Томас Ратсек

Егеря — элита войны

Thomas Rathsack

Jæger — i krig med eliten

Предисловие

Как сказал Мик Джаггер (Ролинг Стоунз) "Перестаньте мечтать и вы можете потерять самого себя" (Lose your dreams and you might lose your mind.). И это могут быть также и мои слова. В детстве я играл в солдатиков, после вступил в Королевскую гвардию и позднее мечтал присоединиться к Jægerkorpset — моя мечта была моей жизнью.

Когда я начал мечтать о службе в Jægerkorpset, то начал очень интенсивно тренироваться, чтобы достичь своей цели. Награда пришла ко мне в 1990 году, когда я сдал экзамен и получил бордовый берет как доказательство, что я — егерь (jæger), будучи к тому моменту сержантом Королевской Гвардии. Годы, посвященные профессиональной подготовке окупились и я всегда буду помнить слова моего инструктора, который сказал после завершающей "адской" недели, когда из 94 претендентов осталось всего 8, - "Rathsack, это слишком хорошо, чтобы быть правдой".

Это я пишу не потому что хочу показать, что являюсь выдающимся человеком. Это мягко говоря не так. У меня много недостатков и есть не самые удачные страницы в жизни. Но мечта стать егерем мобилизовала все лучшее во мне. Я имел ясную и определенную цель и употребил все внимание и энергию для ее достижения. В повседневной жизни меня ничто не волновало и не беспокоило, был только черно-белый мир, состоявший из сна, еды и движения.

У меня всегда была тяга к получению живого опыта и непрерывному чувству, что я живу по настоящему. Для меня это было очень важно. Я знаю, что был бы несчастлив без всего этого и поэтому я был полностью удовлетворен став членом Jægerkorpset. И как егерь.

К сожалению моя мечта превратилась в разочарование, когда я понял, что ВС Дании и Jægerkorpset после трех десятилетий "холодной войны" не готовы к оперативной службе в мире. Как только я это понял, то ушел из корпуса и начал искать новые дороги. Они привели меня к разным частям света — Южная Америка, Кавказ и Афганистан и к разным профессиям — IT-шник, фотограф и сапер в частной организации по разминированию.

Так было до 11 сентября 2001 года, когда террористы разрушили башни WTC, бросив вызов Западной цивилизации, и я снова надел форму егеря. Я был в Афганистане частью первого этапа войны и первого боевого применения егерей в составе нашей TF Ferret, входящей в состав международной TF K-Bar, под руководством элитных американских спецподразделений.

В Афганистане я был сапером в моей патрульной группе, там часто приходилось в течении долгого времени лежать на клочке земли всего в неколько квадратных метрах высоко в горах, наблюдая за членами Аль-Каиды, с тем чтобы навести на них авиацию. Потом я поехал в Ирак, где участвовал в боевых действих против ополчения JAM и впервые в истории корпуса работал телохранителем в зоне боевых действий.

Не ожидайте в книге диких боевых действий, свиста пуль и кровищи. Быть егерем — значит в совершенстве владеть искусством незаметности, не вступая в бой. На это упор в большинстве наших операций. Критерий успеха — мы выступаем, наблюдаем, работаем и уходим без единого выстрела. Мы в первую очередь специалисты в получении информации.

Но с другой стороны в книге есть описания драматических ситуаций — прыжки с парашютом в трудных условиях, разминирование придорожных бомб, взрывы шахидов, тайные операции в маскировке под "местных", физические страдания, опасное путешествие в канализации Ирака и встречи с врагом лицом к лицу.

Легенда мира музыки Боно из U2 однажды сказал, что не испытывает уважения к медалям и знакам отличий военных. Как по мне это слишком. Я никогда не гнался за наградами и чинами, но есть одна которой я особо горжусь — она получена за операции корпуса в Афганистане, в том числе и тех, где я участвовал. Это The Presidential Unit Citation Award, высшая американская награда для иностранных военных подразделений и она была лично вручена моем командиру подполковнику Frank'у Lissner'у американским президентом.

Я горжусь этим, так как был солдатом маленького народа, являясь частью интернациональной группы, сделавшей нечто существенное.

Уже 10 лет как корпус сотрудничает с некоторыми из самых элитных спецподразделений мира, я встречался со многими выдающимися солдатами и я осмелился бы утверждать, что мои товарищи по корпусу тоже входят в их число. Мы не лучше прочих оснащены или подготовлены, нет. Но личный состав корпуса особым образом подобран и сведен в особый сплав — вот что нас отличает от других подразделений. И это не бахвальство, мы часто слышали подтверждение тому от наших коллег из иностранных подразделений.

Я первый егерь, который написал книгу об операциях корпуса в зоне боевых действий. Я сделал это потому что на протяжении многих лет сталкивался с множеством мифов и заблуждений о том, что значит быть егерем и что такое Jægerkorpset. Даже моя семья и друзья весьма расплывчато представляют что есть моя работа. Я также думаю, что народ Дании имеет право знать об усилиях в войне в Афганистане и Ираке, на что идут их деньги.

С помощью этой книги я попытаюсь дать как можно более реалистичную и честную оценку событиям в которых участвовал. Имена моих коллег, названия операций и географические названия изменены. Часть прибыли от книги я намерен пожертвовать корпусу. Наконец я подчеркиваю, что книга выражает только мой личный взгляд, мнение и опыт. Это не мнение армии Дании или Jægerkorpset.

Глоссарий

От переводчика — глоссарий в сокращенном виде, т. к. не вижу смысла объяснять что такое АС-130 или Хамви.

JAM

Это абревиатура для обозначения Jaysh Al-Mahdi, одна из самых воинственных партизанских группировок в Ираке во главе с шиитским политическим и религиозным деятелем Muqtada al-Sadr. Их цель в дестабилизации юга Ирака и получение власти.

Патруль

Члены корпуса действуют в группах, называемые "патруль". В течение многих лет патруль состоял из 5 человек — командир, радист, сапер, санитар и разведчик.

Однако опыт А-стана показал, что у такой группы недостаточно огневой мощи, поэтому добавили еще одного человека, заместителя командира. Если речь идет о механизированной группе, то это две машины по четыре человека в каждой.

Помимо основной специализации каждый член патруля имеет второстепенные специализации.

В целом патруль представляет собой гибкую систему достаточно взаимоменяемых навыков.

C8-SFW (Special Forces Weapon)

Карабин калибра 5.56 мм производства канадской фирмы Diemaco и является улучшенной версией американской М4. Скорострельность 750–950 выс/мин и эффективная дальность 400 метров.

Как правило оборудован несколькими прицельными системами и аксесуарами.

Я предпочитал коллиматор Aimpoint и лазерный прицел, который мог быть использован как целеуказатель в инфракрасном режиме. Дополнительно я мог установить 40 мм гранатомет.

Также в мой обычный арсенал входил небольшой дробовик для выноса дверных замков и петлей, нож MAC SOG и 9 мм/.40 пистолет от STI (на один пистолет два комплекта наборов — под 9 мм и.40 калибр).

1. DERFOR JÆGERSOLDAT {1}

Мы летим над иракской пустыней со скоростью примерно 250 км/час очень низко прижимаясь к земле. Я сижу в английском транспортном вертолете AW101 рядом с рампой и хорошо чувствую тепло от выхлопных газов, исходящих слева. Это глубокая, почти черная, ночь, но в приборе ночного видения у меня четкое представление о местности, проносящейся снизу — там сверкают огни наблюдательных пунктов, фар машин и более крупные огни лагерей. Я перевожу взгляд на своих товарищей — семь солдат из Jægerkorpset (в дальнейшем — JGK). Слабый отсвет от "ночников" делает их глазницы зелеными на черном фоне лица. Они сидят как всегда спокойно и расслабленно. В последний раз проверяю свое снаряжение и свою С8SFW. В этот момент выпускающий, который руководит нами из кабины, показывает два пальца. В двух минутах от цели.

Мы участвуем в специальной операции "Viking", целью которой является обнаружение противника, получении информации о нем и возможно его уничтожение. Взрыв ракеты прошлой ночью достал всех. Вообще, весь прошлый месяц был похож на жизнь в аду — гражданский аэропорт имени Саддама Хуссейна в Басре — вот где это было. Сейчас он является базой для примерно 500 датских солдат из батальона DANBAT и британской бригады, около 4000 человек. Зимой-весной 2007 года партизаны из JAM начали регулярный обстрелы нашего лагеря неуправляемыми ракетами и минами. Подбираясь на дистанцию 5-10 километров они обстреливали нас по 15–20 раз в день. Для обнаружения партизан и их складов оружия были вызваны несколько отрядов JGK.

Этот день был такой же как и все — 16 обстрелов. Один убитый британский солдат и двое тяжелораненых. Убитый спал на койке в строительном контейнере, когда 107-мм ракета китайская производства врезалась в середину контейнера, превратив его в бойню из крови, костей и выжженного металла. Сейчас один из наших патрулей идентифицировал еще одну 107 мм ракету в 20 км от лагеря и мы были очень заинтересованы в том, чтобы уничтожить ее.

В это же день прибыл наш патруль, закончив шестидневную операцию, и только-только начал восстанавливаться, когда взводной лидер по кличке "Overarmen" поставил новую задачу. За час имевшегося времени мы изучаем место, где находится ракета и прорабатываем различные варианты действий — от второго патрулирования и до взаимодействия с беспилотниками, которые висели в трех километрах от земли и передавали информацию больше смахивающую на кино. Кроме того я занимаюсь сбором информации о ракете, чтобы знать как ее уничтожить. В нашем патруле я не сапер, но занимался этим в течении четырех лет и был сапером в частной организации до этого, так что я помогаю в этом.

Теперь мы сидим в вертолете и готовимся к высадке. Патруль, который обнаружил ракету, не смог ее уничтожить — территория просто насыщена партизанами из JAM, которые являются одними из самых воинственных и фанатичных в Ираке.

За минуту до высадки наземный патруль сообщает, что зона высадки чиста. Я наклоняюсь вперед на своем месте и готовлюсь к высадке по сигналу. В рации доносится "go-go-go!" и, отследив семерых моих товарищей спрыгнувших передо мной, я прыгаю вниз в иракскую ночь, оттолкнувшись от рампы. Прыгаю прямо в облако песка, гравия и гальки, поднятой лопастями вертолета. Мы тут же рассредотачиваемся по окружности, создавая зону на 360 градусов вокруг посадочной зоны. Вертолет, "облегчившись", взмывает и возвращается в лагерь.

Один из наших "мигает" специальным маяком, чей свет виден только в ПНВ. Получив ответный сигнал, мы встречаемся с наземным патрулем. Информация с беспилотников показывает, что в этом районе никого нет, кроме нас, чему мы очень рады. Группа находится в трех-четырех километрах от города и от него сюда ведут две дороги. Так что если вертолет видели, то JAM скоро будет здесь.

Надо двигаться быстро. Пока отряд прочесывает местность, я и Rasmus, наш сапер, осматриваем ракету. Она лежит на земле и направлена в сторону лагеря. Отсутствует только направляющая для запуска. А ведь в ее роли может выступить даже кучка мешков с песком.

Тщательно размещаем взрывные заряды на ракете, особое внимание уделив соплам дюз и двигателю. Это важно, для того чтобы полностью разрушить ее. Проверяю все в последний раз и докладываю по рации патрульному офицеру Kenneth о готовности. В ответ получаю "зеленый свет" на взрыв. Я задаю на таймере 2 минуты обратного отсчета, даю команду по рации и мы с Rasmus'ом отходим на 40 метров, безопасную, как нам кажется, дистанцию. Другие члены патруля уже лежат на расстоянии 100 метров. Я отсчитываю "1 минута!", "30 секунд!", "10 секунд!" и наконец "5 секунд!". Резко прижимаюсь лицом в песок, закрыв голову руками. Глубокий рев рвет ночной воздух. Металлические фрагменты с визгом, как снаряды, проносятся над нашей головой. Осколок размером со сковородку падает ровно позади нас, воткнувшись в песок. Это сильно обеспокоило нас, но все же мы идем осматривать место взрыва, чтобы убедится в уничтожении ракеты. Внимательно смотрим себе под ноги, так как похоже, что сегменты ракеты раскидало на сотни метров вокруг. На месте взрыва небольшой кратер. Передав отчет по рации, мы бежим назад, к остальным. Они уже вызывают вертолет и формируют посадочный круг, где в течение пяти минут ожидается вертолет. Этот этап самый опасный — взрыв показал JAM наше местонахождение, так что затаив дыхание мы наблюдаем за дорогами.

