Ларс Мёллер

Егерь 200

Lars Møller

Jæger 200

Предисловие

Я прослужил 25 лет егерем.

Эта книга о корпусе егерей и моей жизни в этом братстве.

Здесь повествуется не только об спецназе, но и о простых солдатских историях.

Также речь пойдет о том, что необходимо, чтобы стать егерем.

В качестве главной цели я бы хотел, чтобы мои дети и моя семья в один прекрасный день смогли найти ответы на вопросы, почему я сделал этот выбор, чем занимался и где был, далеко от них. Это не было легким путем, и я бы хотел, чтобы они лучше понимали меня и знали о том, что было для меня важным.

Еще одна причина для создания этой книги — это то, что многие из моих историй слишком хороши, чтобы скрывать или утаивать их. Они не должны быть утеряны.

Корпус егерей — это небольшая и неприкасаемая группа людей с безжалостной репутацией. То, что про них почти ничего не известно — далеко не всегда хорошо. Много раз я видел непонимание людей в том, кто такие егери.

Говорили, что у егерей растут волосы между зубов и они едят маленьких детей на завтрак, в сыром виде. Говорили, что егери — это убийцы, получающие наслаждение, поэтому поле боя у них напоминает бойню.

Когда эти мифы об егерях смешиваются со страхом, то в этом нет ничего хорошего. Политики в Дании, также как и простые люди, подвержены этим мифам. В результате они часто принимают решение, что лучше ничего не делать, чем задействовать нас. А это заблуждение является одной из причин, что корпус слишком редко используется в боевых операциях.

То, что корпус не рассказывает о себе — это часть системы безопасности. Это сохраняет наши жизни. Но молчание приводит к живучим мифам. Неудивительно, что потом некоторые егери не могут найти себе работу.

Поэтому я решил заговорить.

В корпусе осталось совсем немного егерей с той поры, когда я прошел отбор.

Многие думают, что возможностей для развития в спецназе мало, а те что есть — довольно прямолинейные. Тем не менее, я утверждаю, что никто так не любил эту нестандартную работу как я.

Я получил огромный опыт, вкупе с чувством адреналина, товарищества, самопожертвования, самоотверженности, борьбы и гордости. Они всегда будут со мной.

Я начал свою службу в спецназе как молодой и зеленый призывник в армию. По моей дороге в спецназе я прошел всеми маршрутами, которые были в оперативной работе корпуса. Я много лет проработал в опасных районах на Балканах, в Афганистане и Ираке, и я участвовал во многих операциях. Все это было чрезвычайно интересным опытом. И профессионально, и морально. Всегда было что-то новое, чему надо было учиться. Всегда было что-то новое, чему можно было удивляться.

Были и издержки.

С физической точки зрения я практически не могу жаловаться. Другие мои коллеги сейчас находятся в худшем состоянии — они имеют разбитые колени и боль от кучи старых переломов. Некоторые теряли пальцы и кожу.

Я же сейчас имею гладкую кожу и здоровое тело, за исключением двух вещей. У меня периодически сильно болит голова и у меня ослабленный слух. Это моя ошибка, что в молодости я не заботился о своей голове и слухе, когда рядом стреляли, когда рядом пролетал вертолет или когда слишком близко что-то взрывалось.

Но в целом моя работа держала меня в хорошей физической форме. За всю службу я был всего два раза травмирован.

Были и другие издержки. Моя семейная жизнь страдала от моей работы. Я никогда не мог рассказать, что делаю и над чем работаю. Часто у меня не было никаких объяснений и я не мог сказать своим близким, где был утром, когда вернусь домой и какой у меня план на следующий месяц. Существовал ряд ситуаций, когда мне просто приходилось бросать все домашние дела и уходить на службу прямо сейчас!

В общем, я имел жесткие условия и обстоятельства своей жизни, не способствующие созданию семьи.

В спецназе у меня остались хорошие друзья. Очень трудно с кем-то подружиться за пределами корпуса, т. к. отсутствует кое-что очень важное. Это чувство локтя и поддержки, когда ты спасаешь своего друга от смерти или даже можешь умереть за него. Такого доверия трудно ожидать за пределами службы, так как обычные люди не ставят на карту свою жизнь на работе.

Это, безусловно стоит того, чтобы быть егерем 25 лет, и, я уверен, в некоторых случаях даже компенсирует "семейный ущерб" от работы.

Сейчас я живу далеко в лесу, в живописной местности, где немного людей. Я всегда стараюсь дозировать свое социальное общение с людьми. Я предпочитаю людям лес. Здесь я слушаю звуки животных и чувствую запах земли. Это вещи среди которых я бы хотел прожить свою жизнь. На заднем дворе дома я часто вижу оленей, выдр и барсуков и это подобно оазису. Я нахожу, что у природы и животных больше прав на планете, чем у людей. Они никогда не обманывают, не имеют скрытых эгоистичных мотивов и не играют в игры, подобно людям.

Моя 25-летняя служба является свидетельством того, что на земле очень много плохих людей. И вместе с тем можно сказать, что работа солдата бесчеловечна и разрушительна. Но все общества, даже в мире животных, имеют своих воинов. И мы пока недалеко ушли в своем развитии, чтобы отказаться от воинов.

Один англичанин сказал как-то — "Все что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали". Я работал там, где хорошие люди пытались сделать что-то все время, и я был с этим связан и внес свой вклад в это большое дело. Я пытался что-то изменить в лучшую сторону.

Я не был одинок. Многие датские солдаты приложили огромные усилия, некоторые сделали больше, чем я. А другие и вовсе заплатили самую высокую цену — свою жизнь.

Я преклоняюсь перед ними в знак уважения к ним, к их работе и их семьям, которые остались одни.

Я знаю обычных солдат, которые были в бою чаще, чем некоторые егери и не нужно думать, что эта книга прославляет Корпус егерей больше, чем другие воинские части. Но я служил только в спецназе, мой опыт связан исключительно с ним, я не пробовал ничего другого. Поэтому мои рассказы связаны только с Корпусом.

Конечно, я иногда скучаю по своей старой работе. Особенно, когда вертолет пролетает низко над домом или фотографии егерей мелькают в новостях. Солдат во мне еще жив.

Я все еще вижусь со своими лучшими друзьями и братьями по оружию. К сожалению мало и слишком редко. Теперь они вовсю вертятся в той системе, в которой я работал и у них почти нет свободного времени. Это нормально.

Прежде я не знал каково это — вдруг остаться одному, покинуть братство. Но теперь я одинок и даже наслаждаюсь этим. Я думаю, что любой всегда должен иметь возможность побыть одному. Я совершенно недооценил это чувство свободы. Я открыл для себя новые возможности, хотя мне и пришлось закрыть некоторые старые.

Я не писатель, а солдат.

Я не знаю как писать книги.

Но я обнаружил, что, как и в любом деле, главное — просто начать…

1. OPERATION SPYDDETS OJE [1]

В кабине вертолета темно.

"Чинук" окрашен в черный цвет, на нем нет никаких опознавательных знаков, навигационные огни выключены.

Хотя "Чинук" большой вертолет, сейчас салон полностью заполнен. Мы сидим бок о бок.

Этот вертолет английских ВВС принимал участие во многих спецоперациях британского спецназа САС, начиная с конфликта на Фолклендских островов и заканчивая последними операциями в Ираке и Афганистане.

Мой патруль состоит из 4 человек. Я, патрульный офицер, егери Флемминг, Томас и Ульрик.

Наша задача — найти и захватить специалиста по радарам, инженера. Он владеет интересующей нас информацией в области работы радаров противника. Инженер хочет бежать и через агентурную сеть он попросил убежища. Благодаря его информации наши бомбардировщики смогут пройти через радарную сеть противника и уничтожить стратегические цели глубоко на территории врага. Эта задача приоритетна для спецназа. Только небольшие команды, вроде нашей, могут работать глубоко в тылу противника.

Я не знаю мотивов перебежчика, да мне это и не интересно. У нас есть задача и мы ее выполним.

Пилоты в "Чинуке" чертовски талантливы и очень хорошо делают свою работу. Мне есть с чем сравнивать. Много лет датские ВВС с пренебрежением относились к работе с Корпусом егерей. Очень типичным было потратить чертовски много времени на то, чтобы найти хороших пилотов, знающих нашу специфику и потом потерять их. Типичным было "заказать" самолет и потом вдруг с ним что-то "случалось", в самый последний момент. Сейчас эта ситуация изменилась и наши летчики летают просто удивительно.

Но британские летчики работают как настоящие солдаты. Они летают целыми дням подряд, работая, как и мы, без отдыха. Затем, найдя подходящее место в ангаре, падают в спальный мешок. Проснувшись после двух-трех часового сна, съев армейский рацион, запив его кофе из термоса, они идут на брифинг, а затем — в небо.

Словом, они имеют все наше уважение к их работе. Эти летчики часто летают на грани возможного и всегда под рукой. А груз свой они всегда доставляют вовремя и куда надо.

Именно с этой эскадрильей мы в конце 80-ых годов начали первые эксперименты с высадками. Не так уж много стран и аэропортов, которые могу принять 90-тонную махину, поэтому в Дании были специально построены длинные прямые участки шоссе в захолустных районах. Плюс была освоена посадка на длинных песчаных пляжах на западе.

Так что особый боевой дух британских пилотов производил на меня впечатление снова и снова.

В салоне совсем темно и едва можно разглядеть других солдат в тусклом красном свете. Сейчас здесь сидит целое подразделение коммандос, больше 30 человек, но только моя группа имеет свое, особое, задание.

Вторая группа, примерно 25 человек, во главе с молодым, но опытным капитаном, должна осуществить другие операции, связанные с радарами противника. Моя группа не в курсе об их задачах, так как это часть нашей системы безопасности.

В случае, если мы попадем в плен и нас заставят говорить, то о других группах ничего не узнают. На этапе подготовки операции это называется "фаза изоляции". На этой фазе патруль контактирует только с руководителями миссии, которые передают им всю информацию. Изоляция может занимать до недели.

Наша миссия называется "Черная операция".

Согласно сценарию война в мире еще не разразилась, но дипломатические переговоры провалились. Вооруженные силы в стадии развертывания, а шпионы по обе стороны от границы начали подрывную деятельность.

Это сумерки конфликта.

220 человек из 35 групп специального назначения разных стран НАТО будут задействованы в шестидневной операции на вражеской территории. Мы организованы в CJSOTF (объединенная целевая группа специальных операций).

Сейчас в эту минуту каждая группа начинает свою операцию. Все они разные по численности, но взаимосвязаны по задачам и разбросаны по всей вражеской территории, площадью с половину Германии. Расстояние между группами велико, но мы выступаем единой командой, поэтому все задачи — взаимозависимы.

В течении шести дней мы будем уничтожать ключевые военно-стратегические цели. Цели, которые важны для первой части военной компании. Это радиолокационные установки, батареи ПВО, штабы, энергостанции. В некоторые команды входят воздушные наводчики, целью которых являются военные аэропорты.

На протяжении всей операции CJSOTF будет рассыпать группы спецназа по всей вражеской территории как смертельный вирус.

Хотя новые дипломатические переговоры могут стать успешными, мы уже прошли точку возврата. Сейчас политики просто "играют", выигрывая для своих стран время и желая получить больше народной поддержки для расширения конфликта. Политика здесь уже часть войны. Многие считают, что это две разные вещи, но в стадии конфликта они входят в симбиоз и война является уже продолжением политики.

Операция требовала длительной подготовки и отточенной координации с другими 35 командами. До посадки несколько часов, а затем в течении шести дней мы будем одни нести огромную ответственность на себе. Если хотя бы один из нас будет обнаружен, вне зависимости от национальности и команды, это поставит под угрозу всю операцию потому что враг узнает. Существует вероятность того, что обнаружение патруля может привести к преждевременному началу войны. Поэтому на этом этапе контроль очень важен.

Мы не должны быть обнаружены. Враг будет подозревать, что мы уже в районе операций, его силы безопасности будут увеличены, за всеми подозрительными лицами будет установлена слежка, особенно за иностранцами.

Наши рюкзаки огромны. Сегодня они не такие уж тяжелые, как иногда бывает, но все равно весят 40–45 кг. В них еда, вода, боеприпасы, спальные мешки и спецтехника, вроде биноклей, раций. Некоторые несут водные фильтры. У некоторых в слабом красном свете салона вертолета можно разглядеть длинную трубу гранатомета "Карл Густав".

Самый большой "обжора" веса в рюкзаке это боеприпасы. Они занимают от 50 до 70 % переносимого веса. В этой операции мы берем мало воды, а значит можем взять больше патронов.

Я не знаю как называется это правило, которое вступает в действие сейчас, возможно оно называется "егерский закон веса". Он гласит, что вес рюкзака определяется типом выполняемой задачи. Редко когда бывают такие "хорошие" задания, когда можно нести меньше, чаще наоборот. Практически всегда "легкий" набор снаряжения весит около 50 килограмм. Впрочем, редко бывает, что мы так хорошо вооружаемся на миссию, так основная наша задача — разведка.

Вертолет летит на максимальной скорости в холмистой местности. Когда я смотрю поверх голов других егерей в маленькие круглые окна на противоположном борту, то вижу иногда проносящиеся мимо дома. Они отбрасывают слабый свет в салон вертолета. Но в основном за бортом темно.

Сейчас мы летим тактическим маневром, я совершенно ясно чувствую это. Чтобы так лететь надо идти так низко как возможно, а это около 10 метров до земли. СН-47 — один из самых мощных доступных нам вертолетов, с двумя огромными роторами, специальной аппаратурой, сканирующей местность и опытными летчиками — может совершать более рискованные и четко выраженные тактические маневры, чем другие более "слабые" вертолеты. Сейчас летчики ведут вертолет в полной темноте, ориентируясь с помощью ПНВ (прибор ночного видения).

Внезапно мое тело запротестовало. СН-47 способен даже при большой нагрузке следовать изгибам местности, так как имеет хорошую тягу. Совершенно очевидно, что сейчас мы летим в узкой горной долине. Это, наверное, даже хорошо, что из-за темноты мы не видим где летим.

Я испытываю борьбу силы тяжести и центробежной силы. Какое-то мгновение я был как пушинка, когда вертолет "взобрался" на вершину хребта, а затем стремительно набрал вес, когда машина начала тяжелое падение в ущелье.

Я впервые чувствую себя таким измученным. В этом полете меня с каждой минутой все больше и больше тошнит. Я стараюсь сосредоточиться на задаче. В уме проверяю все навигационные точки, весь маршрут. Повторяю про себя план, возможные отклонения, список снаряжения. Каждый егерь имеет собственную систему, чтобы навести порядок в хаосе деталей и задач, которые обрушиваются на него во время планирования миссии. Но я никак не могу сосредоточиться — слишком дурно. И вдруг я понял, что не могу ждать — рвота уже во рту.

До начала операции был ленч. Как правило, мы едим сублимированный паек, но перед операцией можно побаловать себя немного, так как вы не знаете как скоро сможете нормально поесть. Также эта маленькая роскошь помогает в борьбе со стрессом перед посадкой в вертолет. Ночной ланч — это почти норма.

Плюс вы не сможете брать с собой обычную пищу, напитки вроде Колы или какие-либо сладкие вещи. Это не рационально и не может быть никаких доводов в их пользу, когда вы набиваете свой рюкзак. Все что вы несете — имеет смысл и назначение и, как правило, мы часто несем предельный груз. Лучше взять лишний килограмм боеприпасов, чем бутылку Колы.

Итак, я должен "пожертвовать" обедом. Беру пакет и расслабляюсь…..

Через несколько часов полеты мы приземлились в пустынной местности, покрытой редкой растительностью. Рельеф местности здесь холмистый.

Первые несколько минут после посадки самые опасные и важные. Кто-то мог быть рядом увидеть или услышать посадку.

Нет времени на какую-либо болтовню с пилотом, только погрузочный техник машет мерцающей палочкой в направлении выхода из вертолета. Севший вертолет куда более уязвим, чем в воздухе, так что мы в срочном порядке покидаем салон.

СН-47 исчезает сразу же, как только мы опускаем ноги на землю. Спустя четыре часа они будут в лагере, их работа завершена. А наша миссия только началась.

Как только егери дали знаками мне понять, что в порядке и они готовы, мы построились в формацию, применяемую в открытой местности и начали инфильтрацию.

Ночью воздух в горной местности весьма влажный. Это можно увидеть в ПНВ в виде капель на оптике, которые немного размывают изображение.

Мы все изучали карту и маршрут, и знаем, что находимся у склона хребта, так что идем даже не глядя на карту. Самое важное сейчас — покинуть район высадки. В каком-то смысле это напоминает бегство преступников с места преступления. И угроза ищеек весьма реальна.

Мы все горим от адреналина и это обостряет наши чувства.

Похоже, что никто не обнаружил высадку.

Наша цель, инженер, работает в нескольких местах — на разных РЛС. Его сопровождают два-три личных охранника. Вполне возможно, что его командование что-то подозревает и понимает его значение. Основная станция, где он работает, не так важна для нас, но мы должны ее хорошо знать, что выработать лучший способ проникнуть на нее и сделать "чистую" операцию.

Мы идем всю ночь и рано утром входим в оперативную область. Первая ночь всегда порождает боль в лодыжке из-за быстрого марш-броска. Перед операцией мы как следует выспались днем, чтобы быть активными ночью. Но в первую ночь, даже достигнув места назначения, вы не должны спать — необходимо все как следует оценить и проделать массу работы, чтобы подготовить наблюдательный пункт (НП).

Итак, рано утром, перед восходом солнца мы вышли на станцию РЛС.

Мы оцениваем количество транспортных средств, включая вертолеты, наблюдаем за следами на местности вокруг объекта, которые могу нам многое сказать о системах безопасности, слушаем лай собак, принюхиваемся, чтобы собрать как можно больше информации о любых движениях в районе.

Но в целом район спокойный. Пока еще царит мир…

Патруль нашел хороший НП среди более-менее густой растительности. Это будет наша маленькая патрульная база. Она действительно очень мала. Мы будем в ней очень близко друг к другу, чтобы общаться знаками или наощупь.

Пребывание в патрульной базе — это компромисс между "ничегонеделанием" и каждодневным трудом. Многие думают, что мы при малейшей угрозе вскакиваем и начинаем перестрелку. Но на самом деле бой — это наименее благоприятное развитие событий. В целях выполнения задачи мы стараемся быть как можно более тихими на НП. Наше обнаружение — это провал выполнения задания. Мы очень тщательно выбираем место НП и маскируемся.

В моей практике несколько раз бывало так, что враг проходил в нескольких метрах от НП и ничего не обнаруживал. Это очень экстремальная ситуация, когда сердце стучит как молот и мозг работает так стремительно как никогда. Все сохраняют неподвижность, в голове прокручивая несколько планов на ближайшие несколько минут. В этот момент никто не может говорить и очень хочется что-то сделать, но дисциплина позволяет засунуть наши чувства подальше. Все следят за руками патрульного офицера, ловя любой сигнал о дальнейшем действии.

Бой, как я уже сказал, нежелателен и награда за успешный исход таких ситуаций — повышение безопасности патрульной базы.

Мы готовились как нельзя лучше, Корпус подготовил нас. Мы протопали множество ложных круговых следов на случай патрулей врага с собаками. Наш пост имеет наибольший угол обзора и мы следим за всеми дорогами, чтобы не пропустить любой транспорт, приближающийся к нам.

Поиск хорошей позиции это всегда компромисс, т. к. идеальных НП не бывает.

Ключевым является выполнение задания. Мы должны наблюдать за работой РЛС, отслеживая ее суточный "ритм" — передвижения людей и техники. Другим критерием выбора базы является ее удобство. Сможем ли мы там отдыхать? Нужно ли разделение на наблюдательную и патрульные базы? Сможем ли мы выходить на связь с командованием или местность блокирует сигналы? Здесь, как видите, немало факторов, влияющих на выбор места НП.

К сожалению, при выборе базы я пошел на компромисс, согласившись на некое слепое пятно в секторе наблюдения. Спустя несколько дней это стало причиной изменения наших планов.

В первый же день мы увидели инженера в небольшом джипе. С ним по крайней мере два охранника. Они покинули станцию рано утром и вернулись поздно вечером. Сейчас я уже не помню точное время, но в течении следующих дней мы вычислили, что он уезжает в разное время утром, но всегда возвращался в одно и тоже время. Постепенно вырабатывается план, по которому мы должны взять его во второй половине дня.

Мы постоянно держим связь с командованием и читаем их сообщения. Так мы узнали, что вторая группа егерей находится в своем месте назначения и готовит атаку, с использованием тяжелого оружия. Как я и думал, впрочем, когда увидел их рюкзаки и гранатометы. Вторая группа периодически наблюдала в своем районе нашего инженера. По их наблюдениям, он приезжал утром и уезжал во второй половине дня, вероятно прямо к нам. Это было идеально для нас, так как это означало бы, что мы можем через них получить уведомление, что он выезжает и приготовиться к захвату. Это позволит также скоординировать нашу и их атаки. В военном понимании это называется "момент Н". Если мы знаем во сколько это будет, это облегчит наше планирование захвата. Но мы получили сигнал, что время Н пока не выбрано.

Проходит еще один день. Все без изменений. Инженер уезжает рано утром и возвращается вечером, в сопровождении охранников.

Третий день такой же. Так как мы провели уже несколько дней в районе операции, то я начинаю чувствовать себя увереннее, плюс база стала частью леса. Птицы подлетают к нам все ближе и ближе, некоторые из них уже спокойно садятся на наши спальники.

Но на четвертый день случилось это. Томас был на страже, когда тихо разбудил нас, посчитав, что это необходимо.

Это, как правило, исключительная ситуация, так как мы придаем большое значение отдыху для ясного мышления и полноты сил. Таким образом патруль экономит силы. Но когда вас неожиданно и тихо будят — не вызывает сомнения, что что-то не так. Приступ адреналина в этот момент способен разбудить мертвого.

Сенсорные ощущения обостряются, особенно резко работают глаза, нюх и уши. Следующие несколько секунд вы ориентируетесь, молча расстегиваете спальник и вылезаете из него, готовый бороться за жизнь.

Когда я проснулся, я убедился первым делом, что в пределах 50 метров у базы никого нет и вопросительно посмотрел на Томаса.

Томас обнаружил ненормальное увеличение шумовой деятельности — по дороге двигались машины. Звуки подсказывали, что людей и машин много. И он двигались в мертвой, слепой зоне.

Я вместе с Ульриком выполз с базы, чтобы наблюдать за мертвой зоной и через 10 минут мы их увидели. Патруль с собаками. Пока еще далеко от нас. Они шли по полю с другой стороны дороги, отделявшей нас. Патруль нарезал круги туда-сюда, ища следы посторонних.

Ветер, к счастью, был к нам.

На всякий случай мы подготовились покинуть НП, но спустя час патруль с собаками сел в грузовики и отъехал.

Теперь предстояло понять — было ли это обычной частью местной системы безопасности или они искали нас? Могли ли мы себя выдать каким-либо звуком? Или это совпадение?

Было бы конечно удобно и хорошо, если бы мы могли остаться до последней минуты на НП и, получив приказ, захватить инженера. Но я посчитал, что из-за непонятной активности, тем более в слепой зоне, здесь небезопасно оставаться. Наш следующий шаг — исследовать ту часть леса, которая находится на нашей стороне дороги. План нуждался в поправках.

Я решил, что в районе 02:00–04:00 часов ночи необходимо разведать саму РЛС, так как нам предстоит там брать объект. Мы видели, что машина каждый раз останавливается на одном и том же месте перед РЛС, огороженной забором и в этот момент они были весьма уязвимы. Я отправил Томаса и Флемминга на разведку РЛС и забора, чтобы получить больше информации для размышления.

Когда они вернулись, то я ознакомился с их впечатлениями от места и увидел нестандартную возможность. Томас сказал, что нашел место у забора закрытое густыми зарослями папоротника на несколько метров вокруг. Так как за несколько дней мы ни разу не видели собак на РЛС, то я составил смелый план. Вместо того чтобы лежать и наблюдать за РЛС с расстояния, я спланировал проникновение внутрь забора и оборудование НП внутри зарослей. Это противоречило всем правилам и процедурам. В то же время для нашего противника это было что-то немыслимое в психологическом плане — кто рискнет устроить укрытие прямо у них под носом?

Был и практический смысл в этой идее — мы были бы в буквальном смысле в точке действия операции. Захват предстоял именно там.

В эту же ночь мы двинулись в логово льва.

Наутро пошел дождь. Тяжелый, ледяной дождь. Первые несколько часов мы наслаждались нашими мембранными куртками. Но, когда дождь кончился, мы констатировали, что лежим в воде и мембрана тут уже не помогает — вес тела создает слишком большое давление. Мы очень надеемся, что сигнал Н поступит уже завтра и мы сможем выбраться из этого болота среди высоких папоротников. Но нас никто не спрашивает. Мы все прошли обучение и должны справляться с физическими лишениями.

Могло быть и хуже. Могло быть гораздо холоднее, мы могли в данный момент убегать от врага со старого НП. Все шло хорошо и по плану, а пока было не время думать о себе — задачи и операции были чем-то более важным и значимым.

В плохую погоду есть и свои плюсы. Мы знаем, что наша подготовка, наша дисциплина и настрой гораздо лучше, чем у большинства солдат. Это делает плохую погоду, опасную местность, экстремальный климат нашим преимуществом. Дождь, метель, сильный ветер — вот "друзья" патруля. В плохую погоду трудно пользоваться оптикой или слушать, системы безопасности работают плохо. Здесь больше идет противостояния "человек против человека" и здесь мы безусловно сильны. Так что даже в ледяной дождь мы чувствовали себя сильнее врага.

В план введены точки сбора за забором, если что-то случится и мы будем вынуждены отступить. Пока мы все еще работаем по плану и ожидаем сигнал Н.

В последующие два дня мы будем выполнять свою задачу, находясь внутри периметра РЛС. Пока мы по прежнему получаем подтверждение графику инженера.

Время от времени охранники выходят за периметр и нарезают круги вокруг РЛС, где-то в 100 метрах от нас. Мы не видим их, любое движение в папоротниках может выдать нас, но наш слух нам все говорит. В эти минуты патруль весь наготове, подобравшись подобно хищнику перед прыжком. Это очень напряженная ситуация, когда враг так близко.

Пару раз мы слышали сторожевых собак, которые бегали по нашим ложным следам. Это редко бывает так, что вы можете обмануть нюх собаки. К счастью, никому из кинологов не пришло в голову пройтись около РЛС — очередное подтверждение шаблонности человеческой логики.

К концу дня мы снова услышали ненормальную активность, на этот раз в районе старой патрульной базы. В течении двух часов мы слышали шум грузовиков, хлопанье дверей, лай собак, крики людей и команды.

Флемминг следил за старым НП со своей позиции. Когда он тихо заговорил, то улыбался — "патруль из двух человек с собакой прошел недалеко от старого НП".

Очень хорошо, что мы переехали. В противном случае, мы бы закончили миссию уже сейчас, и, возможно, наш провал оказал бы влияние на другие фазы операции.

Но мы еще действуем. Становится действительно холодно.

Да, мы готовы к этому, особенно когда поняли, что несколько дней придется пролежать под открытым небом и дождем. Ясно, что мы все здесь специально отобраны и закалены терпеть физические лишения, чтобы продолжать работу не смотря ни на что.

Но я должен реально смотреть на вещи. Я мерзну. Мышцы работают все хуже и хуже. Кожа на руках опухает и легко повреждается, покрываясь кусочками сколотой кожи, когда я слишком быстро что-то беру. Все чаще и чаще меня бьет озноб и все что я могу сделать — это постараться расслабиться и создать некую воздушную прослойку между слоями одежду, которая немного нагревалась бы. Ноги также замерзли, ботинки полны воды и грязи. Кожа меду пальцев ног треснула в нескольких местах, открылось кровотечение. Я понимаю, что если просижу так еще немного, то не уйду на таких ногах далеко.

Горячая еда, кофе, чай, шоколад — сделали бы чудо, но это невозможно здесь. Я с нетерпением жду, когда мы начнем действовать.

На следующий день мы получили важное сообщение.

Момент Н.

Мы должны захватить инженера вечером шестого дня, до темноты. Это дает нам новую проблему. Изначально, мы планировали захватить его, когда он выйдет с базы, сам. Как быть?

У нас мало времени, чтобы придумать новый план, но мы не можем перенести час Н.

"Мы должны взять его по прибытии" — я говорю с патрулем низким голосом- "но это должно быть полностью бесшумно. Можем ли мы это?"

Группа сошлась на том, что мы должны захватить инженера, когда он приедет вечером, забрать с собой охранников и уничтожить все следы захвата. Все хорошо понимают важность тишины и незаметности на этом этапе. Этот новый план лучший из возможных, особенно учитывая место НП.

