинственная.

Как анализировать такое словесное нестовство? Раскрывая свою символическую силу, уже полученную благодаря Вандее, оно, прежде всего, указывает на чрезвычайную жестокость борьбы, которая там начинается; оно явственно даёт о себе знать до основных декретов 1 августа и 1 октября 1793 г., организующих беспощадное отвоевание. В начале мая высказывания Робеспьера также направлены на то, чтобы поощрить набор солдат для Вандеи и успокоить тех, кто будет воевать, насчёт судьбы их жён и детей, остающихся в Париже; речь идёт том, чтобы провести мобилизацию и потребовать мер общественного спасения, как "бешеные", аудитория которых в Париже расширяется, но при этом отказавшись от народного восстания, которое могло бы взволновать департаменты, и противясь изгнанию жирондистов при помощи силы. Робеспьер подтверждает это 12 мая, когда граждане из секции Хлебного рынка шествуют под музыку в зал Якобинского клуба. Готовые сражаться на западе, они полны энтузиазма, но обеспокоены. Один военный с саблей наголо предлагает: "Перед тем, как уехать нужно уничтожить наших врагов здесь"; ранее он угрожает "негодяям" из Конвента. Именно Робеспьер его успокаивает. На следующий день якобинцы предлагают обращение, требующее обвинения двадцати двух жирондистских депутатов… Робеспьер ещё сопротивляется этому. Но, далёкий от желания защитить Жиронду, он полагает этого добиться легальными средствами, без восстания, без мобилизации клубов; уже в течение многих недель он усиливает свои атаки против неё.

"Да, я сейчас дам своё заключение против вас"

В начале апреля 1793 г., когда пресса изобличает измену Дюмурье, потерю Бельгии и, в самом сердце Республики, победы повстанцев Вандеи, Мэн-э-Луар и Нижней Луары (Атлантической Луары), Конвент собирается уже более шести месяцев; он установил республику, осудил короля, но ещё не завершил свою работу над Конституцией. В Париже секции и различные клубы теряют терпение и разоблачают эгоистические амбиции жирондистов; в провинции обвинениям часто подвергаются именно санкюлотская "анархия", влияние Марата и Робеспьера. Каждый лагерь до блеска полирует свои проклятия. До сих пор целостность национального представительства уважали, но может ли так продолжаться?

Начиная с осени 1792 г. и ещё больше в течение зимы, жирондисты множество раз пытались исключить своих противников, подрывая таким образом законность избирательного процесса и авторитет Собрания. Вспомним обвинения в адрес Марата, Дантона и Робеспьера в первые недели Конвента. Впоследствии, по случаю процесса короля, они предлагали, чтобы первичные собрания подтвердили выбор своих депутатов и, в марте 1793 г., чтобы санкюлоты и монтаньяры были преданы Чрезвычайному уголовному трибуналу. В ответ среди воинственных парижан нарастает ожидание изгнания жирондистов. Однако Робеспьер упорно отказывается об этом слышать. Не щадя своих противников, он ограничивает значение их влияния и полагает, что теперь, когда они разоблачены, Собрание может работать вопреки им. Он говорит об этом и повторяет это у Якобинцев: выступать за отзыв "вероломных депутатов", которые голосовали за обращение к народу, не выход (27 февраля). Проповедовать восстание, как Варле, не выход, так как "с людьми, предавшими права народа, надо бороться оружием общественного мнения"[234] (13 марта). Мобилизация секций для изгнания из Конвента предателей и "апеллянтов"[235], не выход: "Нет никакой опасности в том, чтобы обратиться к благоразумию" (22 марта). Он повторяет это 29 марта, в одном из своих воодушевляющих призывов к мобилизации ради спасения страны, особенно от её внутренних врагов: "Словом, нация должна подняться и истребить своих врагов, сохраняя лишь уважение к национальному представительству"[236]. Как долго он сможет продержаться? Давление санкюлотов и якобинцев такое сильное. Как долго он этого будет хотеть? Опасность кажется ему такой большой.

С уходом из Бельгии напряжение увеличивается. 3 апреля 1793 г. Конвент разжалует Дюмурье и объявляет его вне закона. На вечернем заседании Робеспьер решительно берёт слово: "Пришло время покончить с этой комедией. […] Нужно, чтобы Конвент принял революционные меры. До сих пор нам предлагали принять лишь частичные меры. Это имело целью ввести нас в заблуждение относительно природы и размера наших недугов"[237]. Тотчас же он обвиняет малодушный комитет общей обороны, членом которого он является в течение недели; он объявляет, что подаёт в отставку, затем он бросает резкое обвинение против бриссотинцев. Он начинает с комитета: "Я не убежден в том, что такая система, в которой монархия сочеталась бы с какою-нибудь аристократическою конституцией, не понравилась бы всем членам Комитета общей обороны"[238]. Потом он принимается за Бриссо, об изменах которого он рассказывает, которого он обвиняет в связях с Дюмурье. Конвент волнуется, крики сменяются шумом: "Я отнюдь не намерен убеждать заговорщиков (N. — «Вы призываете к кинжалам!»), я хочу лишь сказать правду. И когда люди, говорящие о кинжалах, убьют свободу и ее последних защитников, как они убили его (поворачивается и указывает на бюст Мишеля Лепелетъе [sic]), тогда, по крайней мере, скажут, что в тот момент, когда им казалось, что они завершили свои направленные к уничтожению свободы заговоры, […] я сказал правду"[239]. В своём порыве Робеспьер резко заканчивает: "Я заявляю, что первою такою мерою я считаю декрет о привлечении к ответственности тех, кто обвиняется в соучастии с Дюмурье, а именно, Бриссо"[240].

Атака не даст результата, Робеспьер знал об этом, но она только первая из предназначенных, чтобы разгромить жирондистов с помощью голосования в Собрании. Речь идёт о том, чтобы заставить признать предательство политического противника, связав его с другими врагами республики, даже если это означает зайти слишком далеко; но речь также идёт о том, чтобы убедить Париж отказаться от восстания, ожидаемого некоторыми санкюлотами. Таким образом, 10 апреля в Собрании Робеспьер конкретизирует своё разоблачение обширного роялистского заговора, который будто бы связывает бриссотинцев с Дюмурье и Орлеанами: "Вы должны поставить в известность Революционный трибунал о заговоре и взять под арест Валансов, Сийери, Эгалите, жену Сийери, всех агентов герцогов Орлеанских, тех, кто связаны с Орлеанским домом; вы должны также (но мне неизвестно, что вы должны) поразить обвинительным декретом таких патриотов, как господа Верньо, Жансонне и других"[241]. Заседание бурное, как никогда, но обвинение терпит неудачу.

Требуя привлечь к ответственности лидеров жирондистов, Робеспьер неустанно бросает призывы к спокойствию в Якобинском клубе: никакого восстания, никакой петиции, требующей обвинения депутатов, никакого движения, которое могло бы дискредитировать Париж. Он хочет действовать в рамках законности. 12 апреля сила вражды в Собрании выражается в резком обмене мнениями между двумя бывшими друзьями. В то время, как он должен говорить от имени военного комитета, Пультье предлагает, от своего собственного имени, продолжить расследование против генералов Лану и Стенгеля, обвинённых в измене; не все их сообщники известны, утверждает он. Петиону, разоблачающему эти личные высказывания и требующему выражения порицания Пультье, Робеспьер отвечает: "А я требую выражения порицания тем, кто защищает предателей". Вне себя, первый бросается к трибуне и протестует: "Наконец пришло время, чтобы все эти подлости прекратились; пришло время, чтобы предатели и клеветники сложили свои головы на эшафоте; и я беру на себя обязательство преследовать их до самой смерти". "Отвечай на факты", — бросает Робеспьер. "Это тебя я буду преследовать", — отвечает Петион; затем он продолжает: "Да, нужно, чтобы Робеспьер был наконец заклеймён, как ранее клеветники […]". Он продолжает дальше, потом принимается за Марата. Неподкупный не отвечает. Яростная перепалка продолжается с другими ораторами, с другими мишенями; в конце заседания, в то время, как измученный Робеспьер отправляется в Якобинский клуб, принят декрет об аресте Марата. Именно ему угрожает обвинение.

Конвент накануне точки невозврата; это касается не Робеспьера, обвинителя и обвиняемого, а "Друга народа". События разворачиваются в двух местах и в двойном времени. В Конвенте 13 апреля жирондисты добиваются обвинения Марата и его отправки в Чрезвычайный уголовный трибунал за циркуляр, призывающий "к оружию" против предателей в правительстве и в Собрании. В тот же день Робеспьер яростно пытается сорвать маневр, затем его гнев крепнет по случаю поимённого голосования: "принимая во внимание, что в этих прениях я вижу лишь пристрастие, мстительность, несправедливость, дух клики […], я с презрением отвергаю предложенный обвинительный декрет"[242]. Другое место, другой день; от выхода из трибунала, 24 апреля, санкюлоты радостно несут на руках оправданного Марата. Они приводят его в зал Конвента; они проходят шествием, завладевают скамьями амфитеатра, радостно кричат: "Да здравствует республика!", "Да здравствует Марат! Да здравствует Друг народа!". В тот же самый день Робеспьер читает свою знаменитую Декларацию прав.

Весной 1793 г. заседания Собрания бурные, стычки многочисленны; жирондисты и монтаньяры поочерёдно опасаются за свою свободу, даже за свою жизнь. Несмотря на то, что с начала апреля Робеспьер признаёт принцип привлечения к ответственности жирондистов, он остаётся противником любого народного восстания; он говорит об этом в апреле, он повторяет это в середине мая. Он просит, чтобы народ оставался спокойным, чтобы он не давал повода клеветать на Париж; дело должно быть улажено в лоне Конвента. Но обстановка усложняется; продвижение вандейских повстанцев, убийства патриотов в Марселе, слух о преобразовании Чрезвычайного революционного трибунала, арест Варле и Эбера, популярного автора "Пер Дюшен" ("Отца Дюшена"), затем угрозы депутата Инара против Парижа в случае посягательства на национальное представительство — это слишком серьёзные происшествия.

26 мая на трибуне Якобинского клуба Робеспьер выражается ясно: "Именно тогда, когда все законы нарушаются, когда деспотизм дошел до своего предела, когда попирают ногами честность и стыдливость, именно тогда народ должен восстать"[243]. Он подтверждает свой призыв тремя днями позднее: "Я говорю, что, если народ не поднимется весь целиком, то свобода погибла, и что только ненавистный лекарь-шарлатан может сказать ему, что у него есть другой врач, кроме него самого". Согласно Робеспьеру, бриссотинцы несправедливо господствуют в Конвенте, угрожают его целостности и завладевают суверенитетом. Теперь, уверяет он, восстание законно, оно является сопротивлением угнетению; без этого восстания Конвент остался бы разобщённым и бессильным, битва Революции была бы проиграна. Будучи прагматиком, он знает также, что парижские санкюлоты требуют этого в течение долгого времени, и что они могут одержать верх.

Робеспьер решился на новое 10 августа. Как и девятью месяцами ранее, в Париже устанавливается власть восставших, звучит набат, санкюлоты берутся за оружие. 31 мая депутаты находятся не в Манеже, а в Тюильри; перед амфитеатром, где они недавно начали заседание, сменяют друг друга петиционеры. Робеспьер поддерживает их, даже когда они требуют ареста жирондистских депутатов и министров. Он высказывается, но Верньо нетерпеливо перебивает его: "Давайте же ваше заключение". Робеспьер отвечает ему обвинительным актом, обобщающим претензии Горы: "Да, я сейчас дам свое заключение против вас. Против вас, пытавшихся после революции 10 августа погнать на эшафот тех, кто ее совершили. Против вас, непрестанно провоцировавших разрушение Парижа. Против вас, пытавшихся спасти тирана. Против вас, строивших заговор с Дюмурье. Против вас, яростно преследовавших патриотов, головы которых требовал Дюмурье. Против вас, чьи преступные акты мести вызывали крики негодования, которые вы хотите вменить в преступление вашим же жертвам. Итак, я заключаю предложением обвинительного декрета против всех сообщников Дюмурье и всех тех, на кого указывают петиционеры"[244]. Он не продолжил. Потребуется ещё два дня и, особенно, несколько десятков тысяч вооружённых человек, окруживших Тюильри 2 июня, чтобы заставить всего сотню присутствующих депутатов взять под домашний арест двадцать девять жирондистских депутатов и министров Клавьера и Лебрена. В то время речь не идёт о том, чтобы судить их.

В лексике усиливается сопоставление с 10 августа; за "падением" королевской власти следует "падение" жирондистов", которое Робеспьер прославляет, как мирную революцию, без "пагубного действия", без "пролития крови", как революцию, которая могла бы остановить согласованное антипатриотическое наступление в Бордо, Лионе и Марселе. Однако неспособный успокоить провинцию, переворот вызвал официальные протесты, военную мобилизацию в Кане, Бордо или Марселе и возвращение к плану собрать другой Конвент в Бурже, вдали от Парижа. Хотя Робеспьер ещё не осознаёт полностью масштаба этого движения, названного "федералистским", он думает, что возобновление работы над Конституцией вскоре успокоит французов: "А теперь пусть клеветники мечут свои ядовитые стрелы. Конституция — вот ответ депутатов-патриотов, ибо она труд Горы. Таков наш ответ всем клеветникам, всем заговорщикам, обвинявшим нас в том, что мы хотим лишь анархии"[245].

"Мудрая" и "народная" Конституция

Накануне и на следующий день после 31 мая и 2 июня усталость и утомление охватывают Робеспьера. Я "истощён четырьмя годами революции и удручающим зрелищем торжества всего самого подлого и испорченного", — признаётся он у Якобинцев 29 мая, а затем снова 12 июня. Но он уверен в желании продолжать, ведь так много ещё осталось сделать, начиная с Конституции. С устранением лидеров жирондистов, она может стать похожей на то, чего он ждёт; она наконец может, думает он, сделать "людей счастливыми и свободными с помощью законов". Как всегда, счастье и свобода.

Эту цель Робеспьер уже ставил в Конвенте 10 мая. Перед лицом жирондистов, имеющих большинство в Конституционном комитете, он утверждает, что хорошая Конституция должна гарантировать, чтобы "граждане всегда с уважением относились к правам других граждан"[246] (его противники согласны), но также, и в особенности, должна "защищать общественную и индивидуальную свободу против самого правительства"[247]. Подозрительность выражена не только по отношению к исполнительной власти, но также по отношению ко всем, кто осуществляет публичную власть; это во многом вызвано конфликтом с Жирондой. Прежде, чем предложить решение, Робеспьер опирается на правило: "что народ добр, а его уполномоченные могут быть развращены; что в добродетели и суверенитете народа следует искать предохранительное средство против пороков и деспотизма правительства"[248]. Он предлагает тщательно контролировать исполнительную власть, но также избранных; они должны быть назначаемы на короткий срок; совместительство мандатов должно быть строго запрещено, преступное обогащение сурово наказано. Он мыслит также живую демократию, где компенсация избирателям позволила бы самым бедным посвятить своё время общественным делам, где законы рождались бы в Собрании, совещающемся в "роскошном и величественном здании"[249], под бдительными взглядами двенадцати тысяч граждан. Он мечтает о народе, всегда являющемся хозяином своего суверенитета, имеющем возможность отзывать своих уполномоченных, когда это будет ему угодно, "без каких-либо других мотивов, кроме принадлежащего ему права"[250]. Республика создана для граждан; только для них.

В то время, как Чрезвычайный уголовный трибунал судит, как армии сражаются на границах и в Вандее, как противостояние Жиронда-Гора близится к завершению, слова Робеспьера рождаются в гибельной атмосфере, чтобы представить грядущую демократию. Однако в дебатах в Конвенте, его предложения далеки от того, чтобы быть согласованными; в своей речи и двадцати статьях своего проекта Робеспьер прочерчивает глубинную линию, которая разделяет его с жирондистами. Похвальное слово республике раскрывает его подозрения в отношении их республиканизма; надежда на тщательный контроль над их уполномоченными выдаёт его страх перед "аристократической Конституцией", выгодной "для всех честолюбцев", "для всех аристократов-буржуа, которые испытывают ужас перед равенством", и даже для бывших дворян.

В июне 1793 г. свержение жирондистов приглушает его страхи, по крайней мере, по одному пункту; он снова доверяет Конвенту и его работе. Даже если он сожалеет об отсутствии нескольких "народных статей" в конституционном проекте Эро-Сешеля, представленном 10 июня, он оценивает его положительно; он вдохновлён Горой. Продуктивные дебаты, в которых он выступает раз двадцать, позволяют подготовить текст Конституции и предшествующей ей декларации всего лишь в течение двух недель. Робеспьер выказывает внимание к словам, отказываясь, чтобы речь шла о Декларации прав "и обязанностей", так как обязанности "естественно проистекают"[251] из прав; внимание к разделению исполнительной и законодательной властей, вторая должна сохранять главенствующую роль, особенно в исполнении договоров; внимание к власти суверена, который может отклонить закон при помощи голосования в первичных собраниях. Он также бдительно следит за соответствием принципам, предлагая вписать в Конституцию право на "всеобщее образование"[252], оформлять общественные акты от имени "французского народа" (а не "Французской республики"[253]), вернуться к идее об освобождении от налогов самых бедных: "Я как-то разделял ошибку Дюко, мне думается даже, что я об этом где-то писал; но я обращаюсь к принципам, меня просветил здравый смысл народа, понимающего, что милость, которую ему предоставляют, оскорбительна. Действительно, если вы декретируете, особенно если вы внесете в конституцию пункт о том, что бедность исключает почетную обязанность принимать участие в удовлетворении нужд отечества, то вы декретируете унижение наиболее чистой части нации. […] Я требую, чтобы этот пункт был включен в конституцию, чтобы бедняк, который должен внести один грош налога, получал его от отечества для внесения обратно в общественную казну"[254].

При его содействии Конвент даёт Франции самую демократическую из её Конституций; она "народная", считает Робеспьер, но также "мудрая". Так как политический баланс сил изменился, он одобряет ограничение первичных собраний: "избыток демократии" ниспровергает "национальный суверенитет"; он убеждает предпочесть "чистой демократии" "ту демократию, которая, ради общего счастья, умерена законами". К похожей аргументации он прибегает, как и большинство Собрания, для избрания исполнительного совета избирательными собраниями (второй степени), а не всей совокупностью граждан. Таким образом, Конституция создана, он её принимает. И всё же, даже идущая дальше Декларации прав, признающая, в дополнение к принципам 1789 г., всеобщее образование, обеспечение потребностей "беднейших граждан, либо предоставлением им работы, либо снабжением средствами к существованию тех, кто не в состоянии работать", или также легитимность восстания народа или "каждой части народа", она вызывает критику.

Для Робеспьера имеет мало значения мнение тех, кто отказывается от прав человека и от демократии; но протест, поднимающийся слева от Горы, в народных обществах и парижских секциях, беспокоит его. В июне 1793 г. этот протест выражается голосом бывшего священника Жака Ру. Неподкупный научился опасаться этого человека, слова которого, начиная с продовольственных волнений в феврале, часто соединялись с народным гневом (лучше, чем его собственные). После отказа быть выслушанным 23 июня, он вынуждает выслушать себя два дня спустя; Ру у решётки и говорит от имени клуба Кордельеров и двух парижских секций. К депутатам, гордым тем, что они только что закончили Конституцию, к монтаньярам, часть из которых уважает желания народа, он обращает упрёки, приказы, угрозы: "Уполномоченные народа, уже давно вы обещаете положить конец бедствиям народа, но что вы сделали для этого? (Сильный шум). Вы только что подготовили Конституцию, которую вы собираетесь представить на утверждение народу. Изгнали ли вы из неё ажиотаж? Нет. Объявили ли вы смертную казнь скупщикам и монополистам? Нет. Итак, мы заявляем вам, что вы не сделали всего. Вы, заседающие на Горе, достойные санкюлоты, останетесь ли вы всегда неподвижными на вершинах этой вечной скалы?"[255] Ру продолжает ещё и ещё, до того, как он был неловко обвинён другим членом депутации: он не читал петицию, на которую секция Гравилье дала согласие.

Гора не ждёт дольше, чтобы взять ситуацию под контроль. Тюрио, Робеспьер, Бийо-Варенн и Лежандр поочерёдно обвиняют Жака Ру в крайностях… Мирные дебаты кажутся им такими хрупкими, ситуация в стране такой деликатной, спокойствие Парижа таким шатким! 28 июня в Якобинском клубе Робеспьеру недостаточно жёстких слов, чтобы изобличить "бредовую брань этого бешеного священника"[256], атаки которого могли бы привести к катастрофе. Он, к тому же, ставит под сомнение его искренность: "Неужели вы верите, что какой-то священник в согласии с австрийцами доносящий на лучших патриотов, может иметь честные и справедливые намерения?"[257]. 30 июня он отправляется, вместе с Колло д’Эрбуа, Мором и несколькими другими якобинцами, поразить аббата в его убежище, в клубе Кордельеров; они добиваются его исключения, провозглашённого в то же самое время, что и исключение его друга Леклерка. Но проблема далека от решения.

Робеспьер возвращается к работе. В июле 1793 г. он не участвует в дебатах об отмене без возмещения последних сеньориальных прав (17 июля) и о выставлении на продажу имуществ эмигрантов (25 июля); он всецело занят образованием, которым всерьёз увлечён. Он работает в лоне комиссии, обязанной его организовать, созданию которой он способствовал. Как пишет об этом Огюстен, "чтобы сделать нацию счастливой и свободной"[258], нужна не только Конституция: "Нам нужен гражданский кодекс, народное образование, которое впредь предохранило бы Республику от несчастий, осаждающих ее ныне на юге и в бывшей Бретани"[259]. Речь идёт не столько о продолжении реформ, запланированных жирондистами, посвящённых, в основном, передаче знаний, обучению, сколько о том, чтобы отдать приоритет воспитанию; образование для всех, которое формирует не элиту из учёных, а народ из граждан, труженников, республиканцев, уважающих законы, готовых ставить общественные интересы превыше всего. Это было стремлением покойного Мишеля Лепелетье; таково стремление Робеспьера, который 13 июля представляет образовательный проект первого "мученика свободы" в Конвенте. Некоторые изменения не искажают содержание, полностью пронизанное духом спартанской модели, вдохновлённой "Жизнью Ликурга" Плутарха. Чтобы укрепить тела, сформировать сердца и ум, он предлагает воспитывать юных мальчиков и юных девочек за счёт республики, разлучив их на несколько лет с их родителями, вдали от общества, воспринимавшегося как развращённое… Проект едва ли привлекательный; разве пансионат — это хорошее решение? И кто будет его финансировать? И почему такое недоверие к семьям? Дебаты продолжаются в течение многих заседаний, не давая результатов.

В этот момент другое событие потрясает Париж. В тот же день, 13 июля, Шарлотта Корде появляется у "Друга народа". Она представляется, уточняет, что она располагает информацией о беглых жирондистах, которые поднимают департаменты против Парижа. Марат приказывает впустить её; эта женщина, вероятно, добрая патриотка, и она приехала из Нормандии, где люди вооружаются и мобилизуются против Конвента. Он в своей ванне. Он пишет. Молодая женщина входит… Дальнейшее известно: Марат, смертельно раненный, позже увековеченный кистью Давида, рухнувший на край своей ванны, с пером в руке, с этой эпитафией: "Не сумев меня подкупить, они меня убили". Париж в смятении, призывы к отмщению, потеря местечка Конде, преувеличенное слухами об измене Кюстина, одного из самых видных генералов. Многие спрашивают себя: не связаны ли внутренние и внешние измены? Не погибла ли республика? Они требуют мер, соответствующих страхам, опасности, Революции.

14 июля 1793 г. больше не то, чем оно должно было быть. В потрясённом Париже атмосфера печали, страха и гнева. В Якобинском клубе Бентаболь требует Пантеона для Марата. Робеспьер берёт слово и говорит сначала о себе самом: "У меня мало что есть сказать Обществу. Я бы даже не просил слова, если бы в этот момент на мою долю не выпало право побеседовать с вами; если бы я не предвидел, что честь погибнуть от кинжала не была бы также уготована и мне, что первенство это было предрешено лишь случайно и что гибель моя приближается быстрыми шагами"[260]. Это промах? Это ответ Эберу, который уже высказал готовность к мученичеству? И для чего затем отказывать Марату в почестях погребения в Пантеоне? Бентаболь бросает, "что он их получит вопреки завистникам"[261]. Робеспьер не отвечает, продолжает и исправляет: в ожидании справедливых почестей, которые последуют, когда республика будет спасена, он требует, чтобы она отомстила, разгромив внутренних врагов, наказала предателей, требует её победы. Он думает, как и его брат Огюстен, что "горячие, но мало сознательные патриоты согласны теперь вместе с заговорщиками похоронить Марата в Пантеоне. Обстоятельства ныне таковы, что это предложение может увековечить клевету […]"[262]. Он опасается Эбера и ещё больше Леклерка и Жака Ру, жаждущих заполучить наследие Друга народа. Он знает также о ненавистном образе Марата в провинции; он знает, что мятеж назревает примерно в шестидесяти департаментах.

Несколько дней спустя Робеспьер войдёт в Комитет общественного спасения.

Глава 19

Создание революционного правительства

В течение первых месяцев в Конвенте Робеспьер остаётся прежде всего оратором; он наблюдает, затем выдаёт свои выводы, предостережения, призывы. Он умеет также становится человеком дела; он доказал это на следующий день после "падения" короля, затем во время ареста жирондистов. Он доказывает это вновь летом 1793 г., когда ему предлагают занять место Гаспарена в Комитете общественного спасения (27 июля). Ситуация в стране драматическая, на границах, где армии отступают; внутри, где волнения превращаются в гражданскую войну на Юге, Юго-Западе и Западе. Он не уклоняется. И всё же странно, что он и Собрание не отказываются незамедлительно от претворения в жизнь всеобщего образования и гражданского кодекса, рассматриваемых, как необходимое дополнение к Конституции; они намерены издавать законы, как некогда Ликург и Солон.

Хотя депутаты боятся за существование республики, образовательный проект Мишеля Лепелетье снова ставится на обсуждение 29 июля, затем 13 августа; Робеспьер продолжает его защищать. Но, учитывая недостаток энтузиазма у депутатов, в сложившейся обстановке множатся сомнения в возможности дебатов. Проект окончательно отклонён, равно как и надолго оставлен первый проект гражданского кодекса, доверенный Камбасересу. Время для него ещё не пришло. За несколько недель Конвент решает также отложить применение новой Конституции; постепенно оформляется жёсткий, сильный, бескомпромиссный политический переходный режим. Но если мы исключим "диктатуру" в античном стиле, которая вызывает беспокойство, ещё нет чёткого определения его в рамках политического облика эпохи. Его нужно придумать. Так рождается "революционное правительство".

"Бдительность и страх перед национальным правосудием"

До того, как Робеспьер описывает "революционное правительство", он говорит о "терроре". Слово могло бы не привлечь такого внимания, если бы, год спустя, им не начали обозначать многие месяцы разделения, жёстких юридических мер и гражданской войны, которые немногие из их участников признают постфактум; в данный момент оно не обозначает ни режима, ни времени, ни политики. Именно в недели, предшествующие и последующие за казнью Робеспьера, только тогда, это слово позволяет обозначить и осудить образ правления, объединить в общую политику инициативы различных и отдельных деятелей, структурировать то, что не было ни единообразным, ни полностью оформленным. Как летом 1789 г. придумали "старый порядок", так летом 1794 г. изобретают "систему террора".

Робеспьер никогда не говорит о терроре с большой буквы[263]; если он использует это слово в течение лета 1793 г., то обычно для обозначения устрашения, которого требует правосудие в чрезвычайных обстоятельствах: "Пусть меч закона, с ужасной быстротой парящий в воздухе над головами заговорщиков, поразит ужасом их сообщников"; "Пусть злодеи, падая под мечом закона, успокоят духи стольких невинных жертв! Пусть эти великие примеры подавят мятежи при помощи ужаса, который они вдохнут во всех врагов родины" (12 августа). Он убеждён, что спасение республики осуществляется с помощью подавления внутренних противников, которых он уже называет врагами народа — выражение появляется задолго до следующей весны. Для Робеспьера, их отказ от республики исключает их из состава нации; их нужно победить или покарать при помощи правосудия, и сдерживать при помощи устрашения, террора, тех, кто планировал бы им подражать.

"Очень долго причиной наших несчастий была безнаказанность"[264], - объясняет он в Якобинском клубе 11 августа 1793 г. На следующий день он развивает свой тезис перед Конвентом. В этот день тон задан энергичный: в то время, как "шесть объединённых держав захватили часть северных департаментов", — волнуется Госсюэн, военный министр, способен ли он спасти Францию? В тот же самый день Барер отвечает, что Бушотт — хороший республиканец, порядочный и трудолюбивый, но что никогда ещё работа не была так огромна: "У вас есть пятьсот тысяч человек, которых можно привести в движение; знаменитый век Людовика XIV не представлял такого положения вещей". По окончании своего доклада, один из депутатов, посланный первичными собраниями, призывает к созыву народного ополчения, затем заключает: "Не соглашайтесь ни на какую амнистию виновным, и не заключайте соглашений с деспотами". Его желание идёт навстречу желанию Собрания: "Депутаты первичных собраний только что выдвинули инициативу использовать террор против внутренних врагов, — комментирует Дантон. — Ответим на их пожелания. Нет, никакой амнистии никому из предателей". Он прибавляет: "Именно пушечным выстрелом мы должны известить наших врагов о Конституции". Воодушевление охватывает депутатов и публику.

Тогда именно Робеспьер поднимается на трибуну. В короткой, но мощной речи он предлагает план действий, в котором доминирует та же точка зрения, что и накануне: "Мы были слишком снисходительны к предателям". Это так на границах, поражения на которых он приписывает "безнаказанности Дюмурье, Лафайета, Кюстина и их сообщников"; это так и в сердце страны, где французы поднимаются против других французов. Он предлагает без опасений заменить генералов-аристократов, ибо армия таит в своих рядах героев; Робеспьер знает, что она может рассчитывать на Гоша (двадцать пять лет), Журдана (тридцать один год) или Марсо (двадцать четыре года). Он требует наказания предателей и иностранных агентов, усиления "рвения Революционного трибунала", принятия мер против "мятежных" администраторов. "Пусть патриоты, видя вашу энергию, вновь обретут её сами, — продолжает он, — и тираны будут побеждены! Ибо, когда великий народ сам себе господин, когда он наслаждается миром и внутренним согласием, он быстро рассеет внешних врагов, которые ему угрожают". В тот же вечер члены Конвента выносят постановление об аресте всех "подозрительных".

Для Робеспьера, речь идёт одновременно о том, чтобы привлечь к ответственности сейчас и подготовить будущее. Его цели видны в нескольких заметках, при помощи которых в июне или июле 1793 г. он выделяет четыре первоочередные задачи: "1. Изгнание опасных и контрреволюционных писателей. Распространение хороших произведений. 2. Наказание предателей и заговорщиков, особенно депутатов и преступных членов администрации. 3. Назначение генералов-патриотов, отставка и наказание других. 4. Продовольствие и народные законы". После того, как он отметил своё восприятие летних трудностей (и их социального масштаба), затем сформулировал меры, которые нужно принять для восстановления порядка, народный представитель акцентирует внимание на своём страхе "гражданской войны"; следует, пишет он, подавить мятежи в Юре, Вандее, Лионе, Марселе и Тулоне и "показать ужасные примеры всем негодяям, оскорбившим свободу и пролившим кровь патриотов".

С момента амнистии 1791 г. он множество раз напоминает о своём отказе от милосердия, своей убеждённости, что оно может только поощрить измены и продлить напряжённость. И всё же, можно ли исключить, что на его позицию повлияли призывы, распространённые тогда в Париже? Вероятно, нет, поскольку Робеспьер хочет слушать санкюлотов. Однако он продолжает отвергать требования Ру и Леклерка, подпитываемые продовольственными проблемами; для него эти люди не что иное, как "двое интриганов, два посланца Кобурга или Питта, которые, чтобы лучше отравить источники народной доверчивости, взяли имя Марата, чтобы им прельстить" (5 августа). Кто знает, что их газеты могли бы спровоцировать: разграбление магазинов? Новую резню в тюрьмах? Вскоре декрет о массовом наборе усугубляет этот страх (23 августа). Робеспьер не единственный, кто опасается "бешеных"; быть может, чтобы противостоять их аудитории, якобинцы назначают его председателем клуба 7 августа. На следующий день в Конвенте он добивается рассмотрения "поведения двух продажных авторов" комитетом общественной безопасности. В период кризиса якобинцы убеждены, что Робеспьер может указать путь. Члены Конвента также признают это, и избирают его на пост председателя Собрания 22 августа.