В рации слышно пилота британского вертолета, нам объявляют о двухминутной готовности, и уже слышно успокаивающий рокот несущего винта. Внезапно второй патруль докладывает: "Есть контакт! Посторонние люди в зоне!". Если мы войдем в контакт с противником сейчас, ситуация резко может стать критической. А вертолета до сих пор нет. "Одна минута" сообщают с вертолета. Мы включаем стробы на наших шлемах, они излучают мигающий свет, видимый только в ПНВ. Теперь нас видно с вертолета. А вот и он — внезапно вокруг нас поднимается пылевая буря и усиливающее давление воздуха показывает, что вертолет садится. Я вижу мигание инфракрасного маяка выпускающего, показывающее, что мы можем садиться в вертолет. Я первый в цепи, так что напрягаю все силы, чтобы подбежать к рампе и запрыгнуть внутрь. Постепенно внутрь запрыгивают все, и вертолет резко взлетает вверх, совершая поворот. Домой, к лагерю. Операция прошла, как запланировано, ракета уничтожена, и мы не были обнаружены. Сегодня эта ракета не полетит на лагерь. Это конечно не положит конец JAM, но затруднит их работу и мы сможем продолжить свою игру против них.

Я смотрю на людей в отсеке вертолета и вижу семь улыбок на потных лицах. Я тоже улыбаюсь. Мы помогли обеспечить безопасность для наших сил, и я чувствую, что операция "Viking" помогает мне почувствовать себя частью корпуса и частью чего-то стоящего. Именно это — совершение хирургически точных операций с товарищами по патрулю — было моей целью с тех пор как я начал подготовку к вступлению в корпус. К этому вела моя жизнь — от побега из дома до получения звания сержанта в Королевской Гвардии. К этому вела изнурительная подготовка и отбор, когда я заработал право на ношение бордового берета и погона с надписью "Егерь". Я помню и свое разочарование, и отставку после нескольких лет в корпусе, и то почему вернулся восемь лет спустя. Именно из-за таких операций как эта.

2. FRA INDIANER KAJAK TIL BORDEAUX BARET {2}

Мои первые воспоминания о JGK это день когда я, будучи юнцом, получил уведомление о наборе в корпус с фотографией грязного бородатого человека, с обритой головой и сигаретой в углу рта. Там была история о егере Carsten Mørch, который стал первым датчанином, прошедшим курс подготовки и выживания для спецназа США. Я с огромным увлечением изучил фотографии и рассказ Mørch о зверствах, которые он претерпел на курсе.

Это был октябрь 1984 года и до сих пор я только слышал разные слухи об элитных солдатах из JGK. Однако после прочтения о подвигах Carsten Mørch, егере № 172, мой интерес сменился на желание стать одним из них. Я хотел быть частью этой элитной воинской части, окутанной таинственностью, и я был уверен, что если смогу стать егерем, то все остальное в жизни станет для меня детской забавой.

С тех пор я просто горел своей мечтой и последующие шесть лет отдал только подготовке. Все остальные цели в жизни и все что не связано с корпусом стало тривиальным и неинтересным. Мечта о бордовом берете стала моим локомотивом, ведущим к цели.

Я родился в 1967 году в местечке под названием Charlottenlund, что немного севернее Копенгагена. Мой отец был юристом и историком, преподавал в Университете Копенгагена. Моя мать была медсестрой и одновременно домохозяйкой для меня и старшего брата.

Это был безопасный и обеспеченный дом. Мои родители не возлагали на меня ограничений в виде жестких ожиданий или требований. У них не было амбиций насчет меня, и они были готовы поддержать любой мой выбор. В общем, ребенком я рос очень счастливым.

Будучи еще маленьким, я обнаружил, что люблю природу и мне нравятся все игры, связанные со свежим воздухом. Я занимался плаванием, бадминтоном, теннисом, футболом, бегом, стрельбой из пневматики. И мне нравилось играть в солдата. Когда мне было восемь или девять лет я купил на свои сбережения старую португальскую камуфляжную форму, и вместе с моим другом Фредом начали играть в солдат. Надевали камуфляж и ночью, естественно без ведома родителей, выходили в лес и бродили по нему. Позднее стали строить базы, ходить вокруг них патрулем. У нас была небольшая лодка, вроде индейского каяка, раскрасив ее камуфляжной краской, мы ходили на ней ночью в рейды по реке. У нас были петарды и фейерверки, поэкспериментировав с ними, мы увеличили временную задержку до 10–15 секунд. Такие "подарки" мы оставляли в спящих лагерях туристов, задержка давала нам время уйти, прежде чем туристы проснутся.

Я думаю, что спорт, игры на природе и игры в солдат были вехами на моем пути. В 1980 году, в восьмом классе я решил воспользоваться ознакомительной программой, дающей возможность школьникам пожить неделю в казармах Королевской гвардии. У меня было несколько месяцев до этого и я стал как следует готовиться. Одолжив у соседа, бывшего резервиста, старый рюкзак и ботинки я начал совершать регулярные пробежки по лесу. Мои друзья и семья неоднократно говорили мне, что армия — это всего лишь опыт в жизни, не более. Но я был очень настойчив.

Это была фантастическая неделя. Стажеров было пятеро, к нам прикрепили унтер-офицера, который вел нас на упражнения и следил за нами. Мы стреляли из старых винтовок М/75 калибра 7.62 мм, это было во много раз мощнее, того что я пробовал ранее и это было очень болезненно — до слез из глаз и синяков — бесценный опыт. Мы лазали по бронетехнике, отрабатывая высадку и частенько унтер придавал нам ускорения под зад. Также каждый день мы участвовали в утренних тренировках гвардии, и я это очень любил, так как был в хорошей форме для этого. Эта неделя показала мне, что в 13 лет физически я лучше своих сверстников и ненамного уступаю солдатам.

А потом в возрасте 17 лет я прочитал об Carsten Mørch. И я понял, что пропал. Моя мечта об Jaegercorps впоследствии стало единственным, на чем я сосредоточился. Я начал систематически планировать тренировки, день за днем, неделя за неделей, год за годом. Я пробегал сотни миль в форме и ботинках, попутно проводя занятия по ориентированию, заполнив рюкзак кирпичами и старыми книгами, доведя его вес до 30 кг. Я ходил по лесам и дорогам Северной Зеландии, днем и ночью, летом и зимой. Несколько раз я делал круг в 80 километров от Копенгагена до северного побережья, через леса и деревни. Я плавал в ледяной воде в форме и ботинках. Спал под открытым небом в лесу и ночью, чтобы привыкнуть к темноте и одиночеству. Продолжительность занятия 4–6 часов в день была нормальной для меня и, хотя я часто подходил к пределу сил, был мокрым, мерз и голодал, а ноги стирал в кровь, мечта стать егерем все более и более укреплялась в моем сознании. Еще мальчиком я понял, что обычная жизнь с размеренным и предсказуемым укладом меня не привлекает. Я хотел познать вкус жизни и увидеть мир как егерь.

Я окончил школу и начал работать — разнося рекламные листовки, моя посуду в ресторане и продавая газеты в киоске на вокзале. Ждал, пока мне исполнится 18 лет, и я смогу пойти в армию.

В армии я быстро продвинулся до сержанта — одно из условий поступления в корпус, но завалился на экзамене в офицеры. Четыре года я отслужил сержантом в Королевской Гвардии в Копенгагене, а в январе 1990 года прошел через ряд физических испытаний, которым подверг меня офицер по спорту в Гвардии, дабы удостоверится, что я гожусь для отбора в Корпус.

Отбор проводится один раз в год на авиабазе Vaerloese. И так, наконец-то я стоял там, где хотел — в первом шаге на длинном и жестоком пути, чтобы стать егерем. Требования к егерям не менялись с 1961 года, когда был создан корпус — "Егерь — это специально обученный солдат, который прошел специальную подготовку, делающая его способным решать широкий спектр сложных задач. Требуется дисциплинированность, настойчивость, коммуникабельность и особый склад характера, позволяющий действовать в самых тяжелых условиях. Особый акцент в подготовке на высокую квалификацию техники и тактики патруля, самодисциплину, самостоятельность и изобретательность. Только солдаты, прошедшие начальную армейскую подготовку очень убедительно, могут претендовать на получение бордового берета". Само собой егерь не должен был иметь какие-либо хронические заболевания, иметь нормальный слух и зрение, не быть дальтоником. Превосходная физическая форма — само собой. Но самое важное — в психологическом плане вы должны быть по настоящему сильным и иметь целостный крепкий внутренний мир, чтобы владеть большой силой воли, развитым чувством сотрудничества, взаимоуважения и всегда на 100 % профессиональным отношением к работе. Многие считают, что надо быть кем-то вроде "мачо", но это далеко от истины. Существовали также требования к размерам и весу — от 36 до 48 размера обуви, и вес от 70 до 100 кг. Я сам весил 90 кг, обувь 44 размера и рост 1.85 метра.

С 1961 года по 2009 год всего прошло обучение 362 егеря, в среднем восемь человек в год. Обычно на оперативной службе одновременно задействованы 50–60 человек в год. В задачи корпуса также входит участие в национальных и международных операциях, где обычные силы не могут быть задействованы, т. к. только егеря проходят специальное обучение, организованы и оснащены для выполнения разведывательных и боевых задач, в том числе — в чрезвычайно опасных условиях враждебной местности.

Я начал первый этап подготовки — девятинедельный патруль, по сути — первый отборочный этап, на свой 23-й день рождения, в марте 1990 года. Этот курс был направлен на то, чтобы научить нас командной работе в небольшой группе и ввести в основные принципы — работа с лодок и вертолетов, плавание в холодной воде и переправы через реки, ночной патруль и маскировка. Почти все девять недель — в марте и апреле — мы были уставшие, голодные и замерзшие. Было много марш-бросков, но я очень хорошо подготовился к этому, благодаря своему многолетнему интенсивному обучению до. От начала и до конца я находился в хорошей физической форме, и я обнаружил, что лидирую среди других курсантов и почти не было моментов, когда я сомневался смогу ли пройти этот этап.

Нас начинало 94 претендента, 38 дошли до конца, но только 25 имел оценку "очень удовлетворительно", чтобы приступить ко второму этапу — курс "стажера" на егеря. После недели отдыха, мы приступили в 8-недельному этапу "стажера". Этот курс более индивидуально ориентирован, здесь постоянно наблюдают за личными реакциями претендентов во время физического и психологического давления на них. Эти восемь недель были серьезным испытанием, иногда ослабляемым воскресным уикендом для тех, кто не имел замечаний.

Полная неопределенность. Вы никогда не знаете, что произойдет сейчас. И все надо делать бегом. Вы берете еду в столовой и едите на бегу к контрольной точке. Вы так устаете, что не обращаете внимание на свой внешний вид и на шутки технического персонала авиабазы. Если вы что-то забыли сделать, то вот вам 20 отжиманий. Если забыли повторно — вот вам 12 км круг по полю в уикенд, когда ваши более удачливые коллеги наслаждаются коротким отдыхом.

Физически самым отвратительным была проверка холодом, когда мы в форме и ботинках плавали в холодной воде (около 7-10 градусов) в реке или закрытом аквапарке. И постоянные физические упражнения, и марш-броски, при этом не меняя одежду и обувь.

Или, например, "гонка на выбывание" — когда вы бегаете в гравийном карьере вверх и вниз до полного изнеможения, и вас постоянно спрашивают — хотите ли вы продолжать дальше? Среди прочего — подъемы на 40-метровые башенки, балансируя на лесенке шириной 20 сантиметров. Или прыжки с 10-метровой вышки в бассейне головой вниз. Все это давало пищу для размышлений и сомнений — готовы ли вы пожертвовать всем, чтобы стать егерем? Пока как ученик я прогрессировал и должен признать, что вид отступников приносил мне определенное циничное удовлетворение. Я знал, что пройду курс, если не будет никаких травм, но этот как раз и случилось. Через четыре недели у меня образовался серьезный тендовагинит на обеих голенях. Опухоли были размером с теннисный мячик. Мне пришлось обратиться к врачу и принимать обезболивающее. Так как я не мог передохнуть, то прошел с этой травмой через весь курс. Это здорово напрягало меня, но не было ни одной секунды, когда я задумался бы о том, чтобы сдаться.

Всего за время курса я намотал в марш-бросках около 870 км, но для претендента на этом этапе и 1100 км является нормой. Обычным дело был марш-бросок на 60 км с 40 кг рюкзаком за 12 часов, как минимум. Был двойной марш — два раза по 50 км в течение 48 часов. Плюс я проплыл 45 км.

Моя чрезвычайно хорошая физическая форма и способность к адаптации помогли мне на моем пути. Я постоянно отсекал от себя все негативные мысли и старался мыслить положительно. Например, я постоянно говорил себе "это всего лишь боль", "от этого не умирают". Мне постоянно приходилось показывать инструкторам, что не собираюсь сдаваться и готов бороться. Вместе с тем, мне приходилось показывать и определенное смирение, так как я знал, что корпус отбраковывает претендентов с чересчур большим "эго".