Мы запланировали захват охранников и инженера в тот момент, когда все будут в машине, а один охранник будет открывать ворота — его возьмет Томас. Водителя берет Флемминг. Ульрик поможет Флеммингу. Инженер мой. Очень важно все сделать в тишине, а это означает, что мы в принципе не имеем права стрелять. Фатальным провалом будет, если расчет РЛС поймет, что что-то происходит за забором. После захвата, мы грузимся в джип и едем в зону эксфильтрации.

"Ульрик, отправь на базу подтверждение, что мы возьмем его в назначенное время" — я продолжаю давать инструкции — "пакуйте снаряжение в рюкзаки, за исключением нужного завтра и будьте готовы к погрузке в машину.

Ульрик кивнул — "Я надеюсь, черт возьми, это будет последняя ночь!"

Флемминг, самый здоровый и сильный член нашей группе, решил немного подурачиться над мимолетней слабостью Ульрика. Он надулся как ребенок и заявил, что готов здесь просидеть еще неделю, если понадобится.

Ульрик вдруг стал серьезным — "Час Н выбираем не мы".

"Будем надеяться, это действительно последняя ночь здесь" — сказал я.

Вечером вернулся инженер, по прежнему с двумя охранниками. Это хороший знак.

Всю ночь шел дождь. Казалось, что время идет особенно медленно, казалось что природа уготовила нам последнее психологическое испытание. Минуты и секунды идут друг за другом, мы чаще смотрим на часы, чем надо.

Ночью едим энергические батончики и печенье, запивая водой.

Сейчас мы должны быть особенно осторожны, когда цель операции на кону.

Все оборудование, включая мембранные куртки и спальники уже убраны в рюкзаки, и мы испытываем дополнительные лишения под дождем. Но зато утром мы будет полностью готовы к действию.

Утром я чувствовал в себе смесь ожидания, адреналина и облегчения. Скоро миссия завершится и можно будет поесть горячую пищу.

На учениях в Германии в конце 80-х годов у меня был ужасный опыт. Мы провели в НП около семи дней, а потом должны были атаковать врага и отступить в бешеном темпе, перебежками, прикрывая друг друга огнем. Это оказалось очень трудно — после семи дней в неподвижности мышцы как-будто впадают в спячку. А ведь крайне важно двигаться энергично. Таким образом на базе необходимо делать гимнастику и мышечные упражнения, что не окостенеть.

Так что ночью мы немного походили и поприседали с рюкзаками на спине, что размять мышцы.

Во второй половине дня мы слышим по рации, что некоторые группы уже начали действовать, в других местах, но пока никто не обнаружен. Патруль еще раз прогоняет план операции и мы занимаем позиции у ворот.

Через два часа мы получили сигнал, что инженер двигается на базу и с ним по прежнему два охранника. Удача с нами. Они будут здесь через 25 минут. Мы уже знаем, что от момента, когда мы услышим двигатель машины до остановки у ворот, пройдет 3 минуты.

Никто ничего не говорит. Все занимают позиции до места нападения так, чтобы эту дистанцию можно преодолеть в несколько прыжков. Ключевым условием является скоординированная атак на охранников, чтобы одолеть их тихо и быстро.

"Они идут" — шепчет Ульрик рядом со мной. Мы все это слышим — звук колес машины.

Я осматриваюсь и вижу, что все готовы. Не вижу только Томаса, потому что он полностью спрятался, но я знаю, что он готов. Мы ждали этого шесть дней.

Через три минуты джип остановился, а охранник пошел к воротам.

Томас является стартером операции.

Он прыгает из укрытия и в два прыжка настигает охранника у ворот, его винтовка висит у него на спине, поэтому егерь "принимает" охранника обеими руками.

Водитель шокированный тем, что увидел, неосознанно пытается вытащить пистолет. Но Флемминг уже вытаскивает его через окно. Я бы так не смог, но Флемминг очень высокий и пользуется этим.

Немного волнуясь, я открываю дверь и смотрю на инженера, сидящего на заднем сидении. Его глаза широко раскрыты и он не верит тому, что видит.

"Не ждали, да?" — подумал я.

Правой рукой я направляю на него карабин и маню на себя — "давай, выбирайся!" Но он парализован шоком и не двигается. Я завидую другим, что не могу позволить себе грубую силу после шести дней ожидания, поэтому просто хватаю его за плечо и вытаскиваю.

Оба охранника готовы — Томас и Флемминг связывают их, засунув кляпы в рот, и кидают в багажник джипа.

Ульрик держится рядом со мной, пока я допрашиваю инженера, задав ему три уникальных вопроса, являющихся паролем, на который может ответить только он.

Теперь я говорю ему кратко, что он должен делать и как себя вести. Показываю на Ульрика — "вы всегда должны быть рядом с этим человеком и ни в коем случае не оставлять его". Я вижу, что он начинает понимать, что произошло.

Нет никакой болтовни, все согласовано заранее. Мы удаляем все следы произошедшего. Я вижу, что Флемминг полностью контролирует охранников в багажнике.

Патруль прыгает в машину и уезжает в сторону лесного массива. Теперь вопрос времени, когда на РЛС обнаружат пропажу трех человек. Спускается темнота и мы чувствуем себя в безопасности. Темнота всегда наш друг.

Я оглядываюсь назад. Флемминг по прежнему контролирует охранников и в его улыбке что-то от хищника играющего с жертвой. Им на головы натянуты капюшон и они ничего не видят. Один из охранников вздрагивает от боли, когда машина наезжает на ухабы.

Мы решили цель операции практически без боя. Очень хорошо. План пришлось корректировать по ходу операции, но мы справились. Час Н уже прошел и повсюду идет атака групп спецназа. Ульрик включил рацию и сказал, что все команды, кроме голландской, уже или завершили свои операции или провалились.

Патруль ждет в лесу на месте эксфильтрации. Темнота сгустилась вокруг. Идет последний час операции. Противник уже знает об действиях спецназа и как только первоначальный шок пройдет, то запустит контрмеры.

Когда мы услышали шум лопастей вертолета, то Томас включил инфракрасный маяк, в то время как Ульрик начал вызывать экипаж вертолета — "Найтхаук-2-1, это Ди-Эй-пять, все чисто, 5 человек, готовы к посадке, ветер шесть узлов, от 180 градусов, конец!"

Пилоты подтверждают прием и вертолет идет к земле. Мы бежим низко пригнув головы. Первым заходит инженер. Очень важно, чтобы он вернулся на нашу территорию. Если вдруг начнется стрельба и вокруг появятся враги, то вертолет взлетит с ним, а мы начнем выбираться сами. Так что весь приоритет инженеру, он главный пассажир.

Я даю знак ему, чтобы он шел первым и я вижу как он улыбается в красном свете отсека. Навстречу ему поднимается санитар, на случай, если кому-то нужна помощь. Затем погружается патруль, я поднимаюсь последним.

При взлете я наблюдал за брошенным джипом. Флемминг заверил меня, что охранники смогут через какое-то время освободиться сами.

Что ж недурно. Мы были на пути домой.

Совершенно не имеет значения кто этот инженер и почему из-за него были предприняты эти усилия. Это останется тайной. Содержание задачи — вот, что имеет значение. Терпение егерей, слаженность действий, выносливость, дисциплина, нестандартное мышление — вот что делает возможным невозможное.

Данная задача была одной из самых трудных, которые решает патруль.

Существовал определенный темп операции и вместе с тем наша физическая активность была ограничена. Затем были 5 минут быстрой слаженной работы, где задачи каждого расписаны вплоть до мельчайших деталей. А фундамент этих 5 минут готовился несколькими днями ранее.

Все это требовало особого подготовленного человеческого материала, способного терпеть длительные физические лишения и стрессы, и, не взирая на них, нанести удар в нужный момент. Не было никакой авиационной поддержки, не было ни каких других военных сил, которые могли бы помочь в случае необходимости. Патруль мог рассчитывать только на свои силы. 4 человека.

Было трудно работать в течении нескольких дней, просто рассматривая все вокруг и постоянно решая в голове задачу — "это возможно? как? когда?". Необходимо постоянно корректировать план, в зависимости от текущей ситуации.

Это был успех миссии, потому что егери в патруле приняли условия игры, были профессионалами и, может быть, даже любили преодолевать сложности.

Инженер скоро сядет в офисе разведки НАТО и расскажет все, что знает про радары противника и это главное.

Результатом операции стало 34 уничтоженные стратегические цели одновременно. Я горд. Мы все сделали хорошо. Независимо от масштабов миссии и приданных сил, мы все сделали хорошо. Эти шесть дней стоили того.

Следующее о чем мы думали — еда, горячая еда…

2. TI AR PA EN UGE [2]

Оглядеться, затем подняться восемь метров по веревочной лестнице на небольшую платформу, потом еще 10 метров по новой веревочной лестнице. И вот перед вами натянутая над озером толстая веревка. Вы забираетесь на нее и, держась и перебирая руками, добираетесь до середины. Глядя на инструктора корпуса егерей, который стоит внизу, на берегу, вы кричите — "Рядовой 110762 Ларс Мюллер просит дать разрешение на проведение окончательного испытания!". Затем, по команде, отпускаете веревку.

И падаете не в холодное грязное озеро, как можно было бы представить.

Вы летите. В новый удивительный мир.

Это классическое упражнение. Последнее из сотни физических испытаний, которые необходимо пройти, чтобы попасть в спецназ. Вступление в спецназ и начало работы как егеря — важнейшая веха в жизни любого бойца. Мы все точно знаем как это было у каждого и что чувствовал каждый в тот день.

На момент событий, описанный в прошлой главе, когда я вел патруль на захват перебежчика, я был в корпусе уже 12 лет. В этот период моя жизнь шла легко и без усилий. Это было захватывающее время, один прекрасный день сменял другой.

Из поколения в поколение егерей передаются не только военные навыки, но и знания, преданность, мужество и самопожертвование.

Но мое путешествие началось гораздо раньше.

Я никогда не думал, что стану егерем. Я хотел быть фотографом или дизайнером рекламы. На протяжении моего детства и юности я увлекался фотографией, учился работать с пленкой. Помню, как-то под Новый год я, вместе со своим одноклассником Майклом и его братом Хенриком, простояли очередь в магазин Bingo Foto, чтобы получить новую камеру Konica. Многие тогда не выдержали холода, дождя и снега, и ушли домой. Но мы остались, и все получили по хорошей камере.

Мой отец был инженером и по характеру был последовательным, трезвым и рациональным в мышлении. Он всегда держал себя в руках и даже если мы, его дети, вели себя неправильно — это было не всегда легко понять по нему. В последние годы он стал более горячим и открытым и я сейчас им горжусь.

Моя мать, в противоположность отцу, была страстным человеком, и отец всегда сдерживал ее. Мама была дизайнером во Flora Danica и занималась росписью по фарфору.

В нашей семье также была младшая сестра Лене, которая была нежным ребенком. У меня с ней всегда был хороший и любящий контакт.

Мое детство, отрочество и юность были безопасными и предсказуемыми, может быть, даже граничащим со скукой. У меня не было какой-либо драмы в детстве, я делал тоже, что и другие мальчишки моего возраста.

Со мной были хорошие друзья. Мы испытывали уважение друг к другу, поддерживали друг друга и вместе с тем, соревновались друг с другом.

Рядом с нашим домом был большой производственный склад компании Ice Frisko и как-то мы выкопали яму под забором, чтобы пробираться туда. Все было хорошо, мы наслаждались своей игрой, бегая между контейнеров и тайно пробираясь на склад. Но, вероятно, мы были небрежны со следами и однажды попали в хорошо организованную засаду складских рабочих и их руководителя. Стоя на ковре у менеджера завода, нам поставили выбор или мы «больше так делать не будем» или «все расскажут родителям». Домой нас отправили с коробкой мороженого.

Когда мы прошли с мороженым через главные ворота, вся магия этого места исчезла для меня. Оно стало обыденным.

И я никогда не любил мороженого.

В молодости я любил игры на природе. Я проводил часы и дни с луком и стрелами в болотах, изображая разведчика племени. Мой друг Тони был нашим чемпионом по стрельбе из лука, но я был почти так же хорош. Наши луки и стрелы были почти произведением искусства, так как на их производство уходили целые дни.

Мы бегали по болотам, ловили плотву и окуней. Очень любили прыгать с деревьев. Тони был очень сильный и гибкий и мог позволить себе подобно обезьяне упасть с самого верха 15-метрового дерева, прямо через крону дерева, сохраняя при этом контроль до самого приземления. Издали это выглядело как обычное падение с дерева, но оно всегда было под контролем, и я был впечатлен.

Однажды я нашел в лесу мертвую лису, она уже разлагалась. Ножом я вскрыл кожу и был ошеломлен видом насекомых, пожирающих плоть. Из этого я вынес нечто о природе всего живого, что никто кроме меня не знал.

Оказалось, что на лес обрушилось целой стихийное бедствие из-за того, что реки были искусственно выпрямлены и расширены. Это осушило наше болото с ивовыми лесами, зыбучими песками и тайными ходами в камышах. Мир стал другим.

Тогда я получил первую серьезную детскую травму — я выловил в высохшем ручье последнего полумертвого окуня. Уровень воды был так низок, что окунь даже плавать не мог. Я пытался его спасти, но не смог. Это было последнее, что осталось от леса.

В школе я был счастлив, но только из-за товарищей и совместных игр. Сама учеба не очень интересовала меня. Большинство предметов были неинтересны.

Не смотря на отсутствие интереса к учебе, я смог окончить среднюю школу. Я пока не был готов выбирать себе карьеру, поэтому просто следовал общему потоку учеников, чтобы удовлетворить родителей.

Быть студентом колледжа оказалось намного труднее, чем школьником. Все было намного сложнее, я просто не успевал делать домашние задания.

У меня не было времени, потому что я увлекся велосипедом и велогонками. Я использовал расстояние между домом и колледжем в дополнение к обычным тренировкам. После того как я утром развозил газеты, с 4:30, у меня было время только для завтрака, прежде чем ехать в колледж. И время от времени я опаздывал. Это были жесткие заезды. Особенно зимой. Да и любой прокол шины мог заставить меня опоздать.

Однажды, из-за прогулов и опозданий, я даже разговаривал с ректором колледжа. Но, когда он услышал о моих тренировках и как рано я встаю, то, видимо, понял, что это не лень. Так что я получил специальное право «опаздывать».

Ректор снял с меня все замечания и сказал: «Удачи, хорошего утра завтра…и, может, все же поставишь свой будильник на немного раньше, чем обычно, хорошо?»

Колледж я закончил со средним результатом. И, хотя я не был доволен результатом, я сделал вид, что все нормально. К сожалению, я слишком много времени уделял велосипеду, поэтому гордиться здесь нечем.

Так как я закончил колледж с довольно низкими оценками, то сразу же решил пойти на военную службу, добровольцем. Это дало мне право выбора места службы.

Я пошел в мотострелковый полк Зеландии. Мне исполнилось только 19 лет, и это стало началом моей военной карьеры. Это будет жизнь, где я, как солдат, развился от худого мальчишки в уверенного в себе мужчину. В то время я не думал об этом так, и моей целью было просто найти свое место.

Скажу об этом еще пару слов. Я знал, что в армии могу создать что-то с собой, нечто оригинальное. Никто в моей семье раньше не был солдатом. Желание сделать нечто новое, непредсказуемое, важное, удовлетворяющее меня — вот что было увлекательным для меня. Впервые в жизни я хотел достичь чего-то, идентифицировать себя.

Быть солдатом оказалось легко для меня. Я чувствовал, как становлюсь лучше, получая новые знания, и крепну. Это имело смысл. Могла ли служба в армии быть просто работой, если это было так захватывающе? Я вписывался в нечто большое.

Здесь было то, что я всегда искал — серьезность, искренность и оригинальность. Проделывая массу работы на открытом воздухе, я постоянно тестировал себя — умственно и физически, что приносило много удовлетворения.

До этого я несколько лет занимался велогонками, и уже знал, как можно терпеть физические лишения и боль. И я знал, что это управление приходит на ментальном, волевом уровне. Весь велоспорт просто связан с управлением болью, особенно если вы хотите быть лидером гонки. Тот, кто мог пройти через это, достигал своей цели, как правило. Победа также основывалась на трудных и тяжелых тренировках. Те, кто отлынивали — не получали ничего.

Фактически, в колледже я был на пути в юношескую сборную Дании. Вместе с Андерсом Педерсеном мы составили фантастическую команду во время гонки вокруг Smørum. Мы смогли даже обогнать членов национальной команды. Позже я встретил одного из них как члена FKP (Frogman Corpus) и это была очень приятная встреча для нас обоих.

Но моя карьера велосипедиста закончилась после серьезной аварии, когда я сломал ногу. Так что это была одна из причин выбора службы в Вооруженных силах. Позже мой опыт велогонщика дал мне основу в другом виде спорта, но этот спорт в то время еще не был изобретен.

Одно мне тогда стало ясно. Я почувствовал, что могу справиться с физическими и психическими лишениями. Это придавало мне мысленного пинка под зад, когда я видел, что другие этого не могут.

Поэтому я был в хорошей физической форме на первом сроке службы. Единственное, что меня мучило — это моя худощавость — при росте 186 см в 20 лет я весил 65 кг. Но позже это оказалось даже преимуществом в плане выносливости.

В казарме нашелся хороший товарищ, Ларс Эскесен, который был хорошим бегуном. Он обгонял меня снова и снова, но это было даже приятно, и мы с ним подружились. Когда он бегал, я пытался бежать рядом и, хотя я этого себе не представлял тогда, мой жизненный путь в егеря начался здесь.

Нашей роте не хватало командиров, поэтому я был выбран командиром отделения. Спустя 9 месяцев моей военной службы на заключительном тестировании военной инспекции моя группа получила призовые места и лучшие оценки. Мы «сделали» многих сержантов-контрактников, служащих по нескольку лет, и имеющих солидный опыт. Мой ротный хотел, чтобы я закончил школу сержантов и стал профессиональным военным.

Тогда я не хотел стать сержантом, так как не хотел оставлять свое отделение. Это были мои товарищи, и я чувствовал, что не могу отказаться от них, плюс я хотел иметь отношение к обычной работе солдата. И среди сержантов я видел мало образцов для подражания.

Впрочем, была немногочисленная группа сержантов, внушавшая уважение. Один из них был главным полковым сержантом и он нес на плече скромную нашивку «Патруль».

Это было что-то — переплывать через ледяную реку, спускаться с вышек с помощью веревок, охота на животных и приготовление пищи на открытом огне, ориентирование с картой и компасом, выживание в зимнем лесу без спального мешка и тому подобное. Они делали нечто особенное, что немногие в полку могли бы сделать. В моих глазах они обладали неоспоримым авторитетом и совершенно иного рода военной карьерой. Их статус говорил о внутренней силе. Я успел уже немного вкусить этой силы, в сочетании с болью и желанием стать лучше. И именно эти люди были моим образцом для подражания.

Призыв подходил к концу, мне было всего лишь 20 лет, и я не хотел оставлять службу. Я хотел остаться, но в несколько другом качестве.

Небольшой плакат формата А4 на одной из дверей казармы был решением проблемы. «Курс патруля для корпуса егерей» — было написано там. Я пошел в офис рекрутеров и спросил, не могу ли я записаться. Они немного посмеялись, но все же отправили заявку. Случилось чудо — мне удалось попасть на курс следующего года.

Это стало неожиданностью для наших сержантов, и я получил от них массу ехидных замечаний. Для них это было что-то недостижимое. Не знаю почему, но это только заставило меня еще больше собраться и внушить себе, что других итогов, кроме победы, быть не может.

После возвращения домой из армии последующие восемь месяцев я готовился. Я тренировался в нашем саду, пробуя все новые и новые физические упражнения. Я садился на поезд, ехал до конечной станции и затем шел домой пешком с рюкзаком, битком набитым толстыми книгами. Я также много плавал в реках и на побережье, бегал от дому на работу, и наоборот.

Я трудился изо всех сил, так как хотел быть только егерем. Каждая тренировка все больше и больше вбивала мне в голову эту мысль. В конце концов, не стало ни дня без тяжелых тренировок, и я был дома только для сна и еды.

Дома я получил весомую поддержку. Моя дорогая мать все поняла и помогала тем, что могла. Например, она старалась готовить горячую пищу к моему приходу, чтобы я не тратил на это время.

Каждое утро я вставал и начинал утро с упражнений, прежде чем идти на работу. Каждое утро я старался превзойти вчерашние нормативы, старался пробежать до работы быстрее, чем вчера.

Кстати, на работе я был жутко непопулярным человеком, так как мало кому были понятны мои желания. И я был слишком зациклен на подготовке.

Подавляющее большинство тех, кто стремился попасть в корпус егерей, были опытными солдатами, со сроком службы в несколько лет. Очень мало было тех, кто появлялся на курсе патруля сразу после окончания призывного срока. Возможно, это случалось всего пять раз за историю корпуса. В середине 80-ых годов был всего один человек, который сделал это. Так что это была моя ахиллесова пята. Я был неопытен как солдат, потому надо мной смеялись сержанты. Но я так мечтал об этом, что вы даже представить себе не можете.

Я начал отбор в феврале 1984 года. Курс патруля, а затем, конечно же, курс аспиранта были тяжелыми, но я был настолько мотивирован и сконцентрирован, что физически это не было тяжело. Моя мотивация приводили к тому, что я стремился улучшить свой результат каждый день, при каждом занятии по ориентированию и марш-броску, каждое утро при заплыве в бассейне.

Большой физической проблемой является курс аспиранта, здесь многие получают травмы из-за высоких нагрузок.

С утра понедельника по вечер пятницы вы постоянно находитесь в движении. По крайней мере две ночи в неделю вы не спите, находясь на занятиях и упражнениях Если вам повезет, если у вас нет нареканий, то за неделю вы спите всего 10 часов. В конце концов вы начнете понимать, что главное не хорошая физическая подготовка, а умение справляться с физическими нагрузками ментально…

Мне плохо удавались занятия по ориентированию, так как я мало этим занимался раньше и у меня был только базовый опыт пехотинца.

На первом занятии по ориентированию, не смотря на 30 кг рюкзак, я побежал напрямик со всей прытью, на которую был способен, игнорируя некоторые контрольные точки. И пришел первым. Но истина состояла в том, что по меркам егерей это был очень простой тест. И наш инструктор, старый егерь Джимми Хавгаард, отправил меня назад в исходную точку, проходить тест еще раз. Если чего-то не хватает в голове, то дойдет через ноги, сказал он! Это было большое разочарование для меня, потому что я очень старался.

Мое физическое состояние было настолько хорошим, что я успел сбегать назад и вернуться, оставаясь в верхней трети списка финалистов, но уже не первым. Это стало моей мотивацией на следующий треккинг по ориентированию. Даже если вы очень заняты, важно ускоряться медленно, чтобы ничего не упустить.

Некоторые из моих коллег схитрили. Они где-то украли велосипеды и часть маршрута проехали на них, выиграв время. Они не понимали, что за нами тщательно наблюдают. Лично я даже не думал о таких трюках, справедливо подозревая, что инструктора прячутся за каждым деревом. Я очень хотел стать егерем и не мог позволить таким вещам уничтожить свою мечту.

Некоторые из претендентов прошли через вступительные испытания, будучи опытными сержантами и офицерами, уже отслужившими в армии несколько лет. Я же полагался только на грубую физическую силу и незамутненную мотивацию. Но постепенно я становился все лучше и лучше. Я рос профессионально, справлялся с поставленными мне задачами и я мог чувствовать как хорошо новые знания ложатся на мою физическую форму.

С каждым днем мы все больше узнавали о специальных операциях, об оружии и баллистике, удаленной разведке и идентификации объектов, об минно-взрывных работах, об оказании первой медицинской помощи.

Один из инструкторов постоянно придирался ко мне, потому что мои волосы были чуть длиннее, чем у других претендентов. Он был совершенно уверен, что я ношу с собой вшей! Этот инструктор каждый понедельник все больше и больше раздражался, видя, что волосы остаются той же длины. Он приказал, чтобы я носил в карманах куртки песок. Каждый раз, когда мы встречались, на занятиях или случайно на плацу корпуса егерей, он приказывал мне взять горсть песка и втереть в волосы. Таким образом я показывал, что буду ему подчиняться, если не позволяю себя стричь. Это очень сильно раздражало. Я носил песок в течении двух месяцев и постоянно, день и ночь, чувствовал его на теле.

Но я не хотел ему проигрывать, поэтому не позволял стричь себя короче.

Я не думаю, что этот инструктор понял какое сильное влияние оказал на мое формирование как личности. Инструкторы соревновались между собой, кто устроит самый смешной или унизительный конкурс для претендентов. И вы должны были выдержать все, что взбредет им в голову.

В то время не было понимания, что люди представляют из себя ценный ресурс. В большинстве случаев ресурсом была задача, миссия. Отсюда проистекало жесткое, даже садистское отношение к претендентам. Инструктора здорово веселились порой.

Это порождало значительный психологический стресс.

Следствием этого было то, что вы нигде, абсолютно нигде, не чувствовали себя в безопасности. Добро пожаловать в спецназ, курсант! Весь отбор — это долгая борьба на ментальном, психологическом уровне. Общий дух тогда был такой, что претендент должен показать всю наличную злость и стойкость, чтобы пройти курс.

Сегодня в курсе отбора соблюдается более приличный баланс в обучении. Тем, кто проходил физические испытания, показывал достаточно смекалки и интеллекта, при прохождении теоретических тестов и не облажался на полевых занятиях — им дают все шансы стать егерям.

До 90-ых годов отбор обычно проходили от одного до трех человек в год. Но наша команда показала очень высокий результат. Из 85 человек 5 прошли отбор. Это был отличный результат. Сейчас корпус упорно работает над тем, чтобы принять так много людей, сколько возможно. Это приводит к тому, что иногда в корпус принимают от 11 до 12 человек в год. Но тогда в середине 80-ых это было невозможно — отбор был слишком жесток.

Именно тогда я получил понимание, что самым тяжелым испытанием является то, как вы справляетесь с постоянной нагрузкой, физической и ментальной. Спецназ по прежнему пытается сохранить этот стиль, в наше время, в тон современности.

Сегодня мировые процессы идут все быстрее и быстрее.

Наш мир стал интернет-сообществом, мы получили иллюзию, что можно сделать себе друзей, просто нажав на кнопку "принять предложение" в блогах.

В течении одной минуты мы можем получить доступ к информации о землетрясении на другой стороне мира и посмотреть телепередачу об огромном цунами, накатывающем на пляж и видеть на экране людей, пытающихся убежать. Мы видим новости о голоде в Северной Африке, мы наблюдаем оползень в Колумбии, унесший 120 жизней, который произошел 6 часов назад. Мы видим новости о экономическом кризисе в Греции и ЕС. Мы можем наблюдать на Фейсбуке церемонию открытия местной школы и читать сообщения из Бразилии о проблемах с куриными ножками. Мы уже не думаем, а просто впитываем информацию, которая накатывает как цунами.

Обычно, большинство людей пропускают через себя эту всю информацию, не имея ни сил, ни знаний, ни приоритетов для сортировки этого огромного шквала "всезнания". И довольно часто здесь мы упускаем себя, пропускаем шанс сделать что-то для себя. На повестке мирового дня вокруг слишком много крупных дел, которые на самом деле не ваши, но вам хочется знать о них. Из-за этого множество людей перестают заниматься собой, делать что-то для себя, узнавать себя лучше. Для этого требуется начать действовать, начать работать. Да, для этого требуется напрягаться, чтобы начать меняться, но, к сожалению, реальность такова, что для множества людей это неподъемная задача.

Сейчас появились такие спецназовцы, которые уходят из корпуса после 2–3 лет службы. Они получили галочку о службе в своем портфолио, на которую будет клевать работодатели, и могут двигаться дальше. При этом они не отдают себе отчета в том, что находились на нужном пути.

Некоторыми вещами необходимо заниматься в течении длительного периода, чтобы их осознать. Поэтому, я боюсь, что эти ребята даже не осознавали насколько поверхностно они поступили. Это не сможет стать основой их работы. Их амбиции, особенно в молодом возрасте, не позволяют им глубже узнать какое-либо дело, чтобы стать профессионалами. Хорошо конечно иметь амбиции, но в незрелом возрасте погоня за ними заставляет терять вас чувство реальности. Хорошая машина, хорошая мебель, хорошая одежда, самоуверенный взгляд и немедленное самоутверждение. Материальные блага и быстрые победы — это внешняя оболочка, которая не бывает устойчивой в долгосрочной перспективе.

В корпусе егерей есть очень много чего для самопознания — профессионального и человеческого. Чтобы все это узнать нужно десять лет, не меньше. И в течении этих лет можно карьерно расти. Здесь нет места смирению. Если молодой егерь как следует начнет все это осваивать, то, вероятно, он больше получит для себя, как человек.