Разгневанному Парижу Якобинский клуб и члены Конвента отвечают голосом и образом Робеспьера. В Конвенте он для того, чтобы успокоить: "Уважайте законы, доверяйте вашим представителям и будьте уверены, что они не пренебрегут ничем, чтобы найти лекарство от ваших недугов", — отвечает он депутации 26 августа. Но он хочет также услышать народные чаяния: "Народ нуждается в отмщении", — признаёт он у Якобинцев (30 августа). С конца августа он выступает за более оперативный Чрезвычайный революционный трибунал, за менее многочисленный и более эффективный комитет общественной безопасности, за изгнание всех дворян с общественных должностей. 30-го, в Якобинском клубе он подразумевает новый народный лозунг: "Поставить террор в порядок дня". Речь идёт не о том, будет ли террор официально занесён в "порядок дня" в Якобинском клубе или в Конвенте, но о том, как добиться, чтобы он стал фактом, реальностью. Это призыв, как и в последующие месяцы, потребовать постановки в порядок дня победы, мужества, порядочности, нравов или правосудия…

5 сентября 1793 г. суровые и решительные слова у всех на устах. В то время, как Робеспьер последний день является председателем Конвента, депутаты начинают с разделения Революционного трибунала на четыре секции; все согласны с докладчиком, Мерленом из Дуэ, "что безнаказанность или отсрочка наказания тех, кто находится в руках правосудия, ободрит тех, кто ещё плетёт заговоры". Немного позднее является значительная делегация парижан, возглавляемая мэром и муниципальными чиновниками, чтобы потребовать создания "революционной армии", обязанной осуществлять снабжение города и наказывать скупщиков и заговорщиков. После того, как заявление сделано, Робеспьер произносит несколько слов и с почестями приглашает петиционеров на заседание. Тотчас людская волна захлёстывает амфитеатр, располагается на ступенях, занимает партер; некоторые граждане несут таблички с надписями: "война тиранам", "война аристократам", "война скупщикам". Робеспьер также хочет войны против внешних и внутренних врагов, но очень остерегается повторять лозунг "террор в порядок дня"; гораздо более он предпочитает этому правосудие: "Рука народа поднята, — говорит он, — правосудие заставит её пасть на предателей, заговорщиков, и она не оставит от этого нечестивого племени ни следа, ни остатка".

Робеспьер, как может, направляет дебаты или, скорее, движение этого дня. "Было бы весьма удивительно, если бы мы развлекались здесь обсуждениями, — сказал Бийо-Варенн. — Нужно действовать". И Конвент действует, побуждаемый Дантоном и Бийо: он издаёт постановление о создании революционной армии, затем обещает арест подозрительных, процесс Марии-Антуанетты и жирондистов, ночные обыски, ограничения множества еженедельных заседаний секций из-за опасения, что как бы их непрерывность не позволила, как в Лионе или Марселе, превратить их в очаги контрреволюции. Собрание чувствует народное давление, признаёт его и сопровождает его декретами, принятыми 5 сентября и в последующие дни. Время для судебной войны против внутренних врагов с помощью революционной армии и Революционного трибунала, закона о подозрительных (17 сентября), введения всеобщего максимума цен (29 сентября). Хотя народный лозунг не был вписан в закон, кое-что изменилось; в последующие недели многие из журналистов, якобинцев и членов Конвента считают, что террор окончательно "в порядке дня".

О возможных средствах его осуществления в лоне Собрание выражается широкое согласие. Робеспьер, как и другие, верит в действенность политического правосудия и поощряет в Комитете общественного спасения создание революционных судебных органов в провинции. Он, как и другие, верит в легитимность процесса королевы, которого он требовал в течение долгих месяцев. Он, как и другие, теперь верит в необходимость суда над жирондистами, которых он рассматривает как сообщников врагов-англичан и, говорит он, ответственных за пролитую кровь, "в Бельгии, в Вандее, в Тулоне и повсюду, где эта преступная фракция осуществляла своё влияние".

Однако Робеспьер акцентирует внимание на необходимости поразить только несущих ответственность. Когда, по завершении доклада Амара, 3 октября, он поддерживает обвинение против примерно сорока жирондистов, он знает, что ждёт многих из них. Он принимает это, как и огромное большинство Собрания. Он также соглашается на арест шестидесяти трёх депутатов, протестовавших против дня 2 июня 1793 г. Но, когда Осселен предлагает издать постановление об их уголовном преследовании и судить их, Робеспьер решительно противится этому; согласно ему, Конвент должен щадить "сбившихся с пути". Не следовало бы полагать, что его позицию легко защитить; сначала она встречена осуждающим шумом на ступенях и на трибунах. Тогда, по привычке, Робеспьер оправдывается своими заслугами и своей публичной добродетелью: "Я далёк от того, чтобы защищать ненавистную фракцию, с которой я боролся в течение трёх лет, и жертвой которой я чуть не стал множество раз; моя ненависть к предателям равна моей любви к родине; кто осмелился бы сомневаться в этой любви?" Зал успокаивается, затем выражает одобрение. Робеспьер позволил пощадить протестовавших депутатов, многие из которых вскоре вернуться, чтобы заседать в Конвенте через несколько месяцев после термидора. В последующие дни он подтверждает свою позицию в Якобинском клубе: "Не пытайтесь умножать виновных; пусть падут головы вдовы тирана и лидеров заговора; но после этих необходимых примеров, будем скупы на пролитие крови".

Тем не менее, Робеспьер не склоняется к снисходительности; как и предыдущей весной, как и следующей весной, он от неё отказывается. 12 октября он пишет представителям миссии в Лионе: "Нужно разоблачить предателей и поразить их без жалости". На следующий день он предписывает Изабо и Тальену в миссии на Юго-Западе: "Сурово и быстро наказывайте предателей и роялистов, особенно лидеров и главных участников жирондистских и контрреволюционных интриг". Вскоре представители в миссиях, Колло д'Эрбуа, Альбитт, Лапорт и Фуше будут руководить лионскими казнями; республиканская армия разгромит вандейских мятежников в Мане и Савене, адские колонны генерала Тюрро опустошат воинственную Вандею; представитель Карье свяжет своё имя с роковыми нантскими расстрелами и потоплениями… Конечно, в такой форме и с таким масштабом эти чрезвычайные насильственные действия проводятся отчасти по местным решениям; однако они также являются ответами, иногда поддерживаемыми, иногда прицаемыми, на ужасные декреты Конвента, на суровые постановления Комитета общественного спасения.

Чтобы наказать за непокорность Лион, Собрание предписывает его разрушить и стереть его название с карты французских городов (12 октября 1793-21 вандемьера II года), а затем проинформировать об исполнении своих декретов. В декабре Дорфёйль сообщает ему, что "четыре или пять сотен контрреволюционеров, которыми заполнены тюрьмы, вскоре искупят в один из этих дней все свои преступления". Комитет, со своей стороны, поддерживает регулярную переписку с представителями в миссии. Сам Робеспьер находится в прямой связи с некоторыми коллегами на месте. 23 ноября (3 фримера) Колло д'Эрбуа пишет ему: "Много раз по двадцать виновных понесли наказание, подобающее за их злодеяния в тот же самый день. Это ещё медленно для правосудия целого народа, который должен поразить всех своих врагов сразу, и мы будем заботиться о том, чтобы выковать молнию, но поверь мне, друг, оцени трудности и подумай, что первые мгновенья, в которые всё должно было быть исполнено, были потеряны, и то, что мы сделали, это очень много". Собрание, комитеты и Робеспьер соглашаются.

Таким же образом они ожидают сурового подавления восстания в Вандее и соседних департаментах. 1 октября, от имени Комитета общественного спасения, Барер возобновляет свой призыв покончить с "непостижимой Вандеей". Его слова резки: "Уничтожьте Вандею! Валансьен и Конде не будут больше под властью Австрии. Уничтожьте Вандею! Англичане не будут больше занимать Дюнкерк. Уничтожьте Вандею! Рейн будет освобождён от пруссаков. […] Вандея и ещё раз Вандея, вот политический уголь, который пожирает сердце французской Республики; вот то, что нужно поразить". За несколько недель до того, как повстанцы вместе с женщинами и детьми переходят Луару, в поисках помощи в Бретани, в Нормандии, и налаживания контакта с англичанами (уход из Галерна), его слова говорят об убеждённости в прочной связи между внутренними мятежами и вражескими державами, о крайней необходимости закончить гражданскую войну, чтобы выиграть войну внешнюю. Робеспьер разделяет это мнение и подписывает множество постановлений, призывающих военачальников и представителей к решительности, при этом он не способствует нантским потоплениям или использованию адских колонн.

Для Робеспьера юридическое и военное насилие оправдано внутренней и внешней войной: "Объединившиеся против республики монархи воюют с нами своими армиями, интригами и пасквилями, — пишет он. — Мы противопоставляем их армиям более храбрые армии, их интригам — бдительность и страх перед национальным правосудием, их пасквилям — правду"[265] (5 декабря 1793-15 фримера II года). Таким образом, он проектирует революционное правительство.

Организация чрезвычайного политического положения

Уже в марте и апреле 1793 г. члены Конвента приняли чрезвычайные политические и судебные меры, такие как создание Чрезвычайного уголовного трибунала (революционного), Комитета общественного спасения, наблюдательных комитетов, процедуру объявления вне закона врагов республики, которая позволяла наказывать без суда и при простом установлении личности. Начиная с лета и осени 1793 г. пройден новый этап. Отличие в более драматической военной обстановке, с захваченными границами, восставшими департаментами, портом Тулон, переданным англичанам. Оно — во множестве заключений в тюрьму и публичных казнях, особенно на внутренних границах Запада, долины Роны и Юга. Отличие также в организационной обстановке, так как теперь у Республики теперь есть Конституция, торжественно принятая департаментами; она создана, она может использоваться… если Конвент это решит.

10 августа Робеспьер, охваченный эмоциями, присутствует на празднике, подготовленном Давидом, чтобы отметить восстание лета 1792 г. и отпраздновать принятие Конституции. Перед алтарём отечества председатель Конвента и член Комитета общественного спасения Эро-Сешель начинает церемонию: "Сейчас, в то время как мы основываем Францию, Европа атакует её со всех сторон; поклянёмся защищать Конституцию до самой смерти! Республика вечна". Робеспьер и члены Конвента с воодушевлением присоединяются и обязуются защищать её до самой смерти. Но в настоящий момент, что с ней делать, кроме как положить на хранение в кедровый ящик, который на следующий день будет символически передан Конвенту?

Для многих всё просто. Конвент закончил Конституцию, народ её принял, достаточно претворить её в жизнь; в воскресенье 11 августа именно это мнение господствует в Собрании. Когда Делакруа предлагает издать постановление о выборах в законодательный орган, его предложение обращено в декрет, который приглашает коммуны подготовить список граждан, способных голосовать. Процедура начата или могла бы начаться…

Робеспьер отсутствует на заседании. Вечером в Якобинском клубе он напоминает о тревожной ситуации в республике: "Ваши армии потерпели новые неудачи; ваши враги предприняли новую дерзость; причиной всего этого является подлость и предательство, с одной стороны, слабость и легковерие, с другой"[266]. Как обычное правительство смогло бы оказать этому сопротивление? — спрашивает он. И чем могла бы стать новая легислатура? "У меня нет никакой причины увековечить настоящее Собрание; все, кто знает меня, знают, что я желаю только вернуться в класс простых граждан, и что бремя постоянного управления в течение пяти лет слишком тяжко для одного человека. Но, согласно коварному предложению, которое вам сделали [в Собрании], пытаются заменить изгнанных из действующего Конвента членов посланцами Питта и герцога Кобургского"[267].

Не говоря об этом прямо, Робеспьер отказывается от введения в силу Конституции; он предлагает продление чрезвычайного политического положения до конца войны, установление переходного правительства, которому он ещё не даёт названия. Идею тем более сложно заставить признать, что в Париже принятие Конституции становится лозунгом, который привлекает так же, как и "террор в порядок дня". Но Робеспьер, в согласии с членами Комитета общественного спасения, стоит на своём и развивает аргументацию в течение многих недель, в Якобинском клубе и в Собрании. Нет, защищает он свой тезис, не меняйте очищенный Конвент, который, единственный, может гарантировать необходимое единство действий (23 августа). Нет, не время организовывать конституционное министерство, ибо оно могло бы изгнать сам Конвент и доверить власть интриганам (25 сентября). Нет, не годится, как это предлагает Камбон, начинать создание новых государственных органов, ибо "это частичное исполнение Конституции могло бы парализовать революционные меры и выдать Францию нашим врагам, исполняя их желания. Послушайте их крики: "Разделим патриотов, вызовем распад Конвента". Граждане, дождёмся спокойствия, чтобы осуществить целиком Конституцию, которая вызовет восхищение потомства" (8 октября). Робеспьер и люди из Комитета общественного спасения добиваются полного убеждения. Конституция подождёт.

У политического переходного периода теперь есть название. 10 октября 1793 г. по предложению Сен-Жюста Конвент декретирует, что "французское временное правительство будет существовать до мира". Собрание ожидает от него результатов… На следующий день именно Робеспьер, успокоенный и воодушевленный, поднимается на трибуну Якобинского клуба: "Огонь красноречия сверкал в его глазах, — сообщает журналист, — чистота его чувств отпечатывалась на его лице, он объявил, что у него есть великие истины, чтобы о них заявить". В глубокой тишине он говорит о грядущей победе: "Завтра — день, который будет иметь большое влияние на судьбу объединившихся деспотов, он посвятит себя великой битве на наших границах". Представитель показывает свою уверенность и утверждает, что добродетель, мужество и свобода на стороне республики, армиями которой руководят гордые и молодые генералы, и народ которой готов защищаться. Аудитории требуется только поверить в это; шляпы брошены в воздух, под сводами Якобинского клуба звучат крики: "Да здравствует республика!" 16 октября, в день казни Марии-Антуанетты, австрийцы были побеждены при Ваттиньи, на северной границе. В середине октября объявлено о взятии Лиона и об успехах Шоле в Вандее. Победы сопровождают создание революционного правительства.

Но достаточно ли этого? В ноябре 1793 г. члены Комитета общественного спасения так не думают и поручают Бийо-Варенну доклад и проект декрета о "временном революционном правительстве". В следующем месяце, в то время как революционное правительство организовано (4 декабря-14 фримера), в то время как начинают раздаваться призывы к снисходительности, они хотят уверить в его "необходимости", но также дать правительству более точное определение или, скорее, его теоретически обосновать. 25 декабря (5 нивоза) именно Робеспьер говорит от имени Комитета в Конвенте. После того, как он напомнил, что остаётся многое сделать, он переходит к центральному месту своего высказывания: "Теория революционного правления столь же новая, как и революция, приведшая ее. Ее нечего искать в трудах политических писателей, не предвидевших эту революцию, ни в законах тиранов […]. Цель конституционного правительства — сохранить республику; цель революционного правительства — создать ее"[268]. Вкратце, типология правительств выходит за пределы монархии, республики и деспотического режима, выделенных Монтескье. Рождается новая политическая категория.

Помимо теории революционного правительства, одна фраза поражает аудиторию: "Революция — это война свободы против ее врагов"[269]. Эта война свободы больше не такая же точно, как война, которую Робеспьер защищал в Якобинском клубе против Бриссо, весной 1792 г. На этот раз она ведётся одновременно против иностранных держав и против "всех врагов свободы", снаружи и внутри границ. Наряду с положениями в пользу защитников родины и их семей, доклад обещает, к тому же, скорую реформу Революционного трибунала. В ожидании этого Робеспьер предлагает доверить революционное правительство "чистым рукам", которые только и могут обойти ловушки "модерантизма" и "крайностей"; по его мнению, они находятся в Комитете общественного спасения.

Одна двенадцатая часть власти?

С 27 июля 1793 г. Робеспьер больше вовсе не один из депутатов, как другие. Он включён во временное правительство Республики, в основном, возглавляемое министрами и двумя комитетами Собрания, так называемыми правительственными, ответственными за внутреннюю безопасность ("общественную безопасность") один, и за общественное спасение — другой. Именно в лоне этого последнего комитета, при поддержке Конвента и в согласии с ним, он вместе с одиннадцатью другими депутатами, вносит вклад в ведение общественных дел. В конце сентября он не без страха даёт определение своей ответственности, настолько она кажется огромной: "Нам приходится управлять одиннадцатью армиями, нести на себе бремя наступлений всей Европы, разоблачать повсюду предателей, эмиссаров, подкупленных золотом иностранных держав, следить за непокорными администраторами и карать их, повсюду устранять препятствия и помехи к выполнению наиболее разумных мер; бороться со всеми тиранами, устрашать всех заговорщиков […]: таковы наши функции"[270]. Орган для их выполнения коллективный. Робеспьер только один из этих великих голосов, и утверждает, что обладает здесь только "одной двенадцатой частью власти"… Никто этому не верит.

Комитет общественного спасения собирается в двух шагах от Конвента, в бывшей королевской резиденции Тюильри; новая власть завершила своё формирование на останках старой. Напротив сада, её бюро занимают часть павильона Равенства (Флоры), в юго-западном углу дворца. Именно здесь её исполнители работают в перерыве между двумя заседаниями Собрания или Якобинского клуба, при поддержке армии секретарей, посредников и различных агентов. Сердце Комитета бьётся в скромной зале, где, вокруг стола, покрытого зелёной скатертью, двенадцать свободно дискутируют, решают и пишут в любой час дня и ночи.

Когда Робеспьер присоединился к Комитету, Дантон уже покинул его, и в последующие недели отказался снова заседать там. Впрочем, это ещё не тот "великий Комитет общественного спасения", которым ознаменован II год и принадлежностью к которому Барер будет гордиться в конце своей жизни. С июля по сентябрь множество обновлений состава придадут ему окончательную форму, достигнутую с вхождением в него Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна на следующий день после народных выступлений 5 сентября, затем с отставкой Тюрио, 20-го числа того же месяца. После того, как он был образован, после того, как вернулось время побед, Комитет завоёвывает власть; с октября он выступает в качестве главного политического механизма революционного правительства. До исключения Эро-Сешеля в январе 1794 г., он отныне состоит из двенадцати членов.

За исключением бывшего актёра Колло д'Эрбуа, пастора Жанбона Сент-Андре и бывшего судьи Робера Ленде, всем им меньше сорока лет; они молоды, энергичны, убеждены в важности своей миссии. Даже если большая часть юристы по образованию, они отличаются один от другого своими концепциями республики, культурой или характером; и всё же, в течение многих месяцев они пытаются преодолеть свои различия. Масштаб задачи диктует некоторую специализацию, которая, однако, далека от того, чтобы быть строгой. Офицер Карно занят войной и другими военными делами, Приёр из Кот-д'Ор созданием армий, тогда как Жанбон Сент-Андре берёт на себя морской флот. Переписка с представителями в миссиях принадлежит, главным образом, Бийо-Варенну и Колло д'Эрбуа, законодательство — Сен-Жюсту и Кутону, снабжение — Роберу Ленде и Приёру из Марны, иностранные дела — Бареру и Эро-Сешелю, тогда как Робеспьер занимается общими вопросами. Большая часть их решений подписана множеством членов Комитета, будь они индивидуальными или коллективными по происхождению.

Более, чем другие, Робеспьер демонстрирует в высшей степени разнообразную активность. В последние месяцы 1793 г. он носит с собой маленькую записную книжку, некую памятку, где он отмечает пункты, которым нужно уделять приоритетное внимание. Он беспокоится о наборе солдат, вооружении и снабжении войск, выборе генералов и планах кампании; он упоминает о внутренних волнениях в Лионе, Бордо или Вандее, посылке представителей в армии или в департаменты, деятельности Революционного трибунала, необходимости разоблачения предателей и заговорщиков. Робеспьер намечает широкий план своей миссии. Он пишет: "4 существенных для правительства пункта: 1) продовольствие и снабжение; 2) война; 3) общественное мнение и заговоры; 4) дипломатия. Нужно каждый день проверять, в каком положении находятся эти четыре вещи"[271].

В работе нет недостатка. К тому же, нужно компенсировать отсутствие значительной части членов Комитета, посланных в миссии далеко от Парижа, как и многие другие члены Конвента. Кутон отправляется в свою родную Овернь, Колло д'Эрбуа подавляет лионское восстание, Сен-Жюст и Эро Сешель наблюдают за эльзасской границей, Жанбон Сент-Андре и Приёр из Марны инспектируют Бретань… Таким образом, в октябре сто сорок представителей находятся в армиях и департаментах, чтобы наладить или восстановить доверительные отношения с Парижем, следить за верностью генералов и администраторов, исполнением законов, усилением обороны. Брат самого Робеспьера был послан на Юг, а его старший брат внимательно следит за его усилиями, чтобы воодушевить Итальянскую армию и восстановить порядок в волнующемся Провансе.

И всё же, Робеспьер далёк от того, чтобы быть самым активным в комитете; Карно, Барер, Приёр из Кот-д'Ор и Ленде более усердны в этом и составляют больше постановлений. Но он занимает здесь особое место. Он обязан этому своей славе, которая несоизмерима со славой его коллег; его имя, начиная с Учредительного собрания, возбуждало такие страсти! Бийо-Варенн свидетельствует: "Когда он пришёл в Комитет общественного спасения, он был уже самым важным существом во Франции. Если бы меня спросили, каким образом он сумел приобрести такое влияние на общественное мнение, я бы ответил, что это было достигнуто путем подчеркивания самых строгих добродетелей, безусловным самопожертвованием, самыми чистыми принципами […]"[272]. Барер также признаёт его харизму, и называет его "титаном Революции". Более того, Робеспьер продолжает оставаться одним из великих ораторов Якобинского клуба, где его моральный авторитет огромен; здесь он весьма регулярно берёт слово: тринадцать раз в сентябре 1793 г., четыре в октябре, тринадцать в ноябре, двадцать в декабре. Его голос слышится у Якобинцев, но также в Собрании, где он чаще высказывается от своего имени, чем от имени Комитета.

Робеспьер считается гораздо большим, чем его "двенадцатая часть власти". Его первые большие доклады ещё усиливают его известность, особенно в международном масштабе, так же, как и его авторитет. По его анализу картины республики, истинной обличительной речи против английской политики, "Чрезвычайные новости" Лейда утверждают, что он со своими сторонниками управляет страной: "Его поведение в Якобинском клубе, забота о том, чтобы он не расточал своих речей, чтобы произвести наибольшее впечатление в интересных случаях, своего рода благоговение, с каким встречают его мнения, всё указывает на то, что он руководит великими операциями, ничего важного не декретируется и не предлагается без его согласия, и что Бареры, Бийо-Варенны, Сен-Жюсты, Жанбоны Сент-Андре только младшие руководители". То, что журналист сгущает краски, здесь неважно. То, что имеет значение, это персонализация власти, которая в Англии, Голландии и других местах закрепляется в прессе и министерских кабинетах. Перевод на множество языков и широкое распространение доклада от 17 ноября (27 брюмера), затем ответа Робеспьера на манифест союзных королей против Республики (5 декабря-15 фримера) упрочивают этот образ.

С первых дней II года для многих наблюдателей именно с призванием Робеспьера "революционное правительство" обретает форму. Однако его принципы и политические выборы разделяют далеко не все.

"Антигражданские сумасбродства"

Осенью 1793 г. война занимает все умы. Нужно её выиграть внутри страны и на границах, чтобы защитить республику, думает Робеспьер. Ему кажется, что усилия приносят свои плоды: объединённые армии отступают, Лион взят (9 октября), вандейская вылазка на севере Луары выдыхается после своего провала перед Гранвилем (13 ноября). Но мир кажется ещё таким далёким… Разве это время открывать новый фронт, спрашивает себя Робеспьер, провоцируя французов, приверженных католицизму? К тому же, разве целесообразно, что республика обвиняет не только "фанатизм", но и всех служителей культа и саму религию? Здесь есть граница, которую он не хочет переходить, так как нести революцию дальше, значило бы убить революцию. Как и весной, когда он долгое время отказывался от применения силы против Жиронды, как в случае с решением по поводу революционных мер сентября, он намерен сопротивляться некоторым лозунгам санкюлотов.

Когда в первые дни ноября странное наступление против священников, культов и церквей развивается в Париже, Робеспьер остаётся какое-то время безмолвным. Если он здесь, в Конвенте, то он ничего не говорит, когда парижский епископ Гобель, его викарии и многие кюре приходят торжественно отказаться от духовного сана (7 ноября-17 брюмера). Три дня спустя, присутствует ли он, когда, под звуки военной музыки, в Собрание входит кортеж молодых женщин в белом, подпоясанных трёхцветным шарфом, и с волосами, украшенными цветами? Они идут впереди ещё одной красивой женщины, сидящей в кресле, которое несут четверо мужчин. В голубой мантии на плечах, с причёской, увенчанной колпаком свободы, она опирается на пику; она символизирует богиню Разума. Шометт требует, чтобы ей посвятили собор Парижской богоматери. Депутаты взволнованны; они соглашаются, поднимаются и смешиваются с народом, марширующим к своему новому храму. Толчок дан: под влиянием Парижской Коммуны и многих секционных обществ, церкви закрыты и религиозные символы разрушены. С некоторыми священниками грубо обходятся, тогда как другие, по убеждению или из благоразумия, отказываются от своих обетов и женятся. Движение, иногда раньше начинавшееся в провинции, оживает вокруг Парижа, Лиона и Центра.

Робеспьер осуждает. Прежде всего, из убеждения; даже если он считает себя "довольно плохим католиком"[273] со времён коллежа, он восхищается посланием из Евангелия и верит в Провидение. К тому же, в период Учредительного собрания он признавал божественность Христа; теперь он присваивает ему единственное название "сына Марии" — распространённое выражение, которое мы находим, начиная с Боссюэ или Бурдалу. Стоит ли видеть за этим выбором ещё один шаг по направлению к деизму? Что ясно, так это то, что он продолжает уважать католицизм и считать, что в повседневной жизни и в бедствиях вера может быть проводником, помощью, утешением. Он также думает, что человек нуждается в Боге и в культе; не должен ли он также верить, чтобы достичь общественной добродетели, этого столь трудного забвения себя? Кроме того, в революции существует политическая необходимость. Робеспьер знает о привязанности людей к своей религии и к своим священникам; он приписывает потерю Бельгии религиозной политике Дюмурье, а волнения на Юге и на Западе торжественным речам Бриссо против священников (17 ноября-27 брюмера). Он убеждён, что враги Революции часто атакуют церковь, чтобы вызвать народный гнев; он убеждён также, что все сектанты стоят друг друга: "Фанатик, одетый в монашескую одежду, и фанатик, проповедывающий атеизм, имеют между собой много общего"[274] (25 декабря-5 нивоза). Для него, атака, организованная против культов и верований, таким образом, не что иное, как западня, которая рискует низвести прекрасную революцию до грязной религиозной вражды.

Вмешательство Робеспьера запоздалое, но решительное. Он выбрал трибуну Якобинского клуба, где его речь от 21 ноября (1 фримера) удостаивается чести быть напечатанной. Он живо защищает свободу культов, которая должна ограничиваться только наказанием тех, кто ею злоупотребил бы. Он также защищает существование "Верховного существа, охраняющего угнетенную невинность и карающего торжествующее преступление"[275]; обличая атеизм как аристократический, он повторяет афоризм Вольтера: "Если бы бога не существовало, его надо было бы выдумать"[276]. Его доказательство завершается политическим анализом наступления против церкви и культов, характерной для него убеждённостью, что внутренние волнения и внешняя война связаны тайными нитями. "Повторяю, — говорит он, — нам нечего бояться иного фанатизма, кроме фанатизма безнравственных людей, подкупленных иностранными государствами с целью возродить фанатизм и придать нашей революции налет безнравственности, характерный для наших презренных и жестоких врагов"[277]. Он преувеличивает роль заграницы в происхождении религиозной напряжённости, но верно понимает их возможные последствия: атаковать священников, которых уважает республика, потревожить культы, запретить верования, это значит разжигать гражданскую войну и поощрять ненависть внешних силы, это значит действовать в интересах контрреволюции.

Робеспьер, однако, понимает, что религиозные аргументы вызывают разделение в Комитете общественного спасения, в Якобинском клубе, в Собрании, и что он легче может одержать победу на политическом поле… 5 декабря (15 фримера), когда он берёт слово в Конвенте, он, таким образом, акцентирует внимание на необходимости защитить Революцию от ложных патриотов и иностранных агентов: "Я возвращаюсь к плану иностранных держав. Вот как они рассуждают. Объединим наши усилия, чтобы атаковать католический культ там, где оставленный им отпечаток ещё глубок, там, где философия меньше просветила народ. Здесь мы с успехом завербуем Вандею; здесь мы развернём всё могущество фанатизма; наконец мы отвратим энергию народа от свободы, и мы задушим энтузиазм в религиозных спорах". Доказательство производит ожидаемый эффект и, в день 8 декабря (18 фримера), Собрание "защищает от всех насилий и угроз, противоречащих свободе культов". Речь не идёт о том, чтобы установить религиозный мир любой ценой; он не касается неприсягнувших священников и эмигрантов, не влечёт новое открытие церквей. Текст имеет целью, если воспользоваться словами Робеспьера, только предложить "всем добрым гражданам, от имени родины, воздержаться от всяких теологических или чуждых великим интересам французского народа споров, чтобы способствовать всеми средствами торжеству республики на руинах её врагов". Член Конвента хочет успокоить разногласия, которые могут уже существовать и избежать новых.

Декрет содержит четвёртую статью, a priori достаточно странную. Не предусматривает ли он, что призыв к религиозному умиротворению будет прочитан, в коммунальных и секционных собраниях, в то же время что и ответ на манифест союзных королей против Республики? У обоих текстов один и тот же автор, Робеспьер, который напоминает в них, что всё связано. Для него, "фракции" возрождаются при поддержке Англии и Австрии, Питтов и Саксен-Кобургов; иностранные армии, крайние революционеры, умеренные революционеры, повстанцы воюющей Вандеи, Юга или Лиона, таким образом, будто бы являются только разными головами одной и той же контрреволюционной гидры.

"Дыхание иностранных фракций"

Никто из членов Конвента 1793 г. не мог анализировать с холодностью и трезвым взглядом с расстояния, характерным для историка, планы иностранных монархов, причины разногласий или происхождение внутренних волнений. Они — наследники политической культуры, замешанной на идее заговора, они в состоянии войны, они находятся в моменте революции, и даже не знают, смогут ли они спасти республику. Есть усталость и беспокойство, рождённые временем, на которое приходится спор, деятельность в комитетах, миссии в департаментах или на границах. Есть мрачная гордость при подсчёте смертей за родину: Лепелетье и Марат, но также Бай или Фабр из Эро. Есть неприятное ощущение при мысли о жирондистах, посланных на гильотину или находящихся в заключении, о стране, раздираемой гражданской войной. Безмятежности больше не существует, в Собрании атмосфера беспрестанно колеблется между воодушевлением, тревогой и гневом. Все те, кто противостоят им, на границах, в Вандее или на Юге обозначены как враги. В мучительной напряжённости общественной жизни как могли бы они также не бояться, что Англия, Пруссия или Австрия спровоцируют и поддержат внутренние беспорядки? К тому же, они это делают, даже если их маневры не достигают масштаба того ужасного заговора, который представляют себе члены Конвента. Для Робеспьера, как и для большей части членов Комитета общественного спасения и Конвента, навязчивые идеи, страх измены обозначают, прежде всего, опасную политическую неуверенность, а не паранойю.

Когда Фабр д'Эглантин утверждает, что раскрыл обширный заговор иностранцев, Комитет общественного спасения этому верит. Страх читается в двух речах Робеспьера о внешней ситуации Республики. Речь от 17 ноября (27 брюмера) часто вкратце цитировали тезисами, которые предназначены, чтобы заверить швейцарские кантоны и Соединённые Штаты в дружеских намерениях Франции. Но не является ли аргументация более интересной, чем цель? Робеспьер осуждает политические и территориальные амбиции Австрии, Испании и Англии, и напоминает о вселенских принципах Революции: "Мы боремся не за один народ, а за всю вселенную"[278]. Он уточняет свою мысль в ответе на манифест союзных королей против Республики (5 декабря-15 фримера), где он приписывает недавние атаки против церкви и религии иностранным агентам.

В Париже обвинения иностранцев усиливаются в течение нескольких недель. Уже 9 октября Робеспьер поддержал предложение Фабра д'Эглантина об аресте англичан, находящихся на территории Республики, и о временной конфискации их имущества. Неделю спустя он согласился с Сен-Жюстом, который, от имени Комитета общественного спасения, распространил эту меру на всех граждан из стран, находящихся в состоянии войны с Республикой (16 октября). В то время, как происходит атака на верования и культы, Робеспьер обвиняет не клуб Кордельеров, не Парижскую Коммуну, а поджигателей, подкупленных Питтом и Саксен-Кобургом. В Якобинском клубе он их называет: Проли, которого считают внебрачным сыном принца Кауница, драматург Дюбюиссон, торговцы Дефьё и Перейра, все включены в международную сеть (12 ноября 1793-1 фримера) — и близкие к Эберу и кордельерам; это имело значение. Именно после их разоблачения Робеспьер добивается начала голосования, направленного на чистку рядов в Якобинском клубе.