Однажды я все-таки допустил ошибку — забыл ключ от двери своей комнаты в казарме. В "награду" мне дали новый "ключ". Металлический. Весом 20 кг и длиной 2 метра. Я должен был носить его постоянно в течение 5 дней, куда бы ни пошел — на патруль или в туалет. Это и то, что я теперь на плохом счету ужасно раздражало меня. Но у других дела шли не лучше. Были такие, кто потерял свою карту. Им дали рулон из картона длиной 2.5 метра, желтый шлем и куртку строителя, чтобы все видели кто они. Потрясающе эффективная мера воспитания. Я никогда не забуду свой "ключ".

Курс завершается свободным падением с высоты 18 метров в озеро и 20 отжиманиями сразу после этого. Нас осталось только восемь к этому моменту. Мой инструктор произнес волшебные для меня слова "Rathsack, это слишком хорошо, чтобы быть правдой". Я никогда в жизни так не гордился собой. Я получил эмблему егеря на свой берет (пока еще черный) и на парадный мундир.

Впереди нас ждал двухнедельный курс прыжков с парашютом и три недели дайвинга в другом элитном спецподразделении Дании — Frogman corpus. Хотя в воде я не был так хорош, тем не менее, от других я не отстал. Был 10 км заплыв в открытое море, погружение в стиле фридайвинга на 10 метров в глубину, завязывание узлов и борьба в воде.

Теплым и солнечным утром лета 1990 года я, загорелый после трех недель в Frogman corpus, в парадной форме вместе с другими семью соискателями вышел на плац авиабазы. Я ждал этого 10 лет. Этот момента манил меня как морковка во время долгих и холодных упражнений. И вот абсолютная кульминация — командир корпуса кладет бордовый берет мне на голову. Так я был включен в Jaegercorps как егерь № 229. Пока только как курсант. Необходимо пройти еще год учебы, и я стану полноправным егерем. Только тогда я смогу носить на плече знак егерей. И только тогда я смогу участвовать в боевых миссиях и операциях корпуса.

3. INGEN ILT {3}

Чувствую себя, так будто лечу. Получение бордового берета после стольких лет подготовки действительно окрылило меня. Напомню, мне еще год учится на егеря.

Половину этого срока я находился в командировках за рубежом, участвовал в учениях, обучался саперному делу и использованию различных средств связи. Конечно же, учился владеть оружием.

В общем и в целом — приближался к тому, чтобы стать полноправным егерем.

Один из элементов подготовки, пользующийся уважением у всех спецподразделений мира — это прыжки с парашютом.

Летом 1991 года в небе над Aalborg-ом и я присоединился к этому.

Помимо 4–5 недель в году, уделяемых в корпусе парашютной подготовке, я также принимал участие в тренировках национальной парашютной команды, выступающей на различных праздниках, юбилеях и показательных выступлениях перед спортивно-развлекательными мероприятиями. Но одно дело прыгать в жаркий летний день без громоздкого военного оборудования и совсем другое дело — военный специализированный прыжок с высоты в три раза больше. Прыжок в холодный и темный зимний вечер с кислородным оборудованием и тяжелым снаряжением похож на шаг в неизвестность. Это тяжелая и опасная работа.

Различают два вида прыжков — НАНО (High Altitude — High Opening) и HALO (High Altitude — Low Opening). НАНО означает прыжок с большой высоты и ранним открытием парашюта. Предполагается, что вы прыгаете с высоты 10 км и почти сразу же раскрываете парашют. Преимуществом такого прыжка является то, что непосредственно посадка коммандос может произойти очень далеко от места выброски — при благоприятном ветре обеспечено до 60 км планирования. Недостаток в том, что вам могут обнаружить с земли, т. к. вы буквально плывете в воздухе примерно 50 минут.

Вместо этого можно выбрать HALO-прыжок, прыжок с большой высоты и поздним раскрытием парашюта. Другими словами, вы ждете до последней минуты, прежде чем дернуть за кольцо. Это сводит к минимуму риск быть обнаруженным, т. к. в полете вы разгоняетесь до 400 км/час. При таком прыжке, естественно, нужно точнее прицелиться при заброске диверсантов.

Является это НАНО или HALO прыжком — в обоих случаях нужна подготовка. Рюкзак должен быть тщательно упакован, а вещи внутри него — продовольствие, вода, спальник, одежда, аппаратура наблюдения и связи, боеприпасы и взрывчатка — должны быть равномерно распределены по внутреннему объему, иначе дисбаланс будет иметь для вас самые серьезные последствия. В лучшем случае вы будете подобны неустойчивой дождевой капле. В худшем — вы окажетесь в неконтролируемом вращении, где из-за большой центробежной силы рано или поздно потеряете сознание.

Так что всегда сами собирайте свой парашют и снаряжение.

Итак, компас и альтиметр привязаны к запястьям рук, кислородный баллон установлен в специальный карман, оружие прикреплено так, чтобы не оказаться на пути раскрывающегося парашюта. За несколько часов до погрузки в самолет мое снаряжение и меня проверяет лидер прыжковой команды.

Сейчас я сижу в транспортном самолете Hercules C-130 и готовлюсь к своему первому НАНО-прыжку. Я уже сделал два HALO-прыжка, так что чувствую себя уверенно. Кислородные маски уже надеты. Рядом со мной стоит патрульный офицер Morten, маленький, коренастый, молчаливый, но в целом дружелюбный человек. В его двадцать с гаком лет он сделал уже больше 600 прыжков, так что его четкие и спокойные действия оказывают успокаивающий эффект на патруль. Он смотри на меня, и хотя на нем кислородная маска, я вижу, что он улыбается — по глазам. Я восхищаюсь его не натужным спокойствием. Жаль, что я так не могу — ведь на самом деле я испуган. Мне предстоит чертовски опасный прыжок. Я уже весь взмок из-за нескольких слоев одежды и прыжкового костюма на мне, и я уже могу попробовать вкус соли из-за пота, стекающего мне на губы под маской. Я успокаиваю себя тем, что лицо Morten'а тоже сверкает от пота.

Скоро на "выход", в холодное и негостеприимное небо на высоте 10 км над теплым приятным датским ветерком. Все предельно сосредоточены и готовы. Предыдущая многочасовая подготовка была утомительной, но вот и настал этот момент. Несколько минут — и я выпаду с 60 кг рюкзаком на 50-градусный холод.

Открытые участки кожи при такой температуре можно мгновенно обморозить. Поэтому руки закрыты толстыми перчатками. Голова и лицо защищены шлемом, очками и кислородной маской. Последняя прикреплена к шлему двумя резиновыми полосками на пряжках. Мой рюкзак прикреплен к парашюту снизу специальным линем, чтобы я мог выпустить его непосредственно перед посадкой, облегчив свой вес и немного снизив скорость. Рюкзак также прижат к ноге в нижней части специальными ремнями. Это обеспечивает его естественное положение на теле в течение прыжка, но и приводит к неестественной позе, когда вы сидите в самолете.

Мы достигли нашей высоты для прыжка, грузовая рампа постепенно отходит в сторону и мягкий солнечный свет заполняет салон. Наш лидер Mike показывает пальцами — шесть минут до прыжка. Любая форма речи сейчас исключена из-за масок. Но даже и без них шум двигателей С-130-го таков, что речь невозможно разобрать. Вскоре Mike делает медленные круговые движения руками, как будто руководит оркестром. Это сигнал к подъему. Мы похожи на кучку стариков-инвалидов из-за неловких движений, так как из-за неудобной позы (помните про рюкзак?) у нас затекли ноги. Бортовой медик осматривает нас по очереди, глядя в глаза, когда мы смотрим на движения его пальцев. Затем Mike делает окончательную проверку нашего оборудования и парашютов. Все так как и должно быть, что он и признает, похлопав меня по плечу. Теперь все зависит только от меня, парашюта и неба.

Две минуты. Mike манит нас к рампе. Я стою последним и четверо парашютистов передо мной выглядят сюрреалистично в свете солнечных лучей. Больше всего они напоминают мне четырех пингвинов из-за их маленьких шажков. Одна минута. Я чувствую как тяжело бьется мое сердце и я забываю о поте и дискомфорте, когда вижу перед собой невероятно красивую картину. Это ни с чем не сравнимо. Вижу город на южном побережье Норвегии, должно быть Skagen, и восточное побережье Дании с городами на нем. Мы стоим очень близко друг к другу, так как очень важно совершить прыжок совместно, иначе из-за скорости самолета нас раскидает подобно бисеру и будет очень трудно собраться после приземления.

"10 секунд". Дан последний сигнал времени, и первый человек становится на краю рампы. По обоим краям рампы горят красные лампы. Mike держит руку на плече "головного" и смотрит на лампу, ожидая когда она сменится на… Зеленый свет! Mike стучит по плечу и человек с распростертыми руками шагает наружу, быстро исчезнув. Я борюсь сам с собой, делая маленький шажок за Morten'ом. Тот приветствует Mike и без колебаний прыгает в свое маленькое путешествие. Я отправляюсь за ним.

Первые несколько секунд — скорость и турбулентность, плюс туман на очках, меня ошеломляют. Однако я вижу какой-то блеск впереди, видимо это Morten, судя по всему у него все в порядке. Мой рюкзак и винтовка хорошо сбалансированы и не мешают мне. Я нащупываю кольцо справа, компенсируя это движением левой руки. Дергаю за кольцо и готовлюсь к удару. Однако самые мрачные увещевания инструкторов не готовят меня к этому. Я кидаюсь вперед и назад безо всякого контроля, давление выбивает весь воздух из моих легких и я слышу стон. Свой собственный. Очень громкий. Внезапно все приходит в норму, я чувствую, что парашют раскрылся нормально. Но вместе с тем приходит ужасное чувство — холодный ветер обжигает лицо, обкалывая губы и рот. Этого быть не должно, особенно на высоте в 10 км. С ужасом осознаю, что случилось — кислородную маску сорвало с лица, и она висит только на левом ремешке. Помимо неисправности в парашюте данная ситуация одна из тех, которой бояться больше всего. Без кислорода на такой высоте я очень быстро потеряю сознание. В медицинском институте Flyvemedicinsk со мной проводили серию тестов, чтобы узнать пределы моего тела, и я теперь знаю, что у меня есть 30 секунд, чтобы надеть маску, прежде чем потеряю сознание.

И вот дилемма. Я могу снять рукавицу и надеть маску. Проблема в том, что будет гарантированное обморожение руки, причем такое, что в худшем случае я никогда не смогу быть солдатом. Но я могу попробовать надеть маску и в перчатках. Это очень трудно и я могу потерять сознание до того как сделаю это. Серьезное обморожение или обморок? Все равно, что выбирать между чумой или холерой. Но решение надо принять здесь и сейчас. Мне 24 года и я егерь. Я могу игнорировать боль. Я неоднократно испытывал и подверг свое тело страданиям, но я не хочу стать инвалидом из-за руки. Так что принимаю решение надеть маску в рукавицах.

Ловлю развевающуюся маску, рукавица из-за размера полностью ее закрывает. Накладываю ее на рот, второй рукой цепляю резинку и, натянув ее, затем отпускаю, рассчитывая, что кнопка на резинке встанет в кронштейн на шлеме. Прямо в лицо сверкает солнце, и этот блестящий свет заставляет меня яростно бороться с резинкой, с маской, с ветром. Не знаю сколько прошло времени — 10 секунд или 30, но вдруг я слышу щелчок и чувствую, что кнопка встала в кронштейн. Отпускаю маску и наслаждаюсь металлическим привкусом кислорода.

Я выиграл, но не могу тратить время на обдумывание. Теперь надо подумать о посадке и скорости. Ветер с запада и несет меня над северной Ютландией. Хватаюсь за рулевые петли и начинаю планирование. Других членов патруля не видно. Впереди виднеется большое и пухлое облако. В полете рекомендуется держаться подальше от них, так как внутри них можно столкнуться с серьезной турбулентностью и там трудно ориентироваться. Взгляд на альтиметр — высота 7 км. Похоже, что облака не избежать — если я попробую его обогнуть, то уйду от предполагаемого места посадки. Вхожу в молочно-белое плотное и сырое облако. Никогда не летал внутри облака, поэтому удивлен тому, как оно движется и мокрым разводам на визоре шлема. Добавим к этому неприятное чувство дезориентации. Я наполовину натягиваю на себя рулевые петли и тем самым останавливаю свое планирование, падая вертикально вниз. Это стандартная процедура в таких случаях. Смотрю вниз и с удивлением понимаю, что не вижу даже ног, такой плотный туман. Только компас и альтиметр поддерживают меня в этом мире. Чувство неуверенности нарастает.