Быть егерем — это не работа, это способ бытия, не меньше.

Вы должны как следует все обдумать, прежде чем действовать. Вы не сможете освоить самодисциплину, если не будете кропотливо учиться в течении какого-то времени, возможно очень длительного времени… Нужно понять, что опыт в этой работе не приходит прямо сегодня, это очень сложно.

Это может быть хорошей философией для приоритетов — получать и делать только те задания, которые актуальны в ближайшее время — будь то самосовершенствование или настоящая работа.

Я знаю, что многие молодые ребята целиком и полностью смотрят в будущее, где много заманчивых предложений и никогда не задумываются о том, что нужно приложить силы и сделать работу здесь и сейчас. Дело здесь в том, что для того чтобы осознать настоящее и приступить к решению насущных проблем необходима смелость и твердость и понимание, что в конечном итоге вы сможете достичь большего, правильно расставляя приоритеты. Я думаю, что одно "сегодня" стоит десяти "завтра.

Обязательной частью вступительного экзамена в корпус егерей является двухнедельный курс боевого пловца, проводимый в FKP. На этом курсе вы узнаете все, что необходимо о боевых действиях в воде. Как обычно, курс включает в себя большие физические и психические испытания. Например заплыв на 10 км в открытой воде. Но есть и тактические учения, где вас учат незаметно двигаться под водой, проникать в гавани для совершения нападения на объект или наблюдения за ним. Мы приняли участие в этом курсе совместно с командой спецназа флота США, SEAL.

Это нормальная практика, когда специальные подразделения присылают друг к другу своих членов для дополнительного обучения и образования, так как это дает много опыта. В данном случае это была опытная команда SEAL.

На этом курсе я чуть не лишился языка, в буквальном смысле.

Мы отрабатывали высадку коммандос на восточногерманской границе с торпедных катеров на высокой скорости. Помню, тогда подумал, что, наверное, экипажи таких катеров в чем-то похожи на нас — они должны были выполнять свою работу как небольшая сплоченная команда с командным духом, аналогичным егерям. Кстати, то же самое касается экипажей подводных лодок. Последние очень гордились работой со спецназом, потому что они выполняли намного более трудную и опасную работу, требующую специальных навыков, опыта, терпения и настойчивости, чем на обычных лодках.

Высадка в качестве боевого пловца с катера происходит на высокой скорости. Если снижать скорость, то это будет зафиксировано на радарах противника и они узнают место высадки спецназа. Поэтому катер идет со скоростью 25–30 узлов.

Это очень похоже на прыжок с парашютом из самолета. Только вместо парашюта и самолета, вы стоите в полной темноте на палубе торпедного катера в гидрокостюме, ластах, перчатках, акваланге и с прочим оборудованием, необходимым для работы.

Примерно 35 килограмм снаряжения упаковываются в большой водонепроницаемый мешок, который мы называем "резиновой уткой".

Когда шкипер катера дает сигнал к высадке, он переключает маленькую лампочку горящую красным на зеленый свет. Первый егерь бросает "утку" и сразу же прыгает сам, так как линь, которым он привязан к "утке", не больше 6 метров. В темноте вода черного цвета и все что вы видите — это немного пены на гребне волны, вокруг катера и блики от лунного света — вот и все что у вас есть, чтобы оценить расстояние до воды. Всем надо прыгать друг за другом как можно быстрее, чтобы отряд не разбросало по волнам.

Тайная высадка на побережье всегда очень рискованная и требует максимум огневой мощи от патруля.

Несколько лет спустя, после падения Берлинской стены, я посетил эти берега и понял, что попытка высадиться здесь была бы чистым самоубийством. Мы никогда бы не смогли высадиться незамеченными для охраны побережья — их сторожевые вышки стояли через каждые 200 метров вдоль стратегически важного побережья, обращенного к Дании.

Прыгать со старых торпедных катеров было одно удовольствие, так как мы прыгали с кормы в бурлящую воду. Но позже мы перешли на лодки с жестким днищем и это означало, что надо прыгать с бортов, как правило, с правого борта. Здесь вода была уже непредсказуемой. Иногда это была обычная вода, а иногда это было как удар об землю. Даже если вы приняли правильную позицию, скрестив руки за головой, стиснув зубы и челюсти, напрягли мышцы живота и спины — даже в этом случае вы могли сильно удариться об воду.

У меня были нормальные прыжки, без особых потрясений, поэтому я был немного сбит с толку, когда инструктор боевых пловцов рассказывал о жестких посадках в воду. Это же просто вода, думал я.

Но однажды ночью это произошло и со мной. Что это было? Волнение или ветер изменил положение моего тела в воздухе? Может быть я был небрежен, привыкнув к хорошим прыжкам в воду?

Было чувство будто я ударился об бетон. Я потерял сознание и ничего не запомнил, как вдруг очнулся в воде. Мой рот весь онемел и был заполнен кровью. Я подумал: "Черт…что…я потерял зубы?"

Когда мы сошли на берег я попросил товарища взглянуть мне в рот. Он сделал это и вдруг засмеялся.

Я прикусил язык. Был огромный отпечаток зубов на середине языка. Крупная удача для меня, что я так легко отделался. Я не хотел вот так вылететь из спецназа. С другой стороны язык болел всю ночь и я не мог говорить.

Я был небрежен. С этого момента невнимательность ушла навсегда. Это плохая идея — автоматически думать, что все будет в порядке, раз раньше было нормально. Если бы я готовился к худшему этого бы не произошло. И я сделал вывод, что необходимо строго следовать инструкциям и тому что учат, независимо от того, что вы думаете.

Но это было далеко не самое худшее, что случилось на курсе подготовки боевого пловца. Я увидел первую смерть.

Однажды, мы закончили долгий заплыв со снаряжением и очень уставшие поднялись на набережную. Мы увидели группу водолазов-претендентов на занятиях около дока. Было жарко, в воздухе стоял запах горячей смолы, которой обмазывают доски на старых причалах. Наша группа наполовину сняла свои гидрокостюмы и от нас несло потом, как от животных. Новое упражнение должно было быть через четыре часа. С белыми кругами на загорелых лицах от масок, мы сбились в круг и шутили над загаром.

Вдруг мы услышали звуки взрывов. Это инструктор бросал взрывпакеты в воду. Обычная часть обучения, чтобы заставить претендентов привыкнуть в шумовому фону в воде, чтобы они больше напрягались и совершали ошибки. Я знал этот метод с курса патруля, где инструктора забрасывал нас взрывпакетами на бивуаке.

Но сегодня что-то пошло не так. Как это случилось я не знаю. Один из пакетов взорвался слишком близко к претенденту. После очередного взрыва его безжизненное тело медленно всплыло на поверхность. Я увидел его болтающуюся голову и понял, что что-то не так. Лицом он был вниз, в воду, а голова болталась как будто в шее не было ни одной мышцы. Из разорванного шланга акваланга выходил кислород.

Мы прыгнули в воду и вместе с американцами из SEAL вытащили его на причал. Сразу же начали реанимационные мероприятия, американский медик извлек спас-сумку — неотъемлемую часть таких учений.

Все произошло в течении каких-то пяти минут. Когда стих первоначальный шок, вокруг было уже полно людей, опытных боевых пловцов. Нас оттеснили в сторону, как неопытных новичков.

Главный инструктор FKP констатировал смерть кандидата.

Это было в первый раз, когда я увидел смерть человека. Мои мысли в этот момент были почти сюрреалистические. Вдруг меня заинтересовало — что происходит, когда ты умираешь. Я задумался о его родителях. Я не мог провести параллель со своей собственной семьей, не мог никак представить, чтобы они почувствовали. В конце концов я был очень молод и мог легко думать о смерти. Мое желание стать егерем в конце концов победило мысли о смерти…

На следующую ночь мы участвовали в упражнении "Молот", которое славится среди всех претендентов. В этом упражнении группа медленно в полной тишине в течении нескольких часов проникает в порт. Главное условие — инструкторы FKP, стоящие на причале, не должны вас обнаружить. Так как вы двигаетесь очень медленно, то рано или поздно замерзаете. С этим тоже надо бороться.

Опять мы услышали звуки взрывов в воде. Инструктора сбрасывали взрывпакеты. Я помню, что в этот момент вспомнил погибшего претендента. Я нырнул так глубоко как мог и поплыл вперед. Мощные вспышки и ударная волна разносились под водой.

К своему удивлению, я понял, что контролирую себя. Я был там, где хотел быть. Я искал этого. Здесь все было серьезно.

Так, жарким летним днем 1984 года, я стал егерем номер 200.

3. JÆGER FRA BUNDEN [3]

Когда мои отборочные испытания завершились, я попал в патруль к BS Christiansens(*) вместе с моими товарищами Kobbelgaard и Lyngsø. Мы — это те пять человек, которые прошли все испытания и стали егерями в текущем году. Двое других, СР и Werrher, попали в другой патруль.

Я знал, что нам предстоит.

Считается, что патруль организованный из новичков-егерей мало к чему пригоден. Новых егерей необходимо готовить еще несколько лет, чтобы они поднялись до стандартов Корпуса. Поэтому их не посылают на задания в течении этого времени. Вместо этого, рядом с ними были бывалые проверенные егеря, готовые показать к чему надо стремиться.

Вместе с BS был еще один опытный егерь по имени Finn Sørensen. Вдвоем они были настоящими профессионалами и хорошо готовили нас к тому, чтобы работать как эффективная команда и выживать на вражеской территории.

Finn был педантичен и точен, а BS — изобретателен и невероятно замотивирован. Они образовывали хорошую комбинацию "профи" и дополняли друг друга. Часто, когда патруль не занимался служебными делами или не был на учениях, они проводили собственные учения для нас.

BS удалось создать уникальное чувство сплоченности. Он знал как сделать нас зависимыми друг от друга.

Не все егеря готовы идти в "бой" сразу после отбора. В широком смысле слова, на отборе вы получаете лишь физическую и теоретическую подготовку, плюс закаляете волю. Все это фундамент для становления егеря. Требуется много лет, чтобы стать настоящим егерем и был принятым среди "стариков"-егерей.

Тот егерь, который на отборе заставлял меня носить песок, так и не принял меня. Спустя 15 лет, когда он уже был в отставке я случайно встретил его и, по разговору с ним, понял, что так и не достиг каких-то его стандартов. Мы принадлежали к двум разным поколениям Корпуса и мы не смогли найти общий язык, хоть я его и уважал. На отборе я был молод и неопытен, поэтому мне нужен был кто-то, вроде него.

Как самому молодому члену патруля мне не доверили ни оружейную комнату, ни патрульную машину, ни ответственность за пополнение и хранение группового снаряжения. Я отвечал за питание группы. За порядок и чистый пол в помещении, принадлежавшем патрулю. Одно то, что я прошел отбор не означало, что я стал егерем. По крайней мере среди старших.

Это пришло ко мне только спустя несколько лет непрерывной работы. Можно улыбаться моим обязанностям "повара" группы, но здесь нет ничего смешного. Методичное выполнение своих обязанностей и постепенное повышения ответственности в других сферах — вот что сделало меня достойным звания егеря.

Именно отношение как к "новичку" меня и взволновало. Я не смог отказаться от этого вызова и дал себе зарок приложить все усилия, чтобы быть достойным сообщества профессионалов. Не просто быть тихими середнячком, а быть ЕГЕРЕМ. Во мне нуждалась команда. Мои навыки были нужны не только спецназу или армии, но и самой Дании….

Естественно, тогда я этого не осознавал, но серьезность задач была мне понятна и я взялся за дело со всей строгостью к себе.

Как-то, в самом начале, я был направлен к радистам для получения нового радиошифра для нашего обучения работы с рацией.

Радиошифр считался совершенно секретным и нам все уши прожужжали, что при попадании в плен к русским, мы должны уничтожить рацию и шифр в первую очередь.

Поэтому, прежде чем я вышел из здания радистов, я положил шифр за пазуху.

Чтобы избежать малейших шансов показать кому-либо, что у меня шифр.

Бог его знает кого я опасался в этот момент — самолета-разведчика, вражеского шпиона на плацу, не знаю.

Я думал, что нет никаких причин показывать кому-либо постороннему, что у меня есть шифр.

Мой друг, егерь Per Bo, с которым я соперничал в спортивном беге, спросил тогда: "Есть причина для этого?"

Когда я запнулся с ответом, он с сарказмом отметил, что мой мозг, вероятно, передозирован инструкциями по секретности и защите госинтересов.

Я стал хорошим радистом, моя скорость обработки символов в минут была намного выше средней, плюс я отлично понял теорию и структуру работы радиосистем.

Finn было жестким учителем. У него нельзя было расслабится и лечь спать, не выполнив план по работе с рацией за день. Я провел много, очень много часов времени борясь со сном, с карандашом и бумагой в руке, и гарнитурой рации, прикрепленной к голове, пытаясь уловить среди тяжелых помех нужный сигнал. Слабый, по азбуке Морзе, сигнал стал моим "другом" надолго, но иногда я его ненавидел. Часто мне приходилось видеть усмешку Finn-a и слышать его комментарий: "Вам лучше попробовать еще раз, чтобы мы были уверены, что у нас вся радиограмма". Но через год я смог пройти через это и получил признание в патруле, как радист.

Одним из моих явных достоинств в группе был спорт. Физически я был лучше всех в группе. Тогда триатлон только появился в Дании и мы сразу занялись им. И стали лучшими в стране. Соревнуясь в выносливости я мог "похоронить" большинство других егерей, так что здесь я завоевал уважение других.

Но всегда есть кто-то лучше тебя. Таким был вечно саркастический, но впечатляющий Per Bo, который бегал лучше меня.

Per Bo был старше меня и был егерем уже шесть лет, когда я пришел. Он часто бегал от дома до казарм, постоянно бегал вместе с претендентами на курсе отбора. В некоторые дни он пробегал больше 30 км, просто для тренировки.

Это привело нас к образу жизни кенийских бегунов.

Per Bo стал моим спортивным мотиватором и вдохновителем. Благодаря ему я стал строить свой день как практикующий спортсмен в спецназе. Мы тренировались с ним каждый день, бегая по холмистому лесу Аалборга, участвуя в соревнованиях и уличных гонках по всей Дании. Я достиг показателя 3 минуты и 5 секунд при беге на 1 километр, Per Bo обошел меня и мне снова пришлось нагонять его. Благодаря ему я становился все лучше и лучше.

Каждый день мы делали ставки и пари, кто будет лучше. Я смог обогнать Per Bo на армейских соревнованиях по бегу на 5 километров, в 1985 году. Это был великий день для меня и, увы, последний, когда мы бегали вместе.

Bo был одним из лучших бегунов Дании. Он должен был участвовать в Олимпийских играх в Сеуле. Но, к сожалению, он не попал на них. По трагической случайности Per Bo разбился при прыжке с парашютом в 1985 году. Я с горечью вспоминаю об этом, так как мы прыгали вместе и я до сих пор не пойму, что случилось. Знаю только то, что по каким-то причинам, на малой высоте, он попытался раскрыть запасной парашют и не успел. Его смерть была мгновенной.

Мне было 23 года. Я потерял очень важный кусок моей жизни, спорта и Корпуса. Per Bo был примером для меня.

Я до сих пор совершенно ясно помню день, когда мы, с его телом, летели назад в Аалборг, на С-130.

Я смотрел в маленькое круглое окно на дверце в задней части самолета.

Смотрел на закат, который теперь был другим.

Этот день был другим.

Я потерял не только отличный пример егеря, я потерял отличного друга.

Спецназ Дании был основан на авиабазе Аалборга. Это всегда озадачивало посторонних, что войсковая часть армии находится на территории аэропорта. Немало людей путало Корпус с другими подразделениями, находящимися на территории аэропорта. Чтобы попасть к нам вам потребуются особые пропуска и карты доступа.

Здесь ежедневно находятся егеря, которые не участвуют в заданиях или международных учениях. В больших ангарах раньше стояли самолеты, а теперь они переоборудованы под мастерские и гаражи автомашин. Технические и логистические отделы также велики. Как "новые" были построены ангары для оружейных и электронных мастерских, автодромы для занятий с машинами.

Отдел по парашютной подготовке также расположен внутри авиабазы. Это один из самых старых отделов, так как среди моделей самолетов, использующихся для подготовки к прыжкам, стоят даже С-47, использовавшиеся во 2-й Мировой Войне.

Корпус егерей здорово вырос за эти годы, захватывая под себя все больше и больше зданий и ангаров. Я думаю, что сейчас Корпус владеет более чем 30 зданиями различного класса. Есть специальные казармы патрульных, где каждая команда хранит свое оружие и снаряжение, есть помещения для брифингов, разведки, кафе и административные здания.

Около 150 мужчин здесь ежедневно занимаются подготовкой и организацией проведения операций и обучения, дома и за рубежом. Условия сейчас намного лучше, чем когда я пришел в корпус в 1984 году.

Тогда у нас было только четыре здания.

Но, не смотря на условия, обучение было и сейчас, и тогда очень интенсивным.

Мы высаживались на побережье Англии с лодок, переправляемых с помощью подводных лодок.

Выскакивали из проруби в ледяном озере на севере Норвегии, в зимнем камуфляже и с лыжами.

Зимой мы провели сложный и трудный разведовывательный выход в европейском лесу вдоль границы с Восточной Германией. Мы лежали в течении недель и наблюдали за различными военными объектами или дорогам, чтобы сообщать о любой вражеской активности.

Или, например, нас разворачивали в пеший патруль, на сотни квадратных километров, чтобы найти штабы врага. Егеря всегда находили то, что искали и передавали координаты с помощью примитивной, но очень дальней HF-связи. В награду мы получали низколетящие истребители-бомбардировщики Ф-111, которые бомбили цели.

Мы получили высокую оценку наших союзников, потому что были молоды, бесстрашны, неприхотливы и выполняли стратегически важные задачи. Егеря делали это не задумываясь, возможно ли это или нет.

Это было захватывающее время — сочетания знаний, высокой физической нагрузкой, разработки нового оборудования или тактических процедур — все следовало друг за другом, формируя нас как спецназ.

Патруль потратил много времени обучаясь инфильтрации. Это умении проникать через линию фронта, чтобы попасть глубоко в тыл противника для решения боевых задач или разведки.

Одним из способов попасть в Восточную Германию и Польшу было плавание на небольшой надувной лодке и высадка на пляже Балтийского моря. Очень сложный способ для незаметного проникновения. Практиковался в гидрокостюмах, на обычных и парусных лодках.

Другим способом проникновения было "опрокидывание". Это особый психологический тест для новичков. Когда военные стратеги видели, что противник будет наступать на той или иной территории, мы размещались на этом участке и окапывались вдоль дорог. Выкапывали целую систему пещер, где мужчина мог спать, есть, ходить в туалет и работать на рации. Когда наши силы отступали, мы оставались в этих "пещерах" и наблюдали за трафиком противника. Угол обзора всегда был небольшим, а задача — очень простой и односложной. Тем не менее всегда была возможность уйти на новую позицию.

Третий способ высадки в тылу врага — прыжок с парашютом. Сейчас радары значительно лучше, чем раньше, но тогда было возможно прыгнуть с парашютом так, что вас не засекли.

Прыжок НАНО ("большая высота-ранее открытие") является сложной дисциплиной и одним из мерил качества спецназа — только лучшие могут делать такие прыжки. Мы участвовали в обучении таким прыжкам вместе с американским спецназом и SEAL, иногда с английским SAS. Позже к процессу обучения присоединились шведский SSG, немецкий KSK и голландский Korps Kommando Troepen.

Выглядит все просто. Самолет поднимается так высоко как может. Вы прыгаете и сразу открываете парашют, предварительно учтя силу и направление ветра, конечно. Затем скользите в облаках на скорости свыше 100 км/ч до нужной зоны высадки. Старые русские противовоздушные ракетные установки SA-30 имели дальность около 30 км, при расположении в 20 км от границы, поэтому при благоприятных условиях мы могли "запрыгнуть" до 90 км вглубь вражеской страны.

В общем, хорошая штука для тайных операций в тылу врага.

Сложность НАНО-прыжков состоит в том, что они ночные и на такой высоте очень холодно и смертельно мало кислорода.

Есть много возможностей, чтобы что-то пошло не так во время ночного прыжка. С кислородом их еще больше. Один из наших коллег упал в обморок прямо перед прыжком, стоя на рампе С-130, когда его кислородный баллон отказал. Если бы это случилось после его прыжка, то, вероятно, он потерял бы сознание в полете. Быть без сознания в свободном полете — плохая комбинация для жизни спецназовца. Но, к счастью, это случилось в самолете.

Чтобы свести к минимуму риск несчастных случаев снаряжение для НАНО проходит многократные проверки — техниками, вами, вашими напарниками и, наконец, лидером команды. Опасно не только отсутствие кислорода, но и его наличие, так как это, по сути, взрывоопасный предмет надетый на вас.

В институте ВВС я проходил через специальные тесты в вакуумной камере, подвергаясь контролируемому отказу подачи кислорода, чтобы узнать собственную реакцию на гипоксию.

Вы идете в камеру, садитесь на скамейку, давление начинает потихоньку понижается, имитируя подъем самолета на высоту более 10 км. Затем вы надеваете кислородную маску и вам имитируют кислородную недостаточность. Таков специальный курс подготовки, применяемый к егерям и летчикам-истребителям, летающим на Ф-16.

Это интересный способ узнать свои возможности и усвоить теорию на практике — вы увидите, что не сможете даже написать свои инициалы в блокноте! Многие падают в обморок и это не самое худшее, что может случится. Здесь хотя бы сразу будет понятно, что у вас проблемы и вы получите помощь. Но есть более опасные инциденты — когда люди думают, что контролируют себя, на самом деле не будучи способными отвечать за себя. Некоторые, например, думают, что отвечают на ваши вопросы, хотя на самом деле даже не открывают рот. Другие, в ответ на приказ надеть маску, просто глупо улыбаются и поднимают больший палец вверх — это означает, что они даже не знают, где находятся. Вот какова сила кислородного голодания, когда мозжечок управляет вами.

Только обучение дает вам возможность узнать симптомы вашего и чужого кислородного голода. Они могут быть очень небольшими, индивидуальными, могут быть простыми — покалывание в зубах, туннельное зрение, онемение, неконтролируемые приступы радости. Важно все это знать, чтобы вовремя обнаружить.

После прыжка вы сразу раскрываете парашют. Очень сильный толчок, гораздо сильнее, чем при прыжке с высоты 1 км, например. В некоторых случая вы кратковременно теряете сознание. Поэтому очень важно заранее подготовиться к прыжку, уложить свое снаряжение так чтобы ничего ни за что не зацепилось, знать, где на вас ваше снаряжение — альтиметр или кислородная маска.

Открытые участки кожи мгновенное обмораживаются. На этой высоте, с учетом ветра, температурное воздействие достигает -100 градусов по Цельсию.

У меня есть небольшой шрам под глазом, который образовался, когда маска чуть-чуть сползла вниз. Пот на коже мгновенно застыл, ровно как и нерв, так что я ничего не почувствовал, в начале. В прыжке однако появилось очень болезненное ощущение, будто кто-то режет холодным и острым когтем. Те 10 километров, что я падал, были очень долгими.

Как только вы надели парашют и проверили все на себе, помогли другим десантникам проверить свое снаряжение, открывается рампа и вы тут же узнаете о куче других вещей, имеющих отношение к безопасности. Очки сразу же обмерзают, так как вы к этому времени весь мокрый от пота. Новое НАНО оборудование, похожее на шлем летчика Ф-16, гораздо лучше, чем то, что было раньше. Старые очки очень раздражали обмерзанием, но их было необходимо носить, так как только они подходили под старый шлем и препятствовали обморожению глаз, когда вы летите со скоростью под 200 км/ч на высоте.

Я всегда думаю о прыжка с парашютом как о невероятном опыте. Стресс, предельная концентрация, слежение за компасом и ГПС, тяжелое снаряжение и даже неестественная походка, потому что 70 кг снаряжения особым образом прикреплены к вам, плюс огромный шум от двигателя.

И затем чувство полной свободы и тишины. Только небольшой шум со стороны купола парашюта говорит вам о реальном мире.

На начальном этапе подготовки НАНО патруль тренируется днем и только тогда все процедуры отработаны до автоматизма, мы переходим к обучению ночью. Здесь нужно уметь работать с закрытыми глазами. Учиться абстрагироваться от экстремальных ситуаций, типа запутавшегося или сломанного купола парашюта, учиться справляться с этим и выпускать запасной парашют, если необходимо, не забывая контролировать количество кислорода и время.

Это оптический обман, но с высоты 10 км земля кажется очень округлой. Когда вы висите над Германией, то можете увидеть Северную Ютландию. Это похоже на то, как космонавты видят Землю и, я уверен, многие летчики согласятся со мной, что в этой точке обзора есть что-то особенное.

Часто полет на парашюте идет больше часа и бывает, что мы пролетаем больше 110 км по прямой. На учениях, как правило, зона посадки готовится. Стоит скорая помощь, стоит полиция, есть машина для перевозки егерей. Но при сильном ветре трудно точно приземлиться. Поэтому НАНО-прыжок более захватывающий и непредсказуемый, чем другие прыжки. Патруль иногда приземлялся на неразведанной территории. Это довольно напряженный момент, когда вы собираетесь вместе, глядя, как другие егеря приземляются в темноте на поле.

В 80-ы годы, до изобретения сотовых телефонов, старшие егеря шли от зоны высадки до ближайшего дома, чтобы позвонить по обычному телефону и просить о приезде грузовика за бойцами. Я всегда испытывал чувство гордости, когда жители домов выходили посмотреть на егерей, приземлившихся в их полях.

Однажды утром мы обнаружили, что в темноте ухитрились приземлиться между линий электропередач. Еще одна рискованная сторона ночных прыжков.

Корпус егерей стал первопроходцем в развитии парашютного спорта и специальных парашютных прыжков.

Я сам участвовал в рекордном прыжке, когда мы, совместно с гражданскими парашютистами, прыгнули с высоты 11.6 км в 1998 году. Однако на учениях Корпуса мы прыгнули с куда большей высоты и этот рекорд нигде не был зарегистрирован. Сейчас оборудование для прыжков стало гораздо лучше. В 70–80 годах Корпус имел лучшее на тот момент снаряжение, но сейчас, глядя на него, остается только качать головой.

Но все это были тренировки.

Подготовка к 3-й Мировой Войне.

Для меня нет никаких сомнений, что новая Мировая война между НАТО и странами Варшавского договора (ОВД) тридцать лет назад была бы невероятно разрушительной и единственный ее сценарий был бы ядерной войной.

Насколько я информирован, ОВД планировало сбросить на Данию 23 тактических ядерных заряда. Это привело бы к уничтожению всех крупных городов и полному параличу жизни в Дании. Солдаты в защитных костюмах и противогазах, похожие на людей с фотографий ликвидации последствий взрыва Чернобыльского реактора, быстро захватили бы нужный им кусок Дании, запирающий вход в Балтийское море. Этот ужасный сценарий едва ли можно себе представить, но, к сожалению, он был наиболее вероятный.

Я близко познакомился со новой войной, планируя миссию специального назначения с билетом в один конец в Польшу. Если бы 3 Мировая война разразилась это был бы сценарий моей смерти.

Корпусом егерей тогда командовал подполковник Olaf Kuula, отличный командир, который много работал над улучшением спецназа. Он хорошо делал свою работу и его уважали.

Как-то он сказал мне, что управление Корпуса хочет проверить меня. Я только что стал полноценным егерем и они хотел это проверить, узнав могу ли я спланировать патрульную операцию.

Меня попросили спланировать разведывательную миссию рядом с большим озером где-то в Польше. На окраине города в лесистой местности располагались русские военные казармы. Там размещалась русская моторизованная дивизия. Было известно, что это подразделение является частью стратегического резерва ОВД, которое должно было пойти в ход при особо сильном сопротивлении НАТО.

Хотя США имели в Европе большее 300 000 человек, дислоцированных в Западной Германии, в Северной Европе ОВД численно превосходило НАТО. Последнее имело лишь небольшое технологическое преимущество. Поэтому было важно знать как можно раньше, где ОВД бросит в бой свой резерв. Это могло помочь НАТО отразить удар.

Такова была главная задача Корпуса егерей — разгадать намерения противника и предупредить командование. Это было возможным и потому, что мы имели колоссальные знания по технике, используемой ОВД. Нам было достаточно увидеть антенну, правое переднее колесо, форму бампера, люк на крыше или дополнительную инфракрасную лампу, что опознать ее. Мы знали более чем 400 различных типов транспортных средств противника до мельчайших деталей, мы потратили массу времени для запоминания всех этих особенностей. Все это могла дать нам указания на развертывание резервов ОВД и принять решение о радиопередаче командованию.