Даже если он добивается исключения из клуба тех, кого он считает честолюбцами, крайними или умеренными, самые сенсационные отводы касаются патриотов иностранного происхождения. В середине декабря его резкость достигает апогея в выпаде против члена Конвента Анахарсиса Клоотса, называемого "Друг рода человеческого". На трибуне Якобинского клуба, продолжая атаку, начатую Демуленом в его "Старом кордельере", Робеспьер распаляется по мере того, как излагает претензии: "Можем ли смотреть как на патриота на немецкого барона? — начинает он. — Можем ли мы смотреть как на санкюлота на человека, у которого больше ста тысяч ренты? Можем ли мы верить в республиканизм человека, который имеет дело только с банкирами, контрреволюционными врагами Франции? Нет, граждане, будем остерегаться иностранцев, которые хотят казаться ещё большими патриотами, чем сами французы". Клоотс не кто иной, как подстрекатель, продолжает он; "его экстравагантные мнения, настойчивость, с какой он говорит о всеобщей Республике, поощряя неистовство завоеваний, могли произвести тот же самый эффект, что и декламации и подстрекательские статьи Бриссо и Ланжюине". Он не кто иной, как замаскированный враг, ложный друг, который никогда не был с Горой: "Он всегда был внизу или вверху". Робеспьер требует его исключения из общества, а также исключения всех иностранцев, дворян и банкиров, которые ещё могли бы в нём находится. Это тотчас же исполнено.

Клоотс "внизу или вверху" Горы… Обвинение, оформившееся в декабре, напоминает, что, для Робеспьера, единственный путь, по которому нужно следовать, это указанный Горой. В Якобинском клубе он предостерегает: "Интриганы и иностранцы то выводят нас за пределы патриотизма, то хотят вернуть нас к принципам модерантизма" (16 декабря-26 фримера). Согласно ему, есть только один способ служить общественным интересам в период войны и революции; так же, как и во время сентябрьских выборов 1792 г., он не представляет, чтобы республика могла возникнуть из политического плюрализма. Это убеждение важно для понимания ликвидации фракций в последующие месяцы.

Однако в данный момент Робеспьер не имеет полной определённости в своих обвинениях. Слева он не хочет ни ударить по Эберу, ни атаковать фронт кордельеров. Хотя движение "снисходительных" обретает форму, он не представляет, что дальше могло бы быть нужно взяться за Дантона. Вероятно, он в большей степени услышал его разоблачение антирелигиозных фарсов, чем его призыв "щадить человеческую кровь"; они ещё нуждаются друг в друге. 3 декабря (13 фримера) Робеспьер не скрывает перед якобинцами, что упрекал Дантона за его слишком долгую верность Дюмурье, затем жирондистам; тем не менее, он хвалит его энергию и его патриотизм. Он — враг "тиранов". С той же самой трибуны 14 декабря (24 фримера) Робеспьер защищает Камиля Демулена. Его единственная ошибка похожа на ошибку Дантона, говорит он, она в том, что он слишком поздно открыл глаза на измены Мирабо, Ламетов, Кюстина. Он мог ошибаться, но "он республиканец по влечению, из простого порыва своего сердца". Несколько дней спустя, не поддерживая его требование "комитета милосердия", Робеспьер, к тому же, рассматривает возможность учреждения института комиссаров, уполномоченных найти несправедливо заключённых в тюрьму патриотов…

7 января (18 нивоза) в помещении Якобинская клуба осязаемое напряжение. Робеспьер здесь, как и Дантон с Демуленом. Якобинцы настаивают, чтобы последний объяснился по поводу своего "Старого кордельера", в котором он защищал Филиппо, враждебного политике, проводимой в Вандее. Вероятно, осведомлённый о гневе клуба, депутат-журналист ведёт себя сдержанно и кажется извиняется. Гроза могла бы не разразиться. Чтобы разрядить обстановку Робеспьер пытается закрыть дебаты ироническим замечанием: "Я допускаю, что свобода обращается с Демуленом, как с легкомысленным ребёнком, имеющим счастливые способности, и введённым в заблуждение плохой компанией; но нужно потребовать от него, чтобы он доказал своё раскаяние во всём своём легкомыслии, покинув ту компанию, которая сбила его с пути". В ожидании, заключает он, сожжём его "Старый кордельер". Неоднократно звучит смех якобинцев. Но Камиль Демулен не хочет снисхождения такой ценой; гордый, он упрямится. Спор ожесточается и Робеспьер с резкостью бросает суровое замечание: "Поскольку он этого хочет, пусть он будет покрыт позором […]. Человек, который так крепко держится за свои вероломные статьи, быть может, больше, чем сбившийся с пути".

Тем не менее, на следующий день, 8 января (19 нивоза) Робеспьер всё ещё не решается позволить ударить по Камилю. На этот раз он хочет избежать того, чтобы клуб читал и обсуждал номер "Старого кордельера", который сделал своей мишенью Эбера. В этом конфликте между истинными республиканцами, Робеспьер претендует на роль арбитра; он не высказывается ни в пользу того, ни в пользу другого: "В моих глазах Камиль и Эбер одинаково неправы"[279]. Однако его обвинения в адрес фракций становятся более ясными и более решительными, сродни угрозе. "Иностранная партия направляет два рода клик, — утверждает он. — Они сговариваются, как разбойники в лесу. Те, кто обладают пылким умом и характером, склонным к преувеличениям, предлагают принимать ультрареволюционные меры; те, кто обладают более мягким и сдержанным умом, предлагают принимать citra* революционные меры. Они борются, но им безразлично, какая из партий одержит победу, так как или та, или другая система все равно погубит республику, и они тогда получат верный результат — роспуск Национального конвента"[280]. Робеспьер не хотел обвинять Эбера или Демулена и, чтобы уклониться от этого, он обвиняет Фабра д'Эглантина, патриотизм и честность которого вызывают у него подозрения. Он настаивает, чтобы последний пришёл объясниться перед Якобинским клубом.

Всё ещё могло бы объясняться вмешательством иностранной партии? Когда 10 января (21 нивоза), из Якобинского клуба исключают Демулена, Робеспьер вновь добивается его спасения, in extremis[281]. Нет, уверяет он, он не защищает его, но нужно остерегаться тех, кто хочет разделить республиканцев; он заканчивает, предлагая клубу "обсудить главную интригу" и расследовать "преступления британского правительства".

Дебаты о преступлениях англичан начаты. Но как они могли бы заставить умолкнуть другие дебаты, о политическом выборе действий? В Якобинском клубе, в Собрании и прессе они не прекращаются, только усиливаются и перерождаются в личную вражду. Несмотря на то, что Робеспьер хотел её избежать, война фракций началась.

Глава 20

Добродетель Брутов

Всячески прославляя современный ему век, Робеспьер проникнут классической культурой и восхищается Античностью; ему кажется, что она содержит столько примеров у Плутарха, Тита Ливия, Фукидида… Она обучает общественной добродетели, этому стремлению к бескорыстию, служению коллективным интересам, вплоть до самопожертвования; этой любви к законам, к родине, к равенству. Добродетель не является "личными добродетелями", но опирается на них.

Это Цицерон против Катилины. Это Катон против Цезаря. Это легендарный и суровый Луций Брут, изображённый Давидом; консул здесь, слева, на переднем плане полотна, с мрачным взглядом, разбитый казнью двух своих преступных сыновей, на которую он согласился из любви к Риму. Справа, мать смотрит на их тела, которые вносят в её дом; она заключает дочерей в свои объятия… Вскоре после смерти своего друга Камиля и его жены Люсиль, после согласия на их казнь, не представляет ли Робеспьер себя новым Брутом?

Добродетель — это также другой Брут, который, ради спасения республики, погубил себя убийством Цезаря. Сколько раз Робеспьер открывает своего Плутарха, читая в "Жизни Марка Брута", о его битвах, о его самоубийстве в финале?

Добродетель, Робеспьер говорит о ней в Конвенте, 7 мая 1794 г. (18 флореаля II года). Накануне ему исполнилось тридцать шесть лет.

"Духовный мир, еще значительно больше, чем мир физический, кажется полным контрастов и загадок. Природа говорит нам, что человек рожден для свободы, а опыт веков показывает нам, что человек раб; его права запечатлены в его сердце, а его унижение записано в истории; род человеческий почитает Катона и сгибается под игом Цезаря; потомство чтит добродетель Брута, но оно допускает, что она возможна только в истории древнего мира; в течение веков земля является уделом преступления и тирании; свобода и добродетель едва лишь на миг покоились на некоторых точках земного шара, и Спарта блеснула как молния во тьме.

Однако, не говори, о, Брут, что добродетель это призрак! И вы, основатели французской республики, остерегайтесь терять надежду на человечество или усомниться хотя на миг в успехе вашего великого начинания![…]

Разум человека сходен еще с земным шаром, на котором он живет: половина его погружена во тьму, в то время, когда другая половина освещена. Народы Европы сделали удивительные успехи в том, что называют искусствами и науками, и, кажется, они остаются невежественными в отношении элементарных понятий общественной морали; они всё знают, кроме своих прав и своих обязанностей. Откуда происходит это смешение гения и глупости? Оно происходит от того, что в стремлении добиться мастерства в искусствах надо следовать своим страстям, тогда как для защиты своих прав и почитания прав другого надо победить свои страсти. Есть в этом и другая причина. Короли, от которых зависит судьба земли, не боятся ни великих геометров, ни великих художников, ни великих поэтов, а страшатся непреклонных философов и защитников человечества".[282]

Добродетель, Робеспьер в неё верит. Её нелегко достичь, но разве человеческая природа не обладает "способностью к совершенствованию", как он пишет об этом в неизданном черновике своей речи?

Он верит в неё, как Руссо, но не разделяя его пессимизма. Он верит в неё… как Кондорсе, умерший через несколько дней после Эбера, за несколько дней до Демулена и Дантона. Не потому ли, что это слово напоминает о философе-жирондисте, Робеспьер от него отказывается? Он пишет его дважды. Он дважды его вычёркивает.

Глава 21

Деспотизм свободы

Неспособное объединить всех депутатов вокруг общей политики, свержение Жиронды спровоцировало новые разногласия, вскоре обострённые давлением санкюлотов, путём революционного правительства и толчком дехристианизации. В декабре 1793 и январе 1794 г., в то время, как военные и судебные репрессии достигают апогея на Западе, на Юге и в долине Роны, многие задаются вопросом, до какого предела наказывать внутренних врагов и до какого предела распространить Революцию. Далёкие от того, чтобы касаться только представителей, дебаты отзываются в клубах и прессе, особенно в столице; они противопоставляют республиканцев другим республиканцам, разрушают единство Горы и погружают Конвент в растерянность.

В феврале Демулен, Дантон и столь многие другие ещё заседают. Когда политическая напряжённость усиливается, они слышат поразительное определение, которое Робеспьер даёт революционному правительству: это "деспотизм свободы". Формулировка беспримерная, даже если многие депутаты оценивают в ней прагматизм; она отвечает проблемам момента. Робеспьер предлагает новую и положительную версию "деспотизма", до сих пор описываемого, как режим без закона, без справедливости, который считался полноправным образом правления (Монтескье) или прискорбным искажением монархии (Вольтер). Как и в прошлом декабре, он намерен оправдать исключительные политические средства, но напоминая, сколь необходимо руководствоваться принципами, применяя их. Он говорит как политик и юрист.

Террор и добродетель

В первые дни февраля Робеспьер держится на заднем плане в Якобинском клубе и в Конвенте. В то время, как депутаты отменяют рабство (4 февраля-16 плювиоза II года), законность которого он отвергал множество раз, он завершает работу над своим докладом о принципах политической морали, которая должна вести Собрание во внутреннем управлении Республикой. В напряжённой обстановке это именно он, от имени Комитета, снова уточняет цель Революции и средства для её достижения. Он превосходит всех в такого рода упражнениях; его коллеги по Комитету это знают. Больше, чем просто продолжение его речи о теории революционного правительства (25 декабря), его доклад — это ответ на противоположные аргументы эбертистов и снисходительных. Он вписывается в текущий момент и предлагает другое определение и другое оправдание политики, проводимой под названием "террор".

5 февраля 1794 г. (17 плювиоза), после уверенного доклада Барера о Северной армии, Робеспьер поднимается на трибуну Конвента. Он начинает чтение настоящего политического трактата, который ещё явственнее, чем в декабре, даёт определение вещам; его речь — это также программа, указывающая путь, которым нужно следовать, напоминание о подводных камнях и призыв к единству. Из всех речей Робеспьера, эта одна из самых известных, вследствие удивительного сближения добродетели и террора. Однако очень часто авторы анализировали её, придавая слову "террор" значение, которое ему приписывают сегодня. Можно предложить другое прочтение, более внимательное к контексту, но также к чувствительности эпохи и культурным отсылкам начала 1790-х гг. — которыми Робеспьер вдохновляется, или с которыми он порывает. Монтескье должен занимать здесь первое место.

Речь Робеспьера — это, прежде всего, похвальное слово существующей в мечтах, но находящейся в пределах досягаемости, республике: "Какова цель, к которой мы стремимся? — спрашивает он. — Это мирное пользование свободой и равенством, господство той вечной справедливости, законы которой высечены не на мраморе и не на камне, а в сердцах всех людей, даже в сердце раба, который забыл о них, и в сердце тирана, который их отрицает"[283]. Именно новый мир, который нужно построить, во всех отношениях противоположен миру, который умирает: "Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм нравственностью, честь честностью, обычаи принципами, благопристойность обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастью презрением к пороку, наглость гордостью, тщеславие величием души, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие талантом, блеск правдой, скуку сладострастия очарованием счастья, убожество великих величием человека, любезный, легкомысленный и несчастный народ, народом великодушным, сильным, счастливым, т. е. все пороки и все нелепости монархии заменить всеми добродетелями и чудесами республики"[284].

Но республика Робеспьера не является больше республикой авторов века. "Какого рода правительство может осуществить эти чудеса? — спрашивает он себя. — Только демократическое или республиканское — эти два слова синонимы, не смотря на заблуждение вульгарного языка, ибо аристократия это правление, не являющееся в большей степени республикой, чем монархией"[285]. Переход к новому режиму изменил его восприятие правительств; Робеспьер подтверждает свой отказ от монархии и порывает с Монтескье, который ассоциирует республику с демократией, но, безусловно, также с аристократией. И всё же, именно со словами знаменитого судьи он продолжает утверждать, что добродетель (общественная) — это "принцип" республики, и что она "является не чем иным, как любовью к родине и ее законам"[286].

Даже если общественная добродетель предполагает добродетели частные, не следует приписывать ей измерение, которого она здесь лишена; ни на одном этапе, стоит ли об этом напоминать, Робеспьер не предлагает какую-либо пуританскую программу в духе Кромвеля. Всё, о чём он говорит, это "то, что вызывает любовь к родине, очищает нравы, возвышает души, направляет страсти человеческого сердца к общественным интересам, — должно быть принято и установлено вами"[287]. Он говорит прежде всего о политической добродетели, об общественной морали. Он восхваляет её в течение долгого времени и, весной 1792 г., перед самым упразднением королевской власти, он предложил поддерживать её с помощью национальных праздников. Напомним также, что он добивался, во время дебатов о новом республиканском календаре, чтобы первые дополнительные дни были посвящены "добродетели", а не "гению" ("Катон был достойнее Цезаря"). Несколько месяцев спустя, в июле 1794 г., он, тем не менее, сожалеет, что иногда был плохо понят: некоторые, объясняет он у Якобинцев, "в лучшем случае услышали в этом слове [добродетель] верность некоторым частным и семейным обязанностям", тогда как речь шла "о священном и возвышенном долге всякого человека и всякого гражданина по отношению к родине и человечеству".

Что касается отсылки к террору, появляющейся в продолжении речи, она полностью обретает свой смысл посредством напоминания о Монтескье. Здесь "террор" не тот, что начинается с заглавной буквы, как ему часто приписывают. Упоминая о нём, Робеспьер не говорит ни о политике, ни о системе; он превращает слово в политический принцип.

Робеспьер объясняет, что, пока Революция не завершена, революционное правительство было образовано, чтобы заложить основы демократии; Франция имеет "народное правительство в революционный период"[288]. "В этом положении, — говорит он, — главным правилом вашей политики должно быть управление народом посредством разума, а врагов народа надо держать в страхе"[289]. Членам Конвента знаком "Дух законов" (1748), они знают, что Монтескье писал, что принципом республиканского правительства является добродетель; монархического, честь; деспотического, страх (террор, говорит Робеспьер). Когда оратор проводит сравнение деспотизма и революционного правительства, они понимают, что он хочет сказать: революционное правительство покоится одновременно на добродетели, потому что оно республиканское по существу, и на терроре, потому что оно деспотическое по необходимости. Это "деспотизм свободы", полностью отличающийся от деспотизма, определяемого Монтескье. "Если движущей силой народного правительства в период мира должна быть добродетель, то движущей силой народного правительства в революционный период должны быть одновременно добродетель и террор — добродетель, без которой террор пагубен, террор, без которого добродетель бессильна. […] Говорят, что террор это сила деспотического правительства. Разве ваше правительство похоже на деспотизм? Да, подобно тому, как меч, сверкающий в руках героев свободы, похож на меч, которым вооружены сателлиты тирании. То, что деспот управляет своими забитыми подданными террором, он прав как деспот; подавите врагов свободы террором и вы будете правы как основатели республики. Революционное правление — это деспотизм свободы против тирании"[290].

Террор революционного правительства не является порождением произвола и беззаконным террором деспота, который обрушивается на его подданных; здесь, уточняет он, он — это "быстрая, строгая, — непреклонная справедливость, она, следовательно, является эманацией добродетели"[291], которая поражает не граждан, а их врагов. Выступление продолжается напоминанием об этой войне свободы, которую Робеспьер намерен вести одновременно против внешних и внутренних врагов: "в республике нет граждан, кроме республиканцев. Роялисты, заговорщики — это лишь иностранцы для нее, или вернее — враги. Разве эта ужасная война, которую свобода ведет против тирании, делима? Враги внутри страны не являются разве союзниками внешних врагов?"[292].

До него никто не объяснял политику Конвента и Комитета общественного спасения, настолько связывая её с политическими теориями, и никто так недвусмысленно не пытался придать законность слову "террор", изменяя его употребление. Для Робеспьера, оно — это не требование "террора в порядок" дня, и ещё менее движущая сила деспотизма, которую обвиняют другие. Определяя второй политический принцип, послушный добродетели, он соединяет слово "террор" с "революционным правительством", но также и с собственной личностью. Безусловно, постепенное отождествление одного человека и "Террора"[293] зиждится на фактах, но, вероятно, также и на этом превращении понятия в "принцип".

Робеспьер больше не мыслит сравнений революционного правительства с античной диктатурой. Разве эта идея не слишком сильно связана с обвинениями, которые ему адресовали снова и снова, и которые он должен постоянно отклонять? Однако в зале Конвента он видит портрет Цинцинната, этого диктатора, спасшего Римскую республику, прежде чем снова вернуться возделывать свои поля… Но Робеспьер никогда не произносит его имени, и не верит в режим, который тот воплощает. Разве он не перечитывал главу, которую Руссо посвящает диктатуре в своём "Общественном договоре"? Она заставляет бездействовать законы, когда опасность огромна, а ведь, за исключением Конституции, законы не созданы; она — это абсолютная власть одного человека, а он верит в коллегиальное правительство, поддерживает ежемесячное обновление доверия к правительственным комитетам, отказывается приостановить деятельность Конвента. По его мнению, революция достойна нового режима, доселе неизвестного.

Культивируйте добродетель, предлагает он, и наводите ужас на врагов свободы. В конце своего доклада он повторяет своё обвинение против "умеренных" и "крайних", которых он представляет, как работающих на дезорганизацию правительства разными путями. Между тем, его высказывания необычно туманны… Быть может, он думает, что его предложение объединить террор и добродетель сможет ослабить напряжение между эбертистами и снисходительными? Как бы то ни было, его выступление в Якобинском клубе, два дня спустя, 7 февраля (19 плювиоза) показывает, что он хочет ограничить возможные посягательства на национальное представительство. С трибуны клуба Брише требует чистки Конвента: он предлагает, чтобы в Революционный трибунал были отосланы последние жирондисты, чтобы были ликвидированы "фракции", и чтобы умеренные и нерешительные, эти "жабы Болота", были исключены из Собрания. Так много людей! Реакция Робеспьера живая. Он выступает против чрезмерных, политически недальновидных предложений, которые могут только дать "фракциям" поддержку Болота. Беспрепятственно он изгоняет Брише из клуба. Ранее он заверяет своих оппонентов: о заговоре он знает; он о нём знает так хорошо, "что через несколько дней последствия коснутся людей".

Робеспьер и Комитет общественного спасения были бы готовы выдвинуть обвинения, но против кого? Проходит несколько дней, он берёт слово в Конвенте 10 февраля (22 плювиоза), затем начинается долгое и тревожное молчание. Оно длится месяц.

Болезнь и неопределённость

В течение долгого конца зимы II года голос Робеспьера мёртв. Проходят дни, недели, а он не появляется снова ни в Якобинском клубе, ни в Собрании, ни в Комитете общественного спасения. Его возвращение в клуб 13 марта 1794 г. (23 вантоза) не проходит незамеченным; его так ждали, за него так боялись. В этот день он появляется одновременно со своим другом Кутоном; тот также отсутствовал из-за болезни. Под горячие аплодисменты трибун они возвращаются к общественной жизни. Что произошло? Изнурённый месяцами непрерывной работы в Конвенте, в Комитете и в Якобинском клубе, Робеспьер заболел.

Как раз через неделю после его последнего выступления в Собрании, слухи распространяются в Париже. 17 февраля (29 плювиоза) народное общество секции Единства, обеспокоенное тем, что узнало о болезни Робеспьера и Кутона, назначает комиссаров, чтобы осведомляться об их здоровье у их домашних; оно "должно быть дорого всем добрым республиканцам". В тот же самый день и в последующие дни другие народные общества предпринимают такой же шаг. У домашнего очага Дюпле его хозяева информируют множество посетителей, не скрывая своих страхов; он так слаб.

Беспокойство охватывает весь Париж. 19-го (1 вантоза) Бакон, агент министра внутренних дел, указывает: "Возле Ботанического сада, очень многочисленная группа беседовала о болезни Робеспьера. Народ кажется таким огорчённым этим, что он говорит, что, если бы Робеспьер умер, всё бы погибло; он единственный, сказала одна женщина, препятствует всем планам злодеев. Только один Бог мог бы ручаться за дни этого неподкупного патриота (все глубоко вздохнули)". В тот же самый день агент Шарамон сообщает о таких же опасениях: "Очень боятся за дни Робеспьера и Кутона, на эту тему приводят уже тысячу домыслов, уже пускают сплетни, что, быть может, они были отравлены. Другие говорят, что это из-за работы огонь перешёл в их кровь; хотят знать в точности, каков род болезни, который удерживает их в постели, ибо это интересует многих истинных друзей республики". Тревога говорит о чрезвычайной популярности Робеспьера, особенно в народных кругах.

В последующие дни, в то время, как вызывает досаду нехватка хлеба, мяса, масла и овощей, санкюлоты успокаивают себя: Робеспьеру будто бы стало лучше, он будто бы даже вышел из дома (20 февраля-2 вантоза). Очень быстро намёки на депутата стираются из полицейских рапортов и прессы. И всё же, проходит более двух недель, прежде, чем он снова появляется в Якобинском клубе и в Собрании. 13 марта (23 вантоза), день его возвращения в клуб, это также день, когда он возобновляет свою работу в Комитете общественного спасения.

Почему такой долгий период выздоровления? Объясняют ли всё болезнь, усталость? Его популярность чрезвычайна, но она имеет оборотную сторону, также чрезвычайную. Многие боготворят его, многие его ненавидят. Не могло ли быть у Робеспьера подлинной усталости перед лицом обвинений, которые возобновлялись против него? Речь идёт здесь не об атаках контрреволюционеров, которыми он гордится, а об атаках "крайних" и врагов религии. В Якобинском клубе он должен оправдываться: "Было бы еще хорошо, если бы я был умеренным, фельяном, как об этом говорят в кафе"[294] (26 декабря-6 нивоза). Он негодует: "Из-за того, что я осуществлял в Комитете общественного спасения одну двенадцатую часть власти, меня называют диктатором" (10 января 1794 г.-21 нивоза II года). Всего за несколько дней до его болезни, его обвиняют в разгар заседания клуба. Сэнтекс, недовольный исключением Брише за его предложение чистки Конвента, удивляется, что клуб не взял время на размышление, затем предъявляет обвинение: "Я замечаю, к тому же, что с некоторого времени оно [Якобинское общество] позволяет себе господствовать при помощи деспотизма общественного мнения, тогда как только принципы должны управлять его решениями". Кем мог быть неизвестный Сэнтекс? Робеспьер клеймит его титулом интригана и добивается его исключения без обсуждений (7 февраля-19 плювиоза).

Однако, можно ли сомневаться, что эти атаки достигали своей цели, тревожили его? Затрагивая его, они подрывают его авторитет и его политические выборы, которые он защищает. Также, можно ли сомневаться в том, что его беспокоила перспектива борьбы против "новой фракции"? До какого предела нужно будет нанести удар?

Начиная с конца января, Робеспьер приготовил тезисы обвинительной речи. Во многих пунктах заметки напоминают его выступление в Якобинском клубе за 8 января (19 нивоза), во время которого он ещё раз оправдал своего друга Демулена. Здесь мы вновь находим всё то же обвинение в адрес фракций, которые стремятся к модерантизму и к эксцессам, иногда с одинаковыми формулировками; здесь мы вновь находим всё то же желание пощадить одновременно Эбера, слева, и Дантона с Демуленом, справа. Как и в начале января, атака сосредотачивается на Фабре д'Эглантине и его друзьях, скомпрометированных скандалом с Ост-Индской компанией. Однако речь идёт не о том, чтобы начать процесс об алчности и воровстве, а о том, чтобы поразить тех, кто нападает на политику Комитета общественного спасения. И Робеспьер называет имена: Дюбуа-Крансе, Мерлен из Тионвилля, Бурдон из Уазы, Филиппо, оба Гупийо, Марибон-Монто, Фабр д'Эглантин; это процесс о снисходительности, без того, чтобы затронуть Демулена, всё же критикуемого в докладе, и особенно Дантона, полностью обойдённого стороной. Обличительная речь осталась в состоянии черновика.

У Дюпле Робеспьер наблюдает и задаёт себе вопросы. В клубе Кордельеров Эбер негодует по поводу колебаний поразить снисходительных и обвиняет "усыпителей" из Комитета общественного спасения. Как согласиться с таким обвинением? В данный момент Робеспьер имеет в своём распоряжении речь Сен-Жюста, который рассматривал в Конвенте вопрос о подозрительных (26 февраля 1794 г.-8 вантоза II года). Он проповедовал твёрдость и обвинял "сторонников снисходительности". Доклад закончился декретом, уполномочивающим Комитет общественной безопасности освободить "арестованных патриотов", и предписывающим наложение секвестра на имущества врагов Революции. Пять дней спустя Сен-Жюст возвращается на трибуну и добивается, чтобы конфискованные имущества были распределены между "малоимущими патриотами". Это знаменитые вантозские декреты, которые намерены поощрить республиканский дух, "сделать народ счастливым", облегчить нищету путём перераспределения имуществ признанных подозрительными врагов, но также успокоить санкюлотов; Конвент думает о них.

Тем не менее, в Собрании, в клубах и в прессе ничто не может успокоить распри. Война фракций уже здесь. Когда Робеспьер возвращается, он решает положить этому конец силой. Но… до какого предела ударить?

Ударить по всем фракциям и Дантону

В середине марта 1794 г. был ли у Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности точно установленный план действий? Очевидна их враждебность по отношению к ответственным среди кордельеров, которые теперь угрожают народным восстанием; чтобы избежать возмущения, поддержать порядок в Париже, защитить комитеты, поддержать осуществляемую политику, они полагают, что не имеют другого выбора, кроме, как арестовать этих лидеров. Но какова их позиция по отношению к другим "фракциям"? Наступление, которое растянется на три недели и последний великий момент которого, гибель Дантона, поразит очевидцев, позволяет предположить, что план включает в себя долю импровизации.

То, что первый этап противостояния разворачивается в день возвращения Робеспьера к публичной жизни, безусловно, не случайно; для того, чтобы действовать и предотвратить восстание, осуждаемое как незаконное, Комитет общественного спасения ждал его выздоровления, а также излечения Кутона и окончания миссии Бийо-Варенна в Пор-Мало (Сен-Мало). Присутствует ли Робеспьер в Конвенте 13 марта (23 вантоза), когда Сен-Жюст представляет свой доклад о "заговоре, руководимом из-за границы"? Если и присутствует, то слушает, не реагируя; он одобряет окончательный декрет, который предлагает Революционному трибуналу быстро арестовать и судить "виновников и сообщников заговора, сплетённого против французского народа и его свободы", затем составляет список преступлений, превращающих виновных в них в "предателей родины" и "врагов народа". В данный момент никаких имён не даётся. Вечером в Якобинском клубе Робеспьер больше не говорит об этом, но выражает свою солидарность с Комитетом: "Никогда свобода не была подвергнута стольким оскорблениям, а также подлым и опасным заговорам. Дай Бог, чтобы мои физические силы стали равны силам моральным; я смог бы сегодня разоблачить предателей и призвать на все головы виновных национальное отмщение!"

Колебания не продолжаются. Ночью задержаны лидеры эбертистов: Эбер (знаменитый Отец Дюшен), Моморо, и Венсан, и Ронсен… Несколько дней спустя арест национального агента Шометта, а затем его замена Пэйяном, позволяет Комитету общественного спасения восстановить контроль над Коммуной. В Париже после недоверия в течение первых часов, удивления в течение первых дней, клуб Кордельеров, секции и простой люд соглашаются с задержанием: "Кто мог бы подумать, — возмущается одна женщина, — что Эбер был негодяем, как и Петион?" Перед тем, как Революционный трибунал осудил их, Комитет предусмотрительно распространяет доказательства заговора: даже если страх заговора реален, обвинения обострялись, чтобы сделать преступление одиозным и свести на нет всякий протест. Что касается Робеспьера, он призывает к единству: "Пусть все добрые патриоты, пусть все те, кто несёт в своих сердцах росток патриотизма докажут, что они любят свободу, объединившись с нами, чтобы её спасти" (15 марта-25 вантоза); Конвент аплодирует. Робеспьер прибавляет: "Все фракции должны погибнуть одновременно". Новые аплодисменты. Наступление не закончено.

На следующий день, 16 марта (26 вантоза), настоящая овация встречает Амара в Конвенте. От имени правительственных комитетов, он собирается представить новый доклад об "иностранной фракции", который на этот раз приводит к отправке в Революционный трибунал Шабо, Базира, Делоне д'Анжера, Жюльена из Тулузы и Фабра д'Эглантина; понадобилось три часа, чтобы прийти к заключению. Прежде всего, именно против этого "заговора" Робеспьер с января готовил свой черновик доклада; в марте он снова посвятил ему несколько заметок, которые также остались незавершёнными. Он прекрасно знает дело и мыслит его, ещё больше, чем предыдущее, действительно связанным с заговором, приготовленным в Лондоне. К тому же, он находит, что Амар не пошёл достаточно далеко, и без обиняков говорит ему об этом: "Я должен выразить свое удивление по поводу того, что докладчик плохо уловил дух, в котором он должен был сделать доклад; я удивлен тому, что он забыл самый важный вопрос — разоблачить перед всей вселенной систему диффамации, принятой тиранией против свободы и являющейся преступлением против добродетели. Да, надо открыто сказать здесь: преступления некоторых наших коллег — это дело иностранцев; но главный плод, который они собирались сорвать, — это не гибель этих лиц, а гибель французской республики; она произошла бы, если бы у народа отняли доверие к своим представителям"[295]. Амар внесёт исправления.

Мог бы Конвент остановиться на этом? Если Робеспьер и задавал себе этот вопрос, то быстро его отклонил. "Едва мы ударили по одной фракции, как отдельные лица, как другая фракция хочет воспользоваться этим, и думает, что именно ради неё мы действуем"[296], - жалуется он в Конвенте, начиная с 20 марта (30 вантоза). Несколькими минутами ранее Кутон пообещал: "Пришло время сказать всё, и на днях Комитет общественного спасения назовёт вам лиц, которые составляют большинство умеренных, в планы которых входит воспользоваться настоящими событиями". На следующий день Робеспьер подтверждает в Якобинском клубе: существует ещё одна фракция; "момент разоблачить её придёт; этот момент недалёк"[297]. Таким образом, не всё ещё решено. После этого выступления Робеспьер замолкает. В течение десяти дней он не берёт больше слово ни в Якобинском клубе, ни в Конвенте, но остаётся активным в Комитете общественного спасения. Он не болен, но молчалив; в первые месяцы 1794 г. эти периоды частичного уклонения от проявлений инициативы часто предшествуют трудным решениям…

В правительственных комитетах живые дебаты. Больше всего выступали против Дантона и его сторонников Амар, Вуллан, Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа. Но именно Сен-Жюсту был доверен доклад против них. Он работает над ним, не покладая рук; после того, как доклад был подготовлен, он доверяет первую редакцию Робеспьеру, который оставляет к нему примечания и предлагает длинные добавления. Черновик принадлежал одному книжному торговцу XIX в., который осуществил его издание, впоследствии дополненное и снабжённое комментариями Альбера Матьеза. Как и доклад Сен-Жюста, заметки Робеспьера касаются не только Дантона, и даже не только дантонистов; речь идёт о том, чтобы связать этот "заговор" с предыдущими, с заговором Шометта и Эбера, с заговором Фабра д'Эглантина и Шабо. Однако именно Дантон вызывает больше всего комментариев. Основываясь на личных воспоминаниях, Робеспьер набрасывает список его ошибок: слишком долгая верность Барнаву и Ламетам в период Учредительного собрания, его поддержка на выборах Филиппа Эгалите в период Конвента, его колебания при голосовании за смерть короля, затем при исключении жирондистов, его регулярная снисходительность к виновным… Он разоблачает фальшивую репутацию. Разве нет также доказательств его безнравственности? "Слово добродетель вызывало смех Дантона; — пишет он, — нет более прочной добродетели, говорил он шутя, чем добродетель, которую он проявлял каждую ночь со своей женой"[298]; "Другим правилом Дантона было то, что надо пользоваться мошенниками"[299].