Никогда раньше я не был так рад увидеть наконец пару своих старых и поношенных ботинок Danner. Альтиметр показывает 4000 метров, и я уже вижу зеленую землю под ногами. Отстегиваю маску с одной стороны и наслаждаюсь свежим воздухом. Затем отпускаю ручки и спокойно опускаюсь на землю, на высоте 20 метров снова натянув их. Я падаю, как только касаюсь земли. Это не редкость в НАНО-прыжку, т. к. ноги из-за зажимов рюкзака и неудобной позы в салоне самолета немеют. Добавьте к этому вес вашего снаряжения и поймете, почему трудно удержать равновесие.

Поднимаюсь на ноги и начинаю осматривать маску, чтобы понять, что с ней случилось там, наверху. Оказалось, что резинка банально потеряла в упругости из-за "старости" и легко соскочила из-за динамического удара, когда раскрылся парашют. Черт, такая банальная вещь, а могла стоить жизни. Но полет позади, и я вижу грузовик, который едет за мной.

Вечером я сидел в кафе со своей командой и все с необычным ажиотажем обсуждали у кого какие проблемы были во время прыжка. Даже в самых смелых фантазиях я не мог представить, что прыжок будет включать в себя борьбу за свою жизнь. Но я сделал это и сейчас чувствую только удовлетворенное спокойствие и свои слегка подрагивающие руки…

Другой неприятный случай у меня был со спортивной моделью парашюта, когда я участвовал в прыжках национальной датской команды в Объединенных Арабских Эмиратах. Прыжок был с парашютом, специально разработанным для этих соревнований — более крупный купол, чем у военного, и значительно более чуткий и восприимчивый к давлению на рулевые ручки. Это нужно для того, чтобы приземлиться в круг диаметром с обычный тренировочный мат, при этом пяткой желательно попасть в центральную точку круга.

Примерно на высоте трех метров я понял, что лечу мимо круга и, так как проигрывать не в моих правилах, то резко дернул рулевые ручки вниз. Слишком сильно. Купол парашюта мгновенно сдувается как презерватив, и я падаю как будто его и нет. Сильный удар под копчик и тут же падаю на правую руку. Приземление со стороны выглядело настолько сильно, что другие егеря, которые видели посадку, были уверены, что я сломал позвоночник. Но к счастью этого не случилось, чего нельзя сказать про правую руку — она была сильно вывихнута.

Врач — большой и румяный немец — предложил мне два варианта. Либо вправляем без наркоза на месте (это почему-то лучше для быстрого выздоровления), либо сделаем это позже и под наркозом. Я выбрал первый вариант, и мой патрульный офицер Morten сильно сжимает меня в своих руках, пока немец берет за руку и начинает ее вправлять. От операции я чуть не падаю в обморок — боль полностью подчиняет меня себя. На какое-то момент время застывает и тянется нестерпимо тягуче медленно.

Morten, стоящий надо мной, громко заржал и сказал, что во время его работы санитаром в датских больницах он видел много мертвых людей, но никогда не видел такого белого лица как у меня.

4. OVERLEVELSE OG BRISTEDE JAGERDROMME {4}

"Боевой курс выживания" — не смотря на все анекдоты, связанные с ним это один из самых уважаемых и требовательных этапов в становлении егеря. Его цель — научить егеря выживать в боевой обстановке в тылу врага. Изучаются методы маскировки и уклонения от встречи с противником, и, конечно же, способы выживания на лоне дикой природы. В конечном счете, вы также узнаете, чему можете подвергнуться в ходе допросов и тюремного заключения, если попадетесь.

Это должно было быть частью моего обучения, но из-за войны в Персидском заливе, 1991 год, этот этап был приостановлен нашими английскими организаторами из SAS, и я смог приступить к нему только в ноябре 1992 года. Прошло больше года с того момента, как в августе 1991 года я получил берет и диплом егеря. Но я не был достоин полноценного звания егеря без курса выживания.

На этом курсе всем руководят люди из британского 22-го полка SAS и его проходят многие элитные подразделения других стран, не только Дании.

Первые десять дней мы изучаем теорию и различные упражнения, прежде чем будем высажены в Черных горах в Уэлсе (Black Mountains, Wales). Всего на курсе около 80 соискателей. Перед высадкой нам дали старую одежду, немного швейных принадлежностей и с десяток овец. Все это нужно использовать — из покрышек, например, нужно сделать полуботинки, а шкуры овец, помимо их мяса, используются для того, чтобы сделать теплую одежду, необходимую в ноябре в этих горах — там постоянный холодный ветер и дожди.

Любое снаряжение становится необычайно востребованным и, со своим небольшим швейцарским армейским ножом, я получаю сомнительную честь "резки" горл бедных овец. У нас было всего несколько часов до темноты, чтобы сшить себе теплую одежду и адаптироваться к условиям.

Я успел сделать себе пару "обуви", шляпу, куртку и рукавицы из овечьей шерсти. Но, кроме того что они не были особо удачными по конструкции, они еще и здорово раздражали кожу. Когда кончилась баранина, мы перешли на ягоды и корни. Вода была в местных ручьях, к счастью в изобилии.

Мы бежали в небольших группах, два-три человека. Я был в группе с двумя датскими "боевыми пловцами" — Frogman Corpus. В роли "охотников" выступали британские десантники, которые гнали нас на вертолетах, машинах и пешими группами, оснащенными приборами ночного видения и с собаками. Особую сложность представляло то, что Черные горы — это местность без естественных укрытий, таких как пещеры или больших закрытых лесных массивов. Там есть только неплотный сосновый лес и единственная возможность спрятаться — это зарыться в землю, где можно хоть немного поспать. Ночью мы движемся к условной линии "фронта".

Проходит десять дней, мы еще не пойманы десантниками и вонь из наших овечьих шкур просто неописуема. Но мы знаем, что рано или поздно нас поймают. Это не вопрос вашей удачи, а лишь вопрос времени.

В один прекрасный момент мы входим в небольшой овраг с крутыми склонами, как вдруг, будто из-под земли вокруг нас встает кольцо из "охотников" — десантники! Сделать теперь ничего нельзя, и мы должны пройти через неизбежное. Нас ставят на колени и завязывают глаза. При этом энергично бьют в живот, пах и по голове. Наши мучители, стоя над нами, громко смеются и орут на нас — "вы несчастные мудаки!" и все в таком духе.

Теперь я военнопленный и буду доставлен на базу для 36-часового допроса. Часть этого времени я провожу в так называемой "стрессовой ситуации". Это когда вас ставят лицом к стене под углом 45 градусов, заставив широко расставить ноги. Еще могут посадить на колени, заставив скрестить ноги и сложить руки над головой так, чтобы кончики пальцев касались друг друга, но без опоры ладони на голову. Руки и ноги скоро начинает сводить от усталости, но стоит только попытаться поменять их положение, как вас сразу бьют.

На голове у меня темный мешок, так что я ничего не вижу. Плюс из динамиков в комнате идет постоянный треск, поэтому я еще и ничего не слышу. Время от времени я падаю от усталости, и десантники снова начинают меня избивать. Иногда они вытаскивают меня из камеры, снимают одежду и бросают в грязь и холодную воду, не забывая при этом гоготать.

Этот ад прерывается вызовами на допрос. Следователь типа "хороший парень" или "плохой парень" здесь обычное дело. Есть еще женщина, которая заставляет вас раздеться перед ней и оскорбляет по всякому, то обзывая немощным педерастом, то комментируя ваш член.

Все, что я могу сказать — свое имя, звание и личный номер. Любые другие слова приводят к отчислению с курса.

Я, конечно, знал, что этот допрос — всего лишь "игра", как и все остальные участники. Но поверьте, что усталость, холод, голод, неопределенность и беспрестанные унижения делают такие невообразимые вещи с вашим сознанием, что вы перестаете отличать "игру" и реальность. 36 часов кажутся вечностью. Именно в этой фазе отпадает большинство претендентов. Я слышал, как плакали дородные детины, сломавшись, прежде чем их вытаскивали из камеры и отправляли домой. Но мне удалось пройти через все это.

Я иногда думаю, что побои в ходе захвата и допросов — это лишнее, слишком травматично. Но я также отдаю себе отчет, что это необходимо, чтобы подготовить меня к уже настоящей ситуации на войне. Не думайте, что я жалуюсь. Я думаю, что только на этом курсе можно стать настоящим егерем. И я это сделал. Став легче на девять килограмм после трех недель, но также — став одним из 20 счастливчиков, кто прошел курс. Наконец-то я полноценный егерь.

Однако, не смотря на гордость от своей победы, уже спустя несколько месяцев, в начале 1992 года я начал испытывать разочарование от своих перспектив.

Конечно, я имел честь быть частью небольшого элитного спецподразделения. Но наше существование было частично бессмысленным, т. к. с 1961 года, когда было создано подразделение, JGK никогда не были развернуты в зоне боевых действий, и нам не приходилось участвовать в настоящем бою. Каждый день мы упражнялись в полувоенных спортивных дисциплинах, таких как пятиборье, триатлон, ориентирование и прыжки с парашютом. Совместные учения в Германии, Англии, Бельгии, Голландии и Франции часто были интересными и реалистичными, но они не дотягивали даже до боевого курса выживания по реализму и адреналину.

На меня очень большое впечатление произвели лекции Энди Макнаба, бойца SAS, принимавшим участие в операции "Буря в пустыне" и позднее написавшем свою знаменитую книгу "Bravo Zero Two".

Профессиональный военный должен иметь возможность участвовать в боевых действиях. В этом суть. Только в боевой обстановке наши силы, характеры, подготовка и команды, и все, что мы практикуем много лет до тошноты, могут быть проверены.

Я хотел участвовать в секретных миссиях на территории противника, хотел побывать в экзотических странах. Хотел участия в опасных миссиях, когда надо незаметно проникать на территорию врага и уничтожать его объекты.

Но таких перспектив не существовало. После 13 лет, посвященных ежедневной борьбе для достижения цели, я получил не совсем то, что ожидал. Наступило разочарование. Потом уныние. Спад эмоций и желаний.

В тот момента я даже не рассматривал варианты из разряда поменять гражданство или пойти в Иностранный легион. К этому времени я устал от военных и был убежден, что мой дальнейший путь не связан с армией. Поэтому я пошел на курсы ведения бизнеса в начале 1993 года. Но я не знал как их использовать и самым тяжелым для меня было отсутствие цели.

Поэтому я ударился в творчество — купил фотоаппарат, окончил курсы и стал работать для начала помощником фотографа, а после и сам стал фотографом. Это у меня получилось хорошо.

В 1995 году я реализовал другую свою мечту — изучив испанский язык, переехал в Южную Америку, где, как я полагал, климат, еда и женщины будут чем-то особенным для меня.

Я путешествовал по Аргентине, Чили, Уругваю и Боливии, где зарабатывал на жизнь фотосъемкой. Приходилось испытывать захватывающие и не очень проблемы. Я подвергся вооруженному ограблению, с меня сняли отличные часы Rolex Submariner. Позднее я нашел их в каком-то магазинчике на железнодорожной станции. Был период, когда мне пришлось носить с собой револьвер для защиты от ревнивого бывшего парня моей девушки. И я тратил последние деньги, чтобы вылечить подобранную на улице бездомную собаку.

Осенью 1997 года я вернулся в Данию и пошел работать в IT-индустрию. В течение двух с половиной лет я занимался продажей и обслуживанием компьютеров, пройдя немалый путь от супермаркета до крупного отраслевого поставщика. Поначалу это было сложно и поучительно, но позже я стал мучиться от недостатка адреналина. Самым серьезным решением, которое я тогда принял, было решение бросить курить.

В результате я отправил по факсу в офис просьбу о своей отставке и был таков.

Чтобы как-то заработать на существование, я пошел на работу в строительство, укладывал дороги, строил виллы, железнодорожные перроны.

Но видимо где-то там наверху моя судьба уже была предопределена. Через несколько недель мне в почтовый ящик свалилось письмо с предложением о работе от международной датской группы по разминированию.

5. KRIGENS SKRALDEMAND {5}

Я должен был стать руководителем особой программы от датской группы по разминированию (DDG) на Кавказе. Если быть более точным — в Ингушетии и Чечне.

Весной-летом 2000 года я и еще несколько бывших егерей прошли специальную подготовку в казармах Farum, где Министерство Обороны вместе с DDG сделало из нас экспертов по обезвреживанию взрывных устройств. Мы узнали, как работать с миноискателем. Узнали о медленной и смертельно скучной процедуре захоронения и уничтожения мин в земле. Узнали также и разницу между самыми разными типами противотанковых и противопехотных мин, гранат, бомб, ракет и других боеприпасов. И как все это уничтожить.