Инфильтрация планировалась с помощью парашютов Т-10, прыжок с высоты менее 500 метров в озеро. Так как высота маленькая, то открытие купола производится не рукой, а специальной системой принудительного раскрытия. Этот тип парашюта пришел еще со 2 мировой войны, безопасен, прост и быстро раскрывается. Небольшая высота была гарантией, что нас не засекут радары противника.

После приземления в озере, мы должны были вплавь добраться до берега и на своих двоих добраться до цели. Дальше — простая задача наблюдения, то что мы делали много раз. Густой лес — это очень хорошо для патруля, всегда легко спрятаться и слиться с природой, также легко уйти от погони. А здесь был как раз такой, отличный крупный лесной массив.

Глава Корпуса и начальник армейского оперативного командования одобрили мой план. Все было в полном порядке, я сделал то, чему меня учили больше 4 лет и даже немного возгордился, так как был молодым сержантом, а мне доверили задачу патрульного офицера.

При рассмотрении плана специальное жюри, состоящее из незнакомых мне людей засыпало вопросами, что и как я буду делать при различных ситуациях, в том числе — есть ли у меня запасные планы действий.

За этот план я получил специальную награду командования, а также получил в этом же году "For God Tørn", денежная премия, выдаваемая по рекомендации главы Корпуса от имени Ассоциации егерей. Это было лестно. Я служил менее 5 лет в Корпусе и уже получил такую награду! Это также стало и моим признанием среди других егерей.

Когда Берлинская стена пала в 1989 году моя смерть возле польского озера отменилась сама собой.

Я поехал в Восточную Германию и Польшу в первое лето после падения стены, чтобы увидеть места, где мы должны были работать. Чувствовал я при этом себя как шпион.

Коренные изменения в мире оказали большое влияние на наши вооруженные силы, которые разделились на два лагеря. Один лагерь представлял собой "оппортунистов", который говорили, что надо проявить инициативу и готовится к новому миру, новым реалиям, новым войнам. Среди них были и егеря.

Второй лагерь представлял собой людей, которые мысленно остались в прошлом Холодной войны. В их умах враг был всегда один, они не могли перестроиться. В каком-то смысле для нас эти люди были "мертвы" и в Корпусе для их обозначения использовали весьма оскорбительные термины. Это были люди старой закалки, боявшиеся нового. К сожалению, в армии среди командования их было много. Эти старые офицеры, занимавшие высокие должности, боявшие потерять свою власть и статус, созданные на страхе 3 Мировой и их знаниях о ней. Но их "карточный" домик уже был разрушен.

В эти годы я был бегуном-спортсменом и состоял в сборной по спортивному ориентированию. Во время чемпионата мира по спортивному ориентированию, в районе Кракова, мы жили в казармах и ели то, что я уверен, было типичным польским военным пайком. На вкус хуже, чем водка, если вы понимаете о чем я.

Во дворе стояла масса военной техники и я мог бы здорово удивить своих товарищей, назвав их все и охарактеризовав их уникальные признаки и функции. Естественно, я этого не сделал.

Странная ситуация. Я знал об этом больше, чем сами польские солдаты. Мне пришлось убрать эти знания и ощущения поглубже в память. Мои знания о холодной войне навсегда останутся со мной.

Несколько лет спустя задачи и директивы Холодной войны ушли в секретные архивы. Восточная Германия была поглощена Западной и столица была перенесена из Бонна в Берлин. Холодная война закончилась и вскоре была заменена другими конфликтами.

В шкаф легла и моя старая работа, по операции в Польше. Это не был тест. Это был настоящий план действий патруля в аду 3 Мировой войны. Там все было точно расписано — задачи, ход миссии, аэрофотосъемка леса, детальные карты и маршруты, фотографии местности. Но две вещи поражали меня в этой папке. У миссии не было конца и не было ни тени намека на план возвращения. Это была задача с билетом в один конец, без возвращения.

Я всегда был в хорошей форме. Мои знания и опыт велосипедиста, вкупе с новыми навыками, сделали меня чемпионом Дании по триатлону в 1986 году. Позднее я вошел в сборную по лыжным гонкам и спортивному ориентированию, и посетил массу интересных мест по всему миру. Лыжная гонка в Канаде, спортивное ориентирование в Бразилии, бег в Нигерии. Я бегал как газель. Марафонскую дистанцию я проходил за 2 часа 28 минут, а 10 километров — за 30 минут. Все это сделало меня очень сильным и выносливым, и приносило неоспоримую пользу работе.

В Шотландии мы провели одно из самых жестких наших учений. Отчасти, из-за местности, но, в основном, из-за профессионализма противостоящих нам англичан. Каждый раз, когда мы тренировались в Великобритании, мы знали, что нам будут противостоять лучшие. У нас к ним было только глубочайшее уважение и это уважение мы сохранили во время боевых действий в провинции Гильменд, Афганистан, в 2006 году, где датчане сражались бок о бок с англичанами. Независимо от того за, что они берутся — они всегда дисциплинированы, компетентны, эффективны и подготовлены.

В качестве подразделений "охотников" на учениях они были очень опасны, так как ненамного отличались от спецназа. В их задачу входило найти нас, преследовать и поймать. В их распоряжении были любые ресурсы, любая техника, потому что задаче поимки чужого спецназа всегда отдают высокий приоритет.

Однажды, меня преследовал патруль со собаками, но я смог оторваться, из-за своей физической формы.

Мы находились на скрытной базе патруля, когда наш офицер обнаружил, что на наблюдательном пункте у дороги оставлен прибор ночного видения. Меня отправили забрать его. Необходимо было проявлять осторожность, так как наша база была близко.

Когда я вышел на просеку, там уже был противник.

Впереди шли два следопыта, за ними три кинолога с немецкой овчаркой. Еще чуть позади шла группа "охотников", человек 15. Всего между ними было метров 100.

Было очевидно, что наблюдательный пункт у дороги найден, ровно как и оставленный ПНВ. "Охотники" были прекрасно осведомлены, что база разведчиков где-то рядом и начали поиск. Это был вопрос времени, когда они выйдут на егерей.

На мгновения я замер, надеясь на маскировку и неподвижность. Бой нельзя начинать в таких условиях.

5 человек против 20 это не очень хорошее для нас уравнение, хоть мы и лучше подготовлены. Я неподвижно стоял в течении нескольких секунд. Но тут я увидел, что один из следопытов смотрит на меня.

Сомнений не оставалось.

Меня обнаружили.

Я "застрелил" обоих следопытов из винтовки и начал гонку, через просеку, в направлении от базы. Я пробежал мимо нашей базы в 250 метрах, показывая, что что-то идет не так и чтобы они были наготове.

Далеко за пределами базы, я сделал поворот по дуге и выстрелил несколько раз в воздух, чтобы привлечь к себе внимание. Я увидел, что они передвигаются "тактическим" шагом, прикрывая друг друга, то есть шли они не быстро. Также я понял, что "охотники" без остановки пробежали мимо базы.

Весь следующий день я провел в бегах от собак и "охотников". Единственное, что меня спасло — моя физическая форма. На мне были только форма, стандартные ботинки, оружие и основное носимое снаряжение.

Я вошел в хороший быстрый ритм бега и знал, что никто из "охотников" не в состоянии долго идти за мной. Если бы это случилось, я бы понял, что встретил среди "охотников" одного из чемпионов мира по бегу.

Но я оставлял следы и за мной шли собаки. Единственным способом уйти было развить такую скорость и бежать так долго, чтобы преследователи просто сдались, не веря, что кто-то может так бежать.

Это сработало.

Быстро и ритмично я пробежал за более чем два часа 30 километров и вышел далеко за пределы территории, где шла охота. Затем я спрятался в какой-то канаве, где и отсиживался ближайшие 18 часов, потихоньку поедая свой аварийный запас и сделав немного горячего бульона.

Следующей ночью я по другому маршруту вернулся на базу. Здесь, к своему удовольствию, я встретил свой патруль, который так и не был обнаружен и продолжал выполнять свою задачу. Они, с улыбками, поведали мне, что никогда не сомневались, что я не буду пойман. Единственное в чем они не были уверены — так это в том как далеко я забегу.

Первые 10 лет мой жизни егеря пролетели как одна неделя. Я получил невероятное удовлетворение от своей работы, обучения и задач, которые мог дать спецназ. Какое-то время я даже с презрением относился к смерти. Помню, в посмертном письме родственникам, которое я тогда написал, было сказано, что я готов умереть на задании или тренировке, если это потребуется. Сейчас мне представляется немного незрелым такое отношение, но это показывает, как я тогда гордился своей работой.

Я был очень благодарен за жизнь в спецназе и все те впечатления, что получил. И я испытал счастье, решая все те проблемы и задачи, которые мне подкидывала служба. Здесь все было серьезно, волнительно и строго — как я и хотел.

Это было удивительное время. Мне жаль, что его уже не вернуть.

Я был более чем готов к настоящей работе.

Я упорно и настойчиво трудился много лет, хорошо делал свое дело и имел успех на службе. Я медленно и неуклонно рос в иерархии Корпуса и узнал все правила "игры". Редко когда мне что-то не удавалось. Меня обучали лучшие. BS и Finn дали мне отличный базис-фундамент и я только "разрабатывал" то, чему они меня научили. Мне было известно, что я могу и не могу. Кроме того, у меня была отличная физическая форма, фактически я чувствовал себя бессмертным. Это было прекрасной отправной точкой для того, чтобы начать действительно работать, решать реальные военные задачи.

Но в начале 90-ых с этим все было очень плохо. Стена, разделявшая ОВД и НАТО, только что упала. Европа затаила дыхание. Неужели правда, что Восточного блока больше нет? Дания не хотела как-то нагнетать обстановку, поэтому спецназ не получал никаких задач. Единственное, в начале 90-ых трое егерей побывали в Боснии и Герцоговине как наблюдатели ЕС. Они не обозначали себя как егери, а были водителями сотрудников ООН, как часть системы безопасности. Они ездили в белых машинах, в белой одежде по Балканам, всячески демонстрируя, что в них стрелять не надо.

Но это была очень маленькая "чашечка чая" для нас. Это не было задачей корпуса, но на тот момент — единственным, что мы могли получить.

Мы были очень "голодны" по любой работе.

Полиция Дании предложила нам работать совместно. Как раз в этот период стали очень актуальным рост преступности и наркотраффика. Плюс необходимо было обеспечивать безопасность лидеров иностранных государств во время их визитов в Данию. Это не было нашей работой, мы были солдатами и видели себя как военная элита армии Дании. Но, тем не менее, Jaegercorps в 90-ые годы решил ряд непростых задач для полиции.

Здесь было чему поучиться и я не был недоволен. Но я был солдатом и хотел чего-то большего.

Но не было никаких задач для спецназа.

В этот период времени мы делали ставку на спорт и принимали участие во всех околовоенных соревнованиях каких хотели. Мы выигрывали один датский чемпионат за другим — по парашютному спорту, по спортивному ориентированию, по биатлону, по триатлону, и дуатлону, по военному пятиборью и бегу. Одним словом, мы были скорее спортивным клубом армии, чем спецназом.

Все это было не более, чем просто клапан для выхода энергии, но многие егеря воспринимали это как насмешку.

Я был в тренировочном лагере в Бельгии, когда CNN показали первые кадры из Войны в Заливе.

Почему я был в Бельгии? Почему не был среди войск Коалиции?

Датская политическая система имела изоляционистский характер и наши политики не горели желанием рисковать своими солдатами, выставляя себя в дурном свете перед общественностью.

Конечно, датская армии принимала участие в миротворческих миссиях, под эгидой ООН или НАТО, но это были так называемые "мягкие", "восстановительные" задачи, когда миротворцы приходили на территорию, где война уже закончилась и помогали восстановить разрушенное. Датские солдаты имели хорошую подготовку для этого, но это не входило в спектр задач Jaegercorps.

Нашей задачей всегда было участие в сложных специальных разведывательных и диверсионных операциях, дающих основу для успешных обычных сражений.

Сейчас, к счастью, ситуация изменилась, но тогда это все имело вид очень вялого старта.

В первую половину 90-ых годов среди политиков шли дискуссии о том, чтобы закрыть JGK. Но этого не произошло, в основном из-за того, что Корпус играл важную и значительную роль в качестве учебного заведения для армейских офицеров. Это была не очень лестная для нас причина. У нас были свои задачи, я хотел принимать участие в настоящих операциях, а не быть инструктором.

Во времена Холодной войны у нас постоянно были настоящие задачи. Хотя позже мы узнали, что, случись война, это все было бы "операциями-в-один-конец", тем не менее, это были те самые задачи, определяющие нужность и полезность Корпуса. А спустя шесть лет после падения Берлинской стены мы по прежнему были без настоящей работы.

Только в 1995 году политики уступили. Патруль егерей был направлен в Сараево, где их задача заключалась в специальных военных консультациях для штаб-квартиры датского миротворческого контингента. Операция заняла от трех до четырех недель.

Затем снова прошло много лет до следующей задачи. В 1999 году Корпус снова был развернут на Балканах, в Косово. Здесь несколько патрулей осуществляли разведку и поддержку для датского батальона. Поддержка заключалась в расследовании и анализе местной обстановки для выработки рекомендаций по обеспечению безопасности датских солдат.

В отсутствии лучших военных задач, мы сосредоточились на оказании помощи полиции, в больших масштабах. Здесь уже были более-менее актуальные для нас задачи.

На национальном уровне мы реализовывали то, что называется "Специальная помощь полиции". Когда полицейские нуждались в особой материальной поддержке, в виде самолетов, вертолетов, оборудования для наблюдения и персонале со специальными навыками, то они обращались за помощью к JGK и спецназу флота — FKP. Мы были хороши в том, что происходило в воздухе, а "фроги" — на воде и под водой. В целом, мы использовались для одного и того же. Например, когда во время учений надо было освободить судно с заложниками, мы прыгали с парашютами, а "фроги" — забирались с лодок и из под воды.

BS после прыжка с парашютом, на одной из операций по поддержке полиции.

Несколько раз мы становились участниками больших полицейских операций по слежке и захвату настоящих преступников — бандитов, наркомафиози и подозреваемых в терроризме. И ко всему этому мы упорно готовились.

Хотя это не слишком удовлетворяло нас — все это было слишком легким. Мы обнаружили, что это порождает психическое разочарование в умах наших людей и начали искать выходы на другие виды операций.

Тогда мы прошли довольно серьезное обучение на базе немецкой антитеррористической команды GSG-9. Спустя какое-то время немцы предложили нам принять участие в самых престижных соревнованиях среди команд антитеррора. Мероприятие называлось "Конкурс Боевых Групп" и на него приглашались только лучшие АТ-команды из стран Запада.

У нас было несколько недель, чтобы подготовиться к мероприятию. В этот момент я как раз состоял в АТ-команде Корпуса, BS был нашим лидером, а в патруле была группа "сильных" спецназовцев.

Одного звали Svein, позднее он переехал жить в Норвегию и стал там полицейским. Другой был Flemming, тот самый, который был членом моего патруля в операции, описанной в первой главе этой книги. Чертовски сильный егерь и хороший стрелок. Потом был Jens, егерь с аналитическим складом ума и высоким интеллектом. Последнего в группе звали Munch. Сейчас он работает пилотом в крупной транспортной компании. Мы звали его, между собой, "Обезьяной" за невероятную ловкость и способность лазать по отвесным стенам и потолку.

Мы прибыли на соревнования готовыми только к физическим испытаниям, но это оказалось нашей ошибкой. Патруль выполнял различные тактические задачи, оберегая своих членов и спасая заложников, но это было не главное. К каждой задаче прилагалось задание и предполагаемые ограничения. Одним из критериев выполнения заданий была скорость.

Стрельбы проводились боевыми патронами в так называемых "домах смерти". Это были большие крытые тиры, с пуленепробиваемыми стенами и потолком.

Мы оказались недостаточно опытными, чтобы быстро придумывать решения задач по ходу быстро меняющейся обстановки. И это оказалось самым важным на соревнованиях. Ограничения, которые накладывались в задачах были наименьшим из зол. Было допущено много ошибок и в результате мы оказались где-то во второй половине списка дошедших до финала. Это было удар для нас, но, вместе с тем, сильно замотивировало для дальнейшей подготовки и участия в соревнованиях.

Наш контакт из GSG-9 сказал, что мы должны вернуться в следующий раз, потому что в нас есть потенциал, по его словам.

Мы приступили к тренировкам сразу же как вернулись. Патруль начал тренировать все то, что было на соревнованиях и где мы плохо себя показали. Основное внимание уделялось пониманию задачи и выработки подходящей под нее тактики. Например, типовым было перемещение группы по стесненным пространствам автобусов, судов, самолетов и помещений. Также мы тренировались запоминать длинные и сложные пароли, которые требовалось использовать в заданиях, чтобы вскрывать сейфы. Таким образом, становится понятно, что сложность этих соревнований лежит не в области физкультуры, а замаскирована в особенностях задач, техники и планирования выполнения.

BS вскоре был переведен на другую должность, а я стал новым лидером АТ-команды.

Патруль продолжал тренироваться. На выполнение некоторых стереотипных задач устанавливались временные нормативы и мы добивались их одинакового выполнения всеми членами группы. Также мы организовали стрелковый тир для тренировки стрельбы из пистолета. Это было самое простое стрельбище, какое вы могли бы себе представить. Но это работало.

По сути, наш тренинг был малобюджетным набором упражнений. Мы все делали сами, без посторонней помощи. Плюс мы постоянно придумывали себе новые сложности и трудности в задачах, чтобы лучше подготовиться.

В следующий раз, в 1995 году в Бонне, мы были намерены победить. Вся наша мотивация просто жгла нас.

Наши партнеры из GSG-9 прислали наблюдателя, что проверить как мы тренируемся и чего достигли, в отрыве от совместных тренировок с немцами. Наблюдатель был впечатлен и дал хорошую оценку. Это было только в плюс к нам, так как я знал, что люди из национального антитеррористического объединения рассматривали нас как неопытных и незрелых "мальчишек", с большим количеством пороха в заднице и огромным самомнением. Это не было голословным — так и было. По сравнению с зрелыми офицерами объединения мы были недисциплинированными и неопытными. Нашим преимуществом была превосходная физическая форма, по сравнению с полицейскими, и способность в любых условиях сосредотачиваться на задаче и обучении. Добавим к этому наши амбиции и мотивацию.

Так что GSG-9 снова пригласили нас в свою компанию лучших антитеррористических подразделений мира.

Мы быстро оценили формат нового конкурса и прорвались через смесь задач с высокой скоростью и точностью. Довольно быстро мы вошли в верхнюю строчку участников и вступили бок о бок в соревнование с почти мифической для нас американской Delta, спецназ США из SOCOM.

Они были великолепными стрелками.

Было очевидно, что они знали и умели нечто больше, чем мы могли себе представить. Но мы смогли "сбить" их во многих физических тестах. Кроме того, как сработавшаяся команда мы были лучше. Американцы выигрывали этот конкурс последние пять лет и мы были первыми, кто оказал им серьезное сопротивление.

Мы одержали победу во многих физических дисциплинах и получили признание американских супер-солдат. Бег по полосе препятствий в бронежилете и снаряжении, быстрое прохождение зданий, бег по бревнам и подтягивания на канатах. И эстафетная гонка вокруг озера, где в конце мы ныряли на пять метров в холодное озеро и доставали со дна указанные вещи. Одним из "артефактов", который нужно было поднять со дна, была бутылка шампанского и она была всего одна, для тех, кто первый доберется до нее. Мы пили ее с удовольствием, к нам подходили парни из SOCOM и поздравляли нас. Это было невероятно здорово пройти через все это и заработать их уважение. В воздухе витало ощущение, что произошло что-то очень важное для нас.

Мы не выиграли в общем зачете. SOCOM снова победил. Но, на этот раз — с незначительным отрывом. Мы были близки к ним, как никто другой.

И было еще кое-что очень важное, что мы выиграли. Мы получили практически неограниченный доступ к SOCOM. BS знал некоторых из них, участвуя в соревнованиях парашютных команд армий мира, и это тогда был первый контакт. Но теперь, после нашего прорыва на СТС 1995 года, перед нами словно нараспашку открылись невидимые двери. "Дельтовцы" разглядели в нас потенциал и сочли нужным завязать связь, открыть дверь в клуб для "своих".

Так, мы поехали в США для обмена опытом.

На совместных тренировках с SOCOM мы узнавали все больше и больше о технике и тактике американских спецподразделений, чтобы было очень полезно для всех егерей. Мы становились все ближе и ближе друг к другу, перенимая полезные приемы друг друга, обмениваясь собственными "стандартными процедурами".

Одной из ключевых вещей, которую нас заставили понять американцы — это быстрая и точная стрельба из пистолета и карабина. Члены SOCOM показали удивительные навыки владения и тем, и другим. Были и другие вещи — бой в здании, планирование спецопераций, подготовка подразделения и многое другое — все это мы переняли от этих удивительных солдат.

Пример практически неограниченных ресурсов SOCOM мы увидели во время одного из первых визитов в форт Брэгг, Северная Каролина. Стрелковые полигоны были просто огромные. Большие и малые модульные наборы зданий, обычные пятиэтажные здания, поезда и самолеты любых размеров и классов, стрельбища очень маленького и самых огромных размеров. Все было предназначено для обучению настоящей стрельбе настоящими боеприпасами, ни в коем случае не холостыми.

Среди всего прочего, мы увидели несколько простых макетов коридоров и комнат, и сразу же узнали их. Точно такие же мы сделали себе после первого неудачного участия в СТС, подглядев у GSG-9. Они нам здорово помогли подготовиться к соревнованиям. Я уверен, что SOCOM сразу же распознал нашу подготовку, схожую с их, и именно поэтому они договорились с нами о встрече, для обмена опытом. Корпус, располагая настолько простыми "тренажерами", смог более чем достойно подготовиться. В основе этого лежала личная мотивация егерей и готовности учиться больше и больше.

Нам удалось ознакомиться с главной огневой мощью SOCOM — МН-6 "Little Bird". На этих вертолетах летали сотрудники SOCOM — летчики из 160-го авиаполка специальных операций, называемый "Night Stalker". У этих пилотов было отличное понимание тактики спецназа на земле, огромное мужество и уникальное чувство своих машин, позволяющее им полностью сплотиться с наземными силами и действовать как одно целое. Это было для нас необычно, так как мы, в Дании, испытывали серьезный дефицит подготовленных пилотов, знающих что нам нужно. Нам тогда было сложно заставить своих летчиков сделать что-то необычное, отличающееся от того, чему их учили. А здесь, в SOCOM, их пилоты делали все раньше, чем мы успевали подумать. Короче, эти пилоты были супер-профессионалами своего дела.

Во время отработки сценариев нападения, наша команда была помещена на МН-6 для обучению синхронизации действий с наземной атакой. Эти МН-6 были значительно современнее, чем наши датские Н-500 "Cayuse", снятые с вооружения в 2006 году. Little Bird настолько мал, что сидеть внутри его невозможно. Но с каждой стороны вертолета установлено по небольшой "скамье", на которых суммарно может поместится 4 человека.

В то время как наземные силы атаковали, вертолеты с егерями на скамейках обеспечивали воздушное прикрытие и быстрый резерв в районе операции. МН-6 летели со скоростью до 200 км/ч, а мы с нашими 5.56 мм НК-53 следили за темпом и ходом атаки на земле. Это давало невероятную гибкость и быструю воздушную поддержку для наземных команд, ограниченных в видимости. Можно было высадить небольшую группу людей в нужном для атаки месте или посадить снайперов на крышу, недоступную для наземных сил.

Однажды, у нас произошел выстрел в кабине вертолета. Егерь недостаточно далеко высунул свой НК-53 из кабины и пуля пробила дверную раму. Я подумал, что сейчас начнется ад. Я знаю, что произошло бы, если бы это было в Дании и у нас был бы датский пилот. Он остановил бы ход упражнения, отменил все полеты и начал бумажную волокиту с многочисленными заседаниями, допросами и кучей отписок и бумаг как это произошло и кто виноват.

Пилот "Little Bird" всего лишь заклеил скотчем дырку от пули и через пять минут мы снова летели на выполнение упражнения, как ни в чем не бывало.

Именно так должен характеризоваться спецназ. Не слишком много правил или волокиты, только то, что нужно для работы. Этим мы прониклись в "Night Stalkers". Это были профессионалы от мозга до костей, как и все в SOCOM.

Один только 160-й авиаполк уничтожил в Афганистане больше противников, чем весь датский контингент. Это потому что они участвуют во всех операциях американских сил специального назначения, в любом месте, в любое время. 160-й авиаполк имеет высокий моральный дух и чрезвычайную силу воли, и берется за выполнение любых заданий, независимо от сложности. Мы позже это увидим еще в Афганистане, где эти летчики покажут на что способны.

Наши тренировки подняли на новый уровень, когда SOCOM прибыл в Данию с ответным визитом, на своих С-5 Galaxy. Сюрпризом явилось для нас то, что американцы привезли с собой 4 "Black Hawk" и "Little Bird". Они привезли с собой все, что было необходимо для продолжения тренировок в Дании!

Мы смогли провести очень реалистичные тренировки, благодаря авиации SOCOM. Воздушное пространство для тактических упражнений было без ограничений, мы учли все, включая безопасность стрельб и американцы были здорово удивлены, что это возможно в маленькой Дании.

Корпус, в основном, занимался отработкой полицейских антитеррористических действий. Сам же SOCOM занимался тренировкой учебных атак на различные цели в Дании. Им противостояло все, что у нас было — полиция, армия, флот. Это было отличной тренировкой для американцев и хорошим опытом для нас.

Очень интересным для нас был опыт американцев, полученный в ходе операции "Gothic Serpent", которая более известна по фильму "Black Hawk Down", очень подробном и детальном.

Конечно, мы все видели по телевизору как негры тащат мертвых американцев по улицам Могадишо. Но вот всевозможные детали операции были бесценны для нас. Мы получили доступ к секретным брифингам и видеозаписям с самолетов-разведчиков, деталям плана операции. Также мы увидели кадры видеосъемок с вертолетов "Black Hawk". Мы узнали все подробности о самоотверженной борьбе снайперов SOCOM за жизни сбитых пилотов вертолетов, как они были в итоге окружены и убиты повстанцами.

Наш связной офицер, из SOCOM, Brian участвовал в этой операции и заплатил за это высокую цену, когда ракета русского РПГ-7 попала в его вертолет. Ногу Brian-а оторвало по голень. С молчаливой гордостью Brian продемонстрировал свой титановый протез ноги, заявив, что уже отбегал на нем несколько марафонов.

В дополнении к богатому оперативному опыту Могадишо, одним из главных уроков который вынес SOCOM, было то, что нельзя расслабляться, даже если ты считаешь, что все идет нормально. Они успешно взяли в плен так много офицеров Aidid-а, что стали относится к своей работе слишком пренебрежительно. Я сам столкнулся с этим ощущением "мнимой успешности" в процессе обучения, когда чуть было не откусил язык при прыжке в воду с лодки. А все из-за разгильдяйства.

В следующий раз я встретился с Brian-ом только в 2002 году, в аэропорту Баграма, Афганистан.

Jaegercorps имеет сегодня стрелков, которые подготовлены так же как и лучшие американские "спецы" и многие наши стандартные процедуры и подготовка строятся на опыте, который мы получили от "старших братьев". Сотрудничество с такими партнерами по обучению как SOCOM имеет неоценимое значение для Корпуса, а значит и для нашей страны. Я очень надеюсь, что есть кто-то в руководстве армии, кто понимает важность этого и предпринимает все усилия, чтобы сохранить этот важный канал связи, который не должен быть потерян. Избави нас Бог, от бюрократов и чиновников, думающих о букве законов и бумаг, и прикидывающих во что "встает" казне постоянно отправлять егерей в дорогостоящую и, может не очень нужную, командировку в США. Но эта связь и командировки абсолютно необходимы нам.

Совершенно определенно эта встреча посадила Jaegercorps в один "поезд" с лучшими в мире и дала четкое направление для развития. Мы стали еще лучше. У нас уже были превосходные навыки ориентирования, выживания, разведки, наблюдения и многих других вещах, проистекавших из нашей специфики, в чем мы были даже лучше, чем парни из SOCOM. Но они дали нам свой реальный боевой опыт, который нам негде было получить. Мы получили знание о решении реальных боевых задач. Эти знания и навыки безусловно подняли наш уровень и подготовили к дальнейшим событиям.

В 1997 году патруль егерей наконец-то был отправлен вместе с батальоном датской армии в Боснию-и-Герцоговину. Егеря выполняли специальные разведывательные задачи для батальона. Командовал ими молодой сержант Anders. Для маскировки они носили стандартную армейскую экипировку и черные береты пехоты. Численность патруля также специально была доведена до шести человек, вместо обычных для корпуса пяти. Очень хотелось, чтобы туда отправили больше людей и мы, честно говоря, готовились к этому, была специальная программа. Но чуда не случилось.