Жёсткие слова не показывают развязки конфликта, схожего с конфликтом, противопоставившим Робеспьера Лафайету или Бриссо. Между Робеспьером и Дантоном до середины зимы 1793–1794 гг., безусловно, существовали оформившиеся разногласия, но не убийственные фразы или резкие обвинения. Упрёки Робеспьера превращаются в обвинения в преступлениях, когда Комитеты решают устранить трибуна, чтобы восстановить единство Горы. Именно после описанных событий эти две личности остаются навсегда двумя противоположными фигурами, двумя лицами Революции, которые будут воспроизводить и противопоставлять литература, театр, кино, даже история.

Долгое время Робеспьер хотел защитить Дантона. В декабре 1793 г., когда Неподкупный отстаивает его у Якобинцев, тот кажется незаменимым, чтобы сопротивляться натиску крайних революционеров. В Комитете общественного спасения, когда Бийо-Варенн обвиняет трибуна в первый раз, Робеспьер упрекает его в желании "погубить лучших патриотов". Также возможно, что, к концу марта, он пытался сблизить Дантона с комитетами. Он знает образ последнего в глазах общественного мнения, его значимость, его голос, его реплики. Энергия Дантона была и остаётся легендарной. Член Конвента Бодо рассказывает: "Людовик XVIII сказал, говоря о Дантоне: "Это колосс, который один мог бы совершить революцию!" Так что было бы, если бы вы его увидели?" — добавляет мемуарист. Среди публики, в течение зимы II года, Робеспьера и Дантона иногда называли "колоннами Революции" или "свободы". К тому же, взаимное уважение одно время сближало их, как оно связывало, гораздо более тесно, Робеспьера с Демуленом. Долгое время он хотел пощадить и одного, и другого. Возобновление атак против правительства, нестерпимое в период войны и революции политическое разделение, а также давление коллег по комитетам, всё же его убеждают.

В ночь с 30 на 31 марта 1794 г. (с 10 на 11 жерминаля), под ударом оказываются четыре члена Конвента: Дантон, Филиппо, Делакруа и Демулен. Как и семнадцать членов обоих правительственных Комитетов, Робеспьер подписал приказ об аресте, составленный Амаром; редко столько имён фигурировали под общим постановлением Комитетов.

На следующий день Лежандр обеспокоен этой новостью: пусть приведут задержанных к решётке Конвента, требует он, пусть он решает, уместно ли обвинение. Он даёт волю эмоциям: "Граждане, я заявляю об этом, я считаю Дантона таким же чистым, как я, и я не думаю, что кто бы то ни было сможет меня упрекнуть в действии, которое оскорбляет самую придирчивую порядочность". Атмосфера напряжённая. После нескольких выступлений Робеспьер хочет закрыть дискуссию: суровый, он напоминает Собранию, что это не первая "героическая жертва"[300]; обвинитель, он упрекает Лежандра в молчании об аресте Делакруа, которого сложнее защитить; угрожая, он бросает: "Мы увидим сегодня, сумеет ли Конвент разбить мнимый, давно уже сгнивший идол"[301]. Барер поддерживает его, затем в зал входит Сен-Жюст. Он поднимается на трибуну и представляет свой доклад, так тщательно снабжённый пометками, изученный и отредактированный Робеспьером. Он заканчивается фатальным обвинительным декретом против четырёх депутатов, а также Эро-Сешеля, бывшего члена Комитета общественного спасения. Он принят, уточняет "Монитёр универсель" ("Универсальный вестник"), "единодушно и под самые живые аплодисменты". Единодушие вынужденное: у Дантона столько друзей, власть Комитетов (и Робеспьера) так сложно оспорить…

В деле Дантона Революционный трибунал показал исключительную быстроту. Уже процесс жирондистов, при поддержке Робеспьера, предоставил возможность судьям позволить объявить себя достаточно осведомлёнными после трёх дней слушаний; на этот раз Конвент позволяет трибуналу закрыть дебаты обвиняемых, которые оскорбляют национальное правосудие. Трибуна боятся. 5 апреля 1794 г. (16 жерминаля) Дантон, Демулен, Филиппо, Делакруа, Эро-Сешель и другие были доставлены на эшафот. "Робеспьер" Ромена Роллана открывается трагической сценой. У Дюпле, драматург рисует Робеспьера мертвенно-бледным, взволнованным грохотом телеги, которая приближается и проезжает мимо дома; он не может удержаться, чтобы не остаться здесь и не услышать призывы о помощи своего друга Камиля, оскорбления и ужасные предсказания Дантона: "Убийца", "Я первый схожу в могилу. Ты последуешь за мной…"[302]. Мишле, в свою очередь, описывает Робеспьера побледневшим при звуке голоса, вскоре исчезнувшего.

Член Конвента не требовал активно ареста Дантона и своего друга Камиля, но он согласился на него, усилил обвинительный акт, поддержал удобное обвинение в заговоре и в измене. Перед вердиктом трибунала, Люсиль Демулен берётся за перо, чтобы умолять его. Она упрекает его в безразличии: "Это ты осмеливаешься обвинять нас в контрреволюционных планах, в измене родине? Ты, кто уже извлёк столько выгоды из наших усилий, сделанных исключительно ради неё. Камиль видел, как родилась твоя гордость, он предчувствовал путь, которым ты хотел следовать; но он напоминал себе о вашей старинной дружбе, а также, далёкий, как от бесчувственности твоего Сен-Жюста, так и от его низкой ревности, он отступал перед идеей обвинить друга по коллежу, товарища его трудов. Эта рука, которая пожимала твою, досрочно отбросила перо, когда она не смогла больше его держать, чтобы хвалить тебя. И это ты посылаешь его на смерть!" Она также напоминает ему об их дружбе: "Разве ты забыл об узах, о которых Камиль никогда не вспоминал без умиления? Ты, связавший клятвы нашего союза, ты, соединивший наши руки в своих, который улыбался моему сыну и которого его детские ручонки ласкали столько раз, разве ты смог бы отклонить мою мольбу, презреть мои слёзы, попрать правосудие? Ибо ты сам это знаешь, мы недостойны судьбы, какую нам уготовили; и ты можешь её изменить. Если она нас поразит, это потому, что ты прикажешь!" Но что в том толку? Письмо осталось неоконченным.

Накануне казни Камиля, Робеспьер — одна из восьми подписей на постановлении об аресте Люсиль Демулен, обвинённой в свою очередь в заговоре; она судима, осуждена, казнена. Её мать, как до того и её дочь, хочет умолять Робеспьера. Когда начинается процесс, она пишет: "О, Робеспьер, ещё есть время, спасите самое невинное из созданий, спасите несчастную жену Камиля от смерти! Это мать в отчаянии обращается к вам, моя дочь готова пасть под тяжестью самой бесчестной клеветы. Именно сегодня её будут судить, скажите судьям, чтобы они отложили свой приговор, скажите им, чтобы они пощадили невинность, чистоту и всю совокупность добродетелей". Дошло ли до него письмо?

Несмотря на драму, Робеспьер демонстрирует свою непреклонность. Однажды приняв решение, он считает арест Дантона и Демулена необходимым для восстановления единства и авторитета правительства; по его мнению, лишь одна дорога ведёт к победе и к осуществлению общего интереса. В обстановке Революции и войны, внутренней и внешней, он считает раскол политически преступным. В самый вечер казни, далёкий от того, чтобы оставаться затворником у Дюпле, он в Якобинском клубе и требует, чтобы говорили о "заговоре". Всё ещё незакончено, уверяет он: "Сорвав планы заговорщиков, мы ещё не достигли цели, к которой мы стремимся. Пока будет существовать лига тиранов, составляющая заговоры против Франции, свобода будет подвергаться великим опасностям. Эта мысль должна поддерживать ваше правосудие и нашу бдительность, и обязывать нас не отказываться от великих мер, которые мы должны принять".

В течение почти двух недель, до принятия закона об общей полиции, предложенного Сен-Жюстом, в середине апреля 1794 г., Робеспьер регулярно участвует в дебатах в Якобинском клубе и в Конвенте. 18 апреля (29 жерминаля) он поддерживает Кутона, который избавляет тех, кто ранее приобрёл дворянские должности, от того, чтобы их считали дворянами — многие члены Конвента, которых это прямо касается, успокаиваются. В последующие дни начинается новый период молчания; он длится три недели. В этих повторяющихся затишьях многие видели признак ухудшающегося здоровья, до такой степени, что оно ослабляет интеллектуальные способности, ведёт к ошибкам, крайностям, краху. То, что человек переживает моменты усталости, не вызывает сомнений; и всё же, молчание не обязательно значит отсутствие, а ещё менее болезнь. В данном случае, Робеспьер продолжает посещать Комитет общественного спасения и подписывает там множество постановлений. К тому же, его молчанию приходит конец вместе с чтением его большой речи об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам, 7 мая (18 флореаля). Хотя он и постоянно бывает в Комитете, он находит время, чтобы перечитывать Руссо, размышлять, писать.

Революция продолжается. В лоне Комитета общественного спасения, более могущественного, чем когда-либо, Робеспьер, бесспорно, первый из одиннадцати по популярности, по авторитету; в Конвенте ни один голос не может отныне соперничать с его. Но можно ли было сразить Дантона, эту "колонну свободы", не лишив прочности всё здание? Робеспьер и правительственные Комитеты в это верят.

Глава 22

Призрак диктатуры

После месяцев, отмеченных разоблачением измен и предполагаемых заговоров, после этих проклятий и этих обвинительных декретов, Робеспьер полагает, что пришло время вновь заговорить о счастье. Это слово покинуло его речи на многие недели. Оно возвращается 7 мая 1794 (18 флореаля II года), с докладом в рамках проекта об образовании Лепелетье, представленного предыдущим летом, и с февральской речью о принципах политической морали. В Собрании Робеспьер говорит от имени Комитета общественного спасения; внешняя военная ситуация налаживается, "фракции" сражены, но вандейский мятеж жёстко подавлен, а парижский Революционный трибунал судит и осуждает на смерть всё больше: сто шестнадцать человек в вантозе II года (февраль-март 1794), сто пятьдесят пять в жерминале (март-апрель), триста пятьдесят четыре в флореале (апрель-май). Однако, голос депутата ещё слышится… Несколько недель спустя странное сочетание праздника Верховного существа и закона, ускорившего процедуру Революционного трибунала, отчасти заглушит его. Многие больше не понимают и спрашивают себя, где и когда это всё остановится; они задаются вопросом о целях Конвента, Комитетов и Робеспьера. Обвинение в диктатуре, столь часто слышавшееся с лета 1791 г., возвращается, более живое, чем когда-либо. Для некоторых патриотов его образ тускнеет.

"Это был великий и возвышенный день праздника Верховного существа"

Когда он поднимается на трибуну 7 мая 1794 (18 флореаля), Робеспьер надеется на окончание внутренней и внешней войны; даже если битвы продолжаются, даже если многие регионы продолжают сталкиваться с насилием и бесчинствами, для Собрания и правительства увеличивается число хороших новостей. Ликвидация фракций совпадает с улучшением военной ситуации, подчинением департаментов, усилением власти правительственных Комитетов, которые проводят отзыв из миссий самых жестоких представителей, роспуск революционной армии (27 марта-7 жерминаля), приказ судить всех обвиняемых в заговорах в парижском Революционном трибунале (16 апреля-27 жерминаля). Робеспьер смотрит в будущее, как и Сен-Жюст с Бийо-Варенном несколькими днями ранее.

Для того, чтобы "укрепить принципы, на которых должны покоиться устойчивость и довольство республики"[303], он намерен изложить "глубокие истины, имеющие значение для счастья людей"[304], и предложить меры, которые из них вытекают. Человек XVIII столетия восхищается своим веком и, особенно, Революцией, которая его завершает: "Все изменилось в физическом порядке вещей, все должно измениться в моральном и политическом порядке"[305]; нет, всё начало меняться, здесь, в республике. "Французский народ как будто опередил на две тысячи лет остальной род человеческий, — продолжает он, — есть искушение считать, что это совсем другой род. […] Да, эта чудесная земля, на которой мы живем и которую природа ласкает больше других, создана для того, чтобы быть владением свободы и счастья. Этот чувствительный и гордый народ действительно рожден для славы и доблести"[306]. Он говорит о свободе и счастье, как в 1789 и 1792 гг., и о мире и добродетели, но не уточняет, когда их возможно будет достичь.

Его цель, в частности, утвердить существование Верховного существа и бессмертие души не как догму, а как социальное требование: "Если бы существование бога, если бы бессмертие души были только сном, они все же было бы самой прекрасной концепцией человеческого разума"[307]. К тому же, уверяет он, "в глазах законодателя все то, что полезно людям, и все то, что хорошо на практике, — это и есть правда. Идея «верховного существа» и бессмертие души это беспрерывный призыв к справедливости, следовательно, она социальная и республиканская"[308]. Он убеждён, что люди, далёкие от Верховного существа и морали, которой требует уважение к нему, гибнут: в отличие от великого и достойного Руссо, говорит он, философы-материалисты века "были гордыми в своих писаниях и унижались в передних высокопоставленных лиц"[309]. Он также обвиняет Гаде и покойных Верньо и Жансонне, враждебных обращению к Провидению, в том, что они хотели уничтожить свободу, благоприятствуя "всеми средствами тому, что оправдывает эгоизм, сушит сердце и стирает представление о прекрасной морали, являющейся единственным правилом, по которому общественный разум судит защитников и врагов человечества"[310]. В Революции, утверждает он, атеизм был "связан с системой заговоров против республики"[311].

Тем не менее, для Робеспьера, это не вопрос установления "культа", в полном смысле слова. Верно, что слово появляется в докладе, но оно отсылает к необходимости уважения людей к божественному; в статье 2 декрета Робеспьер на этот раз уточняет, что "культом, достойным «верховного существа», является выполнение обязанностей человека"[312], ничего более. Даже если локально закон вскоре будет понят и применён многими способами, представитель не желал установить вариант "культа Разума", которому он противостоял. Повторное подтверждение "свободы культов", даже в сочетании с высказываниями, не слишком благоприятными в отношении священников (они "для морали то же, что шарлатаны для медицины"[313]), появляется здесь для того, чтобы её утвердить. То, что предлагает Робеспьер, это вид гражданской религии, как её понимал Руссо, регулярное напоминание о существовании Верховного существа, побуждающего к доброму, великому, благородному; для него, только вера, только надежда на Бога обеспечивает общественную добродетель, это трудное забвение себя ради общего интереса.

Дух доклада проявляется на последних страницах, где Робеспьер возвращается к идее "народного образования". Мы вновь находим его положения о национальных праздниках за 1792 г., и в пользу проекта Лепелетье за 1793 г. Он не изменился. Он напоминает о своей привязанности к педагогике Ликурга ("Родина одна имеет право воспитывать своих детей"[314]), и, особенности, набрасывает большой план общественных праздников. Именно им главным образом был посвящён его проект декрета. "Система национальных праздников, само собой понятно, — объясняет он, — служила одновременно созданию самых сладких уз братства и самым могущественным средством возрождения. […] Пусть все эти праздники возбудят благородные чувства, составляющие привлекательность и украшение человеческой жизни: энтузиазм к свободе, любовь к родине, уважение к законам. Пусть память о тиранах и изменниках будет там предана проклятию; пусть память о героях свободы, о благодетелях человечества получит там справедливую дань благодарности общества"[315]. Он предусматривает ежегодные праздники в честь 14 июля, 10 августа, 21 января и 31 мая; могли бы быть также декадные, десятый день декады — это новый отсчёт времени — праздники в честь моральных или политических ценностей (свободы и равенства, республики, истины, справедливости…), чувств (любви, супружеской верности, сыновнего почитания…), периодов жизни (юности, зрелого возраста, старости…) и т. д. Первая декада могла бы быть непосредственно посвящена "«Верховному существу» и природе"[316], все могли бы быть потом "отпразднованы под покровительством Верховного существа"[317].

Предложенные меры были приняты с энтузиазмом, начиная с признания существования Верховного существа и бессмертия души. В ожидании первого праздника, намеченного на 8 июня (20 прериаля), Робеспьер, однако, призывает не делать слишком суровых выводов из декрета. "Есть истины, которые следует открывать с осторожностью, — уточняет он у Якобинцев, — такова истина, проповедуемая Руссо, что нужно изгонять из республики всех тех, кто не верит в божественное". Эта мера нецелесообразна. По словам Робеспьера, виновны только атеисты, составлявшие заговоры с "иностранной фракцией" (15 мая-26 флореаля).

Три декады спустя, а именно 20 прериаля, день, назначенный для праздника Верховного существа и природы. Это ясный и тёплый весенний день; для католиков это Троицын день… Делегаты секций и парижане, пришедшие в большом количестве в Национальный сад (Тюильри), ждут церемонии, запланированной Давидом. Четырьмя днями ранее Конвент поставил Робеспьера во главе; готовящийся праздник немного его. 8 июня, как председатель, он распорядитель церемонии. В костюме "небесно-голубого цвета", он присоединяется к депутатам, собравшимся на трибунах, прилегающих к Национальному дворцу. После первой речи звучит музыка; Робеспьер приближается к изображению Атеизма, которое он предаёт огню. Оно воспламеняется, сгорает и позволяет явиться Мудрости, немного почерневшей от пламени; несколько шутников и несколько недоброжелателей исподтишка смеются. Робеспьер снова берёт слово: "Уничтожено чудовище, которое монархи забросили во Францию! Да исчезнут вместе с ним все преступления и все несчастья мира! Вооруженные, то кинжалами фанатизма, то ядом атеизма, монархи составляют заговоры с целью убить человечество"[318]. При помощи разоблачения использования раскола и религиозной неопределённости в качестве инструментов, Робеспьер призывает к единству и к основанию добродетельной республики.

Депутаты спускаются с трибун, выстроившись, отправляются в путь, и, под звуки музыки, движутся по направлению к Марсову полю, где они взбираются на символическую гору. Робеспьер во главе процессии, с букетом из колосьев и цветов в руке. Свидетель рассказывает, что в тот день, "лицо его впервые светилось радостью"[319]. Более месяца спустя Робеспьер эмоционально вспоминает этот день: "Это был великий и возвышенный день праздника Верховного существа; преступление не осмеливалось тогда показаться, интриганов там не было, или они были столь мелки, что их нельзя было даже заметить". Он верит в это или хочет этому верить? Быть может, он думает о сотнях воодушевлённых адресов, прибывших в Конвент со всей Франции? Всё же, он не упускает из виду, что религиозные вопросы разделяют, что отказ от атеизма не создаёт единодушия; он знает, что Рюамп, Морибон-Монто или Тирио произносили проклятия против него; он знает, что Лекуантр назвал его диктатором и тираном. "Не стоит верить, что было много фимиама в честь Бога дня", — сообщает член Конвента Бодо. И как забыть о реформе Революционного трибунала, которую Кутон, Робеспьер и Комитет общественного спасения готовятся провести? Между речью 7 мая и праздником 8 июня многое изменилось; и всё же, член Конвента хочет верить в возвращение к единству, по крайней мере, во время празднования.

Кинжалы убийц

Весна 1794 г. таит в себе много странных наслоений событий. Не забывая об опасностях момента, Робеспьер появляется улыбающимся на празднике Верховного существа: "Народ, отдадим себя сегодня его покровительству и восторгам чистого веселья! Завтра мы снова будем бороться с пороками и тиранами"[320]. Два дня спустя Кутон и Робеспьер вырывают у настороженного Конвента закон, ускоряющий и ещё более ужесточающий деятельность Революционного трибунала. Он открывает то, что историки называли "великим террором". Выражение вряд ли удовлетворительное, так как оно нивелирует пик насилия, достигнутый несколькими месяцами ранее на Западе, в долине Роны и на Юге, так же, как и недавнюю ликвидацию многих провинциальных судебных учреждений; тем не менее, оно подчёркивает исключительное усиление парижских репрессий, в тот самый момент, когда победы следуют одна за другой.

Какая удивительная близость литургии и ужасного закона, Верховного существа и гильотины, ликования и страха. Робеспьер, как и Кутон, может радоваться празднику и требовать закона; для них эти вещи не противоречат друг другу, они — добродетель и террор, торжественная демонстрация двух "принципов" революционного правительства. Их совмещение всё же не намеренное, а культ Верховного существа не был задуман, чтобы узаконить чрезвычайное правосудие. Напротив, 8 июня гильотину убирают, чтобы скрыть воспоминание о крови; отныне она покидает центр Парижа (площадь Революции, современная площадь Согласия), чтобы быть установленной в его восточных предместьях, на несколько дней на площади Бастилии, затем на площади Свергнутого трона. Чтобы лучше понять июньские события, нужно связать их с двумя различными истоками. Праздник — это плод доклада 7 мая (18 флореаля), который появился, чтобы завершить войну фракций и вновь осмелился представить будущее более радостным; он должен способствовать общественной добродетели, сразу и после Революции. Закон от 10 июня (22 прериаля), в свою очередь, исходит из отмены провинциальных революционных трибуналов и ожившего страха перед иностранным заговором; для Кутона, Робеспьера и многих других, несколько побед не устраняют опасности.

В то время, как Давид подготавливает праздник Верховного существа, некий мужчина, возрастом около пятидесяти лет, бродит по улице Сент-Оноре, затем возле Конвента и бюро Комитета общественного спасения. 22 мая (3 прериаля) он ищет встречи с Робеспьером. Он носит с собой два плохих пистолета. Чтобы набраться смелости и подпитать свой гнев, Анри Адмира останавливается во многих кафе; бывший канцелярский служащий, безработный, он приписывает свои трудности политике Конвента. Он видит в Робеспьере одного из ответственных за свои несчастья, быть может, главного, даже прежде Колло д'Эрбуа, которого он знает, так как они живут в одном и том же доме. После долгих и тщетных поисков, разочарованный Адмира возвращается к себе, и решает взяться за своего известного соседа. Он ждёт долго. Он слышит, что тот входит, быстро спускается по лестнице со своими пистолетами и неподвижно встаёт перед ним; он стреляет первый раз, затем второй, но оба выстрела дают осечку. Он почти сразу же взят под стражу, в ходе ареста ранив гвардейца Жефруа. Перед революционным комитетом секции Лепелетье Адмира признаёт своё преступление и очень сердиться на себя за то, что не справился. Он купил пистолеты, чтобы убить Колло д'Эрбуа и Робеспьера; если бы он "убил их обоих, — прибавляет он, — это был бы прекрасный праздник".

Новость захватывает Париж. Вечером следующего дня, когда какая-то молодая женщина входит во двор Дюпле и требует увидеться с Неподкупным, Элеонора её пристально рассматривает, потом отказывает ей; нет, Робеспьера здесь нет. Посетительница настаивает, недовольно, даже угрожающе. Это женщина, ей всего двадцать лет; но она дерзкая (дворянка?), уже был Адмира и… Шарлотта Корде. Элеонора не одна лицом к лицу с ней; здесь ещё и трое мужчин, и они решают отвести назойливую гостью в Национальный дворец. По дороге Сесиль Рено держит странные речи, и, по наивности, не скрывает своих роялистских симпатий. В Комитете общественной безопасности она уверяет, что хотела посмотреть, как выглядит "тиран", но отрицает всякое намерение воспользоваться двумя найденными у неё ножами. Никто ей не верит. Вызывающее ещё более сильную из-за дела Адмира реакцию, предполагаемое покушение приобретает огромный резонанс, о котором свидетельствует гравюра из "Исторических картин Французской революции" и многие сотни негодующих адресов Собранию.

Далёкие от того, чтобы стать анекдотом, эти события чрезвычайно драматизируются и кажутся важными; они не были восприняты как изолированные действия, но как вероломство Англии, противоречащее нормам международного права. Начиная с объявления о первом из них, утром 23 мая (4 прериаля), депутат Шарлье задаёт тон: "Иностранная партия и внутренние заговорщики, не сумев нас победить, хотят погубить национальное представительство". Барер, от имени Комитета общественного спасения, немного позднее утверждает: "Королевским правительствам требуются злодеяния и убийства; они не могут победить энергию французского народа, они не сопротивляются более мужеству его армий. Так будем отравлять, будем убивать — вот ответ объединённых тиранов". Он уточняет: всё это — работа англичан. Это обвинение звучит также на следующий день, через день, и продолжает повторяться вплоть до 9 термидора. Современники этому верят и начинают вновь разоблачать объединённых королей в Собрании: "Как подлы деспоты! Какие они варвары! Они не могут подкупить наших верных представителей, они пытаются их убить!" (Монлюсон). "Все подлые агенты объединённых деспотов спущены с цепи против нас, не следует этому удивляться; это битва насмерть между тиранами и народами, вероломством и преданностью, преступлением и добродетелью" (Нофль-ла-Монтань).

Ответ стараются сделать соответствующим мере злодеяния. Барер предлагает его 26 мая (7 прериаля), в завершение длинного доклада о преступлениях, интригах и клевете англичан, в число которых он помещает попытки покушений Адмира и Сесиль Рено, но также измены в Вандее, Тулоне, Лионе, Ландреси и на Антильских островах. Обличительная речь заканчивается ужасно: "Когда победа предоставит вам англичан, разите; нужно, чтобы ни один не вернулся ни на губительные для свободы земли Великобритании, ни на свободную почву Франции. Пусть английские рабы погибнут, и Европа станет свободной". В своей первой статье декрет постановляет, что не нужно "брать никаких английских или ганноверских пленных": нужно их убить! Этот клич ненависти против руководителей англичан, против их безропотного народа и их сообщников во Франции или других местах не нов; Робеспьер уже бросил его четырьмя месяцами ранее. На этот раз он сопровождается исключительной мерой. Для членов Конвента не слишком важно, что она будет неприменима. Главное — резкость послания; поскольку англичане больше не ведут себя, как цивилизованные люди, Собрание постановляет делать то же самое; поскольку англичане исключили себя из человечества, не следует больше обращаться с ними по-человечески. Сразу же после Барера Робеспьер провозглашает неизбежную победу: "Они погибнут, все тираны, вооружившиеся против французского народа. Они погибнут, все фракции, опирающиеся на их могущество, чтобы уничтожить нашу свободу".

Обвинения в адрес англичан сопровождает разработку знаменитого закона 22 прериаля (10 июня), предназначенного, чтобы ускорить приговоры Революционного трибунала. Хотя Собрание запросило его составление двумя месяцами ранее, усиление революционного характера войны, призывы к отмщению и страх перед новыми убийствами отчасти объясняют стремление его принять; как вандейский мятеж и измена Дюмурье весной 1793 г., как бунты и измены последующего лета, прериальские покушения и страх перед заграницей способствуют ужесточению правосудия в чрезвычайной ситуации. К тому же, не был ли одним из первых больших дел, переданных в реорганизованный трибунал, "заговор Батца или заграницы", с которым связали Адмира и Сесиль Рено? Из-за условий его разработки, текст за 22 прериаля — это закон, рождённый гневом, как и отказ брать английских и гановерских пленных; он призывает окончательно поразить внутренних врагов, и уничтожить их без жалости. Утверждать это, значит подчёркивать дух, который прериальские покушения придали закону, а не постулировать чисто конъюнктурное усиление репрессий. В действительности, создатели этой меры пользуются сложившейся обстановкой для реализации более давних целей; попытаться очистить чрезвычайное правосудие, вверить его другим рукам, усилить вес Комитета общественного спасения в его проведении, ускорить его ход в то время, как множество провинциальных судебных органов были упразднены.

Если закон 22 прериаля отвечает напряжённости и страхам конца весны, если следует преуменьшить его связь с вантозским законодательством, он, впрочем, только частично порывает с предшествующей практикой. 10 мая (21 флореаля), всего через три дня, после своего доклада о праздниках и о Верховном существе, Робеспьер составил короткое постановление, учреждающее народную комиссию в Оранже, чтобы ликвидировать локальный очаг сопротивления; оно сопровождалось инструкциями. Тексты лаконичны; ничего не уточнялось о присутствии или отсутствии присяжных, свидетелей, защитников или о возможности обжалования… Это говорит о том, что похожие судебные учреждения уже существуют, и образ их деятельности установлен. Они выносят решение без присяжных и без обжалования. Это не шокирует ни Робеспьера, ни Комитет; к тому же, постановление также было подписано Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенном, Кутоном и Барером. Для этих людей, оно оправдано чрезвычайным политическим положением, как и цареубийство, как и Революционный трибунал. Комиссия — больше, чем судебный орган, это оружие против внутренних "врагов".

Месяц спустя это больше не локальное решение, а мера национального масштаба, которую Кутон и Робеспьер проводят, не превращая, однако, Революционный трибунал в народную комиссию; он сохраняет своих присяжных. Но как не подчеркнуть родство между инструкциями, составленными Робеспьером, и текстом закона 22 прериаля? Оно заключается в плане, который определяет, как судить "врагов", затем уточняет требуемые доказательства, потом наказание. Родственная связь эта в духе и иногда в словах. В духе, когда Робеспьер утверждает, что доказательствами является "любые сведения, какого бы характера они не были, которые могут убедить разумного человека и друга свободы". В словах, когда он пишет: "Правило решений суда — совесть судьи, просвещаемая любовью к справедливости и к родине; их цель — общественное благо и гибель врагов родины". Закон 22 прериаля вновь воспроизводит и применяет эту фразу: "Судьи должны руководствоваться при вынесении приговора своей совестью, просвещаемой любовью к отечеству; их цель — торжество Республики и гибель её врагов"[321]. Несомненно, у составителя перед глазами были инструкции для комиссии в Оранже.

Говорит ли это о том, что Робеспьер мог бы быть истинным автором закона 22 прериаля, как это утверждали, начиная с 9 термидора, его коллега по Комитету общественного спасения Бийо-Варенн и член Комитета общественной безопасности Вадье, как об этом писал в 1795 г. общественный обвинитель Фукье-Тенвиль? Он составил его за минуту, как иногда утверждали? Если этот документ и существует, я его не нашёл… Тогда, может, он обязал Кутона провести его в Конвенте, "даже не читая", как отмечает Вадье? Ясно то, что закон вдохновлён его инструкциями, и что Робеспьер его одобряет и поддерживает. Он соглашается на насилие. И всё-таки, именно Кутону Комитет доверил разработку закона; тот действительно над ним работал, и существуют его пометки, которые мы находим на рукописи, сохранившейся в архивах Конвента.

Когда Кутон представляет закон, он заставляет содрогнуться многих депутатов: ещё проходит напоминание о различии между наказанием за обычные преступления, которое "может допустить некоторые промедления, некоторое разнообразие форм", и преступлениями "заговорщиков"; все соглашаются и с существованием Революционного трибунала. Проходит также изменение списка судей и присяжных, воспринимаемое как реорганизация Трибунала. Но многие задаются вопросом, необходимо ли так широко определять "врагов народа", лишать обвиняемых поддержки защитника, обходиться без свидетелей, если существуют достаточные доказательства, позволять Трибуналу выбирать только между смертью и освобождением. Более того, в вопросах чрезвычайного правосудия необходимо ли ещё расширять полномочия Комитета общественного спасения? Не рискуют ли такие меры вызвать ошибки, погубить невинных… послать новых членов Конвента на смерть? Никто не выражает ясно это последнее опасение; но многие его ощущают.

После того, как доклад Кутона закончен, начинается игра увёрток. Рюамп предлагает напечатать проект перед его обсуждением; "если он будет принят без отсрочки, я всажу себе пулю в лоб" (он этого не сделает). Его поддерживает Лекуантр — эти люди из тех, кто двумя днями ранее роптали против Робеспьера… Последний ещё председательствует в Конвенте. Он слышит, как Барер соглашается на трёхдневную отсрочку. Двух дней достаточно, отвечает Лекуантр. Но это всё ещё слишком много для Робеспьера, который покидает своё кресло, направляется к трибуне и требует немедленного принятия декрета; главное, говорит он, это "суровое и неизбежное наказание преступлений, совершенных против свободы"[322]. Бурдон из Уазы ещё пытается добиться отсрочки по нескольким статьям, но тщетно. Однако на следующий день тот же самый Бурдон требует у Конвента напомнить о том, что депутаты не могут быть отправлены в Революционный трибунал без обвинительного декрета Собрания. Никто не осмеливается решиться; депутаты выходят из ситуации при помощи одной уловки, "не подлежащей обсуждению", мотивированной утверждением, "что исключительное право национального представительства издавать обвинительные декреты против его членов и предавать их суду — это право неотъемлемое".