Все эти боеприпасы представляли собой огромную проблему в странах "третьего" мира. Особенно сильно страдали от мин и неразорвавшихся боеприпасов в Афганистане, некоторых странах Африки, Азии и на Балканах. И, конечно же, на Кавказе.

DDG имела организованные гуманитарные программы по разминированию во всех этих регионах. Во многих из них еще шли боевые действия и там мины, к сожалению, оказывали устрашающий эффект не только на солдат, но и на гражданское население. Мины, бомбы и минометные снаряды, которые не взорвались из-за технических ошибок или брака изготовителя, каждый год уносили жизни и калечили десятки тысяч людей и скота.

На Кавказе эта проблема приняла просто гигантские размеры. В этом регионе в течение 15–20 лет после развала Советского Союза непрерывно шли войны. Этнические конфликты, военные преступления, разборки мафии и террористов здесь обычное дело. Самое громкое из них — теракт в школе № 1 в чеченской деревне Беслан, 1–3 сентября 2004 года. В день открытия школы после летних каникул около 30 чеченских исламистских повстанцев, вооруженных автоматами Калашникова, РПГ и самодельными бомбами, захватили школу и около 900 заложников. Неуклюжие и хаотические действия со стороны полиции, солдат и гражданских привели к гибели 330 заложников, из них половина — дети.

Российско-чеченский конфликт начался, когда небольшая и непризнанная республика Чечня в 1991 объявила себя независимой после распада Советского Союза. В течение десятилетия русские солдаты сражались с чеченскими повстанцами. Это привело страну в руины, погибли десятки тысяч людей, многие были искалечены.

Предполагается, что на конец 2000 года в стране "работают" около одного миллиона мин. Это при населении в один миллион человек! Поэтому ни одна друга страна в мире не страдает так от противопехотных мин, как Чечня. Только в 2002 году по самым приблизительным оценкам 5700 человек погибли или получили ранения от мин, из них 1000 — детей. Прибавим к этому искалеченный и убитый скот.

Это особенная проблема противопехотных мин, потому что население страны живет своей жизнью — жители страны должны передвигаться, используя поля, дороги и тропы; дети должны ходить в школу, или работать в семьях фермеров, скот необходимо пасти, люди ездят в города на рынок. Иначе жизнь в стране встанет и не будет самого необходимого для существования.

В идеале, приступать к разминированию надо было бы немедленно, но в 2000 году это было невозможно из-за того, что шла напряженная борьба между чеченцами и русскими. Последние имеют более 100 000 солдат по всей стране, в первую очередь в столице — город Грозный.

Вот почему DDG начал сотрудничество с другими гуманитарными программами от ООН и ЕС, в основном со шведской SIDA, ведя программы по обучению беженцев как избегать мин и что с ними делать при обнаружении.

Эта программа, которую я должен вести и развивать, была запущена в лагерях беженцев в соседней с Чечней республикой — Ингушетия, город Назрань. Ингушетия одна из самых маленьких и бедных республик на Кавказе, она граничит с Чечней на западе и имеет площадь в 3600 кв. километров, что примерно половина Зеландии (Дания), с населением менее полумиллиона человек. Добавим сюда несколько сотен тысяч беженцев из Чечни в лагерях по всей стране. На них мы и должны пока сосредоточить усилия по информированию.

Мой путь начинает с нескольких дней в огромной и холодной русской столице Москве. Здесь я узнаю, что большинство москвичей негативно относится к кавказцам. Они считают их террористами и преступникам. Это заставляет меня изрядно понервничать, когда я думаю о проблемах, которые ждут меня как руководителя программы.

Моим самым близким сотрудником был бывший егерь Peter Correl, как и я, прошедший курс по разминированию. Из-за ужасной ситуации с безопасностью в Ингушетии нас охраняли четверо местных полицейских. Похищения людей были настоящим бичом в этом районе. В 1996–1999 гг. было похищено примерно 1300 человек. До сих остаются не выплаченными выкупы за 500 с лишним человек. Похищение людей с Запада здесь очень прибыльный бизнес. Многие журналисты и сотрудники гуманитарных организаций были похищены в целях выкупа местными преступными группировками.

Самый громкий случай — похищение Camill'ы Carr и ее "бой-френда" Jon'a James'a, которые прибыли в Грозный в 1997 году, чтобы открыть реабилитационный центр для детей, пострадавших от войны. Через три месяца они были похищены чеченскими боевиками и в течение последующих 14 месяцев подверглись пыткам и побоям; Camill'у неоднократно изнасиловали. Их освободили лишь при содействии русского миллиардера Бориса Березовского.

Увы, это все — страшная реальность, а я нахожусь в дороге, поздно ночью в октябре 2000 года в аэропорту Домодедово, направляясь в Назрань. Аэропорт окутан метелью, так что нам не взлететь. Русский капитан в большой меховой шапке только качает головой, усиливая мой страх относительно безопасности полетов в этой стране. Спокойствию не способствует и плохая шумоизоляция салона "Туполева" и то, что при взлете попадал багаж с полок. Русские женщины, сидевшие рядом, как ни в чем не бывало, разглядывали глянцевые журналы.

Через несколько дней после приезда я включился в работу. Мне выделили небольшой офис с компьютером и принтером. В учительской, прилегающей к моему офису, я тренирую первую группу — 15–20 местных сотрудников. Все чеченцы, в основном женщины 20–40 лет, но есть два двадцатилетних парня. Они рассказывают мне об ужасах жизни за последние десять лет в своей стране. Все они живут в лагерях для беженцев и многие потеряли мужей, жен, детей или родителей, которые погибли или просто пропали без вести.

Но, не смотря на свое положение — или, возможно, из-за этого — они проявляют удивительную силу духа и активно включаются в работу по информированию населения о минных угрозах. По местным меркам работа оплачивается очень хорошо.

Мы организовываем наших подопечных в небольшие мобильные группы и отсылаем по всему региону сроком до недели. Это рискованно, т. к. они часто работают в районах боевых действий между русскими солдатами и чеченскими повстанцами. Однако наши усилия пользуются большим успехом, поскольку учителя попадают в труднодоступные районы, где почти никто не знает, как бороться с минами и что с ними делать.

Благодаря успеху мы расширяем набор. Как только об этом пронеся слух, нас сразу же буквально подвергли бомбардировке просьбами взять кого-то. Особенно были настойчивы наши охранники, настаивавшие на кандидатурах своих родственников. Двое из них были очень агрессивны, крича на меня и угрожая, что могут перестать охранять меня, когда я им говорю, что мы уже нашли всех кандидатов.

Надо сказать, что из-за опасной криминогенной обстановки в стране и постоянных похищений я не могу выйти один за пределы офиса — мои "охранники" повсюду следуют за мной. Ими я совсем не впечатлен. Они выглядят апатичными и я им просто не доверяю. Если Peter или я попадем в беду, то они будут первыми, кто сбежит.

Дом, в котором мы живем — отличная, закрытая от посторонних, вилла, построенная в "элитном" районе. Рядом с нами живет президент республики, и каждое утро мы видим как его бронированный "хаммер" в сопровождении черных автомобилей, набитых телохранителями, на высокой скорости покидает дом.

Окрестности столицы находятся в резком контрасте с Назранью. Очень мало дорог имеют твердое покрытие, улицы покрыты отходами и мусором, крупный рогатый скот, птицы и дикие собаки бродят, где вздумается. Есть несколько магазинов, но больше всего людей на рынках, где они приобретают еду и предметы повседневной необходимости.

Дом мы делим с Датским советом по делам беженцев, который состоит из датчан и местных жителей. Главный здесь поляк по рождению, но датчанин по гражданству, по имени Kristof. С длинными седыми волосами он выглядит как упрямый поклонник поколения Вудстока. Но он также и квалифицированный архитектор — здесь он отвечает за строительные проекты в лагерях беженцев. Несмотря на свой внешний вид, Kristof профессионал и прост в общении, поэтому я уважаю его.

Здесь есть Henrique, приятный, тихий и вежливый француз, организующий логистику в лагерях. Среди прочих выделяется Kharon, ответственный за наем местной рабочей силы. Это небольшого роста, но очень амбициозный и трудолюбивый чеченец, мечтающий уехать в Канаду, где бы он смог получить образование и начать новую жизнь с красивой женой и их ребенком.

За пределы дома и города я выезжал, как правило, только в лагеря беженцев, чтобы помочь своим ученикам и посмотреть, как беженцы получают нашу информацию. Несколько сотен тысяч беженцев, несущих на себе следы голода, увечий и пыток, живут в лагерях в течение многих лет. Многие дети родились в них, и не знают другой жизни, кроме лагеря, где тысячи и тысячи палаток теснятся друг к другу, разделяемые грязными дорогами и тропинками. Семьи по 6-10 человек втиснуты в палатку, площадью не более 20 квадратных футов, обогреваемой небольшой железной печкой и освещаемой парой ламп. Все, что у них есть это несколько личных вещей, пара кроватей, столы и старые фотографии, свидетельствующие о жизни до этого. Я побывал в семье, где 10-летний мальчик потерял обе руки и зрение, играя в лесу. Оставшуюся часть жизни он будет сильно зависеть от своей семьи, т. к. не может даже одеться или сходить в туалет. В другой семье отец потерял обе ноги, когда он пошел на поле за коровой. Чудом ему удалось доползти до своей фермы. Благодаря иностранной организации, специализирующейся на протезировании пострадавших от мин, он может передвигаться, опираясь на костыль.

В целом, беженцы сильно зависят от помощи со стороны ООН и иностранных гуманитарных организаций. Ситуация за пределами лагерей не сильно лучше. Во время поездок по регионам, окружающим Чечню, я часто вижу чеченские семьи, временно осевшие то тут, то там, у родственников и друзей, в ожидании дня, когда они смогут вернуться домой.

В одной семье я получаю приглашение зайти в дом для чашки чая. В доме полно детей, но само семейство сильно пострадало от войны в Чечне. Мать сидит с мокрыми водянистыми глазами и показывает мне стопку фотографий. На одной ее брат и его девушка, подростки. Двумя годами ранее они как-то ушли утром на работу в соседнюю деревню и не вернулись. Семья больше никогда о них не слышала, но уверена, что их захватили и расстреляли русские.

В школах, где мы проводим лекции, нет ни тепла, ни бытовых удобств — это просто ветхие деревянные бараки, где есть только дети, сбившиеся в кучку, и один учитель у стены.

Еще большее разочаровании — это посещение больниц в приграничных районах. Это просто неописуемые здания в аварийном состоянии, часто без стекол в окнах, которые просто закрыты, чем попало. Темные комнаты без света. Туалеты с обгаженными стенами. Пациенты, лежащие в грязных постелях с ампутированными конечностями и отсутствующим взглядом в потолок. У врачей и медсестер совсем немного примитивного медицинского оборудования.

Как здесь выживают пациенты — выше моего разумения. Я сам, как егерь, жил порой в крайне грязных и примитивных условиях, и знаю, как легко слабнет и сдается организм и его иммунитет в таких условиях. Если вы не умерли от ран или болезни, то оставаться в подобном месте смерти подобно.

В конце зимы я еду в Грозный. Во всем Кавказе не найти места более "загрязненного" минами и неразорвавшимися боеприпасами. Я еду туда для того, чтобы связаться с несколькими школами, которые хотят открыть у себя наше обучение. Это довольно рискованная поездка, боевые действия в городе в самом разгаре. Каждый день русские выезжают со своих баз и располагаются на сотнях контрольно-пропускных пунктов (КПП) по всему городу, в которых они держат город в железном кулаке. Его направляют на все, что хоть напоминает сопротивление. Регулярно происходят бои с использованием тяжелого вооружения. Ночью русские укрываются на своих базах, а повстанцы вылезают на улицы и расставляют мины-ловушки. Таким образом, около 4700 русских солдат было убито в Чечне, с 1999 по 2002 гг. Потери чеченцев отличаются, в зависимости от того, кто об этом говорит. Русские говорят о 45 000, с 1994 года, когда началась первая война. Сами чеченцы, включая их известного лидера в изгнании Ахмеда Закаева, говорят о 250 000 убитых и стольких же пропавших без вести.

Мои охранники должны сопровождать меня в Грозный, но они откровенно "слабоваты" для этого. Я сомневаюсь, что они рискнут, чтобы спасти меня в непредвиденной ситуации, поэтому с удовольствием соглашаюсь на их просьбы обратиться за помощью к русским.

Таким образом, я еду, одетый в бронежилет, на заднем сидении внедорожника в компании с тремя огромными и молчаливыми русскими солдатами из элитных подразделений. Солдаты вооружены автоматами. Мои охранники из Назрани едут в другой машине сзади.