В строю сержантов и солдат перед офицерами вы можете забыть о том, что можете на что-то влиять. Это следствие довольно шаблонной структуры командования, которой обучаются наши офицеры. Не так много офицеров, которые готовы положиться на своих сержантов. Сие происходит от целой теоремы военного управления, что доверие хорошо, а контроль — еще лучше. Это к сожалению ведет к снижению инициативы среди солдат и сержантов, так как они становятся уверены в жестком контроле офицеров.

В Корпусе были храбрые и инициативные офицеры, настоящие спецназовцы. Они яростно сопротивлялись существующей системы, если видели, что она где-то не работает или не оптимальна. Но здесь, к сожалению, Корпус получил горький урок, когда в качестве показного наказания этих офицеров перевели на "стоп-позиции", иначе говоря на административные должности, никак не связанные с работой егеря. Работу, где они, по сути, медленно "умирали" как офицеры. Бессмысленное наказание молодых и храбрых офицеров, которые хотели только сделать свою работу и Корпус лучше. Некоторые из них покинули Корпус и армию, увидев, что участвуют в сражении, в котором не победить.

Так что у командования определенно была боязнь перемен и боязнь молодых и энергичных офицеров.

Среди этих храбрых офицеров особо выделялся ВА. В верхах он имел оскорбительную кличку "Коробка". Его так прозвали за то, что он всегда и везде всех греб под одну гребенку, невзирая на звания и заслуги. Большинство считало, что он ограниченный, из-за своего весьма последовательного подхода. Я же с большим уважением относился к ВА и потому что он не боялся нового, и потому что он не боялся говорить правду, и потому что был бесстрастным судьей в любых делах, не смешивая дело и чувства.

Поясню на примере. Например, учения по прыжкам с парашютом. Если егерь подбегал к вертолету в самую последнюю минуту, задерживая всех, и было видно, что он слишком медленно одевался, то большинство руководителей полета просто качали головой, говорили, чтобы он в следующий раз немного поторопился и затем впускали в салон. ВА же говорил: "Если вы опоздали, то свободны" и закрывал дверь в салон прямо под носом опоздавшего.

Вся штука в том, что ВА делал так всегда и со всеми, невзирая на заслуги и опыт. От него доставалось и новичкам-курсантам, и офицерам высокого ранга, в том числе — руководителям Корпуса. В некотором смысле, возможно, ему стоило быть дипломатичнее и понимать, что его честный и прямой стиль действует не везде. Но он всегда делал все так, как полагалось и требовал этого от других.

В последнее время Корпусом руководят отличные офицеры, которые многое делают для его развития и, которые представляют из себя плоть от плоти настоящих егерей. Но так было не всегда. Часто на руководящие посты в Корпус приходили чистые "менеджеры" и "администраторы", которые не знали и не ценили нашу работу. А между тем, Корпус предъявлял очень высокие требования к своим офицерам, на управляющих должностях.

К сожалению, среди этих "менеджеров" было мало таких, которые были бы настоящими лидерами. И слишком много отличных лидеров-офицеров были задвинуты на задний план такими "менеджерами".

В некоторой степени, можно узнать о навыках лидера, обучаясь в школе. Можно выучить полезные навыки, помогающие планировать, организовывать, осуществлять и контролировать. Но это не роль лидера, а всего лишь навыки менеджера. Лидер — это не функция, а черта личности. За настоящим лидером люди идут в огонь и воду. Они следуют за ним, потому что он их ведет, в независимости от того куда. Истинный лидер открыт, надежен и честен.

Лидер также не боится потерпеть неудачу, потому что он способен преодолеть ее. Именно у настоящего лидера есть смелость бросить все и повести людей, максимально сосредотачивая их на задаче, уменьшая время ее выполнения и повышая производительность команды.

Офицер может быть лидером, но не всегда это так. И это одна из основных проблем армии, потому что мы считаем старшего офицера лидером, из-за высокого ранга, но на самом деле это не так и ему, может быть, не хватает каких-то человеческих качеств, чтобы стать настоящим лидером.

Корпус жил и живет с этой проблемой, в управленческом звене. Я наблюдаю эту проблему уже много лет. Никто об этом не говорит, но всем ясно, что у нас есть проблемы. Чтобы быть лидером в Корпусе требуется чрезвычайно многое, и даже больше, чем "многое".

Официально считается, что наши армейские лидеры воспитываются в офицерской школе. Руководящие посты получают те, кто ее закончил. Те, кто идут на курсы егеря отсортировываются еще больше. Человек, который хочет пройти обе школы, должен уметь многое. Это должна быть сильная личность, целеустремленная и талантливая. Сначала, такой кандидат учится выполнять рядовую работу, под присмотром старших егерей. Здесь все зависит от патрульного офицера-егеря, от его опыта.

Но на более высоких уровнях начинает происходить что-то странное, порой. Молодые офицеры, побыв егерями достаточно долго, разделяются на две группы. Первая делает свою работу, создав настоящие узы верности между ними и патрульными офицерами, которые их обучали. Другая группа занималась игрой "угоди" своему патрульному офицеру. Пользуясь в некоторых случаях недобросовестностью патрульных офицеров, они стремились достичь неких формальных критериев, успехов на бумаге, вместо того, чтобы учиться. В результате, мы получали офицера, который вроде бы прошел подготовку в спецвойсках, продвигался своим командованием, но на деле был очень и очень посредственным офицеров, и тем более лидером.

От лидера требуется умение анализировать, аргументировать и управлять своими людьми. Это в свою очередь требует от него умения общаться и мотивировать, больше, чем у обычных людей. Истинный лидер делает это естественно, усердно, с энергией, даже не думая об этом, признавая это как нечто само собой разумеющееся.

В тоже время он должен быть открытым, честным и очень открытым, лояльным, во всех направлениях. Здесь есть конфликт, для офицеров. Лояльность нужно проявлять не только вверх, в иерархии командования, но и вниз. Быть лояльным к своим солдатам, а не к командованию — это хороший путь приостановить свою карьеру.

Но хороший руководитель должен быть лояльным ко всем своим сотрудникам, вплоть до самого рядового. И чем выше сидит "менеджер", тем больше он должен помнить об этом.

К сожалению, среди егерей практически не встречаются солдаты или офицеры, которые были бы талантливы, профессиональны, образованы технически и имели одновременно сердце истинного лидера. За всю мою службу в спецназе я мог по пальцам двух рук пересчитать таких людей в Корпусе.

Это может быть серьезной проблемой, что мы принимаем к себе лидеров, не достаточно подготовленных или не готовых к таким обязанностям. Можно сказать, что это не слишком серьезная проблема для Корпуса, с нашим отбором и подготовкой, но это проблема для армии в целом.

Но были и другие вещи, в которых не было особого смысла.

Это может показаться странным и невероятным, но в течении многих лет мы не делали ничего другого для армии, кроме курса патруля и курса парашютных прыжков. Это при том, что как солдаты мы были подготовлены на самом высоком уровне и многое могли дать армии. И, хотя мы были готовы делать дополнительные курсы подготовки для солдат и сержантов, это осталось так и никогда не востребованным. Несколько раз мы были готовы к реализации наших дополнительных программ, но каждый раз их передавали другим структурам и мы видели, что они выполнены намного хуже наших стандартов.

Другим извращением было то, что у нас не было фиксированных задач или обязанностей и потому мы постоянно жили в некоем суррогатном мире, где сами придумывали себе задачи и экзамены. Благодаря высокой мотивации рядовых егерей, Корпус на низовом уровне превратился в одну из лучших солдатских школ в мире. Мы все время тренировались на пределе и придумывали для себя самые немыслимые трудности и экзамены. У нас был очень высокий моральный дух.

Но в целом это был странный самонапряженный, в чем-то отрезвляющий, период жизни, в вакууме, образовавшемся после Холодной войны, когда мы не знали что делать и не могли найти себе применение…

В Сараево у меня было много времени, чтобы подумать об этом. Там я занимался штабной работой. Это не было интересно, но тем не менее это была работа. В конце концов, я выполнял функции сотрудника разведки. Достаточно рутинная работа, висевшая на шее, но я понимал ее важность и просто делал ее.

Я принимал участие в операциях по захвату военных преступников. В списке были Karadzic и Ratko Mladic, ключевые цели в то время. Несколько раз я входил в рабочую группу, следившую за домом последнего на востоке Сараево, вместе с членами команды SEAL из ВМФ США. Я не могу писать об этих операциях, достаточно сказать, что они достойны сами по себе отдельной книги. Но я проверил некоторые свои навыки на "земле" и почувствовал, что это неправильно, что нас не используют как солдат.

Я обзавелся хорошими друзьями во 2-й группе SEAL и объездил Боснию на гражданской машине, под прикрытием. Все оперативники жили в Боснии-и-Герцоговине, опутав ее тонкой сетью. Я был единственный датским оперативником, который пожелал участвовать в этих операциях, променяв комфортную штаб-квартиру в Illidza, на возможность своими глазами увидеть эту страну.

Мне не хотелось быть сотрудником офиса. Но мой день еще не настал.

Я решил пропустить 5 главу как не очень интересную для развития книги. Вернусь к ней позже, когда осилю несколько глав по Афганистану. Вот ее краткое содержание:

Ларс женился, появился сын, попробовал уйти, получив образование по какому-то там менеджменту и обучению, понял, что не его и вернулся в корпус, принял предложение участвовать в ECO Challenge, побывал в Латинской Америке и еще где-то, принял предложение стать инструктором Корпуса по физподготовке, нашел себя в итоге, смирился с тем, что корпус не отправляют на войну.

5. MIKKEL [4]

За несколько лет до своей командировки в Сараево, в 1995 году, я встретил Гитту. У нас были общие интересы по спортивному ориентированию и туризму.

Мы были уж не молоды.

Мне было 33 года, и у меня не было четких целей по созданию семьи, поиску женщины своей мечты. Но я был счастлив с Гиттой и мы быстро сошлись. Она переехала ко мне жить, в дом, который я как раз начал ремонтировать.

Этот дом я купил несколько лет назад, когда был еще один.

Дом был глубоко в лесу, с видом на вересковый холм и широким садом за домом.

Всего 20 акров земли.

Все как я и мечтал, мой маленький личный рай.

Дом был в конце длинной, на несколько километров, грунтовой дороги и вокруг не было ни следа антропогенного вмешательства человека. Здесь были только лес, луга, болота, дубовые рощи. Здесь же я ходил на охоту и ловил форель, сидя на пластиковом стуле. Я предположил, что это будет отличной основой для создания моей новой жизни.

За четыре месяца до поездки в Сараево, Гитта оказалась беременна. Мы не планировали этого, и это создавало определенные трудности для моей командировки. На мне лежала большая нагрузка по подготовке, и приходилось часто оставлять Гитту одну.

Я женился на ней, перед уходом. Это было сделано, в основном, чтобы обеспечить ее страховкой, если со мной что-то случится.

Признаю — не оптимальное решение для создания семьи. Гитта держалась изо всех сил, но мы знали, что меня не будет рядом, когда она будет рожать. Мы хотели получить максимальную отдачу от моего 14-дневного декретного отпуска, поэтому договорились, что я вернусь, когда ребенок родится.

В один прекрасный день в этот мир пришел Миккель и я прервал свою миссию в Сараево.

Мои первые дни с ним были интересными, я чувствовал себя немного богаче от этих четырнадцати дней, проведенных среди криков, смены подгузников и кормления грудью.

Затем я вернулся в Сараево и был там больше месяца. Этим я не гордился. Я чувствовал, что бросил свою жену, разбираться в одиночку со всем этим.

Из-за Сараево я приобрел большую уверенность, что Корпус никогда не будет развернут в «поле», что мы будем работать только как «кабинетный персонал». Добавим к этому чувство вины, что меня не было дома в сложный период.

Я решил попробовать себя на гражданке и вскоре получил хорошее предложение от одного из моих друзей, Карстена Норманна. Он был директором Rema 1000 (мультинациональный гипермаркет) и предлагал мне работу тренинг-менеджера персонала. Я уже имел опыт такой работы — преподавать, обучать, мотивировать и направлять.

Надев костюм, я начал двигаться в новом для меня мире коммерции, но что-то было не так. Когда я сидел над документами и презентациями, то писал их, как привык, по военному, но вдруг до меня доходило, что я пишу о колбасе и упаковочной фольге, а не го боеприпасах и планировании миссии. Это смущало и разочаровывало.

Во время обеденного перерыва я рассказывал персоналу о своей службе в армии и через что прошел, Вдруг я понял, что это моя настоящая жизнь. В моих жилах все еще бежала кровь солдата, и я знал, что должен вернуться.

Через шесть недель осенью 1997 я махнул рукой и расстался с Rema 1000. Карстен был, естественно, расстроен и разочарован.

В Корпус я пришел с новой мотивацией и свежим взглядом. Как будто что-то во мне перезапустилось и я начал работу с новой установкой. Моя работа в Rema 1000 тоже дала мне определенный опыт, и я был рад, что попробовал это. В конце концов — если вы не пробовали, то вы никогда не узнаете нужно ли вам это.

Я смирился с тем, что Корпус не полачет работу за рубежом. Я прошел через работу в гражданской компании. Тихая работа, утренние встречи, костюм, высокая зарплата, гораздо выше, чем на службе. Но когда я окинул все это взглядом, то понял, что эта работа не в состояние бросить мне какие-либо вызовы, по сравнению с работой в спецназе. Я все еще был егерем.

В начале 1998 года я получил новую работу. Я стал главным тренером корпуса по физической подготовке. Это прекрасно вписывалось в мои интересы спортсмена, и у меня, на самом деле, уже были мысли, как модернизировать нашу систему подготовки.

Потребовалось довольно много времени, чтобы настроить свою работу, так как потребовалось получить образование в области физиологии упражнений и теории обучения. Но здесь я был в своей тарелке.

Миккель тогда ходил в частное дошкольное учреждение, где за ним смотрела чудесная старая леди. Но, не смотря на то, что ему там было хорошо, меня не было с ним первый год, а когда я приходил домой — он не обращал на меня внимания. Это задело меня, между нами не было реальной эмоциональной связи. Я думал, что это должно приходить со временем, автоматически, но не тут-то было.

Это было трудное время, потому что Миккель, как правило, спал, когда я приходил.

Я прикладывал массу усилий, чтобы восполнить шесть месяцев отсутствия. Спустя полтора года я увидел, как Миккель обретает свой голос, свое мнение, смех и выражение лица. Он стал для меня очень важен.

Отцовство стало настоящим подарком для меня. Я не готовился к этому. Это был настоящий бонус к жизни, я получал захватывающие открытия каждый день. Миккель меня очень забавлял. И вместе с тем, в мою жизнь солдата вошло новое ощущение. Это напугало меня, когда я обнаружил, что Миккель принес мне понимание своей смертности и уязвимости.

В течение этого периода, в 1999 году, я ремонтировал дома. Мы сделали заказ на верхний этаж, оборудовали спальню и детскую комнату. Чердак пришлось сильно очистить от мусора, который я потом сжег на костре. Миккель, который только начал ходить, пытался мне помогать, нося молоток и гвозди. Это, конечно, не было огромной помощью, но это было здорово — он сделал свою первую попытку быть значительным, как мужчина и впервые взял в руки инструмент.

Гитта подняла идею переехать в город, из-за детского сада, магазинов и прочего, но я проигнорировал это.

Со временем, я понял, что могу работать в спецназе и быть отцом и мужем. К сожалению, отношения с Гиттой оставляли желать лучшего к этому моменту. Мы оба были упрямы и не желали уступать друг другу.

Мне очень нравился наш дом на природе. Здесь было тихо и было много места. Но Гитту он не устраивал, и мы часто ссорились из-за этого. Она хотела жизни в городе, хотела быть рядом со всеми удобствами, которые он предлагает. Я полностью это отвергал, так как не хотел жизнь рядом с какими либо соседями и городским шумом.

Дом стал чем-то очень важным и личным для меня и когда я догадался, что он угрожает моим отношениям с Гиттой, то понял, что дом важнее. Я хотел иметь как минимум одно место на этой Земле, куда мог бы бежать, если б в один прекрасный день сдался и все бросил.

В принципе, сейчас я думаю, что мы могли бы остаться вместе, но тогда мне не хватило жизненного опыта. Тогда я придерживался идеи, что в браке есть взлеты и падения. Когда вы плывете в огромном океане, то время от времени волны бьют вас. И с этим можно справиться, потому что я считал себя хорошим пловцом.

Мы стали избегать друг друга. Она смотрела за Миккелем, когда я работал, и передавала его мне, когда я возвращался домой. К сожалению, в долгосрочной перспективе это была плохая идея.

Время от времени я испытывал ощущение, что мы едем по трассе в противоположных направлениях.

Я пытался справиться с этим, думал, что наш дом, будучи отремонтирован, сможет перерасти в нечто большее для нас. Но в один прекрасный день случилось то, из-за чего наши отношения в некоем плане сдвинулись с мертвой точки.

Я работал с моим отцом. Мы собирались разобраться с потолком на первом этаже. Миккель как обычно ползал между ног и не унывал.

Вдруг позвонил мой бывший коллега Сорен. Он был очень возбужден и сразу предложил участие в одном из величайших приключений в жизни. Речь шла об Eco Challenge. Почти сразу я согласился. Мы бы стали первыми датчанами, которые участвовали в этом соревновании.

К тому времени я перепробовал почти все, что мог желать в мире спорта и был очень доволен многими своими результатами. Кроме того, моя работа в Корпусе была ориентирована на спорт и участие в большой приключенческой гонке могла стать глотком свежего воздуха для меня и, возможно даже, дополнительной мотивацией.

Eco Challenge это приключенческая гонка, которую можно описать как длительную экспедицию в условиях дикой природы — Новая Зеландия, Гималаи, Аргентина и Борнео — вот где она проходит. Команде из четверых человек обоего пола нужно пройти 5-800 км по труднопроходимой местности с использованием только «натуральных средств». Это означало, что можно передвигаться на конях, на горных велосипедах, лыжах и снегоступах, грести на каноэ и байдарках. Но никаких моторизованных средств не допускалось. Только вы и власть природы.

Это взволновало меня. Я видел по каналу Discovery эти приключенческие гонки и всегда хотел попробовать их. Все это было создано для меня — длинные холодные или жаркие трудности, где команда приходила на финиш после многих дней физических и технических трудностей. Это было захватывающе. Группу из четырех человек высаживают в пустыне с вертолета. Нет фиксированного маршрута. Гигантское многодневное ориентирование. Черт, это была настоящая егерская дисциплина. Хоть я и подошел к 40-летнему возрасту, но я был в хорошей форме.

И хотя я думал о том, что мне сейчас меньше всего необходимо бегство от домашних проблем, тем не менее, пока я мог — я хотел попробовать это сделать.

Мы начали прорабатывать возможность участия и начали искать спонсоров. Участие стоило более 100 000 долларов для команды.

Довольно быстро я связался со старым другом Хельге Петерсеном, который работал в компании по продаже спортивной одежды NewLine. Мы вместе занимались триатлоном, и я принимал участие в создание одежды для этого вида спорта.

Хельге был готов к сотрудничеству с мой новой командой. Он только что сделал новую линию одежды для гоночных и мультиспортивных соревнований. Таким образом, мы были созданы как «Team NewLine» и они стали нашим спонсором.

Процесс отбора занял какое-то время и был непрост. Тем не менее, нас пригласили несколько месяцев спустя.

Участие в одной из крупнейших приключенческих гонок в мире стало реальностью. Я снова начал бегать и принимать участие в соревнованиях по ориентированию. Холмы, окружающие дом, были использованы для тренировки и Миккель, которому исполнилось несколько лет, частенько сидел у меня в рюкзаке на этих пробежках. Я тестировал различное снаряжение, которые мы могли использовать для соревнования.

Команда приобретала различные навыки. Мы должны были участвовать в Eco Challenge 1999 года в Аргентине. Необходимо было иметь сертификаты по ориентированию, альпинизму, сплаву на каяке и тому подобное. Организаторы отправляли люди в опасное путешествие на сотни километров в пустыне и поэтому они хотели быть уверены, что участники способны справиться с выживанием в суровой природе.

Датская радиовещательная корпорация заинтересовалась нами и выслали группу телевизионщиков в Анды, на границе с Чили, чтобы следить за соревнованиями.

Позднее Ссорен и другой участник соревнований — Николай Мольтке-Лет написали книги об Eco Challenge 1999.

Николай Мольте-Лет, Сорен Браге, Гита Грегерсен и я стали первой датской командой, участвовавшей в таком соревновании. Обычно нормально, что команда проводит несколько лет в попытках пройти через все этапы соревнования. Но мы сделали это с первого раза, финишировав в декабре 1999 года и войдя в десятку лучших команд, чтобы было неслыханно.

Мы даже сами придумывали новое снаряжение. Например, специальный буксир для велосипедов. Было признано заранее, что у каждого могут быть взлеты и падения в физическом состояние, поэтому не было бы ничего плохого в том, что иногда более сильному придется тащить слабого на буксире. Мы также очень старались снизить вес снаряжения. Потребление энергии и так было очень большим в ходе соревнования, неразумно было тратить ее и на перенос лишнего веса. Дело дошло до того, что мы отрезали бирки от одежды и все длинные концы на ремнях, будь они брючные или на снаряжении. Все помещалось на весы и фиксировалось. Мы оптимизировались и оптимизировались. Были и косяки. Например, мы спали слишком много. Первое время мы просто лежали несколько часов по утрам, отдыхая. Это стоило нам времени, так как именно здесь надо было двигаться. Простая математика, но в тот момент мы этого не понимали.

Когда я приехал домой из Аргентины, моя жена разорвала со мной.

У нее уже несколько месяцев был «друг» из ее спортивного клуба и я ни черта не заметил. Это было немыслимо для меня. Я был очень наивен. Моя жена, ощутив новую свободу, смогла найти в себе силы, чтобы разорвать со мной. Я пытался ее убедить не делать этого, но бесполезно.

Мне было жаль, но теперь я был свободен от всего этого, от грызни между нами. Но я чувствовал за собой вину перед Миккелем.

Гитта поступила достаточно прилично. В бракоразводном процессе она могла отнять у меня половину дому. Но его купил я, и она знала, как много он для меня значит.

Поэтому она просто переехала к подруге.

Так началась моя жизнь отца-одиночки. Так как я все еще был егерем, то мы согласились совместно ухаживать за Миккелем.

Это было в 2000 году. Все это дало ход новым материальным и практическим проблемам, но все же психологически это было легче, чем то, что было раньше.

У меня была параллельная жизнь на неделе. Когда-то я был отцом, когда-то спортсменом, когда-то солдатом, порой бодрствуя по 18–20 часов в день. Я тренировался как сумасшедший, чувствуя себя свободным. В периоды, когда я не мог быть дома, кроме Гитты, мне помогали родители и сестра.

В следующем году я попал на Eco Challenge в Борнео. Пампасы и ледниковые озера Анд заменили на сотни километров гребли в каноэ в теплой части Тихого океана, горный велосипед по широкой гравийной дороге и пешие переходы по джунглям. Все это под звуки животных и насекомых. Мы также близко познакомились с пиявками.

Это был новый опыт и ощущения. И впервые в моей жизни я обнаружил, что все идет как надо, как я хочу. Помню, моя мать очень расстроилась, когда я рассказывал ей о своей жизни в этот период. Она вдруг поняла, как мне тяжело жилось с Гиттой. Ведь для всех я сохранял спокойствие и старался шутить. Мне не нужно было слышать от других, что я не делал ничего плохого. Просто у нас с Гиттой была слишком разные представления о пути в жизни. Я принял свою долю вины и теперь должен был двигаться вперед.

Был новый кризис во время общения с ее новым бойфрендом. У меня было сильное желание сбить его с ног и отметелить. Я чувствовал, что он подлил масла в мой развод и виделся с моей женой за моей спиной. Это было унизительно и оскорбительно. Он не только получил мою жену. Он еще был с моим сыном раз в две недели. Было почти невозможно его пускать его в дом. Я всегда придерживался спокойствия и трезвого поведения при встрече, но каждый раз чувствовал что-то нерешенное…

Даже притом, что я знал, что Гита сама приняла решение, и я сам был тому виной, это все же было чертовски удовлетворительной мыслью — свалить его с ног и пробить ему несколько раз по голове.

Я часто думал об этом.

6. 9/11, AFGHANISTAN KALDER [5]

Мы сидели в большом зале для брифингов.

Все егеря были в спортивной одежде и обуви, на маленьких стульях с откидной столешницей и подстаканником. Все сидения были заполнены, несколько егерей даже стояли у стены.

К этому времени я уже два года был главным тренером Корпуса по физподготовке. Это означало отвечать не только за физическую форму егерей, но и также заниматься вспомогательным персоналом, кандидатами на курсе отбора и «студентами» из-за рубежа. Кроме того, я имел репутацию человека, который был чемпионом в многоборье и приключенческих гонках. Все это порождало должное уважение ко мне, в том числе из-за того, что я был уже не молод, когда делал все это.

Я около года занимался разработкой и внедрением новых учебных пособий совместно с Центром спорта для Армии и учеными из датского научного-исследовательского центра в Университете Копенгагена. Ученые, которых я встретил, были очень компетентными людьми и полностью отвечали за свои научные знания и теории. Это было действительно интересно — пользоваться современными научными разработками, чтобы изменить существующую старую систему подготовки в спецназе.

Исследования вели нас от медленных и тяжелых пробежек к чему-то вроде фитнесса. Это была система быстрого и интенсивного физического труда. Среди преимуществ новой системы называли экономию времени в подготовке. Было также много новой информации по работе мышц и силовой нагрузке, которую мы раньше не использовали. Было очень полезно, помимо простого и полезного наращивания мышечной массы егеря, обучать его взрывному изменению нагрузки на кардинально противоположную.

То есть поставить себя в ситуацию, когда мы быстро и интенсивно работаем, затем перебрасываем силы на другой вид работы. Это очень хорошо согласовывалось с обычными армейскими упражнениями, где надо было быстро пройти полосу препятствий, вступить в бой, спринтом добежать до укрытия, перелезть через забор и снова идти в бой.

Я всегда был худощав и гибок, не слишком тяжел. Я думаю, что это имеет свой плюс, когда надо в течение многих дней совершать марш-бросок со снаряжением на себе. Тут не нужно быть очень крепким и здоровым, так как большие мышцы требуют большое количество топлива для себя. Если вы в течение длительного времени не ели, не пили, то ваше тело начинало «поедать» самого себя, свои мышцы, которые, по сути, состоят из белка.

По моему мнению, наилучший выход в энергетическом плане — иметь средние пропорции и поддерживать себя в хорошей форме. Не слишком большой, не слишком маленький, ибо мышцы все же нужны. Так как я, конечно же, признаю, что большие парни с мышцами имеют свои преимущества в патруле.

Вспоминаю, как один олимпийский марафонец рассказывал, что ел макароны перед забегом, чтобы запастись энергией. В то время это было совершенно ново для Дании и послужило своего рода толчком для внимательного отношения к пище. Когда я приезжал в велоклуб в четыре утра, тренеры делали нам красный стейк с небольшой тарелкой салата. Мы ели почти сырое мясо, а тренера объясняли нам, что это полезно для нас, как гонщиков.

Хорошо, что мы сейчас стали мудрее, и начали использовать науку в подготовке спецназа, заменяя старую систему подготовки, заставлявшую нас тратить время попусту.

Моя работа в Сараево и неучастие в первой войне в Заливе сделали для меня очевидным, что США и Британия несут на себе основную военную нагрузку, в то время как другие страны Европы ничего не делали и наслаждались результатами. Корпус егерей все еще имел хороший контакт с SOCOM и проводил каждый год командировки по обмену опытом. Но это был мизер.

Когда я думал обо всем этом, то мне становилось грустно за датских политиков, которые не сделали ничего для того, чтобы мы использовали свои навыки и умения в международных миссиях. Нас использовали, увы, слишком редко и это еще более редко имело отношение к специальным операциям.

Несколько лет назад отсутствие военных задач едва не погубило мою мотивацию для дальнейшей работы в Корпусе. Потому я со всей серьезностью ударился в большой спорт. Это было моим клапаном сброса давления. В спорте я нашел свой смысл жизни, будучи солдатом. Одно дополняло другое.

Но в основном, это было не то, чего я хотел.

Все егеря собрались в зале, и я начал свою лекцию о новых учебных дисциплинах.

Внезапно дверь распахнулась, вбежал Майкл, оперативный дежурный офицер, и крикнул «Включите телевизор! Включите, черт побери, что-то происходит в США!»

Майкл был большой шутник, и я подумал, что он хочет внести долю юмора в наш чрезмерно серьезный сбор.

Может быть, он хотел запустить какой-то мультфильм.