Автор обоснования — юрист Мерлен из Дуэ. Чего он хотел 11 июня (23 прериаля)? Избавиться от осуждения в Комитете общественного спасения за свои намерения? Напомнить о правах Конвента над депутатами, как можно меньше его оскорбив? Всё происходит в отсутствие членов Комитета. На следующий день Кутон, а затем Робеспьер, с резкостью возвращаются к инциденту. Извиняя Мерлена из Дуэ, Робеспьер сосредотачивает свои ходы вокруг Бурдона из Уазы, которого он обвиняет в оскорблении Комитета. Бурдон возражает: "Я требую доказательств того, о чём говорится; достаточно ясно сказано, что я был злодеем". "Горе тому, кто сам себя называет", — отвечает ему Робеспьер, который заканчивает своё выступление призывом к единству, сопряжённым с расплывчатым обвинением интриганов. Кого это может успокоить? Перед лицом Робеспьера Конвент молчит, но механизм уже приведён в действие — завязывается драма термидора.

Путь к якобинской изоляции

Робеспьер должен был противостоять Конвенту; в Комитете общественного спасения также спорят о его выборах, ставят под сомнение его авторитет, сомневаются в его добродетели. Здесь оживлённое столкновение следует сразу же после принятия закона 22 прериаля. В III году Бийо-Варенн рассказывал, что заседание 11 июня (23 прериаля) было "таким бурным, что Робеспьер плакал от ярости". Лекуантр добавляет, что затем Робеспьер перестал посещать Комитет, а Фукье-Тенвиль, что он его там больше не встречал. На самом деле, Робеспьер ещё заседает там и подписывает постановления до конца июня; настоящее отсутствие начинается с этого момента.

В 1795 г., будучи обвинены за их деятельность во II году, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа и Барер приписывали уход Робеспьера их возмущению законом 22 прериаля, который будто бы был работой последнего. Однако 25 июня 1794 г. (7 мессидора II года) Робеспьер, Кутон, но также Барер, Карно, Приёр из Кот-д'Ор, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа и Робер Лэнде поручили Эрману, комиссару гражданских учреждений, полиции и судов, найти заговорщиков в парижских тюрьмах. Похожие меры, которые послали сотни обвиняемых в Революционный трибунал, продолжали применяться и после полного отсутствия Робеспьера. Таким образом, не крайние насильственные меры спровоцировали раскол Комитета и инцидент с Робеспьером. В III году, по причине обвинений в их адрес, Бийо, Колло и Барер прежде всего пытались оправдаться… К тому же, член Конвента Лекуантр в этом убеждён; для него Робеспьер менее виновен, чем Бийо-Варенн и другие члены Комитета: "Я открыл список гильотинированных, — пишет он, — с 23 прериаля [дата частичного отсутствия Робеспьера] по 8 термидора, что составляет сорок пять дней исполнения приговоров; я нашёл там тысячу двести восемьдесят пять гильотинированных, и двести семьдесят восемь оправданных […]. Так вот твоё милосердие, Бийо!"

В конце этой весны 1794 г. Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенн и Барер соглашаются на закон 22 прериаля, но раздосадованы нехваткой согласованности при его разработке и дебатами, которые он вызвал в лоне Конвента; что более сложно восстановить, чем доверие? Более того, праздник Верховного существа и напряжённая атмосфера июня пробуждают вражду, порождённую борьбой фракций, разногласия по поводу ведения войны, личные ссоры. Для многих своих коллег Робеспьер представляет проблему. Его популярность, его непоколебимость и его принципиальность усилились с течением месяцев; его авторитет таков, что очень трудно противостоять ему. "В то самое время, прославляемый, провозглашаемый, боготворимый повсюду, — уверяет Бийо-Варенн, — не был ли он, если можно так выразиться, ковчегом, к которому, по крайней мере, на публике, не могли прикоснуться, чтобы тотчас же не быть сражёнными смертью?"

В середине июня "заговор" Катрин Тео демонстрирует уровень напряжённости. Разоблачённое Комитетом общественной безопасности, дело представлено в гротескном свете; оно интересуется старой женщиной, мистиком, Катрин Тео, организующей вдохновенные религиозные ритуалы, в которых участвует бывший член Учредительного собрания, отец Жерль. Она называет себя Богоматерью и, согласно полиции, будто бы подстрекает к заговору против республики. В отношении так называемого заговора, историки принимали во внимание, прежде всего, манипуляцию Вадье, пытавшегося примешать туда Робеспьера, чтобы этим дискредитировать его и его "Верховное существо"; разве Тео не ждала своего мессию? Когда Робеспьер говорит о деле в Якобинском клубе 27 июня (9 мессидора), он, однако, воспринимает его очень серьёзно и беспокоится о том, какое оружие это дело даёт наследникам эбертистов: они "хотят посмеяться над женщиной, чтобы уклониться от подозрения в преступлении, скрывающегося под этой видимостью. Они хотят высмеять Верховное существо". То, чего он опасается, это новое наступление дехристианизаторов. Очень быстро он разглядел в Катрин Тео лишь "благочестивую дурочку", предназначенную для того, чтобы скрыть заговор, который его беспокоит. Он требует у Фукье-Тенвилля не предавать её суду.

Чтобы проследить за делом Тео, Робеспьер действовал в рамках одного из бюро Комитета общественного спасения, посвящённого общей полиции? Созданное в конце апреля, изначально оно является только одним бюро из многих, предназначенным для того, чтобы наблюдать за установленными властями и собирать информацию о политической ситуации в стране. Однако, из-за расширения своих функций, из-за деятельности, которую здесь разворачивают Сен-Жюст, Кутон и Робеспьер оно быстро приобретает скандальную ауру. Оно беспокоит Комитет общественного спасения, который опасается, что не будет иметь контроля над приказами об арестах, которые могут оттуда выйти; тем не менее, Карно, Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа и Барер также подписывают многие из них. Бюро также является причиной беспокойства Комитета общественной безопасности, воспринимающего его как знак недоверия и посягательство на свои полномочия.

В лоне Комитета общественного спасения окончательный разрыв происходит почти через две декады после закона 22 прериаля. 29 июня (11 мессидора) атмосфера крайне напряжена. Лекуантр присутствует при сцене, когда, выйдя из себя, большая часть членов Комитета принимается за Робеспьера. Каков был предмет спора? Закон 22 прериаля, "заговор в тюрьмах", Катрин Тео, возможный арест Фукье-Тенвилля? Лекуантр не говорит об этом, но сообщает, что слова были жёсткими и достигли кульминации в обвинении Робеспьера в диктатуре. Он "пришёл в невероятную ярость", продолжает рассказчик, затем вышел вместе с Сен-Жюстом. Робеспьер подписал ещё много постановлений на следующий день после инцидента, один, или с Карно, или с Бийо-Варенном, или с Сен-Жюстом и Барером, потом почти полностью устранился от дел. Барер подтверждает его отсутствие 26 июля (8 термидора), датируя его "четырьмя декадами". В тот же день сам Робеспьер это признаёт: "Уже более шести недель характер и сила клеветы, бессилие делать добро и остановить зло заставили меня совершенно бросить мои обязанности члена Комитета общественного опасения"[323].

Поссорившись с большей частью членов Комитета, Робеспьер оттуда уходит. Приходят ли запросить несколько подписей к нему домой? Проводит ли он время в другом Национальном дворце? Или, не возвращаясь в Комитет, он ведёт активную деятельность в бюро общей полиции, как это утверждал Бодо? Цель последнего суждения приписать ему ответственность за казни мессидора и термидора. Однако менее подобострастный Бийо-Варенн противоречит этому свидетельству, и уверяет, что бюро действовало под властью Кутона и Сен-Жюста. Начиная с 1 июля, Робеспьер действительно отсутствует; он держится в стороне и не подписывает больше постановлений, за редкими исключениями. На следующий день после решающего инцидента 29 июня (11 мессидора) он даже рассматривает возможность ухода из Комитета общественного спасения: "Если меня заставляли отказаться от части обязанностей, которые были на меня возложены, — объясняет он у Якобинцев, — у меня ещё оставалось моё звание народного представителя, и я вёл войну на смерть с тиранами и заговорщиками". Но он не подаёт в отставку, а его коллеги скрывают его отсутствие; они не упрекают его в этом на публике, не требуют его замещения и отмечают его присутствие в реестрах. Робеспьер — всё ещё человек, с которым обращаются осторожно, либо из страха, либо из уважения.

Его отсутствие в Комитете сопровождается долгим молчанием в Конвенте. Однако, причиной тому в этот раз не болезнь, которая отдалила его от всех мест осуществления власти предыдущей зимой; его видят гуляющим по лугам на берегу Сены, со своей собакой Броуном, и он продолжает часто посещать Якобинский клуб. Здесь его авторитет остаётся признанным. В течение месяца, отделяющего кризис 29 июня от его последней большой речи, 26 июля, он четырнадцать раз берёт слово. С ослабленными позициями в Конвенте, в Комитете, он обращается к Якобинцам и, посредством клуба и прессы, к гражданам Республики. "Против злодейства тиранов и их друзей, — говорит он 1 июля (13 мессидора), — у нас не остается другого средства, кроме правды и трибунала общественного мнения, и другой поддержки, кроме поддержки честных людей"[324]. Он сознаёт важность общественного мнения; из всех битв именно эту он не может позволить себе проиграть.

Воплощение диктатуры

Несмотря на молчание в Конвенте, несмотря на уход из Комитета общественного спасения, Робеспьер более, чем когда-либо, играет главную роль. Тем не менее, его хулители обретают уверенность, его авторитет меркнет, а его образ ускользает от него: он удаляется от власти, а многие считают его всемогущим; он утверждает себя в служении народу, а некоторые сомневаются в его добродетели… К тому же, его речи о революционном правительстве, его поддержка свержения фракций и закона 22 прериаля связывают его имя с суровым революционным правосудием, целесообразность и законность которого начинает вызывать споры. Для некоторых республиканцев он всё ещё Неподкупный; для других он воплощает "диктатуру". Он осознаёт это; анонимные письма его об этом предупреждают: "Робеспьер! — читаем мы в одном из них. — Робеспьер! Ах, Робеспьер, я это вижу, ты стремишься к диктатуре, и ты хочешь убить свободу, которую ты создал. Ты считаешь себя великим политиком, потому что тебе удалось разрушить самые прочные опоры республики. Таким образом Ришелье достиг власти, залив эшафоты кровью всех врагов своих планов". Быть может, он хотел отойти в сторону, чтобы заставить умолкнуть эти обвинения?

Но всё тщетно. За границей министерские кабинеты считают его сильным человеком Конвента, аналогом короля "Франции и Наварры". Робеспьер делает вид, что это его забавляет. Тем не менее, он знает, что для образа не остаётся без последствий, когда им завладевает пресса, такая враждебная, как "Курье де л'Ёроп" ("Европейский курьер), издаваемый в Бельгии, который со злорадством называет армии Республики "солдатами Робеспьера". В Париже лесть некоторых журналистов столь же нестерпима для него; как мог "Монитёр юниверсель" ("Универсальный вестник") опубликовать, возмущается он, по поводу одного из его недавних выступлений: "Каждое слово оратора стоит целой фразы, каждая фраза — целой речи, столько смысла и энергии заключается во всём, что он говорит"[325]. Говорить о нём таким образом разве не означает укреплять идею о его предполагаемом всемогуществе? Представление о последнем, на почве известности, подпитывается его ролью на празднике Верховного существа, попытками покушений Адмира и Сесиль Рено, их беспощадным подавлением.

Почти за месяц до 9 термидора, у Якобинцев, Робеспьер беспокоится об этих настойчивых слухах. Его высказывания странным образом предвещают его последнюю речь в Конвенте, за 26 июля (8 термидора): та же серьёзность, то же раздражение из-за "клеветы", то же осознание, что он рискует проиграть битву за образ и за общественное доверие; ставка — его авторитет, его политическая власть, его жизнь. 1 июля (13 мессидора), через два дня после жестокого спора в Комитете, он негодует: "В Париже говорят, что это я организовал Революционный трибунал, что этот Трибунал был создан для уничтожения патриотов и членов Национального конвента; я обрисован как тиран и притеснитель национального представительства. В Лондоне говорят, что во Франции измышляют мнимые убийства для того, чтобы окружить меня военной гвардией. Здесь мне сказали, говоря о Рено [sic][326], что это несомненно любовное дело, и надо думать, что я заставил гильотинировать ее любовника. Вот каким образом оправдывают тиранов, нападая на отдельного патриота, у которого есть только его смелость и его доблесть"[327]. С трибун кто-то кричит: "Робеспьер, за тебя вся Франция!"[328] Он хорошо знает, что это ложь. Сколько людей больше не верит в его добродетель?

Робеспьер сознаёт, что его роль обвинителя вызывает беспокойство, что после изгнания жирондистов и войны "фракций" многие члены Конвента опасаются новых проскрипций. Страх проявился во время дебатов о законе 22 прериаля; с тех пор он охватил некоторых членов правительственных Комитетов. Робеспьера подозревают в том, что он составил списки депутатов, которых нужно послать на гильотину. В июне, в июле он пытается успокоить в отношении политики Комитета и своих собственных шагов. "Итак, поймите, — объясняет он в Якобинском клубе, — что существует лига порочных людей, которые стараются внушить мысль, что Комитет общественного спасения хочет напасть на членов Конвента в целом, а на членов достойных в особенности" (27 июня-9 мессидора); они лгут. Несколько дней спустя он раздражается: "Они посмели распространить в Конвенте мысль, что Революционный трибунал был создан для удушения самого Конвента"[329] (1 июля-13 мессидора). 9-го (21 мессидора) он продолжает: "Хотят унизить и уничтожить Конвент системой террора"[330]. Последнее выражение не ново. Летом 1793 г. Сен-Жюст использовал его, чтобы дискредитировать действия павших жирондистов. На этот раз Робеспьер повторяет его, чтобы представить слухи о чистке как напрасный страх, как маневр, предназначенный для того, чтобы свергнуть революционное правительство. Несколько недель спустя его обвинители ухватятся за это выражение, изменят его смысл и будут упрекать Робеспьера в том, что он возвёл террор в систему, чтобы было легче навязать свою "диктатуру".

В настоящий момент Робеспьер, кажется, облегчает задачу своих хулителей. Как и в напряжённой остановке, предшествовавшей аресту фракций, он разоблачает, он обвиняет. Тальен виновен, утверждает он в Конвенте, он "один из тех, кто беспрестанно с ужасом и во всеуслышание говорит о гильотине, как о вещи, смотрящей на них, чтобы унизить, и чтобы встревожить Национальный конвент" (12 июня-24 прериаля). В Якобинском клубе он заходит дальше: Дюбуа-Крансе виновен; он был мягок с лионскими "заговорщиками" (11 июля-23 мессидора). Фуше виновен; он преследовал лионских патриотов, а затем он стал "главой заговора"; быть может, Робеспьер также видит в нём дехристианизатора Ньевры (11 и 14 июля-23 и 26 мессидора). Дюбуа-Крансе и Фуше исключены из клуба. О ком другом он ещё думает? О бывших дантонистах, таких, как Лекуантр, или Тюрио, или Бурдон из Уазы? О возможных атеистах, таких, как Вадье, Амар или Лакост, этих членах Комитета общественной безопасности? Безусловно, никакого проскрипционного списка в его бумагах не было обнаружено; тем не менее, на четырёх страницах Робеспьер отметил "черты аморальности и неблагонадёжности" Дюбуа-Крансе, Дельма, Тюрио, Бурдона из Уазы и Леонара Бурдона. Это настоящие обвинительные акты, готовые к использованию…

Высказывания Робеспьера становятся неоднозначными, невнятными; как можно понять, что он хочет одновременно больше и меньше террора, если воспользоваться формулировкой Бронислава Бачко? С одной стороны, он обвиняет и требует жёстких судебных мер по отношению к тем, кто плохо служил Революции, злоупотреблял своими полномочиями или угрожает единству правительства. В Якобинском клубе 27 июня (9 мессидора) он обвиняет поднимающих голову эбертистов; через четыре дня он беспокоится о возрождении "фракции снисходительных, самого ужасного бедствия для родины". Нет, уверяет он, чрезвычайное правосудие не должно останавливаться; нет, оно не должно ослабевать. "Суровость, проявляемую к заговорщикам, объявляют покушением против гуманности"[331]; она всё же была необходима, и она такой остаётся (1 июля-13 мессидора). Множество раз он предлагает не позволять себе почивать на лаврах. Однако, с другой стороны, он отказывается от крайностей репрессий; 9 июля (21 мессидора) он сожалеет, что законы исключительного положения могли бы быть употреблены, чтобы "терзать народ и губить патриотов". Следовало бы использовать их только против врагов последних, говорит он, и тогда было бы "меньше виновных, которых нужно наказать". Свидетельства Шарлотты Робеспьер, письма, в которых Жюльен Парижский[332] разоблачает перед членом Конвента зверства Карье, воспоминания Наполеона об указаниях Робеспьера своему младшему брату, гневно разоблачавшему инициативы Барраса и Фрерона на Юге, показывают, к тому же, что жестокость некоторых представителей стала по большей части причиной их отзыва.

Робеспьер порицает некоторые осуждения; он призывает к новым… В верхах, двусмысленность беспокоит часть Конвента. Более того, активные парижане недовольны недавним роспуском секционных обществ, а населению довольно гильотины, войны, повседневных трудностей. В первой половине июля, после победы при Флерюсе (26 июня-8 мессидора), в столице разворачивается кампания братских банкетов. С наступлением вечера жители собираются, дискутируют и надеются на победный выход из Революции, на вступление в силу Конституции. Робеспьер наблюдает с подозрением, как и мэр Парижа Леско-Флерио, как и национальный агент Пэйан и Комитет общественного спасения; все опасаются маневра умеренных или контрреволюционеров, попытки ослабления общественного духа в то время, как война продолжается. 16 июля (28 мессидора), когда Барер выступает против банкетов в Собрании, Робеспьер соглашается. Вечером в Якобинском клубе он объясняет, что их хотят использовать, чтобы ослабить энергию народа, чтобы оклеветать правительство и Революционный трибунал. Робеспьер не слышит Париж; он больше не слушает. Однако там изнеможение, недовольство и страх, и ожидание мира, и гнев против максимума заработной платы, ставшего невыносимым из-за обесценивания ассигната.

Глава 23

"Смертельная бледность"

10 термидора (28 июля 1794), между двумя и тремя часами утра, канониры и вооружённые солдаты входят в Национальный дворец, бывший Тюильри. Они несут импровизированные носилки, на которых покоится кажущееся безжизненным тело Робеспьера; ему тридцать шесть лет. Они кладут его на большой стол в приёмном зале Комитета общественного спасения.

В XIX веке, сцена была множество раз изображена в скульптуре, в живописи, в литературе, либо для того, чтобы растрогать, либо для того, чтобы уличить "тирана", страдание которого становится искуплением. Момент странно двусмысленный; разве могут одни и те же фразы, одни и те же формы породить противоречивые чувства?

В своих "Исторических заметках" член Конвента Бодо описывает сцену словами, позаимствованными из доклада 1795 г.:

"Сосновый ящик, содержащий несколько образцов солдатского пайкового хлеба, посланных в Северную армию, был положен ему под голову и служил ему своего рода подушкой. Он оставался в течение более часа в состоянии неподвижности, которое позволяло думать, что он перестал существовать. Наконец, по завершении часа, он начал открывать глаза. Кровь обильно текла из раны, полученной им в нижнюю челюсть слева. Эта челюсть была раздроблена, а его щека продырявлена выстрелом. Его рубашка была окровавлена. Он был без шляпы и без галстука; он был в небесно-голубом фраке, нанковых кюлотах, в чулках из белого хлопка, спустившихся до пят. Около трёх или четырёх часов утра мы заметили, что он держал в руках маленькую сумочку из белой кожи, на которой было написано: Великому монарху, Лекур, полировщик на службе короля и его войск, улица Сент-Оноре, рядом с улицей Пули, в Париже; и на обратной стороне сумки: А М Аршье. Он пользовался этой сумкой, чтобы вытереть запёкшуюся кровь, которая вытекла из его рта. Окружавшие его граждане наблюдали за всеми его движениями, некоторые из них даже дали ему чистую бумагу (за отсутствием ткани), которую он применял по тому же назначению, пользуясь только правой рукой и опираясь на левый локоть. Робеспьер дважды или трижды был подвергнут бурному словесному оскорблению со стороны некоторых граждан, особенно со стороны канонира из его края, упрекавшего его в вероломстве и злодействе. Около десяти часов утра, хирург, находившийся во дворе Национального дворца, был призван, чтобы его перевязать. Он ему осторожно вставил инструмент в рот; он обнаружил, что раздроблена челюсть слева; вырвал ему два или три зуба; перевязал ему рану, и поместил рядом с ним таз, наполненный водой. Робеспьер ей пользовался время от времени, и вытирал кровь, наполнявшую его рот, обрывками бумаги, которые он для этой цели складывал в несколько раз, только правой рукой. В мгновенье, когда меньше всего об этом думали, он сел, подтянул свои чулки, внезапно соскользнул со стола, и поторопился разместиться в кресле. Едва сев, он попросил воды и чистой ткани. В течение всего времени, что он оставался лежать на столе, когда к нему вернулось сознание, он пристально смотрел на всех, кто его окружал, и особенно на всех служащих Комитета общественного спасения, которых он узнавал; он часто поднимал глаза к потолку, но, кроме нескольких судорожных движений, в нём постоянно видна была большая бесстрастность, даже в момент перевязки раны, которая должна была ему причинить острые страдания. Цвет его лица, обычно желчный, был смертельно бледным".

Робеспьер знает, что ему осталось жить не более нескольких часов. Он не заговорит больше. Он закончил свою последнюю речь такими словами:

"Я создан, чтобы бороться с преступлением, а не руководить им. Ещё не наступило время, когда порядочные люди могут безнаказанно служить родине; до тех пор, пока банда мошенников господствует, защитники свободы будут лишь изгнанниками"[333].

Это было 8 термидора.

Глава 24

Несколько дней в термидоре

Начиная со II года, слово "термидор" безвозвратно ассоциировалось с одним человеком и с одним из главных эпизодов Революции. Даже если Робеспьер только одним из пяти членов Конвента, арестованных 9 термидора (27 июля 1794), даже если он только один из ста семи казнённых за "заговор", прежде всего, именно с его именем связывается событие. Не обсуждают ли "падение Робеспьера", как говорят о "падении Людовика XVI"? Летом 1794 г. провозглашённое свержение диктатуры, кажется, перекликается со свержением королевской власти. Робеспьер будто бы стал новым Капетом. Странность интерпретации подчёркивалось множество раз; она не соответствует фактам. Революционное правительство — это коллегиальная организация общественного спасения; во Франции нет диктатора, а есть Конвент и его правительственные Комитеты, даже если один народный представитель пользуется исключительной популярностью. На тот момент, когда член Конвента был арестован, он удалился из Комитета общественного спасения уже много недель назад… Но с фактами считаются меньше, чем с тем, как их воспринимают. Многие современники считали, что Робеспьер был "диктатором" из-за его ведущей роли в Комитете, его авторитета в Якобинском клубе и его исключительного влияния на общественное мнение. Это убеждение возникло не исключительно после 9 термидора, через посмертное осуждение, ставшее чёрной легендой, — даже если оно, несомненно, существовало.

В недели, предшествующие лету 1794 г., и, особенно, начиная с закона 22 прериаля, Робеспьер ощущает шаткость своего политического положения и неоднократно пытается оправдаться от брошенных ему обвинений. Он знает, что у его противников слово "диктатор" означает не осуществление античной магистратуры, за которой история признавала достоинства, а банальную, зловещую и беззаконную тиранию. В первые дни термидора, в то время, как роялисты продолжают видеть в нём Равальяка или Робера Дамьена, республиканцы обвиняют его в том, что он стал не Цинциннатом, а Писистратом, Суллой или Кромвелем. Отождествляя его с тиранами греческой, римской или английской истории, они отказывают ему во всякой добродетели. В глазах некоторых монтаньяров из Собрания, парижских санкюлотов, якобинцев, он перестаёт быть Неподкупным. В течение долгого времени он был "чудовищем" для контрреволюционеров; теперь он стал им и для некоторых республиканцев.

Последние речи

Однако, в первые дни термидора партия ещё далеко не разыграна. 22 июля (4 термидора) вокруг зелёного стола Комитета общественного спасения царит успокаивающий тон. После решения о создании последних комиссий, предназначенных, чтобы классифицировать подозрительных для применения вантозских декретов, Комитет доверяет Бареру доклад о клевете заграницы против "самых пылких патриотов". Это жест в сторону Робеспьера, которого, к тому же, настоятельно приглашали на заседание на следующий день. 23 июля (5 термидора) собрание правительственных Комитетов открывается в тяжёлой и скованной атмосфере. Сен-Жюст говорит; он призывает к примирению, ценой непростого преодоления различий. Робеспьер здесь, он осторожен; он, вероятно, недооценивает силу своих оппонентов. Он берёт слово только для того, чтобы обратиться с упрёками к Вадье, Амару, Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенну… Он слышит, как последний отвечает ему: "Мы твои друзья, мы всегда шли вместе". Речь Сен-Жюста о ситуации в Республике должна закрепить это новое начинание.

23 июля (5 термидора) Барер старается внушить спокойствие. Заграница, утверждает он в Конвенте, хотела бы "заставить верить, что существует разделение, непонимание в правительстве, и неожиданная перемена в революционных принципах"; ничего подобного. Два дня спустя он становится ещё более умиротворяющим. Те, кто призывает к новому 31 мая, всего лишь наследники эбертистов, и уже "один народный представитель, пользующийся патриотической репутацией, заслуженной пятью годами трудов, и своими непоколебимыми принципами независимости и свободы, с жаром опроверг контрреволюционные высказывания, которые я только что перед вами разоблачил" (здесь можно узнать Робеспьера). Барер уверяет, что после победы над внешним врагом, следует покончить с внутренним. Далёкий от того, чтобы объявить о выходе из террора, он предлагает продолжить усилия "разграничивая чистых людей и мошенников-клеветников, прибегая к помощи лучшей полиции, над которой мы работаем, ускоряя судебные приговоры заключённым и своевременно наказывая контрреволюционеров, а также просвещая народ о его истинных защитниках, как и о его истинных интересах". Республика торжествует повсюду, заключает он, а революционное правительство проявляет бдительность вплоть до заключения мира.

У Барера желание примирения искреннее; но придерживаются ли Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенн такой же позиции? Робеспьер в этом сомневается. Он также не доверяет депутатам, которые распространяют слухи о проскрипциях. Он уже озвучивал их имена и, у Якобинцев, 24 июля (6 термидора), он ограничивается выступлением с некоторыми тревожными акцентами. После того, как он разоблачил угрозы трибун против Конвента, после того, как он отбросил всякую идею восстания против Собрания, он восклицает: "Настал момент поразить последние головы гидры; фракции не должны больше надеяться на милость". Но что это за фракции? Он это объясняет двумя днями позже. Именно он разрывает перемирие.

8 термидора (26 июля), после отсутствия в течение многих декад, Робеспьер поднимается на трибуну Конвента. В этот день человек, который говорит, не является ни членом Конвента, ни якобинским оратором; он — один представитель из многих, который выражается от своего собственного имени. Нам известны версии его речи, появившиеся в печати, а также посмертное издание, подготовленное по его заметкам. В XIX в. историк Амель также смог обратиться к копии рукописи, в которой обнаружилось несколько неопубликованных фраз. Вероятно, это две первые страницы того текста, который недавно поступил в Национальные архивы. Последуем за ними, чтобы процитировать начало выступления: "Граждане, пусть другие рисуют вам приятные для вас картины, я же хочу высказать вам полезные истины. Я не имею представления о нелепых страхах, распространяемых предательством, но я хочу погасить, если это возможно, факелы раздоров лишь силой правды. Я собираюсь разоблачить злоупотребления, которые ведут родину к разрушению, и которые только ваша порядочность может пресечь; я собираюсь защитить перед вами оскорблённую власть и попранную свободу. Если я скажу вам кое-что о преследованиях, объектом которых я являюсь, вы нисколько не вмените мне это в преступление; вы совершенно не походите на тиранов, с которыми вы боретесь"[334]. Оратор серьёзен, атмосфера тяжёлая, аплодисменты редки.

Прежде всего, именно к разговору о себе он хочет таким образом прийти; он слишком хорошо понимает, как часто в течение многих недель его беспрестанно настигают повторяющиеся обвинения в тирании, диктатуре. Летом 1791 г., осенью 1792 г. несколько пылких речей позволяют их отклонить; а теперь? Для эффективности риторики, он начинает с "мы" (Комитет) и продолжает с "я". Вот "мы": "Каковы же суровые деяния, в которых нас упрекают? Кто их жертвы? Эбер, Ронсен, Шабо, Дантон, Лакруа, Фабр д'Эглантин и несколько других их сообщников. Нас упрекают в наказании этих людей? Никто не осмелится защищать их. […] Разве это мы бросили в тюрьмы патриотов и внесли ужас в сердца людей всех состояний? Это сделали чудовища, которых мы обвинили. […] Верно ли, что распространяли гнусные списки, в которых названы жертвами несколько членов Конвента и которые будто бы были делом рук Комитета общественного спасения, а затем и моих рук?"[335]. Происходит соскальзывание к "я".

Робеспьер говорит о себе. Как, удивляется он, можно обвинять его, его одного, а не Комитет общественного спасения, в желании посягнуть на национальное представительство, в стремлении к верховной власти? Он даёт объяснения, оправдывается, не поддаваясь попытке автобиографии, много раз встречавшейся. Он не напоминает о своём жизненном пути, а разоблачает противоречивые обвинения, которые, все, заканчиваются неизбежным заключением: он диктатор. Но в чём его упрекают? — спрашивает он. В преследовании семидесяти трёх заключённых жирондистов или в их защите? В том, что он крайний или в том, что он умеренный? "Они называют меня тираном, — негодует он… Если бы я был им, они бы ползали у моих ног, я бы осыпал их золотом, я бы обеспечил им право совершать всяческие преступления и они были бы благодарны мне! Если бы я был им, то монархи, которых мы победили, не только не доносили бы на меня (какой нежный интерес проявляют они к нашей свободе!), а предлагали бы мне свою преступную поддержку; я вступил бы с ними в сделку"[336].

После этих слов Робеспьер думал вставить сильную формулировку, подтверждающую его общественную добродетель и его готовность к самопожертвованию. Он пишет её, потом вычёркивает. Он повторяет её немного дальше: "Кто я такой, кого обвиняют? Раб свободы, живой мученик республики, жертва и враг преступления"[337]. Он продолжает, снова переходит от "я" к "мы", затем опять говорит о себе: "В частности, начали доказывать, что Революционный трибунал — это кровавый трибунал, созданный только мною, и что я полностью овладел правом убивать всех порядочных людей и даже всех мошенников, ибо хотели создать мне врагов всякого рода. […] Каждому депутату, возвращающемуся из миссии в департаментах, говорили, что один я спровоцировал их вызов. […] Всё делал я, все требовал я, все приказывал я, нельзя ведь забыть мой титул диктатора"[338].

И, таким образом, речь продолжается, то убедительная, то сумбурная; то разочарованная, то боевая и ироничная; зачастую повторяющаяся. В течение двух часов Робеспьер защищается, напоминает о своей мечте о "добродетельной республике", о своей убеждённости, что революционное правительство остаётся необходимым, что борьба не окончена.

То тут, то там привлекают внимание живые обвинения: вот служащие Комитета общественной безопасности, согласно ему, бывшие дворяне и скрытые роялисты, умножающие злоупотребления против друзей родины и оправдывающиеся одним: "Этого хочет Робеспьер"[339]. Вот Камбон, Малларме и Рамель, поимённо обвинённые: "В управлении финансами контрреволюция"[340]. В последние минуты речи Робеспьер усиливает свои атаки: "Скажем, следовательно, что против свободы общества существует заговор; что своей силой он обязан преступной коалиции, интригующей в самом Конвенте; что эта коалиция имеет сообщников в Комитете общественной безопасности и во всех бюро этого Комитета, где они господствуют; что враги республики противопоставили этот Комитет Комитету общественного спасения и таким образом установили два правительства; что в этот заговор входят члены Комитета общественного спасения; что созданная таким образом коалиция стремится погубить патриотов и родину"[341]. Виновные среди нас, говорит он, среди вас, и вплоть до правительственных комитетов: накажем, обновим, очистим, сокрушим — вот глаголы, которые он использует.

Депутаты в Собрании обмениваются беспокойными взглядами. Робеспьер не требует обвинительного декрета, это верно, но обвинения резкие. Он назвал Камбона, Малларме, Рамеля; кто следующие?

Атака застаёт врасплох и удивляет, как это показывает полная неразбериха в реакциях; ни один ответ не был согласован. Удивительно, но именно Лекуантр, враг Робеспьера, требует напечатать речь. Но Бурдон из Уазы (другой враг) полагает, что следует сначала отослать её в правительственные комитеты для рассмотрения. Завязывается спор. Барер поддерживает напечатание, а Кутон заходит дальше, предлагая рассылку во все коммуны. Принято! Но спор возобновляется, вспыхивает с новой силой, вырывается на свободу; критики воспламеняются. Вадье, Камбон, Бийо-Варенн чувствуют нависшую над ними угрозу и не могут молчать. Панис протестует: "Я упрекаю Робеспьера в том, что он изгоняет якобинцев, как ему заблагорассудится. Я хочу, чтобы он не имел большего влияния, чем любой другой; я хочу, чтобы он сказал, не подверг ли он в проскрипции наши головы, чтобы он сказал, есть ли моя в списке, который он составил". Шарлье продолжает: "Назовите тех, кого вы обвиняете!" Ему много аплодируют. В конце концов, Собрание подтверждает напечатание, но отказывается от рассылки в коммуны.