Путь из Назрани в Грозный занимает несколько часов и если бы Чечня не была зоной военных действий, то пейзаж решительно можно было бы назвать красивым. Мне открывался прекрасный вид на леса, ручьи и величественный горный хребет на юге, где выступал Эльбрус с его высотой в 5642 метра.

Но в стране идет война, и я вижу маленькие красные знаки с черепами на заборах вдоль полей. Это значит, что там есть мины. На самом поле я вижу туши крупного рогатого скота, погибшего ранее. С отвращением рассматриваю остатки нескольких собак, которых, похоже, накрыло одним взрывом.

Периодически мы останавливаемся на КПП, где бронетранспортеры и боевые машины пехоты укрываются за бетонными стенами. С их помощью русские контролируют все передвижения по дорогам. Однажды, когда мы проезжали КПП перед Грозным, внезапно БМП открыла огонь из 7.62 мм пулемета. Водитель в нашей машине не стал останавливаться разбираться, а просто благоразумно выжал газ и как можно быстрее отъехал от него.

Мы въезжаем в город и сворачиваем в сторону центра. Город куда больше шокирует меня, чем я мог себе предположить. Выражение "город-призрак" здесь как нельзя более кстати уместно. Практически все дома разбиты, разрушены или несут следы боев. Немногие люди перемещаются по улицам с сумками от рынка к дому. Даже русские солдаты, сидящие на своих бронированных машинах, кажется, находятся под влиянием этой удручающей атмосферы. Они не выглядят дисциплинированными и сосредоточенными, как можно было бы ожидать в зоне боевых действий.

Вот и центр! Мы припарковываемся и, в первый раз за всю поездку, русский, видимо командир, заговаривает со мной. Он идет со мной, а двое остаются здесь. Солдаты сразу занимают позиции у машины, направив стволы в противоположные стороны. Мои "телохранители" остаются в машине на расстоянии от нас, но один из них все же осмелился выйти и подойти ко мне. Ему нужно сделать фотоснимок, что я и разрешаю ему.

Русские немного встревожены поэтому мы быстро идем к школе. Нас встречает пожилая, седая и хрупкая женщина, которая видимо, является учителем. Она, кажется, ошеломлена нашим приездом. И относится к нам с подозрением. Кто этот иностранец, являющийся в окружении русских солдат и предлагающий ей помощь?

Через переводчика я объясняю ей мое задание, и она загорается от мысли о моих преподавателях. Мы достигаем соглашения о том, когда должны придти учители, но я подчеркиваю, что в ситуации войны нельзя точно предсказать даты и время, когда они придут. Конечно-конечно, соглашается женщина и приглашает навестить школу еще раз.

Проходит еще несколько часов, я посетил еще несколько школ. Начинает темнеть и, хотя русские молчат, я понимаю, что самое время убраться отсюда. Мы снова проезжаем все КПП и выезжаем из города. Русские солдаты в приподнятом настроении. Водитель часто оборачивается ко мне и широко улыбается, демонстрируя золотой зуб. Кажется, солдаты успели выпить.

Надеюсь, я больше не вернусь в этот город-призрак.

На протяжении начала весны мы активно ездим в лагеря беженцев, школы и другие официальные учреждения. Peter и я удовлетворены своей работой. Программа развивается хорошо и мы должны подобрать себе замены, прежде чем

улетим домой. Но прежде происходит несчастный случай.

Peter проснулся утром и почувствовал, что у него парализована и онемела половина лица. Он выглядел более чем странно, и мы вызвали врача. Местный врач прибыл на старой машине скорой помощи, больше похожей на катафалк. Он одет в грязный белый халат и трубчатую меховую шапку. Почти всего его зубы — из золота. Врач быстро диагностирует Peter'a и ничего не находит. На помощь ингушских врачей рассчитывать не стоит, поэтому на следующий же день я улетаю вместе с Peter'ом. Там его госпитализируют в больнице с диагнозом паралич Беллы, вызванный латентной инфекцией с вирусом герпеса.

Мне пришлось немного поругаться со своим руководством, доказывая, что я поступил правильно, сразу же отправив Peter'a в датскую больницу. Он быстро поправляется, доказывая мое утверждение, что быстрая госпитализация была оправданной. Я же немедленно возвращаюсь в Ингушетию и готовлю себе замену, в лице местной женщины по имени Елена. Она очень гордится своими успехами и новым статусом.

Я счастлив, что закончил свои дела в этой части света и наслаждаюсь весной в Дании. Бегаю трусцой в парке там, где я хочу и когда хочу. Радуюсь датским женщинам и пиву.

Меня также пригласили в детскую передачу на TV2 для того, чтобы я рассказал, как живут дети на Кавказе.

В конце концов, мне поступает еще одно предложение от DDG — та же программа, но уже в Афганистане. И я им благодарен за это.

6. MIDDELALDEREN ANNO 2001 {6}

В апреле 2001 года я вышел из Boeing-а авиакомпании British Airways в международном аэропорту Islamabad, Pakistan, моей первой остановке на пути в Afghanistan. Ночной воздух, жаркий и влажный, сразу же ударил как обухом по голове. Поездка была долгой и утомительной, так что я очень устал и жаждал лишь добраться до постели.

После часового ожидания своего багажа я вышел на улицу и меня оглушили крики таксистов, охочих до моих денег. Но сегодня мне они не нужны. DDG выслала за мной своего водителя по имени Hasheem. Это маленький человек с круглым лицом и усами, который любезно помог мне погрузить багаж в новенькую Mazda.

Штаб-квартира DDG находится в северном районе, где также расположено большое количество посольств и отель Marriott. Об этом сообщил Hasheem, попутно расхваливая "шведский стол" отеля.

Пока мы ехали, я наблюдал за контурами огромной мечети Faisal на фоне ночного неба. Я думал над тем, что меня ждет в Afghanistan-е. Моя командировка на Кавказ была впечатляющей, но то, что я слышал и читал об Afghanistan-е, создало у меня впечатление о нем как о мрачном и удручающем месте. Afghanistan всегда был полем боя за власть в Центральной Азии. Война стала частью афганской культуры, будь то стычки с соперничающими кланами или борьба с великими державами, такими как Персия, Великобритания или СССР.

В апреле 1978 года афганская коммунистическая партия путем переворота захватила власть в стране и образовала ДРА — "Демократическую Республику Афганистана". Коммунисты начали земельную реформу, дали возможность женщинам участвовать в выборах, запретили принудительные браки и заменили исламистские законы своими, марксистскими. Многие афганцы восприняли нововведения в штыки и сбежали из городов в горы, образовав исламистское движение сопротивления, объявив джихад правительству.

В ответ СССР ввел свои войска в 1979 году, для поддержки марионеточного правительства и борьбы с моджахедами. Но, не смотря на использование русскими самолетов, танков, напалма и химического оружия моджахеды в 1982 году контролировали до 75 % территории Afghanistan-а. Их поддерживало в этом США, руками ЦРУ через Pakistan — финансово и материально. Именно США передало моджахедам зенитные ракеты Stinger, оказавших существенное влияние на борьбу с русскими вертолетами. Мятежников также поддерживала Саудовская Аравия, финансово и именно здесь впервые стало известно имя Osama bin Laden. Он спонсировал и передавал оружие моджахедам, а в 1988 году основал al-Qaida, для того чтобы "расширить борьбу против СССР по всему миру".

В феврале 1989 года русские решили, что с них достаточно и вывели свои войска из страны, оставив в ней сотни тысяч убитых, миллионы мин и гражданскую войну между полевыми командирами. В 1992 году ДРА прекратила свое существование. Но война продолжалась еще четыре года. На ней быстро стало набирать популярность мусульманское движение "Талибан", которую возглавил ветеран войны против русских мулла Mohammed Omar. Его движение проповедовало благочестивость и аскетизм вкупе с фанатической верой, поэтому они стали все более и более популярны среди населения, в отличие от развращенных моджахедов. И, в конце концов, Талибан практически победил в 1996 году, заставив большинство полевых командиров подписать мирное соглашение. Получив власть, Талибан установил власть исламских законов в самом строгом и пуританском виде. Например, за воровство отрубали руку. Неверную жену избивали камнями до смерти. Были запрещены все формы телевидения, музыки и изображений. Женские школы были закрыты, женщинам запрещено выходить из дому без своих мужчин, и они были обязаны носить паранджу. Часто женщинам отказывали в обслуживании в больницах для предотвращения контакта с мужчиной-врачом.

Не смотря на жестокости и запреты, это все положительно воспринималось многими афганцами. Наконец-то в стране, истерзанной войной, установился хоть какой-то порядок и закон.

В северо-восточных провинциях власть по-прежнему держали противники Талибана — так называемый Северный альянс.

На международном уровне Талибан был признан только тремя государствами — Пакистаном, Саудовской Аравией и ОАЭ. Все прочее международное сообщество предпочло подвергнуть Талибан самой жесткой критике за методы правления. Особенно критиковало США, из-за тренировочных лагерей для исламистских террористов. Спонсора одного из таких лагерей — bin Ladena — обвиняли в подготовке взрывов американских посольств в Кении и Танзании, в 1998 году, когда погибло 224 человека.

Именно в такую страну я и летел в апреле 2001 года. Я очень волновался от "перспектив" встречи с Талибаном. С моим воспитанием и жизнью в демократическом сообществе мне предстояло адаптироваться к фундаменталистской диктатуре, основанной на самых крайних интерпретациях ислама.

После крепкого сна в доме, принадлежащем DDG, я вышел навстречу завтраку и своему старому боевому товарищу Johan Faerch.

Уже в первый день моего отборочного курса в JGK в 1990 году Johan был весьма заметен. В основном благодаря тому, что среди 90 солдат армии, одетых в свой камуфляж, он был единственным в форме флота. Там на курсе мы с ним и подружились, и стали практически неразлучными друзьями.

Ничто меня так не обнадежило, как то, что я узнал, что Johan будем моим проводником в мир Afghanistan-а и Талибана. Он пробыл здесь уже полгода техническим советником программы по разминированию DDG в Afghanistan-е, но сейчас хотел вернуться к своей семье и детям. Я должен был заменить его, а он — ввести в курс дела.

В Afghanistan мы попадем на машине. Туда нет коммерческих рейсов из-за высокой террористической опасности. Единственные рейсы, которые туда летают — самолеты ООН, но это дорого и мало мест. Так что будем трястись по дороге десять часов.

Johan подготовил наш Land Cruiser, уложив туда кучу инструментов, радиостанцию, еду и воду, плюс запасные колеса. Машина относительно новая, но на ней уже куча вмятин и царапин, полученных в путешествиях между Islamabad-ом и Kabul-ом, столицей Afghanistan-а.

Поездка проходит на северо-восток от пакистанского города Peshawar, по дороге, контролируемой местными племенами. Одна из ключевых дорог между Afghanistan-ом и Pakistan-ом, где контрабанда превосходит все мыслимые меры.

Дорога из Peshawar-а идет по грунтовке, вдоль пышных возделанных зеленых полей, но чем ближе к границе, тем хуже она становится и бесплоднее становится пейзаж. Последние 50 миль мы ехали через горный перевал по узкой и извилистой дороге. Она была запружена автомобилями, грузовиками, мотоциклами, автобусами, которые создают невыносимый шум и какофонию гудков. Особенно популярны старые английские грузовики Bedfords, называемые здесь Jingletrucks.

Наконец, мы добрались до пограничного города Torkham. В России и на Кавказе я видел примеры дезоорганизующей бюрократии, но это место было просто сумасшедшим примером наихудшей организации. По обе стороны от границы стоят сотни машины, окруженные толпой и животными. Все кричат и шумят. Пакистанские полицейские бьют палками самых шумных.

Мне кажется, что все вокруг мне снится, как нереальный сон. Я был очень рад тому, что со мной Johan, и он уже проходил через все это. Он, остановив машину на обочине, взял наши паспорта, вложив в них несколько долларов, и сказал идти за ним.

Мы вошли в кирпичный дом, и прошли через толпу к паспортному столу. Наши белые лица вызывали много любопытных взглядов, но Faerch никого не стеснялся. Решительно миновав очередь, он подошел к столу. За ним сидел мужчина в длинном черном халате и черным шарфом вокруг головы. Его лицо было спокойным и уверенным, что не вписывалось в окружающий шум и гам.

Johan положил перед ним наши паспорта с долларами внутри. Мужчина сначала отодвинул все в сторону и изучающе посмотрел на нас. У него были черные как маслины глаза, со скучающим выражением лица, и длинная черная борода. Потом он все же взял наши паспорта, изучил, при этом деньги переместились в ящик его стола, и затем, поставив печать, отдал документы назад.

"Сраный Талибан" пробормотал себе под нос Johan, когда мы шли назад к машине.