Но это был не мультфильм. Там были они… две горящие башни в Нью-Йорке.

Террористы таранили ВТЦ авиалайнером. Я едва верил своим глазам, настолько дико это было.

Никто ничего не говорил в течение длительного времени, и мы просто таращились в экран телевизора. А там снова и снова показывали момент тарана и дым из башен.

Я едва мог поверить, что это возможно. Только что я собирался говорить о митохондриях, клетках крови, нервной системе и Vomax, как это все стерлось из головы.

Я подумал: «Черт, теперь мы в состоянии войны…»

Именно в тот момент, когда вы ждете изменений, это что-то новое происходит.

Подготовка началась на этой же неделе.

Спустя несколько дней меня пригласили в кабинет начальника.

У Корпуса на данный момент было готово только пять активных патрулей. Нужно было сформировать еще один патруль. Начальник спросил готов ли я стать его частью? Я ответил «да», не раздумывая.

Вот дело, которого я жаждал.

Наконец-то настал наш черед сделать что-то в более широком международном контексте, но в тоже время я говорил себе, что, ни один разумный человек не хочет идти на войну. Здесь была дилемма для меня.

Миккелю было четыре года, и он был лучшим, что случилось в моей жизни. Это дорого будет стоить, что я окажусь далеко от него. Мне нравилось быть отцом, и это было очень интересное время, чтобы следить за тем, как он растет и изменяется.

К счастью, вопрос выбора не стоял. Я больше всего на свете хотел получить полноценную работу спецназовца, еще задолго до рождения Миккеля. Я не хотел оставить весь свой запал дома и не нужно меня рассматривать как солдата, который хотел лишь время от времени немного стрелять.

К этому времени я был на службе 18 лет. Я был хорош в этом. Именно эта работа сформировала меня как ответственного человека. Это был мой образ жизни.

И эта же работа сформировала мою личность как отца. Я бы потерял нечто важное в самом себе, если бы подал в отставку сейчас, когда настоящая работа так близка.

Этот шестой патруль назывался «патруль стариков». Не потому что мы были старыми, а потому что наш средний возраст был лет на десять старше большинства егерей в других патрулях. В мои 40 лет я был самым старым в патруле и даже старше большинства членов оперативного штаба.

Мой патруль состоял из егерей, которые пришли из разных подразделений Корпуса и не находившихся в данный момент на оперативной работе.

Андерс был инструктором Корпуса на курсе отбора и он сразу стал командиром нашей группы. Он был человеком скромной, небольшой комплекции и вместе с тем физически очень сильным. То, что на курсе отбора он преподавал основы, правила и тактику патруля было полезным для нас, ибо он был в курсе всех новых тактических процедур.

Андерс был на 8 лет младше меня, и с ним было полностью комфортно, ибо он исповедовал те же принципы в работе, что и я — простота, логичность, контроль и никаких поспешных решений. То, что я пришел с руководящей должности и был старше его, не являлось для нас проблемой. Одним словом, я его уважал.

Джон был нашим взрывником. Он был экспертом по взрывчатке и обучал других ею пользоваться. Джон был сиротой, выросшим в интернате, и его воспитали очень консервативно, по старым принципам. Я всегда любил его, ибо он представлял собой последовательность, стабильность, силу и старые добрые ценности.

Когда кто-то старался быть мягким или вежливым в решении проблемы, он был прямым и недипломатичным, макая вас лицом в дерьмо на месте. В каком-то смысле он был моей противоположностью, но у нас установились фантастические отношения. В целом, Джон был уравновешенный человек, но когда он сердился, то до него невозможно было достучаться, и проще было выйти за радиус поражения этой «бомбы».

Бо был радистом группы. Тихий, спокойный и общительный, в звании офицера. Я не очень хорошо его знал, так как он был самым молодым из нас и, следовательно, принадлежал к другому поколению егерей. Естественно, он был таким же сильным и компетентным, как мы. Независимо от обстоятельств мы всегда видели его улыбку и чувствовали его поддержку.

Кент занимался все, что было связано с морскими операциями. Он был ответственен за все морское снаряжение патруля, включая надувную лодку с жестким днищем и двигателем на 750 лошадиных сил. Также, Кент ранее был санитаром патруля и легко мог занять эту должность снова.

Очень полезным для нас оказалось то, что Кент мастер на все руки. Он строил свой дом своими руками. Один из его «малых» проектов на дому — подъем крыши старой фермы, чтобы «опустить» стены, и затем поставить крышу на место. С этим он справился один. Не думаю, что найдется много людей, кто смог бы это сделать.

Эти навыки механика и строителя нам очень пригодились несколько месяцев спустя.

Я же занимал позицию поинтмена. Технически и академически это был идеальный выбор, учитывая мои навыки и познания в ориентировании. Эта работа заключается в том, чтобы найти дорогу для патруля, и узнать какая опасности подстерегают впереди. Поинтмен часто идет впереди патруля один, на вражеской территории. Иногда ему могут помочь, а иногда связь между ним и патрулем только визуальная. Это необходимо, так как, находясь один, вы можете услышать больше — остальной патруль не заглушет своим шумом эти звуки.

Плюс здесь в том, что поинтмен обычно легче всех вооружен и снаряжен, но с другой стороны он первый кандидат на «вынос» в бою.

В Афганистане мы быстро выяснили, что у нас нет легкой нагрузки для поинтменов, поэтому он нес в сущности тот же вес, что и остальные.

Все «старики» в патруле имели солидный академически опыт. В некоторых областях мы был лучше образованы и подкованы, чем остальные пять патрулей, вместе взятые. Все что нам требовалось — это подтянуть некоторые навыки и знания до современного уровня. И вдруг так оказалось, что патруль «стариков» стал одним из самых лучших в отряде. Может, физически мы и уступали молодым егерям, но наш опыт и знания легко это перевешивали.

Мы приступили к тренировкам в Дании. Были признаки того, что в ближайшее время нас отправят за границу, поэтому у нас не было времени на выбор местности, похожей на Афганистан, и тренировок на ней.

Я смотрел телевизор и видел, как 75-й полк рейнджеров захватил аэропорт Кандагара. В будущей командировке это место должно было стать плацдармом для наших будущих операций, где нам предстояло жить полгода.

Патруль ушел в «поле» для восстановления навыков маскировки, оборудования НП и в сборе развединформации. Наши навыки были проверены одной ночью в Оксбоеле. Там проходили армейские учения, поэтому это было идеальное место для того, чтобы проверить свои навыки в маскировке и длительном наблюдении, в гуще солдат и техники.

Ночью, я и Джон сидели на позициях скрытого наблюдения за условной вражеской базой. Внезапно началась атака, одна сторона атаковала другую.

Они пришли тихо, украдкой, общаясь шепотом. Сначала мы подумали, что это другая группа егерей. Но потом мы услышали команду и поняли, что это датский пехотный взвод, отрабатывающий действия ночью.

Они не знали, что, по сути, стоят на нашей с Джоном позиции.

Это были молодые ребята, лет на 15–20 моложе нас Мы видели, что они не слишком профессионально выбирают позиции и много шумят. Некоторые были меньше, чем в метре от меня. Эти солдаты были новичками, а мы профессионалами. Они настолько сосредоточились на ожидаемой атаке, что не видели практически ничего вокруг, распираемые от возбуждения и адреналина. Мы же оставались спокойными и видели все вокруг.

Раздался взрыв и взвод пошел в атаку. Солдаты побежали вниз с холма, крича и стреляя на бегу.

Во время этого «забега» они обнаружили нас. Мы воспользовались старым добрым трюком егерей — контролируя эмоции, проявить ледяное спокойствие, как будто все в порядке. Приняв нас за своих, солдаты ушли. Это было подобно волшебству. Мы ничего не сказали друг другу, но я увидел белые зубы Джона на темном размытом лице, расплывшегося в улыбке и он мог видеть мою ответную улыбку.

Это обучение немного скрасило наш скромный патруль, избавив от депрессии в морозном декабрьском лесу.

Кент лежал в спальном мешке, слушая через наушники небольшой FM-приемник. Вдруг он сказал: «Правительство объявило, что депутаты проголосовали за участие Дании в операции «Несокрушимая свобода».

Операция уже шла, и разные страны вносили свой вклад в нее. А теперь и наше участие стало политической реальностью. Последнее препятствие для поездки было устранено.

После возращение в Аалборг мы занялись исключительно упаковкой вещей и решением логистических проблем.

Группа Ferret прибыла в Кандагар 9 января 2002 года. Это была дождливая ночь. Тогда мы и понятия не имели, что это будет единственный дождь за 6 месяцев.

Ночь в афганском январе была очень холодной, ниже точки замерзания. Днем температура была от 10 до 20 градусов. Самолеты почти постоянно садились или взлетали, пока нас встречали. Рейс был прямой, из Ааалборга в Кандагар, на С-17.

Корпус стал частью целевой группы K-Bar.

В задачу группы входил поиск и отслеживание возможных лидеров Аль-Каиды и Талибана. Также в задачу ставилось их устранение, уничтожение тренировочных лагерей и в целом — разрушение их организации.

Талибы имели очень строгую и консервативную форму правления в Афганистане, которая по своей идеологии очень близка к Аль-Каиде. Но Талибан — это всего лишь афганская региональная политическая фракция, а вот Аль-Каида — глобальная международная организация. Ее истоки в Саудовской Аравии и Йемене.

Однако обе организации открыто борются с западными ценностями, свободой вероисповедания, свободой экономического рынка и т. п.

При поддержке талибов, Аль-Каида создала сеть тренировочных лагерей в Афганистане, где обучала своих оперативников. Этот метод оказался успешным. После подготовки, эти группы и отдельные лица возвращались в свои "родные" страны и годами там жили, поддерживая мирный образ жизни, чтобы в нужный момент стать боевиками и террористами, подобно бомбе с часовым механизмом.

Хотя талибы и Аль-Каида в целом представляли единую оппозицию для нас, тем не менее, на уровне солдат была разница. Талибы были местной армией. Среди них было много опытных солдат, участвовавших в гражданской войне и даже тех, кто воевал против русских. Они были лояльны только своим кланам, и было не редкость, чтобы клан переходил в войне на другую сторону, если видел в этом выгоду. Эта их неверность была широко известна и создавала им помехи в сплоченности действий против нас. Их сильным преимуществом было то, что они воевали на собственной земле. Аль-Каида же обучала в основном иностранцев-наемников, которые воевали по идеологическим и политическим причинам.

Первые дни в Кандагаре ушли на то, чтобы распаковать вещи и поставить лагерь.

Нас разместили в старом советском мотеле при аэропорте. По всем признакам этот отель в советское время использовался как небольшой полевой госпиталь. Даже спустя 12 лет повсюду валялись предметы медицинского характера — бинты, иглы и остатки лекарственных упаковок.

В районе аэропорта была огромная свалка старых военных самолетов и автомобилей. Здесь мы увидели всю старую добрую советскую технику, за изучением которой провели столько времени. Но сейчас это было вне нашего внимания. У нас был совсем другой враг. В горах вокруг было полно талибов, хорошо вооруженных и подготовленных.

Мы быстро заполнили существующие здания вещами и начали ставить палатки. Так мы начали формировать основы того, что должно было стать базой для операций Корпуса в Афганистане.

Соседи взяли три лопасти от разбитого российского боевого вертолета и использовали их как несущие балки для первого этажа их временного дома. Внушительные усилия.

Наш изобретатель — Кент — нашел старый русский военный грузовик, который раньше использовался как пункт управления радаром, и у которого была печка.

Ее мы отремонтировали, ровно, как и грузовик, и мы стали первым патрулем, который сделал себе отапливаемое "помещение". В нем можно было сидеть в футболках и шортах, и мы часто посещали его для отдыха.

В Кенте погиб гениальный изобретатель, когда он пошел на службу, и я ему очень благодарен за это.

Кент также обеспечил весь датский лагерь горячей водой для мытья. Для этого был использован Мерседес GD, который поставили рядом с палаткой для мытья. За час до пробуждения личного состава, машину заводили, и вода в специальном баке начинала прогреваться. Это было очень и очень актуально в условиях пыльной и холодной пустыни.

Мы были частью одной из двух целевых групп специальных операций в Афганистане. На севере страны находилась группа Dagger, о ней мы много не знали, кроме того, что в нее входили SAS и, возможно, SOCOM. На юге работала группа K-Bar.

Эти две группы отвечали за все необходимые в Афганистане специальные операции. В нашу группу входили спецподразделения Германии, Норвегии, Новой Зеландии, Австралии, США и Англии. Датский корпус боевых пловцов (FKP) также принимал участие в этой операции, предоставив два полных патруля, различных специалистов и сотрудников для обеспечения операций. Они находились под командованием JGK. Из всех сил специальных операций, которые были здесь, датский контингент был самый крупный.

На периметре вокруг базы стоял Корпус Морской Пехоты США. Эти молодые ребята буквально жили в своих окопах, для того, чтобы дать спецназу возможность спокойно работать. Большую часть времени морпехи жили в окопах и готовили себе еду прямо там. После смены они сутки отсыпались и шли на новую позицию.

Время от времени мы слышали выстрелы, и всегда на следующий день на брифинге сообщалось о попытках проникновения в аэропорт. Лично я думаю, что морпехи просто нервничали и стреляли по призракам. Тем не менее, мы могли с комфортом отдыхать и спать, готовясь к заданиям.

Я снова был в патруле, и это было большое облегчение, что не нужно заниматься оперативным управлением, заполнять кучу бумаг и сидеть за столом. Разумеется, это было гораздо опаснее. Но я принял это решение много лет назад. Как и все, кто работает полицейскими, пожарными и лесорубами. Конечно, это не значит, что риск — самоцель. Вы работаете, определяете риски, изолируете их в различных сценариях, готовитесь к чрезвычайным ситуациям и стараетесь сделать так, чтобы уменьшить вероятность появления риска.

Наконец, я мог сосредоточиться на ремесле солдата. Все егеря, которые прослужили в корпусе достаточно долго, чувствовали именно это. Именно в патруле, наконец, можно было жить полной жизнью егеря. Это было в первый раз, когда мы узнали цену своему опыту.

Это все несколько эгоистично, я признаю это. В конце концов, в штабе тоже очень полезно работать, чтобы понимать, как планируются и проводятся наши операции. Только если вы видели полную картину, как во время выполнения задачи, так и в штабе, планируя и следя за выполнением этой самой задачи, вы становитесь полезным для корпуса. К сожалению, некоторые егеря выбирают, что это не для них. Они застревают на уровне патруля, без каких-либо управленческих функций, на уровне рядовых исполнителей. Другие и вовсе едва могут дождаться конца первого срока, чтобы уйти.

Я слышал, как некоторые егеря называли своих штабных сотрудников разными унизительными кличками или отпуская в их адрес саркастические шуточки. Они так и не поняли, что те, кто занимаются управлением и планированием операций, выполняют очень важную работу по сбору и переработке информации, обеспечивают маршрут патруля, его заброску, эвакуацию, и многое другое.

Если вы хотите быть полноправным егерем, вы должны попробовать себя в обеих ролях. Нет патруля без планирования и управления.

Всего через три дня после нашего прибытия пришло первое предупреждение о возможной задаче. «Это было быстро» — подумал я. Сидя в ожидании задания, вы чувствуете себя бесполезным, и егеря уподобляются бабам, сплетничая на скамейке на солнышке, рассказывая друг другу, как несправедливо устроен мир.

Был обнаружен аномально большой тайник с оружием, в 400 км от Кандагара и он должен был быть уничтожен. Мы тренировались на это задание в течение нескольких дней, и был в курсе всех особенностей и деталей. Но задание исчезло само по себе. Австралийский САС оказался поблизости, у них был патруль на машинах. Они среди бела дня захватили этот склад. Не было противника, не было боя, не было никакой романтики. Зато было 15 тонн оружия, боеприпасов и взрывчатки. Австралийцам пришлось дополнительно запрашивать Центр на предмет саперов и взрывчатки для уничтожения всего этого добра.

К сожалению, в этом районе было минное поле. САСовец наступил на мину и был тяжело ранен. К счастью, он легко отделался, потеряв только переднюю часть ступни. Наилучший вариант, когда вы наступаете на мину.

Наши патрули упаковали свои вещи, и я вместе с Джоном пошел на прогулку по аэропорту Кандагара. Мы нашли небольшое кафе и армейский магазинчик. Если вы воюете рядом с американцами, то рядом всегда есть кока-кола, гамбургеры, буритос и прочая еда, недоступная в столовой. Также можно купить нижнее белье, футболки, зубную пасту, лезвия для бритвы, журналы и другие мелкие вещи, скрашивающие ваш быт в полевом лагере.

Лагерь был похож на смесь трущоб и цыганского табора. Повсюду солдаты пытались наладить свой быт, ставили крышу над дырявыми палатками, закладывали мешками с песком поврежденные стены, как-то по-домашнему отмечали свою территорию. Но все было открыто, все ходили друг к другу в гости. Мы были все в одной «лодке», выполняли в основном одни и те же задачи, поэтому обмен знаниями и опытом мог спасти чьи-то жизни.

В одну из ночей Андерс стал свидетелем прибытия команды пленных талибов, человек 15–20. Их привезли с Севера на С-130. Когда эта толпа вышла из самолета, порывом ветра от работающих двигателей, от одного из них оторвало шарф и бросило к ногам Андерса. Это была его первая встреча с талибами и он, было, подумал, что получил себе небольшой сувенир на память об этом. Но когда Андерс поднял шарф, то немедленно его выбросил. Воняло как от дерьма, по его словам.

Бойцы Талибана суровой афганской зимой были, безусловно, несчастными. Может быть, попав в плен, они даже получили шанс выжить.

Всех талибов содержали в центре заключения около логистического центра в аэропорту. Он был окружен по всему периметру несколькими рядами колючей проволоки. Я вспомнил о моих собственных ощущениях при упражнениях допроса в Англии и Дании, и порадовался, что не нахожусь по ту сторону забора.

Заключенных допрашивали люди из ФБР и, вероятно, из ЦРУ, которые искали любую информацию о военных командирах противников.

Во время прогулок внутри периметра колючей проволоки, талибы носили синие комбинезоны с отражающими лентами на руках, ногах, спине и груди. Насколько я могу судить, о них заботились, давали еду и воду. Никто их не пытал, не надевал на них кандалы с ядром. Но за ними внимательно следили охранники из военной полиции.

Лагерь был еще в стадии строительства, и существовала постоянная потребность в большей территории. Мы расширили лагерь в небольшой части старого здания аэропорта. Чтобы не отвлекать наших людей на это, мы привлекли некоторых местных сотрудников, связавшись с ними с помощью департамента поддержки гражданского населения. Это обеспечивало местных работой и деньгами. Большинство из них раньше работали в аэропорту, так что у них была определенная квалификация.

Был один инцидент с одним из наших переводчиков. Он говорил по датский и на пушту, плюс понимал наиболее распространенные местные диалекты. Переводчик научил нас пушту, чтобы мы понимали наиболее распространенные фразы, могли допрашивать и тому подобное.

Но совершенно случайно один из егерей обнаружил, что наедине с местными переводчик постоянно издевается над ними, грубо себя ведет. Как-будто он их за что-то ненавидел. Его поведение не могло соответствовать поведению солдат и тем более не сочеталось с датской армией и Корпусом. Его пришлось уволить.

Первый месяц прошел без операций. Это стало тяжелым испытанием для нас. Было невероятно сложно попасть сюда, оставить за спиной свои семьи, обуреваемые ужасными мыслями о нас. И при этом бездельничать так долго.

Были несколько задача, которые мы готовили в течение нескольких дней. Мы делали столы местности и тщательно разработанные миниатюрные макеты цели, чтобы было легче визуализировать свой путь к решению задачи. Мы проводили учения на макете раз за разом, захватывая цель с нужной скоростью и точностью.

Но отмена заданию случалась раз за разом.

Было много причин для этого. В частности — у нас не было своих вертолетов. Вертолеты, которые были на вооружении Дании и которые теоретически могли бы обеспечить такую возможность, были в Спасательной Службе и Армейской Воздушной Службе. Последние были самые лучшие, с ними мы тренировались, с ними у нас была связь, они знали наши потребности и тактику. Проблема была в том, что у них были слишком маленькие вертолеты, способные нести только несколько человек. Большие вертолеты были у Спасательной Службы, но не стремились к пониманию нашей работы и не работали над этим.

Нет никаких сомнений, что собственная вертолетная служба сделала бы датский вклад в Афганистан более сильным, гибким и полезным. Это актуально для современных задач Армии в провинции Гильменд.

К сожалению, по сей день, такая служба не создана.

Самым очевидным для нас решением было бы перемещение на автомобилях. Применение такого метода было бы быстрым и очень экономичным. Но мы были в Афганистане без техники и вертолетов, в самом конце очереди других спецподразделений, имевших свои вертолеты и технику.

Я пытался получить максимум выгоды из создавшейся обстановки. Я готовился каждый раз так, будто это был настоящий выход и никак иначе. Патруль постоянно тренировался, стрелял, делал тактическую и техническую подготовку, мы не пропускали брифинги, читали отчеты других подразделений, уже воевавших в Афганистане. Но все равно это было подобно летаргическому сну зимой.

Джон, как обычно, прямо говорил: «Это, мать вашу, трата моего времени, мы можем и домой вернуться, если не нужны здесь». В каком-то смысле он был прав. То, что мы были здесь, предопределялось политическими причинами, а не нашим желанием. Единственный мой маленький козырь, который я мог предъявить Джону: «Да, это все выглядит как отстой, но мы сейчас ближе к своей работе, чем когда-либо раньше, разве не так?»

Но мне самому было нелегко. В конце концов, дома у меня была семья и маленький сын, о котором я постоянно думал.

Наша первая настоящая задача была как гром среди ясного неба.

Мы должны были захватить старшего командира талибов, бывшего раньше кем-то вроде министра в Афганистане. Сейчас он был муллой. Его настоящее имя не разглашалось и мы дали ему кодовую кличку «Пирс», чтобы упростить радиопереговоры.

О нем мы уже раньше слышали и даже готовили нападение на одного из его убежищ. В настоящее время он находился на пути в Пакистан. В задачу входил или захват, или ликвидация муллы. Плюс захват всех документов, телефонов, любых носителей информации при нем.

БА, который был руководителем операции, прибежал из лагеря и сообщил, что американцы взяли на себя эту операцию. Но это также быстро изменилось. Нам придали два вертолета МН-53, в то время как «котики» были на машинах. Время стало критическим фактором, поэтому выбор сделали в нашу пользу.

Пленный боевик указал номер телефона муллы, мы его отследили — он двигался на машине, менее чем в 100 км от Кандагара. Два БПЛА «Предатор» уже физически отслеживали машину муллы.

Пять патрулей загрузились в вертолеты через 20 минут после команды к началу операции. Нас разбили на две команды, одна должна была взять машину, другая — дом неподалеку, который считался целью маршрута муллы.

Мы приготовили наше снаряжение, зарядили оружие, проверили радио, ИК-указатели и ПНВ. Были одеты и включены специальные наушники, обеспечивающие активную защиту слуха, эти штуки отфильтровывали все громкие звуки для человеческого уха. Быстро и кратко прошлись по плану. Затем началась посадка по вертолетам.

Во время зарядки оружия был один случайный выстрел. К сожалению мандраж уже сказывался, для многих это была первая боевая задача. Патрульный офицер, конечно же, возьмет на «карандаш» виновника, но сейчас не было времени на этом сосредотачиваться.

Когда мы взлетели, я через открытую рампу увидел два боевых вертолета «Апач», летевшие бок о бок с нами. Сразу же стало комфортнее на душе. Внезапно в районе аэропорта начали мелькать вспышки выстрелов. Трассеры летели прямо из лагеря. Не было времени думать об этом и я спрятал свои чувства поглубже.

«Предаторы» держали свои глаза на цели, в радио я слышал быструю скороговорку «глаз сопровождает цель два, цель один движется на север, одно транспортное средство». Такие штуки как БПЛА, вместе с «Апачами», подчеркивали одно — цель имела очень высокий приоритет.

В течение пяти недель мы готовили разные задачи, подбирали коллектив для их решения, тренировались и каждый раз отменяли все это. Обучение, подготовка и снова отмена. Внезапно мне пришло в голову, что мы впервые за месяц покидаем лагерь.

Я вслушался в радиопереговоры, отслеживая прогресс разных фаз операции. Другой МН-53 уже приземлился около стационарной цели. Наш пилот переговаривался с оператором «Предатора», чтобы получить последнюю информацию.

Техник по погрузке дал сигнал, и мы встали с наши мест, сформировав две шеренги, развернувшись к рампе. Другой техник лег на живот, лежа на рампе и я знал, что он докладывает пилоту о высоте до земли. «50 футов, 30 футов, 10 футов…»

Пилот посадил вертолет очень жестко, несколько егерей у рампы упали на колени.

Началась высадка личного состава. Егеря сразу согласованно перестраивались в группы и бегом двигались к цели. Так как зону высадки пасли «Апачи», то не было необходимости формировать обычный 360 градусный кордон вокруг вертолета. Время было критичным фактором.

Мой ПНВ был в форме монокуляра, закрывая только один глаз, это препятствовало моему восприятию глубины изображения. На бегу я споткнулся и чуть не упал, пришлось сделать 3–4 быстрых шага, чтобы выровнять положение. Краем глаза я увидел, как мой патруль немного замедлился, давая мне время придти в себя.

Через минуту мы были у автомобиля, который в данный момент остановился. Егеря начали атаку по согласованным направлениям, чтобы никто не мог случайно задеть своего во время стрельбы.

Автомобиль оказался грузовиком. Он был опасно перегружен всяким скарбом, перевязанным веревками и канатами под разными углами. Это не было похоже не обычную машину одного из лидеров Талибана.

Там было трое мужчин и мальчик лет 12–13. Я взял на себя взрослого афганца, на вид лет 35. Здесь трудно судить о возрасте мужчин-афганцев, они, как правило, моложе, чем выглядят. Средняя продолжительность жизни мужчины в Афганистане — 42 года.

Поэтому, когда им 28–30, они напоминают 50-летнего старика.

Этот афганец был испуган и повиновался мне. Я уложил его на земле и надел пластиковые наручники. В радио было слышно, как другая команда берет здание, оператор «Предатора» подсказывал им куда двигаться, и это было чертовски здорово иметь такие глаза в небе.

Задача была выполнена менее чем за 20 минут. Все было под контролем. Пока я следил за задержанными, Джон, Кент и другие обыскивали грузовик. Были найдены несколько журналов и дневников, но в целом ничего интересного.

Другая команда обыскала дом и тоже ничего не нашла. Мы вздернули пленников на ноги и начали посадку на вертолет также быстро как вышли. Заключенных уложили лицом вниз на полу салона, мальчика посадили рядом с тем, кто, как мы полагали, был его отцом.

После приземления в аэропорту Кандагара пленные были доставлены в изолятор, где начался допрос. Мальчику нашли место в нашем лагере, с ним начали работу психолог и переводчик, чтобы разобраться, кто это был.

Пока мы отсутствовали, группа в 10–15 человек пыталась проникнуть в аэропорт. Это была как раз та стрельба трассерами, которую я увидел. Два морпеха получили легкие ранения. Нападение было отбито и таким образом бравые морпехи тоже получили свою дозу острых впечатлений.

На следующий день стало ясно, что трое афганских мужчин и мальчик не имеют никакого отношения к Талибану или Аль-Каиде. Это не был «Пирс». Нас сориентировали на ложную цель. Не было никакого оружия или чего-то в этом духе. Скорее всего, это были торговцы. Мы не могли поверить в такой пшик операции.

Утром афганцев доставили обратно к машине, выдав им воду и коробку сухпайков в качестве извинений.

Операция не принесла ожидаемый результат. Зато здорово подняла наш дух и атмосферу в К-Бар. Центр поторопился выпустить пресс-релиз о том, что мы захватили муллу, одного из старших командиров Талибана. И хотя мы не «попали в мишень», успешная реализация операции доставила нам все удовлетворение. Мы получили высокую оценку от наших боссов.

Так началась серия датских миссий в Афганистане.

7. ANACONDA [6]

Я шел в столовую палатку, когда вдруг понял, что земля движется.

Не было ни звука, ни взрывов. Просто земля в тишине двигалась пол ногами. Это было землетрясение! Не такое сокрушительное, как показывают по телевизору, но все же было. Назад и вперед!

Сначала я подумал, что сошел с ума. Но в тот момент я увидел, как все солдаты, большие и маленькие, огромной волной хлынули из палаток и дверей казарм, держась подальше от них. Все расставляли ноги пошире, разведя руки слегка в стороны.

Это продолжалось несколько минут, но показалось, что время остановилось.

Но затем все вдруг стало спокойно. Толпа солдат нарезала несколько кругов, чтобы проверить, что мир все еще на месте. Раздались смешки и возбужденные возгласы.