Тем же вечером Робеспьер хочет прочесть свою речь в Якобинском клубе. Двое из его противников из Комитета общественного спасения, Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенн, также находятся здесь и требуют слова. Их поддерживает депутат Жавог, который бросает: "Мы не хотим властелина у Якобинцев". Если спокойствие и возвращается во время речи, принятой лучше, чем в Конвенте, оно снова нарушается после финальных обвинений; но на этот раз, в чрезвычайном возбуждении, среди криков: "На гильотину!", Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна выгоняют из зала. Эти вечером Робеспьер одерживает победу.

Но верит ли он в свой успех? Начиная с III года его речь представляют, как "политическое завещание". В Якобинском клубе он будто бы сказал: "Вы выслушали моё предсмертное завещание. Мои враги или, скорее, враги республики, так могущественны и так многочисленны, что я не мог бы обольщаться долгое время избегать их ударов. Никогда я не чувствовал себя более растроганным, говоря с вами; ибо мне кажется, что я с вами прощаюсь"[342]. Были эти слова произнесены или нет, ясно одно: Робеспьер показывает себя полным энергии; он ещё не сдаётся. Эта решительность делает его наступление в Конвенте ещё более странным, так как, в отличие от того, что происходило во время ликвидации эбертистов и снисходительных, обвинение выдвинуто не от имени правительственных Комитетов, а только им одним; и им против части комитетов…

Последние дни

9 термидора (27 июля) Робеспьер полагается на доклад Сен-Жюста. Он не планировал никакого "заговора", как его в этом обвиняли; но он знает, что заседание решающее. Противостоит ему серьёзная решимость, но не подготовленный, составленный, безошибочный заговор. Конечно, имеются недовольные, готовые действовать. Есть Фуше и Тальен, мобилизующие и агитирующие Собрание в течение многих недель. Есть Камбон, Малларме и Рамель, прямо обвинённые накануне. Есть Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенн, с которыми грубо обошлись у Якобинцев, обозлённые на Сен-Жюста, как и Карно, так как пылкий член Конвента не представил им заранее свой доклад… Тем не менее, доминирует импровизация.

В этот день Собрание — это театр; драматурги не ошибались по этому поводу, и множество раз выводили на сцену драму. Колло д'Эрбуа председательствует. Около полудня он даёт слово Сен-Жюсту, чтобы представить доклад от имени правительственных Комитетов. Молодой депутат начинает: "Я не принадлежу ни к какой фракции, я буду бороться с любой из них. […] Ваши Комитеты общей безопасности и общественного спасения поручили мне представить вам доклад о причинах серьезного волнения, которым было охвачено в последнее время общественное мнение. Хотели сообщения, что в правительстве раскол. Нет, это не так. Я буду говорить о нескольких лицах, побуждаемых завистью, которые пытались усилить свое влияние, чтобы достичь своих целей. Эти люди содействовали тому, чтобы мне был поручен доклад, о котором я говорю. Они полагали, что я поддамся человеческому желанию добиться всеобщего примирения…"[343]

История повторяется; как и Робеспьер накануне, Сен-Жюст начинает обличительную речь. Но на этот раз, посреди взволнованной аудитории, поднимается один человек и грубо прерывает оратора; это Тальен. Он удивляется и спрашивает, почему член правительства снова притязает на то, чтобы выступать от своего собственного имени. "Собираются усугубить беды родины, — говорит он, — я же собираюсь потребовать здесь, чтобы занавес был наконец полностью сорван". Раздаются аплодисменты, оставляя Сен-Жюста безгласным. Брешь пробита. Бийо-Варенн врывается в неё и возмущается заседанием в Якобинском клубе 8 термидора, где, уверяет он, "открыто разрабатывался план вырезать Национальный конвент". "Ужасное волнение" пробегает по залу. Бийо продолжает; он разоблачает заговор, первым актом которого является речь Сен-Жюста, затем принимается за Робеспьера: он покинул Комитет общественного спасения, когда он увидел, что не может там больше доминировать, "он избавил от эшафота одного негодяя", это "тиран". Всё это кажется сумбурным и противоречивым, но Собрание присоединяется и поднимается, как один человек.

Удовлетворённый председатель отказывает в слове всем, кто не разделяет его мнения; Леба, который проявляет настойчивость, сурово призван к порядку. Робеспьер не может больше высказаться; если верить Бийо-Варенну, у него всё же была готовая речь, которую он много раз доставал из кармана. Он у подножия трибуны, взволнованный, оскорблённый, бессильный. Тальен снова говорит; он обвиняет Робеспьера, затем Анрио, командующего Национальной гвардией, затем Дюма, председателя Революционного трибунала, и некоторых других. Бийо-Варенн и Вадье заходят дальше. Собрание постановляет арестовать Дюма, Анрио, Буланже, Дюфресса, Лавалетта, и т. д. Робеспьер требует слова; "Нет, долой тирана!"

Посреди обвинений, Барер произносит ключевую фразу дня: "Огромные репутации и равные люди не могут существовать совместно". Он обличает не столько диктатуру, в политическом смысле этого термина, сколько диктатуру общественного мнения. Он повторяет это в тот же день: заговор, сплетённый "узурпаторами общественного мнения", только что потерпел неудачу. Он повторяет это на следующий день: "Когда один человек деспотически захватывает волю, решения и самые многочисленные движения, самое знаменитое народное общество, он незаметно становится властителем общественного мнения". Но многие не довольствуются этим. Они полагают, что, чтобы сразить Робеспьера, преступление должно быть более тяжким; это должно быть преступление Кромвеля (Камбон), тирана (Тальен), коронованного тирана (Вадье)… В последующие недели неопределённость обвинений проявляется в колебаниях наблюдателей; некоторые считают, что Робеспьер был тираном; другие, что он хотел им стать.

Трагическая развязка, множество раз описанная, очаровала искренностью открывающейся в ней приверженности долгу. Не имея возможности ответить, Робеспьер бросает, как вызов: "Я требую, чтобы меня послали на смерть". Да, декрет об аресте, отвечает Луше. Тотчас же Огюстен требует разделить его судьбу: "Я также виновен, как и мой брат; я хотел делать добро для моей страны; я хочу также погибнуть от руки преступления". Посреди всеобщего смятения, в свою очередь обвинены Кутон и Сен-Жюст. Депутаты, поднимаются, аплодируют и кричат: "Да здравствует свобода! Да здравствует республика!" Молодой представитель, член Комитета общественной безопасности, отказывается разделить это беспокойное воодушевление и также требует своего ареста; его узнают, это Леба, супруг одной из дочерей Дюпле. В свой черёд арестован и он. Пятеро депутатов выведены из Конвента.

Всё завершается под выражение единения и энтузиазма; когда председатель объявляет победу Собрания, когда он провозглашает: "Никогда, нет, никогда у французского народа не будет тирана", "нет, нет!" слышится со скамей, а также с трибун. Результат подтверждает всё возраставшую изоляцию Робеспьера и изменение баланса, которое отметило предшествующие недели; он был обеспечен при помощи определяющего вмешательства монтаньяров, которые были хозяевами дня. Более того, как не удивиться, что трибуны никак не защитили Робеспьера и его друзей? Куда перешли эти люди, эти женщины, которые так часто его поддерживали? Где "его публика"? Всё же, накануне якобинцы ощущали приближение конфликта… Мало вероятно, чтобы у Колло д'Эрбуа, Бийо-Варенна или Тальена были средства отфильтровать вход на трибуны. Тогда почему якобинцы не смогли мобилизоваться? Принесли ли повторяющиеся обвинения в тирании свои плоды, сделав так, что ответственность за продовольственные проблемы и за пролитую кровь даже в самом народе ассоциировалась с одним человеком? Это возможно. Робеспьер ощущает эту покинутость, этот Конвент и эти враждебные трибуны.

После формальностей в Комитете общественной безопасности, пятеро членов Конвента были посланы в разные места; в нестабильном Париже напрашивается осторожность. Для Робеспьера это тюрьма Люксембург. Однако, смотритель отказывается его принять… Около семи или восьми часов вечера Робеспьера отводят в мэрию, на площади Орфевр, где его встречают с жаром; он свободен, если он этого пожелает. Когда делегаты Коммуны приходят сказать ему о восстании и приглашают к нему присоединиться, он всё же отказывается. Думал ли он, что слишком поздно? Желал ли он, прежде чем действовать, благоразумно изучить политическую ситуацию? Сомневался ли он в легитимности нового 31 мая? Неуверенность длится недолго. Он уступает новому приглашению и присоединяется к "Мэзон-Коммюн" (Ратуше) с воинственными словами: "Народ только что спас меня от рук фракции, желавшей меня погубить". С Сен-Жюстом и Огюстеном, который берётся за перо, Робеспьер подписывает воззвание к Кутону: "Все патриоты изгнаны, народ весь поднялся, было бы изменой не направиться в Коммуну, где мы сейчас находимся". Кутон позволяет себя убедить и присоединяется к ним после полуночи; Леба также присутствует.

Коммуна призвала Париж к сопротивлению и, у подножия Ратуши, канониры, жандармы, национальные гвардейцы и санкюлоты дежурят под властью Анрио. Но время очень позднее. Ничего не происходит. Никакого точного приказа в то время, как распространяются слухи об объявлении вне закона, которое увеличивает сомнение в легитимности Коммуны. В течение ночи войска расходятся; каждый присоединяется к своему домашнему очагу или к своей секции. Странное восстание…

Тем временем, Конвент подготовил ответный удар. Он декретировал, что мэр Леско-Флёрио, муниципальные чиновники и нотабли Коммуны, "участвовавшие в мятеже и принявшие в своё лоно лиц, которых постановлено арестовать, объявлены вне закона". Он делает то же самое в отношении пятерых депутатов, провозглашённых "мятежниками". Конвент также мобилизовал вооружённую силу, отданную под командование народного представителя Барраса. Ночью большинство секций склоняется на их сторону. Люди здесь, чтобы защитить свои подступы, а другие маршируют к Ратуше, где в комнате наверху, исполнительный комитет тщетно пытается вызвать восстание в Париже.

Решимость Коммуны тверда? Не цитировали ли столько раз это любопытное и неоконченное воззвание к гражданам квартала Робеспьера, хранящееся сегодня в музее Карнавале: "Мужайтесь, патриоты секции Пик. Свобода торжествует. Повсюду народ выказывает себя достойным своего характера. Пункт сбора в Коммуне, где храбрый Анрио [sic][344] будет действовать в соответствии с приказами исполнительного комитета, созданного для спасения родины"? Подписалось множество членов Комитета восстания: Легран, Луве, Пэйян, Леребур; Робеспьер пишет только две первые буквы своего имени… Согласно Матьезу, письмо всё же прибыло в секцию Пик; но тогда почему эта подпись не окончена? Как считает Мишле, оно не покидало Ратушу и показывает сомнения в легитимности, отказ разрешить восстание; но почему в таком случае Робеспьер подписал другие призывающие к борьбе тексты? Амель, со своей стороны, полагает, что подпись была прервана из-за входа войск Конвента, и видит собственную кровь депутата в пятнах внизу листа. Туман тайны очень сложно развеять… Другие, уже процитированные, документы всё же устраняют всякое сомнение в поддержке Робеспьером плана сопротивления. Он надеется на народное восстание.

Всё завершается в ночь с 9 на 10 термидора. Вход сил Конвента в Ратушу вызывает смятение: Сен-Жюст арестован, Леба кончает с собой выстрелом из пистолета, Огюстен Робеспьер выпрыгивает из окна, как и Анрио, либо чтобы убежать, либо чтобы умереть, тогда как Кутон, вытащенный из своего инвалидного кресла, спущенный с лестницы, тяжело ранен. А Робеспьер? Пуля попала ему в левую щёку и раздробила челюсть. Ночью восставшие поверили в попытку самоубийства ("Робеспьер застрелился!"), и этот тезис был представлен Барером и Куртуа Конвенту. Но как не удивиться, что он не вставил пистолет в рот? Существует и другая версия, также вызывающая вопросы. Утром 10 термидора Леонар Бурдон представляет Собранию жандарма Мерда (он предпочитает называть себя Меда), который будто бы разоружил Робеспьера и Кутона. Несколько лет спустя этот человек рассказывал, что, согласившись на секретный приказ, он проник в залу исполнительного комитета и узнал Робеспьера, сидевшего в кресле; Мерда бросился к нему, угрожая ему своей саблей и приказывая ему сдаться. Из-за его сопротивления, жандарм якобы выхватил пистолет, прицелился в грудь и… попал в челюсть. Ещё раз, источники не позволяют отдать предпочтение одной версии над другой, ни поддержать третью, более позднюю, которая предполагает, что Робеспьер ранил себя в ходе завязавшейся борьбы.

Какой бы вариант не выбирали авторы 1790-х гг., они сходятся в желании подчеркнуть высокомерие или трусость "тирана" перед лицом несчастья. Если они упоминают попытку самоубийства, то не для того, чтобы поставить её в один ряд с действиями Брута или Катона, как некоторые республиканцы XIX века; в 1797 г. в своей "Тайной истории" Паже пишет: "Робеспьер, который утром, когда постановили его арестовать, размахивал перочинным ножом в руках, которым он не осмелился себя проткнуть, либо из трусости, либо потому что он ещё надеялся восторжествовать, выстрелил в себя из пистолета, и этот выстрел только наказал его в орган речи, которым он злоупотреблял". Во второй традиции недостойное поведение "диктатора" ещё проще описать: "Робеспьер, столь же трусливый, сколь и жестокий, — пишет Дезэссар, — спрятался в одном из залов Мэзон-Коммюн. Его нашли там бледным и дрожащим, прижавшимся к стене. Один жандарм, заметив его, произвёл в него два выстрела из пистолета, один из которых сломал ему челюсть" (1797). Рассказы об аресте, а затем о казни Робеспьера уже обременены проблемами памяти.

Раненного, как и его брат Огюстен, как Кутон и Анрио, Робеспьера отводят в бюро Комитета общественного спасения, где хирург перевязывает ему рану. Он ждёт, вместе с другими, под удивлёнными взглядами; таким образом, его видят ослабевшим, беспомощным, молчаливым… Его видят ещё живым, но уже осуждённым, уже агонизирующим. Затем его отводят в Консьержери. Утром Конвент приказывает, чтобы гильотина была перевезена с площади Свергнутого трона на площадь Революции, где погиб Людовик XVI, и чтобы казнь состоялась в тот же день. После полудня, сразу после того, как личность виновных установлена, Революционный трибунал уведомляет их о декретах об объявлении вне закона. Эти декреты осуждают их без прений; процесса не будет. Первым вводят Робеспьера, вторым Кутона, затем следуют двадцать других, среди которых Сен-Жюст и Робеспьер младший. По завершении заседания Трибунал передаёт их исполнителю приговоров по уголовным делам.

Три телеги выезжают со двора Дворца правосудия. Во многих рассказах страдания осуждённых, и особенно страдания Робеспьера, соразмерны их преступлениям. Всходя на эшафот, рассказывает Дезэссар, "это не был более тиран якобинцев, или дерзкий властитель Конвента; это был несчастный, лицо которого было наполовину закрыто грязным и окровавленным куском белой материи. Было заметно, что его черты были ужасно изуродованы[345]. […] Либо из-за того, что он был сокрушён страданиями, которые причиняли ему его раны, или из-за того, что его душа разрывалась от угрызений совести, причиняемых воспоминанием о его злодеяниях, он держал глаза опущенными и почти закрытыми". На площади Революции его положили на землю, и он ждёт своей очереди; и вот, Робеспьер поднимается на эшафот, палач срывает его повязку и заканчивает свою работу. Он не забывает показать его голову толпе.

Останки казнённых были перенесены на ныне исчезнувшее кладбище Эранси, недалеко от парка Монсо, где они должны были быть похоронены в общей могиле.

В своих "Мемуарах" м-м Тюссо утверждает, что подошла к телам, взяла голову Робеспьера и сняла с неё слепок. В 1794 г. она была ещё молода и её звали Мари Гросхольц; она обучалась скульптуре у своего дяди Куртиуса, знаменитого благодаря своему музею восковых фигур. Начиная с Гектора Флейшмана (1911), её свидетельство едва ли воспринималось всерьёз. Однако в 2013 г. именно на основе приписываемой её авторству маски Филипп Шарлье и Филипп Фрош провели воссоздание лица члена Конвента и ретроспективный анализ его патологий. Этот случай наделал много шума, даже если многие историки и медики встретили новость со скептицизмом или раздражением.

Конечно, речь не идёт о том, чтобы отрицать существование восковых фигур, изображающих Робеспьера; они существовали, и были выставлены в музее Куртиуса в Париже, затем в музее Тюссо в Лондоне, где одна из них всё ещё находится. Речь идёт о другой вещи, о посмертной маске, гипсовые копии которой сохранились в различных частных и публичных коллекциях; к тому же, этот объект постоянно активно используется, начиная с 1871 г., в каталоге литейщика Лоренци, который воспроизводит его по заказу в гипсе, резине, камне, бронзе или керамике. Несомненно, маска старинного происхождения, и мы обнаруживаем её у композитора Тюрбри с 1830-х гг. К тому же, возможно, что объект начинает свой путь с момента продажи коллекций Доминика Вивана Денона (1826), каталог которых упоминает маску Робеспьера, вместе с другой… Кромвеля. Тем не менее, до начала XX века объект никогда не связывали с м-м Тюссо.

Указание авторства знаменитой племянницы Куртиуса, к тому же, едва ли способствует его аутентификации. Разве её странные и смехотворные сочинения не полны несуразностей? Вот короткая выборка. Мари Гросхольц уверяет, что после 14 июля она посетила Бастилию; на лестнице она будто бы поскользнулась и была подхвачена самим Робеспьером, который, читаем мы в "Мемуарах", "тогда галантно заметил, что было бы большой жалостью, чтобы столь юная и прелестная патриотка сломала себе шею, да ещё и в столь ужасном месте". Немного ранее, ей будто бы представили самого давнего и самого знаменитого узника Бастилии, графа де Лорже, "для того, чтобы она сняла слепок с его головы, которым она потом дополнила свою коллекцию, и который всё ещё в ней находится". К сожалению, графа де Лорже никогда не существовало; это миф, хорошо известный историкам! Подверженная влиянию некоторых термидорианских легенд, автор также рисует портрет "развратного" Робеспьера, алчного до присвоения чужого и готового посылать невинных на гильотину, чтобы отобрать их имущество в пользу своих любовниц. Наконец, последняя важная информация: м-м Тюссо уточняет, что её слепок был сделан на кладбище Мадлен… А ведь Робеспьер и другие казнённые 10 термидора были похоронены на Эранси!

Более того, как поверить, что Мари Гросхольц или любой другой человек мог бы приблизиться к трупу, взять отрубленную и израненную голову, сделать с неё слепок? В то время, как правительство желает, чтобы тело исчезло под негашеной известью, в то время, как оно боится создания памятных мест, мог ли палач разрешить подобное? К тому же, многие детали маски Тюрбри должны были бы удивить. Доклад санитарных инспекторов, осмотревших Робеспьера за несколько часов до его казни, уточняет, что они "прежде всего, заметили отёк по всему лицу, наиболее значительный слева (раненная сторона); также имелась эрозия кожи и кровоизлияние под глазом с той же самой стороны". И ничего из этого не было бы заметно на маске? Никакого отёка, никакой деформации, никакого ясно обозначенного места ранения? На самом деле, маска фальшивая; она больше сообщает нам об увлечении Робеспьером в XIX веке, чем о самом Робеспьере; она принимает участие в создании легенды.

Здесь могла бы начаться история мифа

Недели и месяцы, последовавшие за 9 термидора, с полным правом представляли, как странный период написания истории Революции. Для членов Конвента речь шла о том, чтобы придать смысл событию, которое они спровоцировали, придать ему законность, связав его со свержением королевской власти, изгнанием жирондистов, главными этапами борьбы фракций; речь шла также о том, чтобы избежать насилия, подобного весеннему, и вскоре выйти из террора, сбросив на других всю ответственность за времена чрезвычайного положения, ныне осуждаемые. Существует термидорианский рассказ о последних месяцах и "падении" Робеспьера. Но может ли быть этого комментария достаточно? Не рискует ли разоблачение чёрной легенды термидорианского происхождения показаться в большей степени защитой побеждённого, чем объяснением? К тому же, напоминание о её создании post mortem[346] не позволяет понять, почему она закрепилась так широко; отсюда также не становится понятнее, почему из многочисленных обвинений, выдвинутых против Робеспьера летом 1794 г., только обвинение, касающееся его ответственности за насилие II года, прочно закрепилось и почему, даже по сей день, оно кажется само собой разумеющимся. Если бы эта идея основывалась только на пропаганде победителей 9 термидора, разве была бы она такой незыблемой?

В действительности, термидор не вызвал развенчания образа Робеспьера, он его усугубил и завершил, он внушил его большинству. Робеспьера-Брута или Катона, готового пожертвовать собой ради общественных интересов, отныне заменяет Робеспьер-Цезарь, Кромвель или Перикл, отобравший свободу ради удовлетворения своего честолюбия. Безусловно, превращение зависит, по большей части, от термидорианской пропаганды, но оно было обеспечено жизненным путём Робеспьера и часто деформированным восприятием его власти в лоне Конвента, Комитета общественного спасения или в Якобинском клубе. Более того, как справедливо отметил Марк Булуазо, оно также объясняется атаками, начатыми против Робеспьера в предшествующие годы. Многие обвинения, утверждённые термидором, распространялись в течение долгих месяцев, и, таким образом, многие современники были готовы их услышать и поверить им.

Немедленные интерпретации события всё же не отсылают однозначно к предшествующим обвинениям в адрес Робеспьера; они вписываются в момент. Объяснение правительственных комитетов дано Барером. Вечером 9 термидора, в то время, как остаётся некторая неопределённость, он разоблачает "заговор", сплетённый "узурпаторами общественного мнения". На следующий день он дополняет свой анализ. Обозначая троих лидеров, Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста (триумвират), он останавливается на ответственности первого: "Таким образом, вот опасности, которым гордыня, дух господства и яд деспотизма подвергают свободу! Одному единственному человеку не удалось разорвать родину, одной личности не удалось разжечь огонь гражданской войны и заставить увянуть свободу […]". Поскольку он властвовал над общественным мнением, поскольку он контролировал основные винтики правительства, утверждает Барер, Робеспьер был деспотом. 29 июля (11 термидора), он добавляет, что Робеспьер не смог бы доминировать без своих сообщников; он оставил за собой Париж, тогда как Кутон и Робеспьер младший будто бы господствовали на Юге, а Сен-Жюст на Севере.

Концентрация атак на одном человеке происходит неслучайно. Даже объявленный вне закона, даже мёртвый, Робеспьер вызывает беспокойство; живой, он был мифом, и рискует им остаться. В речах в Собрании, в переписке членов Конвента, крайняя необходимость — его дискредитация и оправдание его казни. Так в своём "Обращении к согражданам" Тибодо сосредоточивает своё повествование на Робеспьере ("Тирана больше нет"), разоблачает узурпированную им славу и акцентирует внимание на сохраняющихся опасностях: "Горе тем, кто мог бы колебаться хоть мгновенье воссоединиться с национальным представительством! Горе тем, кто мог бы сравнивать одного человека и родину!" Депутат Мазад держит такую же речь: "Не привязывайтесь ни к какому человеку. Не любите, боготворя, ничего, кроме принципов и родины". Для них, его популярность остаётся опасной; Мерлен из Дуэ, Ру, Портье из Уазы и Лекуантр думают так же.

Для большей убедительности некоторые повторяют и развивают выдумку о королевских амбициях Робеспьера, впервые намеченную летом 1791 г., а затем Луве в начальный период Конвента. Этот слух распространяется на улицах Парижа в ночь с 9 на 10 термидора, в различных формах; он продолжает циркулировать в течение многих месяцев… Некоторые полагают, что Робеспьер хотел стать королём; другие, что он пытался похитить детей Людовика XVI из Тампля и рассматривал возможность женитьбы на юной Марии Терезии Шарлотте. 10 термидора Барер поддерживает это подозрение: "Быть может, вы этому не поверите; на столе в Мэзон-Коммюн, где проходило контрреволюционное заседание, была новая печать, на которой в качестве отпечатка было не что иное, как цветок лилии; и уже, в ночи, две личности явились в Тампль, чтобы требовать его обитателей". Несколько дней спустя Баррас сравнивает 9 термидора с неудавшейся реставрацией; он пользуется этим, чтобы разоблачить "наложниц" Робеспьера и места "для развлечений", которые он, Кутон и Сен-Жюст будто бы приберегали для себя недалеко от Парижа. Король Робеспьер стал похотливым "султаном", восточным деспотом (14 августа-27 термидора).

Тем временем, слух приукрашивается. Мы вновь находим его в прессе, в памфлетах, в личных сочинениях. "Лё Журналь дё Перле" долго обсуждает его, и прибавляет, что Робеспьер часто ездил в дом принцессы де Шиме в Исси, где он готовил свои заговоры и организовывал оргии. Таким образом, это противоречит образу Робеспьера, равнодушного к женщинам, интроверта, которого воспринимали как разрываемого подавленной гомосексуальностью. Обличение Робеспьера-короля обнаруживается в Руане, где появляется пасквиль, озаглавленный "Ужасный заговор, созданный, чтобы привести Робеспьера к королевской власти"; в Париже "Новые и интересные подробности ужасного заговора Робеспьера и его сообщников" заявляют, со своей стороны, что дочь "тирана Капета" надела траур 12 термидора. Также в Париже буржуа Селестен Гитар отмечает в своём личном дневнике, что Робеспьер "хотел провозгласить себя королём в Лионе и в других департаментах, и жениться на дочери Капета". В последующие месяцы, когда обвинение сглаживается, его след всё ещё просвечивает в выражении "правление Робеспьера", которое становится общепринятым.

Циркулируют и два других обвинения. Первое, брошенное у Якобинцев Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенном, это обвинение в измене. "Иностранные державы, — уверяют они, — вступили в союз с Робеспьером и хотят вести переговоры только с ним" (11 термидора-29 июля). Некоторые верят в это, и, примерно в конце декабря 1794 г., протокол допроса членов семьи Дюпле содержит странные и повторяющиеся вопросы: Мориса Дюпле спрашивают, не поддерживал ли Робеспьер переписку с испанцами, не принимал ли он регулярно англичан; его племянника Симона, спрашивают, "не приходили ли часто к Робеспьеру англичане и другие иностранцы".

Другое обвинение перекладывает на народного представителя ответственность за судебные репрессии. Когда закон 22 прериаля был отменён (1 августа-14 термидора), именно Робеспьеру приписывают план уничтожения десятков тысяч граждан. С конца августа памфлетисты также упоминают его подручных, "робеспьеровцев" или "робеспьеристов", это "охвостье" Робеспьера, которое вызывает беспокойство. Обвинения скапливаются; в большой список парижская полиция тщательно записывает личности предполагаемых сообщников, имена их разоблачителей, лидеров обвинения и доказательства против обвиняемых. За несколько дней чернеют тридцать девять страниц. Ещё несколько месяцев, и атака достигает некоторых участников 9 термидора: Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа, Барера… Они должны оправдываться в свою очередь. Тем не менее, в памфлетах и на гравюрах Робеспьер в большей степени, чем другие, остаётся кровопийцей, одержимым гильотиной, готовым принести в жертву всех своих современников. Вот он, изображённый выжимающим сердце над чашей, которую он готовится поднести ко рту. Вот он, гильотинировавший палача, который только что опустошил Францию. В 1797 г., на этот раз, его представляют гордо показывающим Смерти закон о подозрительных — разработке которого он всё же чужд — и закон 22 прериаля; другие деятели репрессий сопровождают его в этом похоронном марше (Кутон, Марат, Эбер, Шометт, Фукье-Тенвиль, Карье, Лебон…), но только он один опирается на косу.

Без сомнения, успеху этих построений способствовали шаги члена Конвента: его постоянный призыв наказать виновных, его определение террора-принципа (5 февраля 1794-17 плювиоза II года), его суровость в лоне Комитета общественного спасения, его поддержка закона 22 прериаля… Отождествление Робеспьера с террором оказалось столь успешным, потому что явление, кажется, заканчивается с его казнью. Не писали ли так до очень недавнего времени? Не пишут ли так всё ещё? 9 термидора положило конец террору! Разве вещи могут быть такими простыми? Если это событие вызывает обновление Комитетов, открытие тюрем и постепенное ослабление репрессий, оно не отменяет ни закона о подозрительных, ни правосудия чрезвычайной ситуации или революционного правительства. Изменение постепенно и, в сентябре и декабре 1794 г., в освобождённом Валансьене, представитель Лакост ещё может заменять приходы секциями и сурово судить сообщников захватчика и эмигрантов; за несколько месяцев валансьенская комиссия вынесла постановления о семидесяти казнях. Недостаточно провозгласить, как термидорианские победители, что "справедливость" заняла место "террора", чтобы этот последний исчез…

Тем не менее, как и во время арестов Эбера и Дантона, страна, кажется, соглашается с официальной интерпретацией; вероятно, вспоминают обвинения Робеспьера в диктатуре, циркулировавшие летом 1791 г., летом 1792 г., а затем многократно повторявшиеся в следующие месяцы. Десятки поздравительных адресов ежедневно прибывают в бюро председателя Конвента, как если бы популярности Неподкупного никогда не существовало. Здесь мы находим обвинения триумвирата (Лилль), "фракции честолюбивых и тиранических людей" (Сарсель), но особенно Робеспьера: "Граждане представители, приветствуемые народным обществом Страсбурга, новый Кромвель [sic][347] заседал среди вас! Робеспьер, под маской лицемерной популярности, осмелился притязать на абсолютную власть! Без сомнения, его уже нет, этого дерзкого врага свободы!" Немногие несогласные голоса дают себя услышать. Можно только лишь упомянуть тех троих недовольных, которые нападают на распевающего "куплеты против тирана Робеспьера"; они были арестованы (31 июля-13 термидора). Можно упомянуть ещё одного разочарованного, генерала Бонапарта; тронутый смертью Огюстена, он убеждён, что братья Робеспьеры были уничтожены, потому что они намеривались завершить Революцию.

И всё же, сомнение закрадывается очень быстро. Отклики события более сложные, чем позволяет думать единство реакции. "Курье франсэ де Филадельфи" ("Французский курьер Филадельфии") задаётся вопросом: "Погиб ли Робеспьер из-за усилий партии, которую он считал виновной, и которую хотел наказать? Пал он жертвой своего честолюбия? Стремился ли он к диктатуре, как об этом в течение долгого времени заявляли его враги, которые, быть может, были сами врагами Франции?" Становятся возможными любые рассказы; повторяются любые воспоминания о событии, человеке, его жизненном пути, с момента их возникновения в 1790 г. Для Тальена, Робеспьер усилил свою абсолютную, незаконную и бесконечную власть при помощи "системы террора" (1794); Жозеф де Местр, всё же враждебный к Революции, со своей стороны полагает, что революционное правительство и "режим террора" не были созданием Робеспьера, Колло д'Эрбуа или Барера, а были плодом обстоятельств (1797). По мнению Тальена, Робеспьер готовился уничтожить тысячи людей; для Бонапарта, он был казнён за то, что желал комитета милосердия (1797)!

Чем больше событие отдаляется, тем больше размывается образ. И всё же, первые рассказы о жизни Робеспьера удивительно схожи между собой. Их природа ярко проявляется, начиная с названий: "История заговора Максимилиана Робеспьера" Галара де Монжуа (1795); "Жизнь и преступления Робеспьера, прозванного тираном" аббата Пруаяра (1795); "Преступления Робеспьера и его главных сообщников" Дезэссара (1797)… Все выводят на сцену эгоистичного, честолюбивого, жестокого, аморального Робеспьера; "чудовище" с детства. Даже если в 1790-е гг. некоторые защищают память члена Конвента, эти портреты, однако, далеки от того, чтобы убедить всех своих читателей.

Проходят декады, месяцы и годы. При Консульстве дни ещё отсчитываются по республиканскому календарю. 1 вандемьера X года (23 сентября 1801) префект Ружье де Ла Бержери встревожен. Иона, его департамент, обычно мирный; но в этот раз он вынужден оправдываться перед министром Общей полиции, проинформированным о ночном собрании в предместьях Оксера, в день годовщины 10 августа (22 термидора IX года). Да, признаёт префект, "якобинцы" собирались этой ночью. Когда он об этом узнал, он навёл справки у комиссара полиции, который его успокоил. "Пели песни, призывающие к беспорядку", и один из приглашённых крикнул: "Да здравствует Робеспьер!" В то время, как режим намерен завершить Революцию, образ "чудовища", так широко распространившийся, не стёр другого восприятия члена Конвента.