Мы проезжаем через ворота и въезжаем в Afghanistan. Отсюда мы доберемся до Jalalabad-а, крупного города на востоке Afghanistan-а.

Дорогу туда можно назвать таковой только в лучшем случае — дырок в покрытии как в решете. Вокруг нас проносились старые японские машины, набитые людьми, животными и багажом. От водителя здесь требуется очень высокая концентрация внимания. К счастью, сегодня я пассажир и наслаждаюсь видом через окно. А пейзажи здесь невероятно красивые и величественные.

После Jalalabad-а дорога идет неуклонно вверх, т. к. Kabul находится на высоте 1200 метров над уровнем моря. Johan очень ловко ведет машину по дороге, где с одной стороны зияет обрыв, а с другой стороны — отвесные скалы.

Чем мы ближе к Kabul-у, тем чаще встречаются блокпосты талибов. Это, как правило, были молодые парни, с тонкими чертами лица и бородами, одетые во все черное. Они вооружены гранатометами и АК-47, на их пикапах стоят русские 14.5 мм пулеметы, направленные на дорогу.

Нас остановили на одном таком блокпосту и поскольку мы единственные европейцы, то сразу оказались в центре внимания. Совершенно отчетливо чувствуется, что талибы ненавидят нас. Машину обыскивают, ища любые признаки незаконной или аморальной деятельности, такой как алкоголь, порножурналы или даже автомагнитола (музыка запрещена!).

Старый беззубый талибанец роется в моем багаже грязными руками, ища что-нибудь ценное, что можно реквизировать и потом продать. Но у меня нет ничего такого и нас вскоре отпустили. Мы продолжили свой путь к Kabul-у. Дорога идет немного выше, чем сам город, расположенный на плато, поэтому я вижу весь город как на ладони.

Kabul больше, чем я ожидал. Более двух миллионов жителей и их дома заполняют плато между горами. Пригород состоит из маленьких грязных домов и скучных бетонных блоков, построенных русскими в 1980-ых гг. Многие дома в плачевном состоянии, без окон и дверей, кажутся брошенными и безлюдными. Из окон торчит сохнущее белье, повсюду маленькие грязные дети.

Центр выглядит немногим более волнующе. В 1970-х город был более-менее современным. Были рестораны, кафе, трамваи, кинотеатры, в бассейнах модного тогда отеля Intercontinental можно было видеть женщин в бикини.

Сейчас же после войны и "работы" движения Талибан город выглядит истерзанным. Здесь средняя продолжительность жизни 46 лет и только 36 % людей старше 15 лет умеют читать и писать.

Асфальт на дороге есть только в центре города и прилично выглядят только здания правительства Талибана. Все остальное практически в руинах. На многих зданиях пулевые отверстия. В городе практически нет предметов первой необходимости, таких как электричество, вода, канализация и телефон. В воздухе стоит запах отбросов и человеческих испражнений. Несколько раз я видел людей сидящих в канавах и едящих помои. У детей почти нет одежды, и многие стоят вдоль дорог и выпрашивают милостыню. По улицам ездят автомобили, собранные из черт знает каких деталей.

Почти все дороги ведут на рынок, где можно достать все и продается все, чтобы обеспечить выживание — свое и семьи. В кузовах машин все смешивается в кучу — козы и овцы вместе с мясом, арбузами и кусками железа и дерева. Даже собаки выглядят очень измученными и больными.

Женщин на улицах почти нет. Но зато повсюду патрульные Талибана, следящие за порядком.

Мы едем уже более десяти часов, но я чувствую, что отъехал во времени на несколько веков назад, попав в средневековье.

Когда мы подъезжаем к кольцевой развязке я получаю лишнее тому подтверждение. На фонарном столбе висит человек. Его темные, налитые кровью глаза на бледно белом лице безжизненно смотрят на меня. Рядом стоит группы молодых парней из Талибана и смеется. Видимо, это их работа и они сейчас напоминают охотников у трофея после удачной охоты. Другие люди как ни в чем не бывало проходят мимо трупа, как будто так и надо.

"Добро пожаловать в Afghanistan" — сказал Johan.

Район, где находился дом DDG, выполнен в старом европейском стиле — особняки с колоннами, арками и садиками. Не смотря на ветхость и сухие сады, все выглядит очень прилично, особенно на уровне того, что я видел. Сам дом DDG — большой трехэтажный белый из кирпича, окружен двухметровой стеной. Перед домом находится терраса с видом на чудесный сад с клумбами, газонами, яблонями и апельсинами.

В Afghanistan-е из-за минной угрозы DDG очень востребованная организация. За десять лет присутствия в стране русские создали много мощных военных баз и укреплений, которые защищались с помощью минных полей. Также после них осталось много неразорвавшихся боеприпасов, вроде гранат, авиабомб и снарядов. Последовавшая гражданская война только усугубили ситуацию. Также как и в Чечне, здесь каждый день подрываются, гибнут и калечатся люди. В месяц происходит от 250 до 300 ЗАРЕГЕСТРИРОВАННЫХ подрывов, а об остальном статистика умалчивает.

В 2001 году с помощью различных общественных организаций в Afghanistan-е было разминировано 7000 различных взрывных устройств. Добровольческие организации или ООН нанимали и обучали местных афганцев для такой работы. DDG работало здесь уже три года.

Сразу после прибытия мы встречаемся с нашим боссом — симпатичным шведом по имени Fredrik. Немного поболтали о моей миссии. Есть всего несколько дней до отлета Johan-а, и я должен взять на себя его функции как можно быстрее. Так что я уже завтра отправляюсь за город, посмотреть как идут работы по разминированию на одном из полей.

На часах всего 19:00, как вдруг пропал звук. Я больше не слышу ни машин за стеной, ни людей. Только отдаленный лай собак, ищущих чтобы съесть. Это начался комендантский час талибов. Любые передвижения после семи вечера являются серьезным преступлением и строго наказываются. Кто знает, может того парня повесили на столбе из-за этого?

Не смотря на память об этом, я смог поужинать и даже выпить немного контрабандного американского пива, прежде чем заснул в своей комнате на первом этаже.

На следующий день мы выехали на юг Cabul-а. Многие здания здесь находятся в руинах — здесь шли бои с применением танков. Наше минное поле в полукилометре отсюда. Здесь у русских были позиции для защиты города с юга. Поле по размерам как пять футбольных полей.

Всем этим занимаются шесть команд по 25 человек каждая, итого 150 саперов. Работают они по восемь часов в день, шесть дней в неделю.

Я встретился с командирами команд и представился им как будущий босс. Все они афганцы. Потные и усталые лица смотрят на меня, кто-то с любопытством, а кто-то и нервничает. Для них мы как пришельцы из мира, о котором они очень мало знают.

Знакомимся с врачом, афганцем по имени Koshan. Человек с огромными руками и пальцами, похожими на сосиски. Он ждал нас, лежа в машине на носилках, но когда Johan подошел и рывком открыл дверь, резко вскочил на ноги. У него какая-то аномальная улыбка, выставляющая наружу все зубы, сияющие на солнце.

Работа сапера в этих местах чрезвычайно опасная и трудоемкая.

Каждая команда имеет клочок земли, 50 на 50 метров, края участка отмечены двухцветными камнями, лежащие красным цветом в сторону минного поля и белым в другую. Каждый сапер, облаченный в защитный кевларовый костюм и шлем с козырьком, имеет полосу работы шириной в метр. Работа начинается с миноискателя. Все показания прибора он отмечает красными палками. Далее длинным острым ножом он тыкает в землю под углом 30 градусов. Когда сапер натыкается на что-то, то медленно и осторожно выкапывает его, используя маленькие грабли и лопатку. Вся работа на этом этапе должна быть максимально осторожной и аккуратной.

Некоторые мины уже активированы, поэтому достаточно усилия размером в рукопожатие, чтобы они взорвались.

Когда мина обезврежена, ее обматывают красной пластиковой лентой и уносят. Примерно за час до окончания рабочего дня все обнаруженные мины складируются в карьере и готовят к уничтожению. Это может показаться смешным, но эта рутина — складирование и подготовка — занимает немало времени в нашей работе.

Johan и я в этот день вместе уничтожаем боеприпасы — даем сигнал всем укрыться, и зажигаем детонирующий шнур. Взрыв возвещает о том, что сегодня Afghanistan стал немного безопаснее и свободнее в земле.

Жаль, но даже здесь в пустыне, мы должны работать в рубашках и длинных брюках — по законам Талибана голый живот и ноги это грех, и у талибов предостаточно глаз, чтобы следить за выполнением их средневековых законов.

7. OMGIVET AF TALEBAN {7}

Я начинаю привыкать к своей новой работе и окрестностям Кабула. Первые несколько недель были очень интенсивными — постоянно новые задачи и новые лица, с которыми надо работать. Также, я провожу много времени за написанием докладов для наши спонсоров — ЕС, DANIDA, SIDA. И я слежу за корректировками наших действий, чтобы они соответствовали программам разминирования ООН.

Я успел познакомиться со всеми людьми на базе DDG; все они, включая садовника и повара — мужчины, женщины здесь работать не могут. Афганцев у нас нанято 250 человек, кроме саперов есть команда ответственная за утилизацию неразорвавшихся боеприпасов, медбригады и механики для обслуживания нашего автопарка — примерно двух десятков машин.

Мой босс Fredrik c ухмылкой утром поведал мне, что меня ждут в Министерстве транспорта Талибана для сдачи экзамена на вождение автомобиля.

Я должен был сдать теоретический тест и только тогда смогу здесь водить машину самостоятельно.

С изрядной долей скептицизма я прибыл в Министерство, нашел "офис", ответственный за лицензирование иностранцев-водителей, и постучал. Тишина. Тогда я вошел без приглашения. В комнате темно и пыльно. За огромным столом сидел старик с большой белой бородой, сложив перед собой морщинистые скрюченные руки. Странно, но он смотрит на меня с торжествующим видом, не менее странно, что также смотрит его помощник — мальчик.

Оба кивают мне, и старик шепотом на ухо командует помощнику. Мальчик с нетерпением бросается к стене, где на доске нарисована какая-то схема дорожного движения.

На скверном английском мальчишка спросил меня, тыкая пальцем в схему, с чудовищным акцентом — "что вы делать здесь?"

Присмотревшись к схеме (там был перекресток с круговым движением) я ответил, что буду пропускать движущихся по кольцу и заеду когда это будет возможно.

Мальчик посмотрел на потолок, как будто там отражалась глубина моего ответа, а затем побежал к старику и, видимо, перевел мой ответ.

Старик, выслушав мальчика, улыбнулся мне. У него всего один зуб.

Далее последовал вопрос о движении со светофором, и старик пожал мне руку в итоге — экзамен сдан.

После сего сюрреалистического испытания я наконец-то смог приступить к нормальной работе. Приехав на поле, я посовещался с капитаном команды и получил участок работы среди афганских саперов.

Это не совсем удобно, но средства защиты — 10 кг кевларовый бронежилет и шлем с забралом также необходимы, как и миноискатель.

После часа работы забрало запотело вконец, колени болят, а шея под лучами солнца просто кипит. Мое уважение к афганцам, работающим здесь по восемь часов в день, только возросло. Делаю глоток воды и возвращаюсь к этому вялому и умственно изнурительному труду.

Через некоторое время мой миноискатель наконец-то сработал. Теперь максимум осторожности и никаких резких и неконтролируемых движений. Медленно удаляю грунт. А вот и она — "блин" коричневого цвета на пять сантиметров ниже поверхности. Пальцами я удалил камни и прилегающий грунт. Это русская противопехотная мина — ПМН. Диаметром 12 сантиметров, содержит 200 г взрывчатки. Достаточно давления в 6 килограмм, чтобы она сработала. Хватит, чтобы убить ребенка. Я могу себя считать счастливчиком в своем бронежилете и шлеме — если она сработает, то я лишусь "только" руки.

Хотя мина пролежал здесь много лет ее покрытие полностью цело, и она готова к "работе". Я начинаю медленно отползать назад, чтобы найти колышек с красным концом, и в этот момент рядом раздается взрыв, за которым слышно пронзительный крик.

Место взрыва хорошо видно из-за облака песка и гальки. Мы подбегаем к месту, и я вижу сидящего сапера, который трясется взад и вперед, жалобно крича. Его левая рука выглядит как кровавый кусок мяса и костей. Похоже, что жилет и шлем сработали как надо — больше у него ничего не повреждено.

В дело вступил доктор Koshan. Он быстро стабилизирует раненого, сделав ему укол морфия и наматывая жгут. Четверо его помощников выносят раненого на носилках и через несколько минут я только и вижу уносящуюся машину скорой помощи.

Большую часть времени доктор только и делал, что лежал на носилках в машине, не желая выходить на солнце, но сегодня он отработал свою зарплату.