Мы снова стали тем, кем были. Инстинкты взяли свое. Толпа распалась, все двинулись дальше.

Мы жили в одной из самых сейсмоопасных зон мира. И только что попробовали на вкус, как живется дальше на востоке, в горах между Индией и Пакистаном.

Прошло немногим более недели с момента захвата «Пирса» (см. главу 6). Официально, операция была признана успешной..

Босс K-Bar Роберт Гарвард выразил нашему командиру свое удовлетворение. Парни из других подразделений приходили и снимали «шляпу» перед нашими усилиями, говоря о том, что мы справились с двумя вещами — организовав сложную операцию с участием большой группы солдат и одновременно атаковав несколько целей, в том числе подвижную.

В лагере ходили слухи, что ЦРУ намеренно увело в сторону «Хищник» или сфабриковало аномально большой временной разрыв между рейсами двух «Хищник»-ов, что и привело к тому, что наша мишень исчезла. Почему? Мы никогда не слышали об этом официально, но нашему человеку в штаб-квартире какая-то птичка напела, что ЦРУ заключило сделку с «Пирсом». Деньги? Информация? Этого мы никогда не узнали.

Для нас главное было то, что мы справились, что мы можем резко, в мгновение ока, провести операцию.

Авиабаза Баграм была наследием советских усилий в Афганистане, в 80-е годы. Это была самая большая военно-воздушная база, построенная за пределами бывшего Советского Союза.

Сейчас это крупнейшая в США база во всем Афганистане, через которую проходят тысячи солдат.

Везде стоят старые, разрушенные советские самолеты и здания, построенные в советском стиле, мрачноватые и серые. Также, как и в аэропорту Кандагара, здесь были большие многоквартирные дома и большое количество старой советской техники — трейлеры, прицепы, автомашины. Все в разной степени разрушенности, ржавое.

Но если вам удавалось дистанцироваться от вида всего этого старого лома, то вы понимали, что Баграм расположен просто фантастически, окруженный 4000-метровыми заснеженными горами. Только на юге горный перевал имеет естественный выход из долины.

Местность вокруг была не такой как в Кандагаре. Было намного больше зелени.

Наш «дом» в Кандагаре стоял на краю пустыни Регистан, которая в ясную погоду мелькает как неестественный красный всполох на горизонте. Когда вы говорите «пустыня», то видимо не думаете о заморозках ночью и холодных днях. А ведь мы прибыли в Афганистан в середине этого зимнего сна.

Зимой боевики снижали свою активность, так как воевать было слишком сложно и холодно, я видел это потом десятки раз в Афганистане.

После неактивных зимних недель в Афганистане стали появляться все более и более четкие признаки деятельности талибов. Было принято решение нанести удар. Операция называлась «Анаконда».

Операция планировалась в течение нескольких недель, а затем фрагментами была доведена всем её участникам, вплоть до уровня патруля. Общая цель подавалась как разгром остатков талибов, раз и навсегда.

Наш штабной персонал подготовил целый ряд различных задач. Каждому патрулю досталась какая-то своя задача. Штаб-квартира операции находилась в Баграме, в расположении 10-й горной дивизии, всем руководил генерал по имени Хауторн (его настоящее имя здесь не разглашается). Основную часть операции проводили различные подразделения из состава SOCOM. Некоторые из этих подразделений позже участвовали в ликвидации Усамы бин Ладена в Пакистане в 2011.

Афганские военные командиры имели под своим началом крупные «армии», которые в свою очередь делились на кланы. Все это было частью Афганских Вооруженных Сил (АВС). Очевидно, что организованные сразу после падения режима талибов, они еще были не совсем готовы к боевым действиям. В задачу американского спецназа как раз входило обучать и воспитывать такие вооруженные группы, так что АВС активно поддерживался деньгами, оружием, обучением и прочими расходными материалами. Обучение было успешным и предполагалось, что в операции «Анаконда» именно афганцы будут движущей силой. Это имело смысл. Предполагалось, что операция спаяет афганцев и поднимет их мораль.

Прошло несколько дней и задачи были распределены и внутри датского контингента. У нас было восемь патрулей. Пять занялись разведывательными задачами, а три образовали Силы Быстрого Реагирования (СБР) на авиабазе Баграма. Наш патруль входил в СБР.

СБР создается как подстраховка основных сил, если что-то пойдет не так. Их можно бросить на усиление в районе, где не хватает сил, чтобы проделать какую-либо работу. Ими можно усилить разведчиков, чтобы получить больше информации. Их используют для спасения экипажей сбитых самолетов и вертолетов. Также они используются для спасения обнаруженных врагом разведывательных патрулей, ведущих бой. Наконец, им доставались боевые миссии по уничтожению отступающих талибов или выявленных в ходе основной операции замаскированных сил противника. Это была определенно ответственная задача.

По плану предполагалась, что в СБР будут канадцы, но они были обычными пехотинцами и горячо воспротивились этой задаче. Канадцы боялись главы K-Bar Роберта Гарварда, который безжалостно использовал их как сторонний ресурс. Для нас все это было хорошо уже тем, что мы получили задачу.

Аль-Каида в течение долгого времени концертрировала свои силы в долине Шахи-Кот. Эта долина находится недалеко от границы с Пакистаном. Именно здесь талибы отлеживались зимой. Мы знали из докладов разведки, что существует дорожный трафик через границу, туда и обратно. Пакистан поддерживал талибов. В этой гористой местности было практически невозможно отследить маршруты передвижения Аль-Каиды и расправиться с ними.

Кроме того, разведка докладывала о пещерных комплексах, небольших кишлаках и боевых позициях во многих стратегически важных точках в Шахи-Кот. Таким образом, это был жизненно важный плацдарм Аль-Каиды и талибов. Они знали, что действия коалиции ограничены только Афганистаном. По международным соглашениям не могло быть никаких боевых действий в Пакистане. Последний стал их убежищем — местом, куда они бежали, когда терпели поражение, когда нужно было набрать свежей силы и оружия. На самом деле конфликт в Афганистане идет дольше, чем нужно, именно из-за этого.

Американский спецназ вместе с подконтрольными полевыми командирами выбирал для атаки горные районы на основании информации, полученной от разведгрупп, входящих в TF11. Вышеупомянутые пять патрулей егерей, вместе с коллегами из Норвегии, Германии и Новой Зеландии, были размещены на путях предполагаемого отступления талибов и Аль-Каиды, чтобы завершить их уничтожение. Австралийский SAS разместился в долине, чтобы осуществлять поддержку американского спецназа и наводку самолетов.

Мы сидели на авиабазе Баграма и были готовы ко всему.

В Баграме был и люди из TF11. Я совершенно случайно встретил там своего старого друга Брайена из SOCOM, который был офицером связи во время наших первых визитов в США. Спустя шесть лет он был уже не такой спортивный, как тогда, когда он показал нам ненормально быстрый и элегантный проход по «килхаузу». И, конечно же, у него была борода.

Борода получила признание среди датских солдат. Если вы где-нибудь в супермаркете в Дании знакомитесь с молодых человеком лет 25-ти, с большой бородой, то, скорее всего, это солдат, побывавший в Афганистане. Борода для него — знак товарищества и доказательство, что он там был.

Так вот, у Брайена была большая борода. Их носят практически все американские спецназовцы здесь. Вооруженные силы США, как правило, весьма строго смотрят на длинные бороды и волосы, налагая на нарушителей дисциплинарные взыскания. Но когда спецназ находится в зоне боевых действий, всем становится наплевать на взыскания, и спецы пользуются этой привилегией.

Однако, если не принимать во внимания точку зрения нарциссизма, борода — это самый совершенный способ адаптироваться к афганской культуре, где большая борода — это знак мужества и зрелости.

Добавим шемаг и с расстояния будет уже нетрудно сойти за местное население. Я был на таких заданиях, где целесообразно выглядеть не как солдат, длинные волосы и борода здесь как нельзя кстати. Неплохое преимущество при тайных операциях.

При подготовке к операции «Анаконда» мы также встретились с патрулями из британских сил специального назначения — SAS и SBS. Это были те люди, которые когда-то учили нас многие годы. Они всегда были нашими постоянными гостями на наших ежегодных учениях в Аалборге, так что при встрече в ангаре было немало дружеских улыбок и похлопываний по плечу. Было что-то ободряющее в том, чтобы встретиться с ними в Афганистане после стольких лет учений и совместной подготовки.

Егеря начали планировать свои задачи. Это был формальный план с описанием привлекаемых ресурсов. Посадка там-то, переход туда-то, варианты эвакуации, какие вертолеты нужны и т. п. Я как-то говорил с одним из поинтменов патруля, разрабатывавшим маршрут передвижения группы. Основная проблема здесь была в чрезвычайной сложности местности. В горах Центральной Европы патруль мог бы пройти этот маршрут за час, а здесь на это могла уйти целая ночь!

Мои проблемы были несколько другими. Я должен был сделать обзор по провинции Пактия. Это может быть не так подробно и интересно, как ночной марш-бросок по горам и оврагам, с разработкой альтернативных маршрутов. Но это было достаточно важно собрать все воедино — как выглядит эта провинция, где будут находиться патрули, как им связываться в экстренной ситуации, какими сигналами пользоваться при встрече. Также мы знали свое место в генеральном плане. К сожалению, мы не могли подготовиться лучше, не могли заранее отрепетировать все тактические сценарии.

Один из командиров патрулей, по имени З., был весьма мрачен и серьезен от всего этого, говоря, что его и четверых товарищей по патрулю собираются высадить на львином дворе. Мы могли смеяться от его мрачных шуток, но на самом деле все было очень серьезно. Это были очень опасные задачи. Противник знал свою местность, отлично мотивирован. Естественно, что мы испытывали к ним уважение.

Поддержка Аль-Каиды Талибана означала присутствие иностранных наемников. Многие из них, да и сам Талибан, имели больше боевого опыта, чем мы. Тяжелейшая война отгремела тут десять лет назад. Ветеранов тут было предостаточно.

У Коалиции и целевой группы K-Bar было только технологическое преимущество плюс изобилие самого разного оружия и наиболее подготовленные солдаты в мире.

Очень трудно определить разницу между местными афганцами и Талибаном. Талибан — часть афганского народа и только местные жители могут их отличить. Аль-Каиду распознать немного легче, так как часто здесь полно этнических типов, не принадлежащих Афганистану — арабы, монголы и европейцы. Кроме того, они часто используют иностранную военную технику.

В сельских районах все местные афганские уважающие себя мужчины ходят с винтовками. Если ему повезло или у него высокий статус, то у него русский АК-47. Обычные люди же ходят со старыми английскими винтовками Lee-Enfield Mk I,II и III. Некоторые из них произведены в 1900 году! Можно также встретить и более старые однозарядные антикварные винтовки.

Таким образом, вы понимаете, что оружие — вовсе не признак того, что перед вами боец Талибана и они очень часто прячутся в толпе, при преследовании. Без помощи местных афганцев опознать их порой невозможно. В случае с операцией «Анаконда» это не работало — вся провинция была описана как «в целом дружелюбная к Талибану». Нам в таких случаях помогали наши переводчики.

Впрочем, я расскажу подробнее о том переводчике, которого нам пришлось уволить за недостойное поведение (см. главу 6).

Мы были уже несколько дней в лагере Баграма, готовясь к миссии СБР, и частенько общались в лагере.

В ходе бесед были озвучены различные странности нашего переводчика. Во-первых, он рассказывал другим о своих подвигах в бою… Во-вторых, некоторые видели его фотографии, где он был в бордовом берете егеря и в полной экипировке. Внезапно, общаясь с другими солдатами коалиции, мы поняли, что его знают и в других отрядах. Был эпизод, когда он отказался идти на ночную операцию, ссылаясь на то, что его укусил ядовитый паук. Точно такой же эпизод был с ним в норвежском лагере. Он также участвовал в инциденте в Кандагаре, когда вместо того чтобы заниматься охраной афганских рабочих, он разыгрывал из себя их похитителя. В общем, картина вырисовывалась неприглядная.

Я сам лично столкнулся с ним в ту ночь, когда мы «поймали» Пирса, на обратном пути домой.

Я обнаружил, что пластиковые наручники слишком туго надеты на пленнике, полностью перекрыв кровообращение в ладонях. Я попросил ближайшего к нему человека снять с пленника наручники, чтобы мы могли надеть новые, с более свободной степенью регулировки. Это оказался переводчик. Он достал свой «Лезерман», многофункциональный нож, и вытащил из него большое блестящее лезвие. Однако, острый нож не самый правильный инструмент для использования в непосредственной близости от других людей в вертолете, летящем на высоте 10 метров, огибающем местность на скорости 350 км/ч. И конечно не в районе рук заключенного.

Я сразу крикнул ему: «Используй кусачки!». Он так и сделал. Но очень грубо, пытаясь попасть кусачками в тонкую пластиковую полосу, переводчик порезал руку заключенного. Я очень разозлился и удивился. Мы здесь были не для того, чтобы нарочито грубо обращаться с пленниками. Я увидел, как пленный афганец сжал зубы. Он сразу вспотел. Конечно же, ему было больно, и он не понимал, что происходит. Я сбросил ремень и положил ему руку на спину, предостерегая от глупостей. Пленник пришел от этого только в ужас.

Тогда я подумал, что это просто недоразумение. Но теперь вокруг этого переводчика вилось слишком много таких сомнительных эпизодов.

Мы решили провести собственное расследование. К нашему удивлению, на его компьютере нашлись внутренние документы Корпуса и группы K-Bar, описывающие различные процедуры и планы. Это определенно были не те документы, которые можно выносить из лагеря. Для чего они ему были нужны?

Были также странные фотографии из Кандагара, на фоне вертолетов. Само по себе — ничего страшного, у нас у всех такие были. Но здесь было странно, что он был в бордовом берете егеря, одетый в боевое снаряжение, которое ему не принадлежало. Были также постановочные видео, где переводчик в различных героических позах, что-то атаковал, опять же — одетый в нашу экипировку и берет.

Он полностью упал в наших глазах, никто не хотел иметь с ним дело. Кроме того, бордовый берет был для нас священным понятием. Вы не можете просто так взять и надеть его, если не заслужили. Где он, интересно, взял его? Сами егеря используют его крайне редко, всего несколько раз в году — на церемонии принятия новых членов Корпуса, на Рождество и во время получения наград. Конечно же, у нас были с собой береты в Афганистане, но за все время командировки я даже не доставал его.

Мы полностью удалили всю информацию с ноутбука, включая фотографии. Было принято решение разорвать контракт с этим переводчиком.

Позже я работал с нормальными ребятами среди переводчиков, в Афганистане и Ираке. Они были хорошо подготовлены, знали специфику нашей работы и были полезным фактором в операциях. Но наш первый переводчик оказался, к сожалению, несостоятелен. Ему пришлось вернуться в Данию, что с ним было дальше — я не знаю.

Итак, мы сидели в Баграме, когда «Анаконда» началась. Наши патрули еще не выдвинулись на свои позиции, так как погода испортилась, но мы были наготове.

Для нас все началось вечером 3 марта, 22:47, 2002 года. Нас разбудил посыльный-офицер из SEAL, который держал связь со штаб-квартирой операции и Хауторном, командующим операций «Анаконда». Мы должны были собраться и ждать в палатках сигнала к вызову. «Анаконда» уже стартовала, и что-то шло не так.

Прежде всего, мы были СБР для разведывательных патрулей, в том числе наших групп. Но, видимо, случилось что-то серьезное, и решили задействовать нас.

Вертолеты МН-47Е имели кодовое обозначение «Razor» и всегда летали парами, чтобы помочь друг другу, в случае необходимости. Razor 03 и 04 вылетели на задание, неся на борту команды из US Seal Team Six, позывные Mako 30 и Mako 31. В их задачу входило определение местоположения бойцов Аль-Каиды и наведение на них авиации.

По некоторым причинам, они отставали от графика, поэтому было принято решение садиться прямо на вершину их цели — небольшая горная вершина Такур Гар. Однако группы Mako были не единственные, кто видел, что эта гора отличный наблюдательный пункт…

Талибан уже был на этой горе, и они были готовы к организации смертельной встречи.

Граната из РПГ-7 поразила Razor 03 в борт. Члены SEAL попадали с ног, когда пилот подбитого вертолета начал совершать резкие маневры уклонения, чтобы не упасть. Пол в салоне залило маслом из перебитой гидравлической системы и два человека вылетели из вертолета. Один из них оказался техником по погрузке и он был привязан к страховке. Его спасли. Другой, член SEAL, по имени Нил Робертс, выпал из открытого пандуса, пролетел 30–40 метров и упал на толстый снег, выжив при этом.

Команда Razor 03, с трудом сохраняя управление вертолетом, пыталась вернуться за Робертсом. Но пилот не мог уже управлять вертолетом, и пришлось совершить аварийную посадку в долине, достаточно далеко от вершины Такур Гар.

Razor 04 был цел и начал высадку Mako 30, чтобы найти и спасти Нила Робертса. При посадке они оказались под огнем. Один человек был убит на месте, еще двое ранены. Им пришлось взлетать, не солоно хлебавши. По пути они забрали экипаж Razor 03.

Высоко в горах, рядом с позициями Аль-Каиды и Талибана, остался один человек.

Нил Роберст был тертым калачом, как говорили о нем те, кто его знал. Но он выпал из вертолета, возможно, был ранен и упал прямо в логово льва. Шансов у него практически не было. БПЛА «Хищник» следили за районом, но в свете ИК-камер трудно было понять кто есть кто. Не было никакой возможности помочь Нилу.

У Mako была своя СБР и, пока Razor 04 летел назад, SEAL потребовали их. Это была группа из примерно 40 членов US Army Ranger и нескольких членов группы воздушной поддержки (ССТ). Позывные их МН-47Е были Razor 01 и Razor 02.

Они полетели прямо на Такур Гар.

Когда мы оглядываемся назад, то становится ясно, что это было грубейшей ошибкой, вызванной проблемами со связью. Как только Razor 01 достиг вершины, то подвергся сильному и точному обстрелу из РПГ и пулеметов. Несколько человек погибли или были ранены сразу же. Razor 01 потерял один двигатель и рухнул на камни. Оставшиеся в живых рейнджеры могли только забиться поглубже в складки скал и организовать сопротивление. У них было много раненых, которые просто не могли покинуть вертолет.

Именно в этот момент нас подняли на ноги и приказали грузиться на вертолет. Наша группа из 15 егерей, полностью экипированных, забралась в МН-47Е и мы полетели как обычно — низко и быстро. Дорога шла прямо над Кабулом. Не самый безопасный тактически полет, но время было важным фактором.

Я не знал в тот момент всех вышеперечисленных деталей, но слышал, что сбиты два «Чинука» и мы летим их выручать.

Это ударило меня как молния. Впервые в жизни я испытал страх. Первоначальная миссия по поддержке своих патрулей сменилась на нечто очень опасное, подобно поездке в самое пекло. Давила неизвестность, внутри вертолета я чувствовал себя как в гробу, не в силах на что-либо повлиять. Я не мог вести бой внутри него, не видел ничего, что происходило снаружи! Я понятия не имел, где мы приземлимся! Мы не знали местности, так как не готовились к посадке на Такур Гар. Черт, мы даже не знали, где рухнул «Чинук» рейнджеров. Такое количество неизвестных данных всерьез заставляло думать, что нас отправляют на самоубийственную миссию.

Верю ли я, что наша миссия

получится? Верю ли я, что каждый из нас сделает все правильно и эффективно? Нет! Должен ли я погибнуть здесь, в сбитом вертолете, в Афганистане, за тысячи миль от дома и своего сына?

Я был поражен потоком этих страшных мыслей. Но затем, волевым усилием я взял над собой вверх.

Дьявол, что за нытье? Что за эгоизм? Я знал, что страх — это нормально, но сейчас такие мысли были чертовски непродуктивными. Это было не то, что я мог сделать для попавших в беду. Возьми себя за задницу и думай!

Там были убитые и раненые, и мы их не оставим просто так, не сделав все возможное для помощи. Если мы будем третьим вертолетом, сбитым на Такур Гар, значит, так тому и быть. По крайней мере, мы бы попытались.

Мое беспокойство унялось, я начал проверять свое снаряжение, чтобы занять себя. Молнии закрыты, подсумки проверены, магазины готовы, GPS включен, рация работала, экипировка в порядке. Определенно, я теперь готов ко всему, готов спрыгнуть с аппарели и принять все, что мне перепадет. Может быть, я даже смогу убить свою смерть.

Внезапно вертолет пошел на посадку. Там ничего не было — ни разбитого вертолета, ни убитых, ни раненых, никакого боя вообще. Оказалось, Хауторн отдал приказ посадить нас в резервной точке, под названием Texaco, в 10 минутах лету от Такур Гар.

Мы слушали переговоры наших командиров с Хауторном относительно ситуации на Такур Гар.

Было принято решение не пороть горячку и не рисковать еще одним вертолетом. Как я понял, и так было развернуто достаточно много сил для спасения людей, чтобы усугублять дело прибытием еще одной группы. Нам было приказано оставаться в точке посадке и ждать дальнейших распоряжений.

Спутниковое радио позволило нам быть в курсе битвы за Такур Гар.

Razor 02 высадил остатки рейнджеров, и полетел за подкреплением. Все больше и больше в эфире было кодовых радиокоманд, предназначенных для наведения авиации. Группа рейнджеров была высажена ниже разбившегося Razor 01 на 700 метров и им пришлось взбираться по практически вертикальной поверхности. Мы слышали по радио, что у рейнджеров были убитые и теперь они горели только одним желанием — побыстрее добраться до талибов.

Рейнджеры собрались и начали безумную атаку на позиции талибов, по склону горы, снизу вверх. Это, как правило, против тактических соображений и практически невозможно, но тем не менее рейнджеры упорно поднимались вперед.

Утренний шок прошел. Теперь мы имели больше информации и гораздо лучше были информированы. Я сказал Андерсу: «не кажется ли тебе, что мы могли бы подняться и помочь им?». Он сделал запрос, но разрешения не было дано. Хауторн не решился направить дополнительные войска в зону боев и навредить еще больше. Уже умерло достаточно людей.

Позже мы повторили запрос, но штаб заявил, что они будут ждать темноты, чтобы получить технологическое преимущество и сделать приемлемый план операции к тому времени.

Сейчас я рассматриваю это как мудрое решение. Шесть человек уже погибли к тому времени, было много раненых.

Но тогда было очень трудно сидеть сложа руки в Texaco и ничего не делать, кроме как слушать радио.

Весь день бомбардировщики Б-52 по наводке австралийского SAS бомбили позиции противника. Мы видели следы от ракет и бомб высоко в небе и слышали гром. Поздно вечером на Texaco сели пять ударных вертолетов Cobra, пролетевших более 1500 км с авианосца USS Bataan, который находился в Персидском заливе. А перед самой темнотой сели два новых черных «Чинука». Из них вышли американцы. В основном это были люди из группы Mako 31, те, кто потерял Нила Робертса. Они шли спасать своих товарищей и рейнджеров на горе. Все их изначальные задачи были отменены.

Вперед шагнул парень с большой бородой и сказал: «Эй, парни, мы знаем, что это ваша задача, но там наши друзья и мы хотим пойти за ними». SEAL были очень вежливы и дружелюбны, но совершенно не собирались ничего обсуждать. «Мы хотим пойти туда, и заставить их расплатиться за все». «Борода» подошел ко мне и сказал: «Отдайте это задание нам, даны, вы не так злы как мы сейчас». Это был ад, но отчасти «борода» был прав.

Если вы сидите дома в уютном кресле с чашечкой кофе и читаете книгу, то, наверное, вы можете утверждать, что на войне нет места личной вендетте. Но это война. И это было определенно время для мести. Их товарищи был на горе. Некоторые уже погибли.

Затем «борода» привел самый сильный довод: «Мы уже там были, мы изучали и знаем местность». Это был главный аргумент. Но были и другие. Например, они имели единую систему радиосвязи с людьми на горе, знали коды для опознания, знали лично тех, кто был на горе. Это все давало им существенные преимущества.

Нам пришлось отойти в сторону.

Было бы сущим самоубийством лететь на гору утром. Если бы наш Razor 05 попытался сесть на Такур Гаре, то, скорее всего, там бы и остался.

Мы улетели назад в Баграм. Мы так и не участвовали непосредственно в «Анаконде» и не смогли помочь физически. С другой стороны у нас был своя роль в пьесе, и Хауторн имел нас как козырь, который можно швырнуть на стол в случае необходимости. Мы были одним из вариантов событий.

В этой операции, как и во многих других, было допущено много ошибок. Особенно много их было в области связи и коммуникации. Почему Razor 03 сел прямо на вершину, чуть ли не на голову врагу? Почему Razor 01 полетел прямо в ловушку, после этого? Почему они ничего не знали о враге? Здесь еще остается много вопросов и никаких ответов….

Любой план может быстро стать дерьмовым и в этой ситуации сама плохая идея — исправлять ошибку путем других ошибок.

В течение нескольких дней Аль-Каида и Талибан были раздавлены авиацией. Наши патрули были через несколько дней отозваны в Баграм. Они так никого и не увидели, и не сделали ни одного выстрела.

Нил Робертс погиб на горе.

Позже я разговаривал с солдатом из Баграма, который служил в штабе 10-й Горной во время этой операции. Он на большом экране в реальном времени смотрел съемку с беспилотника. Роберта казнили, и тот парень видел, как боевики Аль-Каиды сначала стояли вокруг него, а потом таскали за ноги.

Спецназовцы из TF11 потом рассказывали, что ими были подстрелены боевики, носившие элементы снаряжения Робертса. Один даже таскал шлем с дыркой от пули.

На теле Робертса были пулевые ранения коленей, паха и головы. Порядок восстановить достаточно несложно — вряд ли талибы стали бы стрелять ему в колени после того, как прострелили голову. К сожалению, есть только одна последовательность этого расстрела…

9. BJERGENE [7]

До зоны высадки было два часа полета. Я не мог достаточно расслабиться, чтобы заснуть, размышляя над грядущей операцией. Будет трудно идти впереди всех. Сможем ли мы справиться за одну ночь, или понадобятся две? И в таком духе.

В салоне было темно, в уши давил шум двигателя. Я видел силуэт соседа и техника по погрузке на открытой рампе.

Летим на «Чинуке». Это летающий первый класс, лучший военно-транспортный вертолет, доступный для высадки спецназа. В этой игре принимают участие только лучшие, в том числе и пилоты.

Мысленно я прошелся по всем пунктам плана и действиям в чрезвычайных ситуациях.

Если я увижу угрозу менее чем в 100 метрах от себя, что я должен делать?

Установлена ли красная точка моего «Аимпоинта» в низшую степень яркости?

Должным ли образом закреплены гранаты и дымовые шашки на жилете?

В то время как мозг перечислял пункты проверки и ставил галочки рядом с ними, мои руки пробегали по снаряжению на себе и проверяли все что можно. «Аимпоинт», кольца гранат, молнии и клапаны подсумков закрыты, ПНВ на голове готов, только опустить его на глаза.

Контроль и еще раз контроль.

Это не было результатом нервозности. Это была внутренняя оптимизация, подготовка к задаче. Было бы немного неприятно выпрыгнуть из вертолета и тут же потерять гранату. Я прошел через суровую необходимость составления личного контрольного списка перед миссией, я сам научился этому, и я знал, что остальной патруль занят тем же.

ОК, может быть, в этом есть немного нервозности и волнения, которое упаковано в обоснованную модель движения. Своего рода успокоительная терапия для контроля собственных мыслей. Вместо того чтобы забивать голову бесполезными мыслями о задании, вы подчиняете их четкому, структурированному мышлению. Важно забить голову конкретными мыслями о конкретных вещах и действиях, которые вы контролируете. Это всегда помогает, этот маленький процесс проверки самоуправления способствует снижению уровня напряженности для меня.

Тяжелый шум вертолета был частично разбавлен затычками для ушей, поэтому только благодаря ритмичной вибрации фюзеляжа, я знал, что мы быстро летим.

Полет шел уже час, когда я увидел, что техник по погрузке оставил свой пост у пулемета и лег на рампе, высматривая что-то внизу. Видимо, он пытался разглядеть второй вертолет, который летел чуть ниже и сзади. Немного отраженного света от местности попадало в салон, но все равно — все было черным как смола. Техник внезапно нагнулся и что-то проговорил в гарнитуру своего шлема. У меня появилось четкое ощущение, что что-то не так. Я встал и выглянул через иллюминатор. Другой вертолет летел очень низко и, судя по всему, — терял высоту.

Подошел техник и крикнул в ухо: «Другая птичка протекает, они теряют горючее!»

Я крикнул в ответ: «Могут ли они выполнять задания дальше?»

Техник: «Они не знают точно, но горючка стремительно утекает!»