В последующие годы тысячи Робеспьеров возродились под пером историков, романистов, политиков… Его личность, как немногие другие, обладает способностью сосредоточивать на себе споры, разделяющие общество. Он этим обязан силе своих слов, которые напоминают, поколению за поколением, о прошедших битвах или наполняются новым смыслом для битв настоящих. Он этим обязан своим делам, воспоминание о которых возрождает изначальные и всегда живые раны нашего современного общества. Он этим обязан также многочисленным образам, страстям и фантазиям, которые его жизненный путь возбуждал с 1790 г.; прежде чем стать мифом политическим, он был мифом живым.

Хронологические ориентиры

1758

6 мая — Рождение Максимилиана Робеспьера в Аррасе.

1769

13 сентября — Аббат Сен-Вааста предоставляет Максимилиану Робеспьеру стипендию для коллежа Людовика Великого в Париже.

1774

10 мая — Смерть Людовика XV; Людовик XVI становится королём Франции.

1776

4 июля — Провозглашение независимости Соединённых Штатов Америки.

1778

4 августа — Степень магистра искусств (Париж).

1781

15 мая — Лиценциат права (Париж).

2 августа — Клятва адвоката перед парижским парламентом.

8 ноября — Клятва адвоката перед советом Артуа.

1782

9 марта — Робеспьер назначен "человеком разделённого фьефа" (судьёй) в епископском зале в Аррасе.

1783

31 мая — Совет Артуа позволяет мэтру Виссери, клиенту Робеспьера и Бюиссара, снова установить свой громоотвод.

15 ноября — Робеспьер избран членом арасской королевской академии.

1784

25 августа — Награда от мецской королевской академии.

1786

4 февраля — Избран председателем аррасской королевской академии.

1 июня — Подтверждение достигнутой договорённости в деле Детёфа.

21 июня — Принят в анакреонтическое общество Розати.

1788

21 июня — Робеспьер и судьи аррасского епископского зала протестуют против судебной реформы хранителя печати Ламуаньона.

8 августа — Людовик XVI созывает Генеральные штаты на май 1789 г.

1789

Январь или февраль — Публикация первого издания "К народу Артуа".

26 апреля — Избран депутатом третьего сословия от Артуа в Генеральные штаты.

5 мая — Заседание в честь открытия Генеральных штатов в Версале.

18 мая — Первое выступление Робеспьера на Генеральных Штатов.

17 июня — Провозглашение "Национального собрания".

20 июня — Робеспьер даёт клятву в Зале для игры в мяч.

14 июля — Взятие Бастилии.

4 августа — Отмена "феодального режима" и привилегий.

26 августа — Декларация прав человека и гражданина.

5–6 октября — Поход парижанок на Версаль и отъезд королевской семьи в Париж.

21 октября — Робеспьер тщетно выступает против принятия закона о военном положении.

23 декабря — Он высказывается в пользу признания протестантов, актёров и евреев в гражданских правах.

1790

31 марта — Робеспьер избран председателем Якобинского клуба.

31 мая — В Учредительном собрании Робеспьер предлагает разрешить браки священников.

19 июня — Отмена "наследственного дворянства".

12 июля — Гражданское устройство духовенства.

14 июля — Праздник Федерации.

3 октября — Робеспьер избран судьёй трибунала версальского дистрикта.

5 декабря — Речь в Учредительном собрании, затем у Якобинцев, за то, чтобы всякий гражданин, даже не активный, мог бы входить в Национальную гвардию.

1791

10 марта — Пий VI осуждает Гражданское устройство духовенства.

9 мая — Речь в Якобинском клубе в пользу полной свободы прессы.

16 мая — Члены Учредительного собрания, по предложению Робеспьера, отказываются быть избранными в следующее Собрание.

30 мая — Речь в Учредительном собрании в пользу отмены смертной казни.

10 июня — Робеспьер избран общественным обвинителем парижского уголовного трибунала.

20 июня — Бегство короля.

23 июня — Робеспьер предлагает в Собрании обсудить низложение Людовика XVI.

17 июля — Парижская Национальная гвардия стреляет по манифестантам на Марсовом поле.

14 сентября — Присоединение к Франции папских анклавов, Авиньона и Конта-Венессена, которого Робеспьер требовал в течение долгих месяцев.

30 сентября — Петиону и Робеспьеру устраивают овацию по завершении заседания в честь закрытия Учредительного собрания.

Октябрь-ноябрь — Пребывание Робеспьера в Па-де-Кале и Нор.

18 декабря — Первая из его речей в Якобинском клубе против войны, которая удостаивается чести быть напечатанной.

1792

15 апреля — Робеспьер радуется празднику Свободы, организации которого он способствовал.

20 апреля — Объявлена война "королю Венгрии и Богемии".

17 мая — Первый номер "Защитника Конституции".

20 июня — Санкюлоты осаждают Тюильри.

10 августа — "Временное" приостановление королевских полномочий, которое отмечает "падение " королевской власти.

12 августа — Робеспьер начинает заседать в Парижской Коммуне.

2–6 сентября — "Сентябрьские убийства".

5 сентября — Робеспьер избран в Конвент первым из двадцати четырёх депутатов.

6 сентября — Избран в Конвент первым из одиннадцати депутатов от Па-де-Кале; он делает выбор в пользу Парижа.

20 сентября — Битва при Вальми.

21 сентября — Первое (официальное) собрание Конвента и отмена королевской власти.

19 октября — Первый номер "Писем Максимилиана Робеспьера, члена французского Национального Конвента, к своим доверителям".

5 ноября — Робеспьер оправдывается от обвинений в диктатуре, выдвинутых против него Луве.

3 декабря — Робеспьер выступает в Конвенте за то, чтобы процесс короля не проводился.

1793

20 января — Убийство народного представителя Лепелетье.

21 января — Казнь "Луи Капета".

18 марта — Поражение при Неервиндене.

24 апреля — Робеспьер читает в Конвенте свой проект Декларации прав; Марат оправдан Чрезвычайным уголовным трибуналом.

31 мая-2 июня — Робеспьер способствует "падению" жирондистов.

23 июня — Отмена закона о военном положении.

24 июня — Конституция 1793 г.

13 июля — Робеспьер представляет в Конвенте образовательный проект Мишеля Лепелетье; убийство Марата.

27 июля — Вхождение Робеспьера в Комитет общественного спасения.

7 августа — Робеспьер избран председателем Якобинского клуба.

22 августа — Робеспьер избран председателем Конвента.

23 августа — Конвент издаёт декрет о массовом наборе.

17 сентября — Закон о подозрительных.

10 октября — Конвент издаёт декрет об установлении революционного правительства вплоть до мира.

16 октября — Победа при Ваттиньи; казнь Марии-Антуанетты в Париже.

21 ноября (1 фримера II года) — Робеспьер защищает свободу культов в Якобинском клубе.

4 декабря (14 фримера) — Декрет, организующий революционное правительство.

25 декабря (5 нивоза) — Доклад Робеспьера о принципах революционного правительства.

1794

4 февраля (16 плювиоза II года) — Отмена рабства.

5 февраля (17 плювиоза) — Доклад о принципах политической морали, которыми должно руководствоваться Собрание во внутреннем управлении Республикой.

13 марта (23 вантоза) — Возвращение Робеспьера в Якобинский клуб и в Комитет общественного спасения, после месяца отсутствия из-за болезни.

24 марта (4 жерминаля) — Осуждение лидеров кордельеров и эбертистов.

5 апреля (16 жерминаля) — Осуждение "снисходительных".

7 мая (18 флореаля) — Речь Робеспьера о соотношении религиозных и моральных идей с республиканскими принципами.

4 июня (16 прериаля) — Робеспьер избран председателем Конвента.

8 июня (20 прериаля) — Робеспьер председательствует на празднике Верховного существа.

10 июня (22 прериаля) — Он поддерживает принятие закона, представленного Кутоном, который реформирует Революционный трибунал.

26 июня (8 мессидора) — Победа при Флерюсе.

29 июня (11 мессидора) — Инцидент в Комитете общественного спасения, который приводит к тому, что Робеспьер прекращает его посещать.

23 июля (5 термидора) — Попытка примирения в Комитете общественного спасения.

26 июля (8 термидора) — Последняя речь Робеспьера в Собрании, затем у Якобинцев.

27 июля (9 термидора) — "Падение" Робеспьера.

28 июля (10 термидора) — Казнь Робеспьера и двадцати одного его "сообщника".

Мария Чепурина: рецензия

H. LEUWERS Robespierre. Paris. Fayard. 2014. 458 p.

Э. ЛЁВЕРС Робеспьер. Париж. Файард. 2014. 458 с.

Как и все широко обсуждаемые исторические персонажи, Максимилиан Робеспьер не столько интересен для исследователя, сколько неудобен. Тот, кто возьмется писать его биографию, должен будет выдержать конкуренцию со множеством предшественников, приготовиться к нападкам со стороны обожателей и ненавистников своего героя и, конечно, сделать невозможное — сказать что-то новое на тему, изученную вдоль и поперек. Историка из Лилля Эрве Лёверса такие перспективы не испугали.

Впрочем, если взглянуть на послужной список этого автора, его обращение к фигуре Неподкупного выглядит вполне закономерно. Лёверс — бывший главный редактор, а ныне директор «Исторических анналов Французской революции» — журнала, издаваемого Обществом робеспьеристских исследований. Сфера интересов автора — не только Революция 1789–1799 гг. и Империя, но также правосудие во Франции Нового времени и история северных провинций этой страны. Адвокат Робеспьер из Арраса — фигура, в которой смыкаются все три перечисленных направления.

Главная же причина, заставившая Лёверса ступить на такую исхоженную тропу, это появление новых источников. В нескольких архивах и одном частном собрании автору удалось найти работы Робеспьера, относящиеся к его дореволюционному период жизни. За этим последовало еще одно открытие. В 2011 г. на аукцион Сотбис в Париже были выставлены ранее неизвестные документы Неподкупного, хранившиеся у потомков его единомышленника Ж.Ф. Леба: черновики выступлений, отрывки статей, различные заметки, письма сподвижников. Вместе с ними продавались документы самого Леба и семьи Дюпле — квартирных хозяев Робеспьера. Эта новость всколыхнула французскую научную общественность: был объявлен сбор средств на приобретение документов, составлено коллективное обращение к властям с просьбой вмешаться и не позволить столь ценным источникам покинуть Францию. Правительство откликнулось на просьбы и воспользовалось приоритетным правом покупки. Так что совсем недавно французский Национальный Архив пополнился 126 страницами новых бумаг Робеспьера и его близких.

Закономерно, что это событие вызвало очередную волну интереса к указанным персонажам. Например, в том же 2011 г. в Париже был поднят вопрос о присвоении имени Робеспьера одной из площадей или улиц города (в итоге городской совет принял отрицательное решение). Полностью ему был посвящен один из номеров «Исторических анналов Французской революции» за 2013 год.

Новая биография Неподкупного тоже привлекла во Франции внимание не только научных кругов, но и просто любителей истории. Большинство читателей хвалили автора за взвешенную позицию и отказ от «черной легенды». В беседе с корреспондентом органа французских коммунистов «Юманите» Лёверс рассказал о том, что старался создать многогранный портрет человека XVIII в., который не сводился бы лишь к олицетворению Террора 1793–1794 гг., и опровергнуть мифы, связанные с именем Робеспьера.

Книгу Лёверса можно логически разделить на две части: жизнь героя до 1789 г. и после.

Много ли мы знали о дореволюционной биографии Робеспьера? И да, и нет. С одной стороны, знакомый с работами о нем человек мог бы вспомнить множество подробностей, переходящих из книги в книгу: взросление без родителей, увлечение голубями, парижский колледж, возвращение на родину, поэтический клуб «Розати»… С другой же, адвокатская карьера Неподкупного до сих пор выпадала из поля внимания историков: может даже сложиться впечатление, будто Робеспьер был человеком, не нашедшим себя в «мирной жизни» и просто пережидавшим время до революции. Лёверс в своей работе показывает, что все это было отнюдь не так.

То, что у большинства историков выглядит неким предисловием к главной, революционной, чести жизни Робеспьера, у Лёверса. прежде всего, привлекает внимание объемом: 103 страницы из 376, если за начало революции принять выборы в Генеральные штаты. Также отличительной особенностью этой части книги является тщательный анализ неточное: именно они определяют структуру повествования.

Прежде всего, автор опровергает распространенный миф о встрече будущего вождя революции в его бытность учеником парижского колледжа с только что взошедшим на престол Людовиком XVI: Лёверс убедительно î доказывает, что это легендарное событие, нашедшее отражение в кинематографе, не могло состояться. Небезынтересны и другие подробности биографии Робеспьера-студента: например, он дважды учился в четвертом классе и дважды прослушал курс риторики, хотя и демонстрировал отличную успеваемость (с. 28–31).

Обстоятельный рассказ об адвокатской деятельности Неподкупного — это, пожалуй, самая ценная и познавательная часть книги. Автор опирается на те самые источники, обнаружение которых и подвигло его взяться за данный труд. Речь идет о публикациях Робеспьера, в которых он излагал материалы своих судебных процессов. Вообще, стремление к публичности, к вынесению всякого вопроса на общественное обсуждение очень характерно для эпохи Просвещения, ведь именно в XVIII в. и родился феномен общественного мнения, на беспристрастный суд которого возлагали большие надежды сторонники преобразований. Кроме того, у Робеспьера (тоже в духе его эпохи) имелись амбиции литератора. Лёверс указывает на то, что, закончив учебу, его герой видел еебя не только юристом, но и гражданиномсту литературной республики» (с. 40).

Как показывает автор, в течение 1780-х гг. Робеспьеру удалось не просто эффективно проявить себя на адвокатском поприще, но и добиться определенной известности в своем регионе в качестве защитника угнетенных. «Он предпочитает скорее одно дело, которое вызовет интерес публики, чем множество таких, которые принесут доход, но будут скучными» (с. 62) — отмечается в книге. Среди доверителей будущего революционера был веревочник Франсуа Детёф, обвиненный в краже экономом бенедектинского монастыря, который таким образом пытался скрыть свои собственные злоупотребления; англичанка Мария Мерсер, помещенная под стражу в Сент-Омере по требованию ее заимодавцев; супруги Паж, из которых жена была осуждена за ростовщичество, а престарелый муж подвергся наказанию заодно с ней. В первом случае Робеспьер обрушился с критикой на безнаказанность монастыря, который не собирался компенсировать ущерб Детёфу даже после того, как был разоблачен настоящий преступник. Во втором — взывал к милосердию по отношению к женщине, вдове, иностранке. В третьем он пошел еще дальше: раскритиковал процедуру, отверг сам факт преступления, который счел недоказанным, ибо «лучше отпустить двадцать преступников, чем покарать одного невинного» (с. 72), и, наконец, высказался за декриминализацию ростовщичества. Исследователь описывает и другие дела, опубликование материалов которых давало Робеспьеру повод затронуть те или иные общественно значимые вопросы, публично высказаться в пользу преобразований.

В целом образ «дореволюционного» Робеспьера предстает у Лёверса достаточно гармоничным и привлекательным. Это успешный, признанный коллегами профессионал, региональный общественный деятель, выступающий за разумные реформы, член местного научного сообщества, немного поэт и вовсе не такой сухарь, каким его чаще всего представляют: к примеру, автор цитирует отрывок из письма, где Робеспьер в шутку высказывал намерение предложить провинциальным штатам Артуа воздвигнуть храм тому, кто придумал торт. «Я весьма рассчитываю на поддержку корпуса духовенства» (с. 38) — писал он, намекая на чревоугодие служителей Церкви. Словом, перед нами абсолютное дитя своего века, человек эпохи Просвещения, который еще не знает, что эта эпоха вот-вот закончится. В нем есть все передовое, что вдохновит революцию; есть и доля бунтарства; но еще совершенно нет никаких признаков того мрачного олицетворения Террора, которым он очень скоро войдет в историю.

Обратимся теперь ко второй, основной, части книги, где излагается биография участника Революции.

Как уже было отмечено, революция для Робеспьера началась не со взятия Бастилии и не с начала работы Генеральных Штатов, а с выборов в этот орган. Лёверс показывает, как его герою пришлось побороться не только за место депутата, но и за то, чтобы провинция Артуа вообще могла избрать своего представителя. Мы видим противостоящего местным элитам борца с привилегиями, коррупцией, злоупотреблениями провинциальных властей; сторонника достаточно смелых по тем временам преобразований; публициста, выступающего с памфлетом под характерным названием «К артезианской нации». На тот момент, отмечает историк, слово «нация» (одно из главных понятий словаря Просвещения, обозначающее не только этническую, но и гражданскую общность) могло означать для Робеспьера то артезианцев (жителей провинции Артуа), то всех французов (с. 105–121). Но постепенно он эволюционировал от меньшего к большему: уже к 1791 г. Робеспьер видел себя представителем всего народа и даже всего человечества (с. 167).

Несмотря на то, что отношение Лёверса к Робеспьеру в целом явно положительное, историк не утаивает некоторых спорных моментов в деятельности своего героя в первые годы Революции. Так, он рисует образ политика, который с самого начала занимает удобную позицию вечного критика, изобличителя всего и вся. Похоже, что наиболее часто встречающийся глагол, который использует автор, описывая деятельность своего героя, — это «dénoncer» (изобличать, разоблачать, выступать против). И как бы ни была справедлива критика Неподкупного в адрес Конституции 1791 г., основанной на делении граждан на активных и пассивных, остается ощущение изрядной доли популизма в его речах. Лёверс отмечает, что в период Учредительного собрания (в которое преобразовались Генеральные Штаты) Робеспьер, будучи одним из самых активных ораторов, не участвовал ни одном из парламентских комитетов и не выступил докладчиком ни по одному из важных декретов, принятых тогда, в отличие не только от более умеренных Мирабо и Ле Шапелье, но и Бюзо или Петиона, стоявших в то время на одной с Максимилианом платформе (с. 152). В другом месте историк замечает, что Робеспьер сознательно конструировал свой образ (с. 162). Характерно, что уже в 1791 г. Неподкупный стал видеть основного противника не в контрреволюционной части Церкви или усиливавшейся эмиграции, а в министрах и своих коллегах-депутатах. Именно против них он направил главное острие своей критики. Почему? Этот вопрос остается у автора книги без ответа (с. 175).

Еще больше вопросов, странностей, утверждений, нуждающихся в интерпретации, но так и не получающих ее, появляется при чтении той части книги, которая описывает события времен Законодательного собрания и Конвента. Так, остается без объяснения антагонизм между жирондистами и монтаньярами. Понятно, что это весьма сложный вопрос, которому можно было бы посвятить отдельную монографию; кроме того, его поднимали уже многие историки, и не стоит надеяться, что, затронув эту тему вскользь, можно поставить в ней точку. И все же, говоря о вожде монтаньяров, чей конфликт со сторонниками Бриссо был едва ли не основным содержанием первых месяцев истории Конвента, странно даже не попытаться дать этому конфликту какое-то объяснение. Начало ему положил вопрос о войне в 1792 г.: Бриссо и его сторонники ратовали за ее начало, а Робеспьер предостерегал от этого шага. В чем же было принципиальное расхождение двух лидеров после того, как война уже началась? Автор лишь констатирует то, что конфликт остался. Говоря о словесных баталиях со сторонниками Бриссо, Лёверс явно защищает Робеспьера, даже в одном месте, ища замену его фамилии, использует словосочетание «великий человек», но так и не объясняет, чем программа жирондистов была хуже программы монтаньяров. Правда, чуть ниже он приводит мнение одной провинциальной газеты от февраля 1793 г. о том, что жирондисты были сторонниками, а монтаньяры — противниками сильной исполнительной власти. Но как тогда быть с якобинской диктатурой, которая вот-вот начнется? Словом, создается впечатление, что за схваткой двух важнейших группировок времен Французской революции не стояло ничего, кроме личных амбиций, симпатий и антипатий (с. 239–259).

Уже по состоянию на 1792 г. Лёверс обращает внимание на бинарность мышления Робеспьера: его склонность делить людей на плохих и хороших, друзей и врагов. Напрашивается мысль, что именно такая логика обусловила отношение Неподкупного к террору; по сути, это и есть логика Террора. Но откуда она взялась? Была ли она свойственна всем революционерам XVIII века? Автор не пытается ответить на эти вопросы, он только констатирует. Вообще, примерно с 1792 г., его герой перестает вызывать симпатию и сочувствие. Нет, он не кажется злодеем. Он просто выглядит странным. Для читателя, не разделяющего революционных идеалов, Робеспьер становится персонажем с совершенно непонятной логикой. Трудно определить, куда делся прогрессивный адвокат и откуда взялся разоблачитель всего на свете, чья жизнь представляет собой череду конфликтов.

Еще один важнейший вопрос, который неминуемо приходит в голову во время чтения книги, и который автор игнорирует, это вопрос о природе, причинах, сущности террора. Разумеется, это тоже масштабная проблема, требующая отдельной работы, проблема, к которой не раз обращались историки, возможно, вообще главная проблема в изучении Французской революции. Никто не ожидает, что Лёверс решит ее раз и навсегда, но представляется, что, ведя рассказ о центральном персонаже эпохи Террора, автору стоило бы высказать свое мнение по данному вопросу, возможно, солидаризироваться с одной из существующих интерпретаций. Открыто Лёверс этого не делает, но по ряду фраз можно примерно догадаться о его видении данного вопроса. Так, на странице 273 говорится о том, что исключительные законы были ответом на измену на фронте; на странице 306 указано, что навязчивые идеи во французском обществе времен Террора (мания заговоров и т. п.) нельзя считать паранойей: они были вызваны тяжелым политическим положением. Таким образом, можно предположить, что Лёверсу близка так называемая «теория обстоятельств»: представление о том, что террор был вынужденной мерой, к которой революционерам пришлось прибегнуть из-за деятельности внешних и внутренних врагов. Такая точка зрения представляется весьма уязвимой. Так как «теория обстоятельств» исходит из высказываний самих деятелей 1793–1794 гг., закономерно, что Лёверс, говоря о терроре, в основном воспроизводит точку зрения своего героя. Автор стремится разрушить представление о Робеспьере как о кровожадном диктаторе: он подчеркивает, что в 1793 г. Неподкупный защищал сторонников жирондистов, оставшихся в Конвенте, Дантона и Демулена, когда встал вопрос об их аресте; дальновидно выступал против политики дехристианизации и гонений на священнослужителей, утверждая, что притеснение верующих в конце концов будет на руку контрреволюции (с. 293, 304, 313–331). Говоря о последних неделях жизни Робеспьера, Лёверс отмечает, что тот парадоксальным образом выступал и за, и против террора одновременно (с. 349–350). К сожалению, никаких попыток объяснить это интересное явление, историк не предпринимает.

В целом, после прочтения книги создается впечатление, что Лёверс относится к Робеспьеру положительно, но старается сдерживать себя, чтобы не удариться в безудержное восхваление. Автор оправдывает, «обеляет» своего героя, но не затушевывает и те моменты, которые, с точки зрения приверженца левых политических взглядов (а именно они преобладают среди членов Общества робеспьеристских исследований), можно считать «минусами» революционера. Особенно это касается экономических вопросов и отношения монтаньяров к уличному движению и более радикальным, чем они, группировкам. Так, Лёверс обращает внимание на то, что уже в период Учредительного собрания программа его героя была исключительно политической, а не экономической: его не интересовали проблемы свободной торговли зерном, выкупа сеньориальных прав, запрета забастовок (с. 173). При Конвенте же положение дел изменилось лишь из-за того, что схлестнувшимся с жирондистами монтаньярам понадобилась поддержка народных масс. Таким образом, вопрос обеспечения бедняков питанием был для Робеспьера всего лишь инструментом в достижении политических целей (с. 266).

Рассказывая об ограничении числа заседаний в секциях, Лёверс говорит, что оно было вызвано страхом, что эти низовые организации парижан превратятся в очаги контрреволюции (с. 292). В данном случае автор снова ограничивается повторением точки зрения своего героя, но здесь даже у неискушенного читателя возникнет вопрос: почему санкюлоты должны были превратиться в контрреволюционеров[348], и не в том ли дело, что монтаньяры просто боялись потерять власть? Этот вопрос всплывает, когда речь заходит о братских банкетах (коллективных приемах пищи, сопровождавшихся обсуждением политических вопросов), которые появились в 1794 г. и вскоре были обличены Робеспьером как инструмент врагов правительства, который «ослабляет народную энергию». Лёверс делает вывод, что Неподкупный больше не слышал народ (с. 350). Но в этом ли дело?

Обобщая рассказ о второй, «революционной», части биографии, следует с сожалением признать, что в ней довольно мало новой информации. У отечественного читателя, знакомого с советской историографией Французской революции, по мере приближения к концу книги, скорее всего, будет усиливаться впечатление, что все это он уже знает. И все-таки один интересный момент в самом конце книги привлекает к себе внимание. Здесь Лёверс опровергает появившееся несколько лет назад предположение о том, что Робеспьер мог быть болен саркоидозом. Диагноз был поставлен на основе изучения посмертной маски политика. Автор обстоятельно доказывает, что эта маска не является подлинной (с. 368–370)[349].

В заключение отметим, что новая биография Робеспьера изложена доступным языком, легко читается, занимательна. Написанная на основе серьезного изучения огромного массива источников, она может быть интересна как историку-специалисту, так и любителю. Несомненно, если какое-нибудь издательство решит перевести эту книгу и выпустить ее на русском языке, эту инициативу можно будет только приветствовать. Вот только этому издательству следует поторопиться: ведь неизвестно, как долго еще книга Лёверса пробудет самой новой биографией Робеспьера. Нет сомнений, что к одной из центральных фигур Французской революции будут обращаться еще многие поколения историков.

М.ЧЕПУРИНА

Примечания

1

В оригинале: soufre, буквально "сера". Я перевела, как поняла.

2

В оригинале: les magistrats. Можно переводить и как "магистраты", иногда, применительно к более раннему времени употребляют и такое название. (Здесь и далее прим. пер.).

3

В оригинале: la gouvernance.

4

В оригинале: l'élection. Дословно: "выборы".

5

В оригинале: l'Aumônier. Можно также перевести "священник", "тюремный священник".

6

В оригинале: la justice de l'échevinage. Эшеве́ны (фр. échevins) — в средневековой феодальной Франции должностные лица, преимущественно в северных городах, имевшие административные и судебные полномочия. Либо назначались сеньорами, либо избирались горожанами.

7

В оригинале: "temps clos". Дословно: "закрытое время", "завершённое время". Видимо, имеется в виду время, когда по предписаниям церкви, запрещено было заключать браки.

8

В оригинале используется глагол ondoyer. Во Франции эпохи Старого порядка существовала возможность так называемого "малого крещения" или "крещения без молитвы". Оно применялось, когда ребёнка по каким-то причинам нельзя было отнести в церковь. Учитывая частую детскую смертность в ту эпоху, эта мера понятна. Для обозначения обычного крещения в церкви используется глагол baptiser.

9

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания. М., 1925. Глава первая.

10

Там же.

11

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава первая.

12

Там же.

13

Там же.

14

Там же.

15

В оригинале: des prêtres séculiers. Буквально: "мирские священники", "светские священники". Имеются в виду священники, не являвшиеся членами религиозных орденов.

16

Разум (греч.).

17

Страсть (греч.).

18

Нравственность (греч.).

19

В оригинале: lit de justice. Дословно: "ложе справедливости, правосудия". Изначально так назывался балдахин, под которым король вершил правосудие. Такое же название имело его кресло в парламенте. Само по себе словосочетание также означает заседание парламента, обязательно с участием короля.

20

В оригинале: Madame de France. Дословно: "Мадам Франции". Лица из королевской семьи имели титулы "Месье", "Мадам", которые просто писались с большой буквы.

21

"Dédicace aux mânes de Jean-Jaques Rousseau". Mânes — маны, мифологические существа, духи предков. Обычно этот документ переводят как просто "Посвящение Жан-Жаку Руссо", но мне показалось интересным перевести точное название.

22

Робеспьер Дюпати // Переписка Робеспьера. Л.: Прибой. 1925. (В этом издании адресат Робеспьера обозначен как Дюпати).

23

Там же. Процитированная фраза относится к просьбе о плане занятий, а не о встрече.

24

Деяний (лат.).

25

Разные юридические тексты. Диге́сты (лат. Digesta — «собранное», «приведённое в систему») — обширный систематизированный сборник извлечений из трудов авторитетных римских юристов, являющийся важнейшей частью свода римского гражданского права Corpus iuris civilis. Ко́декс Юстиниа́на (лат. Codex Iustiniani) — часть законодательной компиляции Юстиниана. Институции (лат. Institutes) — также один из юридических сводов императора Юстиниана.

26

Кутю́мы (от фр. coutume — обычай) — правовые обычаи некоторых провинций, территорий, городов в средневековой Франции, или французское местное обычное право (также называемое публичным) эпохи феодализма.

27

Королевские указы.

28

В оригинале: entre dans l'âge d'homme. Дословно: "входит в возраст мужчины".

29

Старая, ещё средневековая форма обращения.

30

В оригинале: le bureau d'administration du collège. Не знаю, как точно нужно переводить название этого образовательного института.

31

В оригинале: "la république des Lettres". Изначально это выражение было введено в оборот Эразмом Роттердамским и означало наднациональное сообщество учёных. Позже используется в значении "литература".

32

Робеспьер г-же Бюиссар // Переписка Робеспьера.

33

В оригинале: une consultation imprimée. Можно также перевести: напечатанные выводы адвокатов.

34

Не встречала устойчивого перевода этого выражения. Но, вероятно, оно ещё средневековое. Фьеф — то же самое, что феод или лен. В Средние века так назывались феодальные земельные владения.

35

В оригинале: le recueil. Возможно, имеется в виду "recueil de jurisprudence" (сборник судебной практики".

36

В оригинале: "la république des Lettres et des Sciences".

37

"В четвёртую часть листа", полиграфический термин, обозначающий размер страницы в одну четверть типографского листа.

38

"В восьмую часть листа".

39

Научные аксиомы, априорные суждения, априорные заключения.

40

Типографский термин: список опечаток (лат.).

41

Робеспьер Франклину // Переписка Робеспьера.

42

По какой-то причине этой части текста нет в письме Робеспьера Бюиссарам от 12 июня, которое опубликовано в старом издании его переписки. Я перевела ее сама. Кроме того, в этом издании письмо помечено как адресованное г-же Бюиссар.

43

Этого отрывка тоже нет в письме из издания переписки.

44

Lettre de cachet — королевский указ о заточении или изгнании без суда и следствия. Возможен перевод "письмо с печатью", но, часто этот термин так и оставляют без перевода.

45

Безумствовать там, где это уместно. Гораций, "Оды", IV, 12, 28: Dúlc(e) est désiper(e) ín loco "Сладко бывает предаться безумию там, где это уместно". — Заключительная строка стихотворения, в котором Гораций приглашает одного из своих друзей принять участие в веселой попойке.

46

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава вторая.

47

Робеспьер Дельпорку // Переписка Робеспьера.

48

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава вторая.

49

Там же.

50

В оригинале это стихотворение. Чтобы читатель мог оценить рифму, приведу его на французском: "il existe un avocat / Brillant de plus d'une manière / Que l'on nomme de Robespierre".

51

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава вторая.

52

В оригинале слово factum. На латыни оно значит "деяние", "поступок", "сделанное". С французского переводится "изложение обстоятельств дела". Видимо, это юридический термин, который здесь у Лёверса использован как обозначение и для самих дел, и юридических записок по ним.

53

В оригинале указан монашеский титул dom. Он происходит от латинского dominus — господин. Я не знаю, как правильно передавать этот титул в переводе. Когда речь идёт об Испании или Португалии во французском тексте, его заменяют на "дон", когда о Франции, то иногда так и оставляют на французском, либо пишут "дом". Видела также вариант перевода как "отец", но, возможно, это не совсем верный эквивалент.

54

Vierschaires. Не знаю примеров перевода на русский. Viershaar на голландском значит "городской суд", "городской трибунал". Один из видов городского суда.

55

В оригинале: "villes d'arrêt". Я не знаю, как точно нужно переводить название этой привилегии на русский.

56

В оригинале использовано устаревшее значении слова "forain", обозначающее "проезжего", которое использовалось в описываемую эпоху и для данной юридической процедуры, в том числе. Лёверс даёт в скобках пояснение для читателя: "de passage", что значит "проездом" в современном французском.

57

Для того, чтобы читатель мог оценить рифму и стиль стихотворения Робеспьера, привожу его на французском: "Je vous aime, lorsque vos larmes / Coulent pour les maux des humains, / Et quand de la veuve en alarmes / Les pleurs sont séchés par vos mains". Мой редактор Надежда Гревцева предлагает такой поэтический перевод стихотворения Робеспьера:

Я вас люблю, когда из ваших глаз

Людское горе влагу источает,

И ваши руки слёзы вытирают

С лица вдовы в тревожный, скорбный час.

58

У Робеспьера Langlade, а у Лёверса использовано написание d’Anglade. Здесь и дальше встречаются различные написания имён и названий. Я читала у Стефана Поля в книге "Член Конвента Леба", что в XVIII веке написание фамилий было сильно вариативным, и разные версии не считались ошибкой.

59

Робеспьер молодой девушке // Переписка Робеспьера. Письмо 12.

60

Там же.

61

Робеспьер неизвестной даме // Переписка Робеспьера. Письмо 7.