Я сообщил об этом остальному патрулю и вскоре настроения на борту Бритва-06 были подобны лесному пожару. Я сам начал волноваться. То, как разбились два вертолета на Такур Гаре, было еще свежо в нашей памяти.

Бритва-05 несся к земле. Я видел облако пыли, которая поднялась, когда лопасти несущего винта начали поднимать сухую афганскую землю. «Чинук» не должен был там приземляться, и я ничем не мог им помочь. К счастью, они сели нормально, не аварийно. Большое облегчение для нас.

Бритва-06 начал выписывать круг вокруг своего упавшего «собрата». Это должно было дать определенное чувство комфорта для тех, кто на земле. Я сместился к рампе, где мог бы открыть огонь. Хотя толку от моего карабина здесь было немного. «Чинук» и так вооружен 12.7 мм пулеметом на рампе и двумя 7.62 пулеметами «гатлинга» с каждой стороны.

Было видно, как их техник выбежал из вертолета, забрался в один из двигателей и начал там что-то делать. Я видел слабый свет в ПНВ — техник светил себе ИК-фонариком. Поработав 15 минут, техник забрался в вертолет.

Вскоре Бритва-05 взлетел в воздух. По движению корпуса нашего вертолета, я понял, что мы делаем круг обратно, на Кандагар. Мы возвращаемся домой?

Наш техник объявил, что Бритва-05 потеряла массу горючего, а так как точку невозврата мы еще не прошли, то решено было вернуться на базу. Меня это взволновало. А как же задание, оно отменяется? Мы были полностью готовы к нему и вот теперь во время старта все сорвалось. Это плохо сказывается на психологическом состоянии.

Когда мы приземлились в Кандагаре, подошел патруль из Бритвы-05. Половина из них был полностью в блестящем масле. Совершенно невозможно было бы послать их на задание в таком виде, возвращение было оправданным. Все снаряжение и рюкзаки пропитались маслом, блестящие черные волосы делали парней похожими на итальянцев.

Моему патрулю приказали быть готовым к развертыванию в эту же ночь. Пострадавший патруль оставался на базе, для замены коммутационного оборудования, снаряжения и собственной чистки. Их высадку отложили на день. Мы успели поесть, прежде чем началась посадка в вертолет. Если бы я знал, что будет дальше, я бы напился воды до упора….

Новая инфильтрация прошла по плану. Бритва-05 вылетела «пустой», без патруля на борту, на случай если понадобится резервный вертолет в пути.

Наш патруль приземлился на каменистой местности спустя два часа. Когда я вышел, то к своему удивлению понял, что мы приземлились на пятачке пять на пять метров, чего хватило для того, чтобы пилот смог поставить рампу на землю. Другая же часть вертолета висела в воздухе. Сложная и точная посадка.

Техник помог нам выгрузить дополнительные рюкзаки с водой, и затем вертолет взмыл вверх, исчезнув в считанные секунды. Звук становился все слабее, по мере того как Чинук удалялся и в конце концов он исчез.

Но мы были не одни. В нескольких километрах над нами мы услышали глубокий гул четырех двигателей АС-130, который должен был быть нашим ангелом-хранителем в первые часы развертывания. Бо вошел в контакт с ним, пока мы надевали рюкзаки и перетаскивали воду. Когда мы закончили, Бо с улыбкой сказал: "Мы здесь одни, наверху не видят горячих точек на два клика. Мы можем начинать идти, когда будем готовы. Он будет «пасти» нас час, потом оставит. Я поддерживаю связь с ним".

Отсутствие «горячих точек» означало, что экипаж АС-130 не видит в свой тепловизор людей на два километра (или клика на сленге) на протяжении нашего маршрута. К сожалению, это не означало, что там никого нет. Там легко могло сидеть до двадцати боевиков Талибана, под скалами, невидимые для тепловизора. Я знал это.

"Черт, мы должны были идти всю ночь" — сказал Джон. Я думал также, но не сказал этого вслух. Мы начали спускаться со скалы. Это было нелегко с рюкзаками.

После спуска мы вошли в небольшой овраг, и пошли по пересеченной местности. Никогда не ходил раньше по такой трудной местности, да еще таким нагруженным. Спустя 50 метров нам пришлось снять рюкзаки, чтобы спустится на шесть метров. Небольшой по описанию отрывок занял десять минут. Когда мы спустились, то снова пришлось подниматься, причем круто. Потом снова 50 метров по более-менее ровной поверхности.

Эта процедура повторялась раз за разом. В некоторых местах были плоские плато, но затем снова шли крутые подъемы. Снять рюкзак со спины, надеть рюкзак. Небольшое упражнение по скалолазанию. И так далее. За час мы прошли всего 200–300 метров по прямой.

"Мы слишком поздно приступили к заданию" — сказал Андерс. "Мы не достигнем цели этой ночью" — ответил я. Андерс глядя на карту, пробормотал "Нет… я знаю об этом…"

За первую ночь мы прошли всего 1400 метров по прямой. Расстояние от посадочной зоны до наблюдательного пункта было приблизительно 4.3 км, так что, очевидно, что впереди была сложная дорога. Мы нашли место для дневной остановки, где могли бы обозревать окружающую местность и ждать темноты. Не было никакой возможности быть вместе, поэтому мы рассеялись вокруг скал, сохраняя визуальный контакт и соблюдая углы безопасности при возможной стрельбе. Говорить в таких удаленных условиях было невозможно.

Все мы остались в одиночестве на весь день со своими мыслями. Не было никаких признаков людей здесь. Это было логично, учитывая сложность рельефа, что сюда никто без особой нужды не сунет нос.

Днем нас ждал шок. Термометр показал 38 градусов. Мы очень устали после первой ночи, из-за переноски тяжелого снаряжения и скалолазания. А в такую жару было почти невозможно расслабиться.

Когда следующей ночью мы собрались для дальнейшего перемещения, то были изрядно усталые и сильно обезвоженные. А силы нам были нужны для ночного альпинизма и марш-броска в течение шести часов темноты с 60 кг снаряжения и рюкзака на себе.

Эта ночь не отличалась от предыдущей. Подъем на 30–40 метров занимал 20–30 минут, включая подъем рюкзаков. Мы потели как свиньи во время этой тяжелой работы. Я постоянно думал о потерях в воде. Лично я выпил воды гораздо больше, чем предполагалось по плану. Я боялся, что уже получаю обезвоживание. Становилось ясно, что нам не хватит воды на миссию.

Когда вторая ночь закончилась, до точки назначения оставалось 1500 метров. Снова не было никаких признаков Талибана или Аль-Каиды. Точно также мы заняли отдельные позиции, и снова был изнурительно жаркий день, под 40 градусов температуры. Прямо скажем не лучшие условия для восстановления после тяжелой ночи. Снова мы выпили больше воды, чем расчитывалось.

На следующий вечер мы снова собрались, рассчитывая в сумерках добраться до НП.

Вдруг Бо тихо сказал: "Андерс, сегодня было очень жарко, больше 38 градусов. Я не отдыхал должным образом и выпил слишком много воды. Я полагаю, что мы должны будем просить Центр о пополнении запасов воды как можно скорее".

Андерс коротко: "Я согласен. Я тоже думал об этом. Мы сделаем это, как только доберемся до НП".

Я увидел, что Кент согласился. Джон, как всегда, молчал. Он вообще никогда не показывал никаких признаков слабости, в любых обстоятельствах.

Андерс добавил: "Я не думаю, что мы сможем проделать этот путь назад за водой, когда ее доставят".

Я ответил: "Нет, это просто нереально, это займет слишком много времени. Давайте запросим пополнение воды в более близкой к НП точке".

Андерс молча кивнул.

Эта ночь была немного легче предыдущих. Рано утром мы достигли, наконец, запланированной точки НП. У нас было совсем немного времени, чтобы оборудовать базу и замаскировать ее.

Пока остальные, как трудолюбивые муравьи, занимались установкой маскировочной сети, Джон начал выполнять главную задачу — наблюдение за целью, составление журнала наблюдений. Не было лишних слов, все знали, что делать. Но потом ко мне подошел Кент и шепнул: "Посмотри назад, на местность, через которую мы прошли".

Я взглянул. Глубокие овраги и крутые скалы. Мы три ночи шли 4.3 км, если считать по прямой. Было чертовски много работы в темноте, длинные остановки днем. Самая медленная инфильтрация, что я когда-либо делал. Было жестко.

Наша позиции была на 500 метров выше цели — маленького кишлака, на границе с Пакистаном. По прямой до них было 1500 метров, и с нашей оптикой у нас был хороший обзор кишлака.

Кода мы смотрели с хребта в сторону границы, то видели равнину. Когда смотрели на кишлак, то видели стойбище в овраге и небольшой скальный гребень рядом. В стойбище кочевники держали коз, там же играли дети. Я также заметил несколько небольших прудов с водой, на полпути вниз в ущелье. Вероятно, поэтому кочевники здесь осели.

Эта область была вне контроля афганских властей, здесь правили пуштунские племена. И конечно же — Талибан и Аль-Каида. Взаимоотношения между кланами здесь играли больше роли, чем какие-либо законы или границы. Безопасное жилье в Пакистане давало жизненное важную поддержку моджахедам.

В самом кишлаке большой активности не было. Были вооруженные до зубов люди, включая пулеметы и РПГ-7. Были и машины, однажды мы видели мотоцикл. В первый же день мы увидели девятерых боевиков. Приходили и уходили другие люди.

Мы сообщали в Центр обо всем, что видим. Именно так — о том, что видели, а не о том, что думали или предполагали, что видим. Когда эти отчеты перерастут критическую массу, то штаб K-Bar выработает дальнейший план.

Была запрошена дополнительная поставка воды и это получило одобрение. Обещали, что пришлют как можно скорее. Однако на НП начали проходить дни, друг за другом, и мне пришлось сократить потребление воды, чтобы хоть как-то растянуть ее количество. Из-за этого начала болеть голова, постоянно. Определенно, я начал обезвоживаться. Боль усиливалась. Каждый день мы отправляли запрос на воду, стараясь донести до командования всю серьезность ситуации. Нам пришлось есть меньше, ибо на переваривание еды организм тратить воду. Получался странный баланс — есть мы должны были, чтобы иметь силы, но не слишком много. Я не голодал, но знал, что за последние пять дней ел очень мало.

Как-то на утро, проснувшись, я почувствовал, что язык опух и во рту катается смесь густой слизи и слюны. Когда я поднял свои руки, то увидел, что кожа обтягивает их очень сильно. Фактически, вокруг кости осталось по два дюйма «мяса» (около 5 см). Мускулы почти «ушли». Но это все были проблемы тела, я мог с этим всем справиться, даже с головной болью. Плохо было то, что организм начал постоянно думать о воде. Все мысли возвращались к жажде воды, и я начал терять сосредоточенность.

На шестой день мы получили запрос из Центра о возможных пещерах, которыми пользуются боевики, как укрытием. K-Bar хотел, чтобы мы сходили на разведку этих пещер. Они были в нескольких километрах от нашего НП. С нашими проблемами и местностью это мог был быть крепкий орешек. Должны ли мы идти туда? Без воды?

Андерс приказал: "Ларс и Джон. Мы пойдем туда на разведку. Остальные остаются здесь, продолжают выполнять задачу. Держим связь по рации. Возвращаться будет с того направления".

Это был выход на одну ночь, за хребет позади стойбища. На себе мы тащили снаряжения на 25 кг, что было значительным облегчением, по сравнению с начальной инфильтрацией.

Кент и Бо остались на базе, сидеть у рации и быть нашим кризисным центром. В их задачу входил вызов экстренной помощи с K-Bar, как группы быстрого реагирования, так и медэваков.

Я понимал, что на этом мероприятии мне понадобится много энергии и воды, чтобы двигаться, чтобы действовать, но, ни за что не отказался бы от выхода. Всегда хорошо, когда есть возможность выйти за пределы НП. Мы уже несколько дней сидели на месте, и небольшая операция могла меня отвлечь от умственных мучений. И вдруг мы бы нашли воду по пути? Есть, конечно, пруды на пути к стойбищу, но там мы пойти не можем — это слишком близко к кочевникам и может раскрыть нас.

Мы пошли с другой стороны небольшого хребта, закрывавшего нас от стойбища.

Перевалив за этот хребет, мы впервые смогли посмотреть на запад Афганистана. Почти все склоны гор тут были усеяны маленькими кострищами, которые, видимо, жгли пастухи. Ближайшие, по моим оценкам, находились в двух километрах от нас. «Черт» — сказал Джон — «я-то думал мы здесь одни». Я считал также. Не стоило теперь удивляться, что многие патрули на задании были обнаружены пастухами, которые внезапно появлялись из самых невероятных мест. Это было определенно то, что мы должны были взять на заметку. Мы здесь были не одни.

Пещеру мы нашли. Оказалось, это вовсе не пещера, а некая конструкция из камней, тень от которой выглядела как вход. Я понял, что иногда спутниковые снимки могут быть неправильно истолкованы. Позже я видел такие конструкции в скальных образованиях в штате Юта, США. Это связано с геологическими процессами, когда вода после сотен лет подтачивает целый пласт скалы и тот обрушается. Верхняя часть скалы остается хорошей симметричной дугой, что выглядит так, будто она была обработана человеком.

На обратном пути мы довольно близко прошли мимо небольшого дома. Внезапно залаяла собака. Обернувшись, я увидел, как Андерс дает стоп-сигнал. Мы разом остановились и встали как статуи, потому что если бы кто-то вышел из дома, то мог бы увидеть движение в темноте.

Из дома вышел владелец собаки, видимо пастух. Это был старик с винтовкой. Очевидно, что он был готов защищать свое имущество, будь то воры или волки. Мы совершенно ясно видели его в ПНВ, он же нас — нет. Была кромешная темнота, я знал это. Если бы он мог посмотреть в ПНВ, то увидел бы три луча от ИК-лазеров, смотревших ему прямо в грудь. Мы ждали его реакции.

Через какое-то время он выругал собаку и вернулся в дом. Три лазерных луча скакнули на дверь, когда старик закрыл ее.

Андерс подал сигнал двигаться дальше. Собака пролаяла еще несколько раз, но старик уже не реагировал на нее.

Подъем в горы, даже с 25 кг груза, стал очень серьезным испытанием. Несколько раз мы просто останавливались и, упираясь руками в колени, стоял и отдыхали. Сил не было от слова «вообще». Через несколько часов мы все же добрались до НП. Бо доложил, что пополнения воды в ближайшее время не ожидается. Начинался новый, горячий, дегидратирующий день.

Наши запросы постоянно отклонялись по разным причинам. Не было вертолетов, плохая погода, другие планы и тому подобное.

У меня начались серьезные проблемы. Это было не просто опухшие рот и язык. Я не мог двигаться должным образом, теряя равновесие. Меня лихорадило и рвало, но желудок был пуст.

Джон делал все, что мог. У него оказалась запасная бутылка воды, которую он отдал нам. Джон оказался единственным, кто не имел проблем с жарой. У него были особые способности, ему не требовалось много воды. Потел он совсем чуть-чуть, быстро высыхая.

Когда Кент взял бутылку с водой, то пошутил: «Черт возьми, как же хорошо, что в патруле есть верблюд!». Мы все засмеялись, хотя ситуация была смертельно серьезной. Физиология Джона, конечно, полезна, а его заначка — тем более нужна. Но ее было недостаточно.

Андерс вернулся с наблюдения и сказал: «Там что-то происходит. Видно машину и мотоцикл одновременно». Активность на пограничной деревне усилилась. Приходили и уходили люди, у них было тяжелое вооружение, включая пулеметы и РПГ-7. Мы искали ПЗРК, типа «Стингер», но ничего подобного не видели. Всего там было около 20 человек, одетых в традиционные афганские одежды.

Следующий день был еще хуже, еще жарче, еще меньше воды. Я начал смотреть в рационе что-то с небольшим количеством жидкости. Нашел небольшой пакет с инжиром и черной смородиной. Я съел его, забыв, что сухие фрукты позже потребуют воды. С трудом его проглотил, и когда этот кусок достиг желудка, то взорвался как бомба, всосав все капли воды, что у меня оставались…

Передо мной встала серьезная дилемма. Я не мог позволить себе просить у других воду. Может, кто-то нуждался еще больше, чем я. Все, что мне оставалось — это объективно доложить командиру о своем состоянии. «Андерс, я на пределе» — сказал я — «я собираюсь пойти вниз к стойбищу, за водой, если этой ночью не прилетит вертолет».

Андерс сказал на это: «Я тоже на пределе. Мы пойдем туда, если сегодня не привезут воду. Бо, отправь еще один запрос.

Бо добавил в запрос на пополнение воды ключевой сигнал, означающий, что ход операции под угрозой.

Немедленно оперативное командование Корпуса пообещало нам, что вода будет этой ночью. Это была восьмой день операции и девятая ночь. Поставка планировалась в 02:00, место высадки планировалось еще на раннем этапе операции — небольшое плато между двумя хребтами, где мы лежали на одном из хребтов.

В 01:00 мы были на месте и ждали. Я видел, что Андерс очень хреново себя чувствует, как и я. Он массировал голову пальцами, стараясь унять головную боль. Тем не менее, он спросил: «Хочешь воды?». «Да, черт побери!» — ответил я. Было, конечно, неловко брать его воду, но я был не в том положении, чтобы привередничать.

Мы ждали и ждали. Время остановилось. Секунды текли медленнее, чем обычно.

Хотя мои уши на высоких частотах изрядно убавили в чувствительности, из-за постоянных стрельб и взрывов, у меня сохранился аномально чуткий слух на низких частотах. Я услышал вертолет, определенно это был «Чинук». Я ничего не стал говорить, чтобы не разочаровывать раньше времени. Звук исчез, а потом снова вернулся, куда сильнее. Теперь и Андерс это услышал, он положил руку мне на предплечье. Звук приближался, и наконец, появился вертолет — широкий, с двумя роторами, похожий на шмеля. Он пролетел низко-низко, пройдя над нами, затем сделал небольшой разворот. Андерс был с ним в контакте по рации и докладывал, что зона высадки свободна от противника, и мы готовы получить груз.

Я видел, как вертолет пошел вниз. Когда он пошел на посадку, то мне показалось, что зона высадки чертовски узкая и приземлиться там будет невозможно. Но пилот снова меня удивил. Лопасти вращались менее чем в метрах от скал, когда «Чинук» сел. Около рампы замигал ИК-строб техника по погрузке. Знак, что мы можем идти за грузом.

Я подбежал к технику и взялся за рюкзак с водой. Дул сильный ветер, осыпая меня мелкими камнями и песком, царапая и ударяя по моим тонким парашютным очкам. Особенно неприятные ощущения были в районе незакрытых лица и ушей.

Афганцы в кишлаке определенно могли слышать вертолет, но вряд ли — определить направление или характер звука.

Я помог технику выгрузить тяжелые рюкзаки и лег на них, чтобы их не сдуло ветром, когда вертолет пойдет на взлет.

«Чинук» взлетел. Стало тихо. Я вдруг обнаружил, что не могу поднять рюкзак с водой. Мог неделю назад. Но сейчас не было сил. Пришлось «забить» на устав, на тактику, на безопасность — мы просто встали у рюкзаков и сразу открыли их. В одном лежала бутылка, видимо, специально для этого случая. Вода была теплой, но это не имело значения. Я отпил и почувствовал, как вода омывает буквально все щели моего тела. В воображении возник сезон дождей в Африке, который я как-то видел. Удивительное чувство.

Силы не вернулись, но зато вернулось мужество и вера. Почти мгновенно «включились» мозги, будто кто-то нажал кнопку. Невероятное чувство душевных сил и способности сделать все что угодно.

Конечно, когда мы пошли назад на НП, я чувствовал, что мое физическое состояние критическое. Я был бессилен. Если бы мы встретились с противником, то это был бы очень короткий бой не в нашу пользу.

В следующие дни мы пили и пили. Настоящее наслаждение. Мы наконец-то начали восстанавливать силы, и это была настоящая роскошь для нас — не думать о нормировании еды.

Жизнь в приграничном кишлаке оставалась все та же. По-прежнему в нем было около 20 человек. Кто-то приходил, кто-то уходил. Изначально я думал, что это очень незначительная цель, но потом из Центра пришли сообщения, что все кто уходил — двигались в Афганистан дальше и оседали в районах, где присутствовали силы талибов и Аль-Каиды. Небольшой ручеек, подпитывавший силы противника. А те, кто уходил в Пакистан — отдыхали там и возвращались назад.

K-Bar принял решение атаковать этот кишлак. Нам был задан вопрос, сможем ли мы спустится вниз, и устроить засаду. Патруль проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что это малореальный вариант. Во-первых, врагов было слишком много. Во-вторых, что более существенно, с учетом рельефа, ушло бы не менее двух-трех ночей, чтобы подобраться к кишлаку, а атака планировалась уже завтра вечером.

Наша рекомендация заключалась в атаке с воздуха, десант с вертолетов. Мы сообщили всю информацию о передвижениях в деревне, план деревни с указанием всех доступных мест в ней и т. п. На нас возложили задачу наводки АС-130, плюс слежение за флангами, чтобы враг не мог внезапно подобраться и атаковать группу, занимающуюся кишлаком.

Первым на место прибыл АС-130. Мы обозначили свою позицию, чтобы избежать дружественного огня. Следующими прибыли ударные канадские части на вертолетах и сразу атаковали кишлак. Канадцы, благодаря нам, совершенно точно знали, где враг, сколько их, какое у них оружие и т. п. Бой был коротким, потому что наш разведотчет позволил канадцам полностью, без колебаний, сфокусироваться на хорошо спланированной атаке.

Моджахеды были быстро разбиты. Канадцы обыскали кишлак на предмет документов, телефонов, радиостанций и тому подобного. Затем взяли образцы ДНК убитых, для дальнейшего опознания, и улетели.

Джон сказал: «Блин, это было так быстро, что даже не интересно», и я чувствовал тоже самое. На все ушло меньше, чем полчаса. По сравнению с теми лишениями, которые мы здесь претерпели, это было невероятно и слишком легко.

Мы оставались на НП еще сутки для оценки последствий нападения. Но ничего не случилось. Никто не пришел и не пытался, что-либо сделать в деревне. Аль-Каида потерпела поражение, и мы сделались немного ближе к своей цели — победить организацию, захватившую самолеты и таранившую башни в Нью-Йорке.

Пять утомленных егерей снова попали в мотель в международном аэропорту Кандагара. Мы были полностью исчерпаны. В прошлом, мы часто делали одну операцию за другой. Но не здесь. Опыт показал, что после операций в горах, длительностью 10–12 дней, нужно иметь перерыв, по крайней мере, в неделю, прежде чем браться за новую миссию.

Мы стояли в нашей палатке, когда Андерс, глядя на нас с широкой улыбкой, сказал: «Вы похожи на узников концлагеря. Посмотрите на себя!» Только тут я оглядел себя. Я стал худым, изможденным человеком, с длинной бородой, вступающими скулами, глубокими глазницами, выступающими бедрами и плоским животом. Я сбросил не меньше шести килограмм. Другие — от восьми до десяти. В основном, это были мышцы. Ноги Джона стали тонкими как у аиста.

Это была тяжелая миссия, но мы доказали, что способны преодолевать трудности и это делало нас жестче.

Мы испытывали удивительно чувство по нескольким причинам. Это был медленный старт, с несколькими отклоненными миссиями, но в итоге мы получили на свою долю одни из самых сложных и долгосрочных разведывательных миссий. Наша команда доказала, что мы можем с этим справиться.

За пять месяцев егеря провели более 30 операций. Время нашего развертывания подходило к концу, и Корпус постепенно упаковывал вещи. Хотя нам и казалось, что время остановилось, для меня это также были и пять месяцев из жизни Миккеля. Я очень скучал по нему. Тогда я и думать не мог, что поеду куда-то еще снова.

В Афганистане я кое-что понял. Даже самые вдумчивые и проработанные планы могут быть разбиты «свиньей-удачей». Мы четко все обдумывали и планировали, наше снаряжение и здоровье было оптимальным, поэтому здесь множество факторов неопределенности было удалено. Но оставались другие, внешние, факторы, которые было невозможно рассчитать. Вы могли попасть под случайный выстрел, сорваться с горы, в ваш вертолет могла попасть ракета. Множество вариантов на доле случая. Даже лучшего в мире воина может ранить моджахед, высовывающий за угол свой АК и стреляющий с рук, бесприцельно. Во время сражения большинство вещей просто непредсказуемы.

Я всегда думаю, что я и мои братья по оружию хороши в своем деле, но я знаю, что случайность может «ударить» и меня. Кандидат в FKP, погибший в воде от взрыва, Per Bo, разбившийся при прыжке с парашютом, американец Робертс, выпавший из вертолета.

Или егерь, который нарушил технику безопасности с оружием.

Это все может показаться ужасным. Но на самом деле к этому нужно привыкнуть. Есть вещи, с которыми вы ничего не можете сделать и не нужно беспокоиться об этом. Это тратит ваши силы, которые можно использовать в другом месте. Поэтому лучше всего работать с тем, что вы можете.

Однако осознание всего этого не мешало мне думать обо всем этом. Ведь только здесь, в Афганистане, на самом краю, эти мысли могли стать актуальны и даже интересны.

Существует риск, что солдат может получить пулю рано или поздно, и он, конечно же, должен работать над тем, чтобы этого не случилось. Тем не менее, есть совпадения, которые могут определить все.

Религиозные люди могу возразить, что это не совпадения, что в этом есть смысл. Для большинства людей это в основном вероятность получить свободное место на парковке или пакет со свежими овощами в супермаркете. Но когда речь идет о жизни и смерти, я понимаю, что некоторым трудно поверить, что небольшие ошибки или удача могут определять — будете вы жить или умрете.

Вы, время от времени, начинаете верить в нечто божественное, что помогает вам непонятно как. Это надо расценивать просто как шанс в свою пользу.

В Афганистан Корпус впервые взял собственного капеллана. Священник по имени Томас Франк. Великий представитель своей церкви, так как он был кем-то больше, чем просто священник — он был солдатом. Более того, в 2001 году Томас прошел курс патруля Корпуса и потому был очень популярен у нас.

Франк устраивал богослужение каждое воскресение и к нему часто приходили, когда не было других дел или задач. Почему бы и нет? Я никогда раньше не видел, чтобы мои коллеги ходили в церковь, но здесь было место этому. Даже я — хоть и был христианином, но не ходил дома в церковь по воскресениям. Однако проповеди Франка «ударили» меня по-особому, здесь в Афганистане, где неотъемлемой частью всех разговоров была смерть.

Томас стоял возле небольшого домашнего алтаря, в пустынной униформе и с пистолетом на поясе и рассказывал очень честные и настоящие проповеди. Они были весьма актуальны для нас. Я говорил со многими другими солдатами, других подразделений, и почти каждый испытывал сильную веру в Бога.

Определенно, в Афганистане я стал более религиозен. Когда я улетал домой, то Франк дал мне кусочек бумаги с небольшой цитатой из Библии, который относился ко мне.

«Бог препоясывает меня силою и устрояет мне верный путь; делает ноги мои, как оленьи, и на высотах моих поставляет меня; научает руки мои брани, и мышцы мои сокрушают медный лук.

Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддерживает меня, и милость Твоя возвеличивает меня.

Ты расширяешь шаг мой подо мною, и не колеблются ноги мои»

Томас написал рядом же: «Ты опытный и умный егерь, очевидно, что ты понимаешь — эти слова доказывают, что наше ремесло — старейшее и божественное, и что во времена царя Давида уже были люди подобные спецназу»

Это было просто отлично и дало невероятно хорошее чувство мне. У меня до сих пор иногда бегают мурашки по коже, когда я вижу эту старую записку на холодильнике дома. Может быть, войны и воины были универсальной неотъемлемой частью человеческой деятельности в течение многих тысячелетий на Земле?

В июне 2002 года мы собрали свой лагерь и уехали из Кандагара домой. Американцы говорили нам, что они хотели бы, чтобы мы поскорее вернулись сюда. Именно здесь, в Афганистане, мы узнали много нового, проверили старое и нашли свою работу. Мы много работали, и это было успешно, хотя ряд задач имели низкую интенсивность.

(Главы 4, 8 и 10-15 в данном переводе опущены — прим.верстальщика)

Примечания

1

Операция "Острие копья" (дат.) — здесь и далее прим.верстальщика

2

Десять лет за неделю (дат.)

3

Егерь со дна (дат.)

4

Миккель

5

11-е сентября — Афганистан зовет! (дат.)

6

Анаконда

7

Горы (дат.)

Content

Ларс Мёллер
Егерь 200

Предисловие

1. OPERATION SPYDDETS OJE

2. TI AR PA EN UGE

3. JÆGER FRA BUNDEN

5. MIKKEL

6. 9/11, AFGHANISTAN KALDER

7. ANACONDA

9. BJERGENE

Примечания