62

Робеспьер мадмуазель Дегэ // Переписка Робеспьера. Письмо 4.

63

Там же.

64

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава первая.

65

Бальяж — исторический округ судебной власти во Франции. Это разделение было введено при Филиппе II Августе.

66

В оригинале: le tribunal de la maréchaussées. Это суд, разбиравший дела, касающиеся военных и дворян.

67

В историографии также можно встретить вариант перевода: общинные земли. Я перевожу коммунальные угодья, потому что такой перевод встречается в переписке Робеспьера.

68

Существующее положение вещей (лат.).

69

Ответ на речи Бриссо и Гаде. Речь в Обществе друзей конституции 27 апреля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1. М.: Наука, 1965. С. 232. (Переведённые на русский язык речи Робеспьера я и дальше буду приводить по этому изданию).

70

Письмо Бюиссару от 23 июля 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 93–94.

71

Письмо Бюиссару от 23 июля 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 95.

72

Там же. С. 98.

73

Там же. С. 99.

74

Письмо Бюиссару от 24 мая 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 92.

75

Письмо Бюиссару от 23 июля 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 97.

76

Против королевского вето. Речь в Национальном собрании 21 сентября 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 101.

77

Там же. С.101.

78

Там же. С. 106.

79

Там же. С. 109.

80

Там же.

81

О правах нации. Речь в Национальном собрании 5 октября 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 110.

82

Письмо Бюиссару от 24 мая 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 92.

83

Второе я (лат.).

84

Шарлотта Робеспьер Максимилиану Робеспьеру. Аррас, 9 апреля 1790 г. // Переписка Робеспьера.

85

Робеспьер младший своему брату Аррас, июнь 1790 г. // Там же.

86

Против закона о военном положении. Речь в Национальном собрании 21 октября 1789 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 111.

87

О волнениях в деревне. Речь в Национальном собрании 9 февраля 1790 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 114.

88

Там же.

89

О волнениях в деревне. Речь в Национальном собрании 22 февраля 1790 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 116. (В этом издании фраза дана до слов "что никогда", дальше мой перевод).

90

Там же.

91

Там же.

92

Там же. С. 117.

93

Против избирательного ценза. Речь в Национальном собрании 25 января 1790 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 113.

94

В защиту политических прав неимущих. Речь в Национальном собрании 23 октября 1790 г. // Там же. С. 120.

95

Письмо господам Верньо, Жансонне, Бриссо и Гаде. 5 января 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 193.

96

Огюстен Робеспьер Бюиссару. Понедельник, 13 декабря 1790 г // Переписка Робеспьера.

97

Здесь Péthion. Нужно Pétion.

98

У Робеспьера написано Demoulins. Нужно Desmoulins.

99

Робеспьер Камиллу Демулену. Париж, 14 февраля 1791 г. // Переписка Робеспьера. (Я исправила варианты имён на более современные, чем даны в переводе).

100

Робеспьер патриотическому комитету г. Лилля. Париж, 12 февраля 1790 г. // Переписка Робеспьера.

101

Робеспьер муниципалитету города Тулона. 11 апреля 1791 г. // Переписка Робеспьера.

102

Робеспьер Бюиссару. Париж, 1 апреля 1790 г. // Переписка Робеспьера.

103

Там же.

104

Триаж — обычай и право в средневековой Франции, на основании которых сеньор мог требовать себе до одной трети общинных угодий. Широко применялся в XVIII в. По королевским эдиктам 1769–1781 гг. обязательный раздел был установлен для округов Лилль, Ош и Дуэ. В остальной Франции этот вопрос был предоставлен на рассмотрение общин. Триаж был отменён во время Революции, по постановлениям Законодательного собрания (28 августа 1792), а затем и Конвента (10 июня 1793).

105

Робеспьер Бюиссару. Париж, 4 марта 1790 г. // Переписка Робеспьера.

106

В оригинале написано "Robespiere", тогда как на французском фамилия Робеспьера правильно пишется "Robespierre", с двойным "r". На русский это буквально не передашь, поэтому отразила в переводе, как могла.

107

Шарлотта Робеспьер Максимилиану Робеспьеру. Аррас, 9 апреля 1790 г. // Переписка Робеспьера.

108

Огюстен Робеспьер своему брату. (Без даты) // Переписка Робеспьера.

109

Вместо "Beaumetz" Робеспьер пишет "Beaumets", намекая на искажение своей фамилии, сделанное Бомецем.

110

Огюстен Робеспьер своему брату. Без числа // Переписка Робеспьера.

111

Сен-Жюст Робеспьеру. Блеранкур, близ Нуайона, 19 августа 1790 г. // Переписка Робеспьера.

112

Там же.

113

Робеспьер администраторам города Авиньона // Переписка Робеспьера.

114

В оригинале: le caractère sauvage. Буквально: дикий характер.

115

О смертной казни. Речь в Национальном собрании 30 мая 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 149.

116

Там же. С. 150.

117

О смертной казни. Речь в Национальном собрании 30 мая 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 149.

118

О праве петиций. Речь в Национальном собрании 9 мая 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 144.

119

Об организации Национальной гвардии. Речь в Национальном собрании 27 апреля 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 138.

120

В газете Damien, нужно: Damiens.

121

Привожу для читателя этот текст на французском:

"Ne croyez pas, que Robert-Pierre,

comme on le dit, soit né de rien;

il appartient par madame sa mère,

à feu Robert-François Damiens".

122

Речь в обществе Друзей Конституции в связи с бегством короля, 21 июня 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 154.

123

Речь в обществе Друзей Конституции в связи с бегством короля, 21 июня 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 154–155.

124

Там же. С. 158.

125

Речь о проекте Конституции. Речь в Национальном собрании 11 августа 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 161.

126

Там же. С. 162.

127

О свободе печати. Речь в Национальном собрании 22 августа 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 163.

128

Там же. С. 166.

129

В оригинале: juges du siège, что означает судей, рассматривающих дела, но не занимающихся следствием.

130

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава третья.

131

Огюстен Робеспьер своему брату. Аррас, конец ноября 1791 г. // Переписка Робеспьера.

132

В оригинале: Jacoquins.

133

В становлении (лат.).

134

Робеспьер Дюпле. Аррас, 17 ноября 1791 г. // Переписка Робеспьера. Я исправила орфографию на более современную.

135

Робеспьер Бюиссару. Париж, 30 ноября 1791 г. // Переписка Робеспьера.

136

Выдержка из письма Робеспьера, написанного из Арраса 4 ноября по поводу фанатизма священников // Переписка Робеспьера.

137

О войне. Речь в Обществе друзей конституции 18 декабря 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 168.

138

О войне. Речь в Обществе друзей конституции 18 декабря 1791 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 170.

139

Там же. С. 179. Цитата, приведённая Лёверсом, несколько отличается от этого варианта перевода. Я бы перевела примерно так: "Следовательно, я призываю не дожидаться войны, а сделать то, что в нашей власти, чтобы быть в состоянии не бояться её или даже её подавить".

140

Там же. С. 169.

141

Там же. С. 170–171.

142

У Робеспьера здесь написано Coblentz, хотя на французском пишется Coblence.

143

Я (лат.).

144

О Средствах спасения государства и свободы. Речь в Обществе друзей конституции 10 февраля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 203.

145

О Средствах спасения государства и свободы. Речь в Обществе друзей конституции 10 февраля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 213.

146

Там же. С. 226.

147

Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М. — Л.: 1928. Привожу перевод цитаты по этому изданию, со слов "я заявляю".

148

Робеспьер Кутону. 20 июня 1792 г. // Переписка Робеспьера. В издании "Переписки" дана такая дата, но в примечании к этой главе Лёверс пишет, что письмо было ошибочно датировано 20 июня в "Истории Робеспьера" Амеля, а затем и в Собрании сочинений Робеспьера. Но "намёк на отказ Собрания обвинить Лафайета (8 августа), на угрозы, адресованные некоторым депутатам и на запланированные прения о низложении Людовика XVI (9 августа), позволяют датировать письмо 9 августа 1792 г.". Далее Лёверс отмечает, что присоединяется в этом вопросе к точке зрения Жерара Вальтера.

149

О событиях 10 августа 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 12.

150

Там же. С. 13.

151

Изложение моих принципов // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 243.

152

Изложение моих принципов // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 248.

153

Там же. С. 249.

154

Там же. С. 246.

155

Ответ на речи Бриссо и Гаде. Речь в Обществе друзей конституции 27 апреля 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 235.

156

Соображения о средствах успешного ведения войны // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 250.

157

Там же. С. 256.

158

Там же. С. 256–257.

159

Размышления о способе ведения войны // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 327.

160

У Робеспьера написано Ramonds.

161

Ответ г. Робеспьера, французского гражданина, господину Лафайету, генералу армии // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 290.

162

Там же. С. 298.

163

Второе письмо Робеспьера Лафайету, относительно писем Лафайета Национальному собранию и королю // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 308.

164

О недугах и ресурсах государства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 334.

165

Там же.

166

Там же. С. 342.

167

Там же. С. 342–343.

168

О событиях 10 августа 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 8.

169

Там же. С. 9.

170

Там же. С. 8.

171

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции. М.: Прогресс. 1979. Т. 3. С. 494.

172

О проекте расположения в Париже армии в двадцать три тысячи человек, представленном Национальному собранию военным министром // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 1… С. 288.

173

Привожу один из вариантов перевода этой знаменитой фразы Дантона, который, на мой взгляд, ближе всего к тексту. Существуют ещё, например, такие: "Набат гудит, но это не сигнал тревоги, это угроза врагам Отечества. Чтобы победить их, нужно дерзать, и еще раз дерзать, дерзать всегда — и Франция будет спасена!" или с таким окончанием "нужна смелость, смелость и еще раз смелость, и Франция будет спасена!"

174

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции… Т. 3. С. 525.

175

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава третья. Цитата, приведённая у Лёверса немного отличается от данного перевода. В этой цитате сказано просто "Я слышала, как мой брат…", без "присутствовала". Но присутствие Шарлотты при беседе и так понятно из предыдущего абзаца и контекста в целом.

176

Изложение принципов и цели издания "Писем к своим доверителям". 19 октября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 52.

177

Там же.

178

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции… Т. 3. С. 451.

179

Там же. С. 452–453. У Жореса даны немного другие ремарки в цитате. После слов "диктатором Франции" указано "волнение и ропот", а в конце "горячие аплодисменты".

180

Там же. С. 454. У Жореса нет ремарки о поднявшемся в негодовании Собрании. Видимо, она есть, как отмечает Лёверс, во враждебной газете.

181

О влиянии клеветы на Революцию. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 28 октября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 68.

182

Там же. С. 64.

183

Я не нашла этой цитаты, данной Лёверсом из выступления Робеспьера от 29 октября, ни в речи, приведённой в трёхтомнике под редакцией А. З. Манфреда, ни у Жореса. Поэтому даю свой перевод.

184

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции… Т. 3. С. 496.

185

Там же. С. 309.

186

Ответ на обвинение Ж.-Б. Луве. Речь в Национальном конвенте 25 ноября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 88. В трёхтомнике эта речь, как может видеть читатель, по какой-то причине помечена 25 ноября.

187

Там же.

188

Там же. С. 95.

189

Там же.

190

Там же. С. 104.

191

Ответ Жерому Петиону. 30 ноября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 120.

192

Там же.

193

Там же. С. 124.

194

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава третья.

195

Ответ Жерому Петиону. 30 ноября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 120.

196

Я до сих пор не знаю, как правильно переводить кличку собаки Робеспьера. А. З. Манфред даёт вариант "Броун", А. П. Левандовский "Брунт", в пьесе Роллана "Робеспьер" дан перевод "Браун". А. Гиймен в своих лекциях говорит: "Брун". Проблема с разночтениями, возможно, заключается не в сложностях перевода, а в том, что кличка пса могла представлять собой какой-то искажённый вариант английского.

197

Шарлотта Робеспьер. Воспоминания… Глава третья.

198

"Из предыдущего", на основании ранее известного, заранее, до опыта, без проверки, независимо от опыта (лат.).

199

О том, как быть с Людовиком XVI. Речь 16 ноября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 78.

200

У Робеспьера написано Rolland, нужно Roland.

201

Обзор положения после объявления войны Англии // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 230.

202

О влиянии клеветы на революцию. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 28 октября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 70.

203

О печати. Статья. 23 ноября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 85.

204

О заговоре против общественного спокойствия. Речь на заседании Конвента 19 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 153.

205

Изложения принципов и цели издания "Писем к своим доверителям". 19 октября 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 50.

206

О суде над Людовиком XVI. Речь в Национальном конвенте 3 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 133.

207

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции… Т. 5. С. 11.

208

О суде над Людовиком XVI. Речь в Национальном конвенте 3 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 133.

209

О суде над Людовиком XVI. Речь в Национальном конвенте 3 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 135.

210

Там же. С. 133.

211

Там же. С. 140.

212

Вторая речь в Конвенте о суде над королём. 28 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 176.

213

Там же. С. 188.

214

Там же. С. 180.

215

Робеспьер Дантону. 15 февраля 1793 г. // Переписка Робеспьера. Я бы перевела несколько иначе фразу "В эти минуты я нераздельно с тобой". У Робеспьера: "Dans ce moment je suis toi-mȇme", то есть "В этот момент я — это ты сам/В эти минуты я был тобой". Это характерное для Робеспьера выражение ощущения, которое мы встречаем и в его речах про Авиньон или народ, когда он, желая выразить степень сочувствия, отождествляет себя с теми, к кому это сочувствие испытывает.

216

О предложении изгнать всех Капетов. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 16 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 151–152. В трёхтомнике после слов "ими самими замышляется" приведена ещё фраза: "Цель этой клики — посеять с помощью некоторых слов тревогу в умах легковерных людей", а после "подлинных друзей народа" стоит ремарка "аплодисменты".

217

О средствах спасения свободы. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 7 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 150.

218

Обращение друзей свободы и равенства, заседающих у Якобинцев в Париже, к филиальным обществам // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 255.

219

Замечания относительно петиции по вопросу о средствах существования, представленной Конвенту 12 февраля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 237.

220

Там же. С. 236.

221

О снабжении продовольствием. Речь в Национальном конвенте 2 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 129.

222

О снабжении продовольствием. Речь в Национальном конвенте 2 декабря 1792 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 127.

223

Там же. С. 128.

224

Обращение Друзей свободы и равенства, заседающих у Якобинцев в Париже, к филиальным обществам // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 258.

225

О Декларации прав. Речь в Конвенте 24 апреля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 320.

226

Там же. С. 320–321.

227

Там же. С. 321.

228

Там же. С. 322.

229

Декларация прав человека и гражданина, предложенная Максимилианом Робеспьером. 24 апреля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 325.

230

Там же.

231

Там же. С. 328–329.

232

Французский вариант названия Ахена.

233

О мерах общественного спасения. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 8 мая 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 333.

234

Ещё раз против интриганов. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 13 марта 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 265.

235

Так обычно принято переводить обозначение тех депутатов, которые во время процесса короля голосовали за обращение к народу.

236

По поводу измены Дюмурье. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 29 марта 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 275.

237

О сообщниках Дюмурье. Речь в Национальном конвенте 3 апреля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 278. В цитате, приведённой Лёверсом и в речи, данной в трёхтомнике, несколько расходится текст. Со слов "до сих пор нам предлагали" дана цитата из трёхтомника, текст до этого переведён мной.

238

Там же. С. 279.

239

Там же. С. 283–284.

240

Там же. С. 284.

241

В трёхтомнике опубликована эта речь Робеспьера, но цитата, на мой взгляд, довольно существенно отличается, поэтому я всё-таки дала свой перевод. В избранных произведениях на этом месте следующая фраза: "Я требую, чтобы лица, принадлежавшие к семейству д'Орлеан, именуемому Эгалите, были привлечены к ответственности перед Революционным трибуналом, равно как Силлери, его жена, Баланс, и все люди, специально прикомандированные к этому делу. Я требую, чтобы на этот трибунал было возложено также проведение судебных процессов всех остальных сообщников Дюмурье. Осмелюсь ли назвать здесь таких патриотов, как Бриссо, Верньо, Жансонне, Гаде?" Против Бриссо и жирондистов. Речь в Национальном конвенте 10 апреля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 306.

242

В защиту Марата. Речь в Конвенте 13 апреля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 311. В трёхтомнике вместо слова "мстительность" напечатано "медлительность". Это явная опечатка, так как слово не подходит по смыслу, а в цитате из речи Робеспьера у Лёверса стоит "vengeance", что как раз и означает "мстительность", "месть".

243

О народном восстании против преступных депутатов. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 26 мая 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 355.

244

Против руководителей Жиронды. Речь в Национальном конвенте 31 мая 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 359.

245

О проекте Конституции. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 10 июня 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 10.

246

О Конституции. Речь в Конвенте 10 мая 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 2… С. 337.

247

Там же. С. 339. Я немного изменила текст цитаты в соответствии с оригиналом, чтобы он был согласован с предложением.

248

Там же. С. 341.

249

Там же. С. 344.

250

Там же. С. 346. Тоже несколько поменяла цитату в соответствии с оригиналом и для удобства.

251

Выступление в Конвенте 23 июня 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 24.

252

Там же. С. 23.

253

Там же. С. 17.

254

О Конституции (продолжение). Выступление в Конвенте 17 июня 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 20.

255

Для перевода петиции Жака Ру я пользовалась цитатами из следующих работ: Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.-Л.: государственное издательство. 1928. С. 165–166., Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М.: Прогресс. 1966. С. 55., Захер Я. М. Движение "бешеных". М.: издательство социально-экономической литературы. 1961. Во всех этих исследованиях цитата несколько отличается от приведённой Лёверсом, поэтому я привела ее в большее соответствие с текстом, данным им.

256

Против Жака Ру и мерах общественного спасения. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 28 июня 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 28.

257

Там же. С. 29.

258

Огюстен Робеспьер Бюиссару. Париж, 5 июля 1793 г., 2-й год Республики // Переписка Робеспьера.

259

Там же.

260

О похоронах Марата и мерах общественного спасения. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 14 июля 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 35.

261

Там же. Я немного поменяла цитату, чтобы согласовать с предложением.

262

Огюстен Робеспьер Бюиссару. Париж, 15 июля 1793 г. // Переписка Робеспьера.

263

Во французской историографии "Terreur" принято писать с большой буквы, наряду с такими определениями, как Революция, Просвещение и др. В советской историографии, занимавшейся вопросами Великой французской революции, это слово писалось с маленькой буквы, так как в принципе традиция написания определений в русском и французском языке отличается. У Робеспьера также "terreur" употребляется с маленькой буквы, и здесь по контексту я перевожу его, то собственно "террор", то "ужас", "устрашение".

264

О положении в Республике. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 11 августа 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 42.

265

Против манифестов европейских монархов. Доклад в Конвенте от имени Комитета общественного спасения 5 декабря 1793 г. — 15 фримера II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 84.

266

О положении в Республике. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 11 августа 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 40.

267

В трёхтомнике и у Лёверса цитата из этой речи Робеспьера несколько расходится. Я частично оставила текст, приведенный в Избранных произведениях, отчасти перевела сама. Вот как этот отрывок выглядит в трёхтомнике: "У меня нет никакой причины увековечить настоящее Собрание; все, кто знает меня, знают, что я горячо желаю снять с себя бремя управления, которое в течение пяти лет лежит на моих плечах; я откровенно скажу, что это бремя выше человеческих сил. Но, согласно коварному предложению, против которого я борюсь, пытаются заменить изгнанных из Конвента членов посланцами Питта и герцога Кобургского". О положении в Республике. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 11 августа 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 44.

268

О принципах революционного правительства. Доклад в Конвенте 25 декабря 1793 г. — 5 нивоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 91.

269

Там же.

270

Об оппозиции Комитету общественного спасения в Конвенте. Речь в Конвенте 25 сентября 1793 г. // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 49.

271

Даю перевод по: Манфред А. З. Великая французская революция. М.: Наука. 1983. С. 156.

272

Даю перевод по: Манфред А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М.: Мысль. 1978. С. 263. Цитата оттуда дана со слов "если бы меня спросили…". Предыдущее предложение переведено мной. Также в соответствии с текстом, приведённым Лёверсом, "Робеспьер" в цитате из книги Манферда заменено на "он".

273

Об атеизме и политике в вопросах религии. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 21 ноября 1793 г. — 1 фримера II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 73.

274

О принципах Революционного правительства. Доклад в Конвенте 25 декабря 1793 г. — 5 нивоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 93.

275

Об атеизме и политике в вопросах религии. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 21 ноября 1793 г. — 1 фримера II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 72.

276

Там же. С. 73.

277

Там же. С. 74.

278

О политическом положении Республики. Доклад в Конвенте от имени Комитета общественного спасения 17 ноября 1793 г. — 27 брюмера II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 67.

279

О Камиле Демулене, обвинённом в модерантизме. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 7 января 1794 г, — 18 нивоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 101. В трёхтомнике эта речь помечена 7 января, тогда как у Лёверса 8-м. Я исправила написание имени Камиль в согласии с более современным вариантом.

280

Там же. С. 102. *citra (лат.) — менее, чем.

281

In extremis — в последний час жизни, перед кончиной (лат.).

282

Об отношении религиозных и моральных идей к республиканских принципам и о национальных праздниках. Речь в Конвенте 7 мая 1794 г. — 18 флореаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 161–162.

283

О принципах политической морали. Доклад в Конвенте 5 февраля 1794 г. — 17 плювиоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 107.

284

Там же. С. 108.

285

Там же.

286

Там же. С. 109.

287

О принципах политической морали. Доклад в Конвенте 5 февраля 1794 г. — 17 плювиоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 110.

288

Там же. С. 112.

289

Там же.

290

О принципах политической морали. Доклад в Конвенте 5 февраля 1794 г. — 17 плювиоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 112–113.

291

Там же. С. 112.

292

Там же. С. 113.

293

Как я уже указывала, на русском нет традиции писать "террор" с большой буквы. В данном случае я оставляю с большой для того, чтобы лучше передать смысл фразы.

294

О происках иностранцев. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 26 декабря 1793 г. — б нивоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 99.

295

О деле Шабо. Речь в Конвенте 16 марта 1794 г. — 26 вантоза II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 137. Эта речь Робеспьера начинается со слов: "Как и Бийо-Варенн, я должен выразить своё удивление…", то есть замечания были не только у него.

296

В трёхтомнике приведена речь Робеспьера за 20 марта, но этой фразы я там не нашла.

297

Речь Робеспьера за 21 марта также есть в трёхтомнике, но этой фразы тоже там нет.

298

Заметки против дантонистов // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 146.

299

Там же.

300

О Дантоне и его сообщниках. Речь в Конвенте 31 марта 1794 г. — 11 жерминаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 153.

301

Там же. С. 154.

302

Роллан Р. Робеспьер.

303

Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках. Речь в Конвенте 7 мая 1794 г. — 18 флореаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 161.

304

Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках. Речь в Конвенте 7 мая 1794 г. — 18 флореаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 161.

305

Там же. С. 162.

306

Там же. Как "доблесть" в трёхтомнике переведено слово "vertu", которое обычно переводят в речах Робеспьера как "добродетель". Но "доблесть", "мужество", "достоинство" также возможные значения. Далее я перевожу тоже как "добродетель" в тексте Лёверса.

307

Там же. С. 170.

308

Там же.

309

Там же. С. 173.

310

Там же. С. 175.

311

Там же. С. 170. В трёхтомнике цитата немного другая, я переделала её в соответствии с данной Лёверсом. В собрании сочинений Робеспьера она дана в следующем виде: "речь идет только о том, чтобы рассмотреть атеизм как национальное явление, связанное с заговором против республики".

312

Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках. Речь в Конвенте 7 мая 1794 г. — 18 флореаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 180.

313

Там же. С. 175.

314

Там же. С. 176.

315

Там же. С. 177. В трёхтомнике эта цитата начинается просто "система праздников". У Лёверса "система национальных праздников".

316

Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках. Речь в Конвенте 7 мая 1794 г. — 18 флореаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3…С. 181.

317

В таком виде цитаты в речи из трёхтомника нет. Там она заканчивается так: "Следующего 2 прериаля будет праздноваться праздник в честь «верховного существа»". С. 181.

318

Вторая речь на празднике "верховного существа". 8 июня 1794 г. — 20 прериаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 187.

319

Матвеева-Леман А. А. Праздник Верховного существа. 20 прериаля II-го г. — 8 июня 1794 г. Историческое обозрение. 1911. Т. 16. С. 24–86 // Веб-публикация: Ната Мишлетистка, Eleonore и редакторы сайтов ViveLiberta и Век Просвещения. Под свидетелем Лёверс имеет в виду Вилата, члена Революционного трибунала, к которому Робеспьер зашёл перед праздником.

320

Речь на празднестве "верховного существа". 8 июня 1794 г. — 20 прериаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 187.

321

Даю перевод по: Жорес. Ж. Социалистическая история французской революции… Т. 6. С. 432.

322

О законе 22 прериаля. Речь в Конвенте 10 июня 1794 г. — 22 прериаля II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 188.

323

Речь 8 термидора. Речь в Конвенте 26 июля 1794 г. — 8 термидора II года республики, повторенная в тот же вечер в Обществе друзей свободы и равенства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 220.

324

О тайных происках против Революционного правительства. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 1 июля 1794 г. — 15 мессидора II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 195.

325

Даю перевод по Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону. 1995. С. 561. В цитате, данной Лёверсом, вместе "фраза оратора" стоит "фраза из речи", и в конце вместо "он" — "оратор", но перевод в книге Матьеза более стройный, поэтому я оставила его.

326

У Робеспьера написано Regnault вместо Renault.

327

О тайных происках против Революционного правительства. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 1 июля 1794 г. — 15 мессидора II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 198.

328

Там же. Ближе к тексту "все французы за тебя".

329

О тайных происках против Революционного правительства. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 1 июля 1794 г. — 15 мессидора II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 197.

330

О преследованиях патриотов со стороны аристократов. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 5 июля 1794 г. — 21 мессидора II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 202. В трёхтомнике полная цитата выглядит так: "То, что мы видим каждый день, то, что нельзя скрыть от себя — это желание унизить и уничтожить Конвент системой террора".

331

О тайных происках против Революционного правительства. Речь в Обществе друзей свободы и равенства 1 июля 1794 г. — 15 мессидора II года республики // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 196.

332

Возможен вариант перевода: Жюльен из Парижа.

333

Речь 8 термидора. Речь в Конвенте 26 июля 1794 г. — 8 термидора II года республики, повторенная в тот же вечер в Обществе друзей свободы и равенства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 230.

334

Со слов "граждане" до "правды" цитата взята из трёхтомника, далее часть до слов "вы совершенно не походите" переведена мной. В "Избранных произведениях" Робеспьера начало речи выглядит так: "Граждане, пусть другие рисуют вам приятные для вас картины, я же хочу высказать вам полезные истины. Я не имею представления о нелепых страхах, распространяемых предательством, но я хочу погасить, если это возможно, факелы раздоров лишь силой правды. Я буду перед вами защищать вашу оскорбленную власть и попранную свободу. Я также защищу самого себя, вы не будете удивляться этому, вы совершенно не походите на тиранов, с которыми вы боретесь. Крики оскорбленной невинности не кажутся назойливыми для вашего слуха, и вы сознаете, что это дело вовсе не чуждо вам". Речь 8 термидора. Речь в Конвенте 26 июля 1794 г. — 8 термидора II года республики, повторенная в тот же вечер в Обществе друзей свободы и равенства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 204.

335

Там же. С. 207.

336

Речь 8 термидора. Речь в Конвенте 26 июля 1794 г. — 8 термидора II года республики, повторенная в тот же вечер в Обществе друзей свободы и равенства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 212.

337

Там же. С. 213.

338

Там же. С. 215–216.

339

Там же. С. 214.

340

Там же. С. 225.

341

Речь 8 термидора. Речь в Конвенте 26 июля 1794 г. — 8 термидора II года республики, повторенная в тот же вечер в Обществе друзей свободы и равенства // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 230.

342

В трёхтомнике есть другой вариант последних слов Робеспьера в Якобинском клубе: "Эта речь, которую вы выслушали, — мое предсмертное завещание; сегодня я видел смерть — заговор злодеев так силен, что я не надеюсь ее избегнуть. Я умру без сожаления; у вас останется память обо мне; она будет вам дорога, и вы ее сумеете защитить" // Робеспьер М. Избранные произведения. Т. 3… С. 299.

343

В защиту Робеспьера. (Речь, начатая Сен-Жюстом на заседании 9 термидора <27 июля 1794 г.>, переданная в бюро Конвента по его распоряжению). Частично цитата переведена мной, частично дана по изданию: Сен-Жюст Л. А. Речи. Трактаты. СПб: Наука, 1995. С. 171.

344

В тексте Henriot, а нужно Hanriot.

345

В оригинале: était défiguré. Ещё это можно перевести как "искажены". Я выбрала вариант "изуродованы", потому что мне кажется, что речь больше о повреждениях на лице Робеспьера вследствие раны.

346

Посмертно, после смерти (лат.)

347

В адресе написано Cromwel, а нужно Cromwell.

348

Ср.: Разгорелась упорная борьба за руководство ими [секциями], в которой большую роль стали играть не только число голосов, но и сила голосовых связок и просто физическая сила. Зачастую спор решался кулаками, шли в ход стулья. Натиск “умеренных” был силен, и им удалось вначале взять верх даже в некоторых опорных пунктах антижирондистского движения. — Гордон А.В. Падение жирондистов. С. 63 (начало главы «Поход на Конвент»)

349

Ср.: Максимилиан Робеспьер: маска и лицо. Часть первая. Маска — и далее по ссылкам

Content

Лёверс Эрве Робеспьер

За пределами "воплощённой Революции"

Глава 1

Выбор своего собственного пути

Право и слова в наследство

Дымка семейного романа

Столичный опыт

Сомнительные встречи

"Я посвящаю себя адвокатуре"

Глава 2

Похвальное слово пирогу

Глава 3

Литературная и адвокатская карьера

1782: вести дела, писать и судить

Громоотвод, за честь Артуа

Вспышка славы

Лавры академика

Литератор

"Он умеет петь, и смеяться, и пить"

Глава 4

Фабрика знаменитых дел

Словом и письмом

Детёф против "привилегии безнаказанности"

"Темница" госпожи Мерсер

"Невинная кровь" супругов Паж

Адвокат (местно) знаменитых дел

"Адвокат несчастных"… и других

Глава 5

"Ужасный крик" сьёра Дюпона

Глава 6

Школа политики

"Счастье и свобода французов"

Сразить предрассудки и деспотизм

Шокирующий роман "Робеспьер-Либорель" (1788)

Дюпон: политика в зале суда (1789)

"Мы прикоснулись к революции"

Глава 7

Депутат народа Артуа

"Пробудимся, пришло для этого время"

Клика против клики

"Враги родины"

Риск мученической смерти

Глава 8

Бастилии больше нет

Глава 9

Этот "человек по-настоящему свободен"

Кто такой этот "Роберспьер"?

Товарищи патриоты

Возвращение в Париж

Не бойтесь народного гнева

Вот они, враги народа

"Свобода, равенство, братство"

Глава 10

Голос человека-принципа

Народный оратор

Свобода через печать

Завоевание клубов

Быть пророком в своём отечестве?

Депутат человечества

Глава 11

Это человек "незаурядный"

Глава 12

Появление Неподкупного

1791: угроза судебного деспотизма

Они хотят "уничтожить свободу"

Кому доверить Конституцию?

"Этот день мог бы быть прекраснейшим днём Революции"

Какую Конституцию оставить народу?

Глава 13

Защитник Конституции

Гражданские венки

"Генерал Буря"

"Самый опасный ход — это объявление войны"

Напомнить о прошлых предательствах

"Если бы он мог немного больше забывать о себе"

Глава 14

"Развязка конституционной драмы"

Глава 15

"Так началась прекраснейшая из революций"

Журналист или публицист?

Сделать войну народной

"Если Лафайет остаётся безнаказанным…"

"Мужественное сопротивление угнетению"

Народ — это выход

Глава 16

Слова "республика" недостаточно

Диктатор или триумвир?

Мирный очаг Дюпле

Сила оружия

Сила слов

"Людовик вовсе не обвиняемый"

"Мошенники от республики"

Глава 17

Точное выражение

Глава 18

Возможны ли счастье и свобода?

Продовольствие и права народа

Милосердие преступно

"Да, я сейчас дам своё заключение против вас"

"Мудрая" и "народная" Конституция

Глава 19

Создание революционного правительства

"Бдительность и страх перед национальным правосудием"

Организация чрезвычайного политического положения

Одна двенадцатая часть власти?

"Антигражданские сумасбродства"

"Дыхание иностранных фракций"

Глава 20

Добродетель Брутов

Глава 21

Деспотизм свободы

Террор и добродетель

Болезнь и неопределённость

Ударить по всем фракциям и Дантону

Глава 22

Призрак диктатуры

"Это был великий и возвышенный день праздника Верховного существа"

Кинжалы убийц

Путь к якобинской изоляции

Воплощение диктатуры

Глава 23

"Смертельная бледность"

Глава 24

Несколько дней в термидоре

Последние речи

Последние дни

Здесь могла бы начаться история мифа

Хронологические ориентиры

Мария Чепурина: рецензия

Примечания