Руку несчастному, скорее всего, ампутируют, но жизнь его вне опасности и он сможет жить дальше — его здоровье было застрахована на сумму 4500 долларов. Эти деньги помогут прожить здесь его семье много лет.

К сожалению, попадаются афганцы, заинтересованные в получении этих денег — намеренно рискующие, чтобы обеспечить свою семью и избавиться от опасной работы. Я даже слышал о случаях, когда шли на смерть, т. к. сумма выплаты в этом случае 20 000 долларов.

Последующее исследование места взрыва показало, что это была как раз ПМН, вроде той, что я обнаружил. Годы движений почвы и осадков вызвали активацию мины, заставив потом сработать, когда сапер начал копать…

Я упаковал оборудование с ящик и отправился по грунтовой дороге домой. Подъезжая к КПП Талибана я, как обычно, замедлил скорость, так чтобы талибы меня узнали. Стекло с моей стороны было опущено и вдруг в направлении на "3–4 часа" я отчетливо услышал звуки выстрелов — стреляли из автоматического оружия. Немедленно выжав тормоз, я под прикрытием автомобиля прыгнул в канаву рядом. Выждав минуту, я осторожно выглянул в направлении КПП, который был на 100 метров ниже по дороге. И встретился взглядом с талибом, стоявшим с другой стороны дороги. Он радостно смеялся, махая мне своим АК-47 в руке.

Я знаю его, и он знает меня, да и мою машину тоже.

В общем, хорошая шутка вышла. Весь день прямо таки просто комедия — от сдачи теста в так называемом Министерстве транспорта, взрыва под солнцем и, наконец, этот обстрел.

Удачный денек.

Вечером я отдыхал, сидя на веранде, болтая с боссом и наслаждаясь холодным пивом.

Наше разминирование продолжается все лето 2001 года. Кроме минных полей, мы также беремся за утилизацию боеприпасов. Для этого у нас есть небольшая мобильная группа по работе с неразорвавшимися боеприпасами (EOD) из двух-трех автомобилей и 10–12 человек. Основная проблема в безграмотности населения — никто из них даже не знает, что неразорвавшиеся гранаты и ракеты про прежнему опасны. К своему ужасу, мы часто видим детей или взрослых, свободно перетаскивающих такие боеприпасы.

Управлением EOD занимается мой шведский коллега Rasmus, очень компетентный человек, ему в этом помогает англичанин Peter Le Soirre, настоящая легенда среди EOD-овцев. Его привлекаем как консультанта. Ему уже за пятьдесят и он богат, почти миллионер. Но Peter равнодушен к деньгам и единственное, что его занимает — неразорвавшиеся боеприпасы и мины. Даже свои уикенды он, по его словам, предпочитает проводить, занимаясь дайвингом у затонувших кораблей с боеприпасами.

К сожалению, с ним скоро произошел несчастный случай. В один прекрасный день он сидел у себя в офисе и изучал китайскую гранату. Внезапно она зашипела. Все что он успел сделать — это отшвырнуть ее от себя. Гранат взорвалась в метре от него, нашпиговав его тело и лицо осколками. Peter-а срочно отвезли в местную больницу, где у него началась гангрена, которую с трудом удалось остановить. Сейчас он уже поправляется.

Однажды в воскресение я поехал вместе с Rasmus-ом проверить подозрительный объект на окраине города, похожий на противотанковую мину. Местные сразу же собрались вокруг посмотреть на это, так что пришлось приложить усилия, чтобы объяснить им, что это очень опасно.

В течение двух часов мы медленно, аккуратно и усердно подкапывались к объекту. Однако никак не могли понять, что это за боеприпас. Внезапно мой взгляд упал на стоящие рядом фонарные столбы. Фонари на них не работали. И я увидел, что лампы — большие и круглые — есть почти на всех столбах, кроме того, что рядом с нами. Тут меня, конечно, осенило. Объект оказался лампой, ушедшей под землю. Мы выкопали ее и показали местным жителям, которые, кажется, были впечатлены. Хотя в этот раз мы себя не чувствовали героями.

Упаковываясь в машину, Rasmus сказал, что слышал от коллеги из соседней нам организации о пустом доме на севере города, где, судя по разбросанному помету, была заперта собака. Его попросили осмотреть дом. Я отнесся к этому скептически. Даже если мы найдем и возьмем себе собаку, то, что с ней будем делать, когда надо будет уезжать? На местных оставить ее нельзя. В мусульманском мире собак считают грязными животными, наравне со свиньями. Поэтому здесь они не пользуются любовью. В Кабуле много бродячих собак самого жалкого вида от голода, болезней и жестокого обращения. К моему гневу я часто видел детей, бросающих камни в собак и бьющих их ногами, и я часто видел искалеченных собак, у которых вырезаны уши или еще что-то..

.

Поэтому я все же согласился.

Мы потратили около часа на поиски собаки и в тот момент, когда уже садились в машину для обратной дороги, Rasmus нашел то, что искал под кустом рядом — небольшой черный комочек меха. Судя по размеру — возрастом 5–6 недель, еле двигает головой, чтобы посмотреть на нас. Я поднял его, отметив, что это сука и она очень слаба.

На веранде дома DDG я расположил нашу находку в тени, положив перед ней немного молока и печеночного паштета в блюдце. Скоро щенок заснул.

Ночью, когда мы с Rasmus-ом смотрели BBC World по телевизору, щенок вошел в комнату и сразу же заявил о своих новых силах — запрыгнул ко мне на колени и начал облизывать пальцы.

Вот тут-то я и понял, что это теперь моя собака. И точка.

Я пообещал себе, что ни за что не брошу ее, вне зависимости от трудностей.

Последующие несколько недель наши сотрудники-афганцы с открытым ртом наблюдали, как я возился с собакой. Так как ее нашел Rasmus, то я решил, что собака должна иметь что-то шведское. И я назвал ее Сельмой, в честь шведской писательницы Selma Lagerlof.

В дополнении к EOD-командам и разминированию полей Кабула, мы проводили операции в Джелалабаде и провинции Газни, в ста километрах к юго-западу от Кабула. Здесь мы только что закончили с очисткой от мин вокруг старой советской базы. Для нас таки дни многое значат, так как мы показываем важность и полезность нашей работы местным жителям. Это также повышает боевой дух саперов и их гордость за свою работу.

Праздник необходимо отметить церемониалом, пригласив заодно и местную администрацию. Даже если они — из Талибана и многие из них нам совсем не сочувствуют.

Наши люди в Газни запланировали большую церемонию, с участием местного "талибского" губернатора. Требовалось также участие людей из столицы, а потому я вместе с оперативным директором Hayat-ом и водителем должны были прибыть на церемонию. Наше отсутствие или опоздание могло быть воспринято как оскорбление лично губернатора и иметь серьезные последствия для дальнейших отношений между DDG и Талибаном.

А между тем я болел. За последние пять недель я потерял 11 килограмм из-за поноса. Подозреваю, наш шеф-повар был не слишком щепетилен в плане гигиены. В среднем за день я ходил на "горшок" 20–30 раз. Мне становилось все хуже. В Пакистане мне диагностировали дизентерию и прописали лекарства. Стало значительно легче, но, и по сей день, у меня бывают приступы дизентерии.

Тем не менее, ехать надо было.

Два часа неровной трясущейся дороги, вернее пародии на нее. Мне пришлось несколько раз просить остановиться, чтобы я мог оставить несколько непривлекательных следов на афганской почве.

Единственный факт присутствия в этих краях человека — неровная гравийная дорога. В остальном доминирует бесплодное открытое и плоское пространство, пересекаемое хребтами гор. Обычно я любуюсь видами, проносящимися мимо, но в результате болезни стал полностью апатичен.

Когда мы пересекли очередной хребет, я заметил небольшую черную точку на правой обочине дороге в нескольких милях от нас. Слишком маленькая для КПП талибов. Может быть животное? Но почему я не могу опознать силуэт? Когда мы подъехали ближе я понял что это такое. Человек. В инвалидном кресле. Посреди пустыни. Один.

Я не верю своим глазам — инвалид на кресле, один под палящим солнцем в 50 градусную жару. Сначала я решил, что окончательно заболел и это мираж. Но потом мы подъехали ближе, водитель начал тормозить и инвалид повернул к нам кресло. Я вижу, что это старый безногий человек, закутанный во все черное. Все его лицо отмечено невероятным страданием и болью.

Когда мы проезжали мимо, он с трудом поднял руку к нам. Боже, он просто сидел тут и просил подаяния у проезжающих мимо автомашин!

В боковое зеркало я вижу его исчезающим в пыли, пытающимся развернуть кресло в нашу сторону. Никогда не забуду его высушенное тело и лицо, слабые, почти безжизненные, глаза, которые смотрели без всякого выражения из глубины черепных впадин.

Как он туда попал? До ближайшей деревни не менее десяти километров. А как он переносил жару? Никто здесь не мог выжить долго, а уж инвалид и подавно.

По сей день, я удивляюсь, что не помог ему. Почему не остановил машину, не дал ему воды и денег? Может быть, я был парализован этим сюрреалистическим зрелищем? Может быть, думал я, кто-то его там оставил на время и потом вернет к семье? В течении нескольких лет эти мысли донимали меня, как и память о зрелище удаляющегося инвалида в пустыне.

Спустя семь лет я встретился с одним человеком, который все мне объяснил. В Афганистане существуют преступные группировки, которые похищают детей и подростков, и калечат их, отрезают руки, ноги. После этого калек используют как источник дохода — заставляют выпрашивать подаяния. Вероятно, тот старик был такой жертвой. День за днем его оставляют на дороге, чтобы он брал подаяния у нескольких водителей. День за днем, месяц за месяцем, без надежды на будущее, он будет работать до тех пор, пока не станет бесполезен для похитителей. Тогда его убьют.

Мои мысли все вращались вокруг страшного инвалида, когда мы приехали в Газни. Здесь нас уже ждут. Чувствуется празднично-взволнованная атмосфера.

Земля в провинции Газни весьма плодовитая из-за природной оросительной системы. Эта система была важной для местных крестьян в течение тысячелетий. Когда Советский Союз уходил, то оставил в местных краях очень крупные минные заграждения. Так как вода здесь очень важна для проживания и возделывания полей, то крестьяне, рискуя жизнью, были вынуждены ходить по минному полю за водой. Мины также затрудняли дорогу в город, где можно было продать свою продукцию на рынке. Так что здесь не редко можно увидеть людей, искалеченных минами — без рук, ног или глаз.

Но теперь, нашими усилиями, местные жители смогут свободно ходить за водой. Церемонию должен открывать сам губернатор, в тенистой и пышной роще. Расставлены столы с белыми скатертями, на них чай и печенье. Вокруг поляны стоят банки с цветами. Все готовы и ждут губернатора, которой подъезжает на черной Toyota c кучей охранников — молодых и агрессивных талибов в черном. Все с обязательными АК-47 — штатное оружие любого талиба. Из машины выходит губернатор — удивительно молодой человек в белой тунике и маленькой белой шляпе. Вопиющий контраст на фоне охраны.

Я подхожу к нему, глядя в эти темные глаза, которые, казалось бы, истончают только дружелюбие и приветливость. Он приветствует меня сухо, но вежливо — этого безбородого неверного с Запада.

С бородой у меня проблемы, признаюсь. Талибы не особо ценят людей без бороды. Неоднократно мне приходилось громко и ясно давать понять местным, что это мое дело.

Но в этот день, в качестве представителя DDG, было бы неуместно также громко и ясно отвечать об этом губернатору Талибана.

Наблюдаю за реакцией гостей на губернатора. Только некоторые смотрят прямо, большинство — трусит, отводит взгляд.

Когда все собираются, я через переводчика кратко рассказываю о работе DDG и выражаю гордость и радость за то, что могу передать безопасную землю местным общинам — теперь они могут выращивать свой урожай в безопасности. Делается торжественное фото и гости приступают к угощению.

Не имею ни малейшего желания привлекать к себе внимание губернатора, поэтому сижу в кресле и смотрю по сторонам. Краем глаза вижу, как Hayat с картами о чем-то говорит с губернатором. Некоторые гости с любопытством смотрят в мою сторону и хихикают над безбородым белым человеком. Чувствую себя совершенно изолированным и одиноким в этом обществе. С грустью думаю о том, что эти ксенофобские фундаменталисты могли быть хоть немного благодарными за нашу работу. Благодаря деньгам, обучению и работе, которую мы проводим в этой стране здесь стало значительно безопаснее жить. А взамен получаем смешки над нашими "бородами" одеждой и поведением.

Как датчанину мне совершенно непонятно, как такие люди, как губернатор, могу иметь какую-то поддержку у общества, которое угнетает свой народ и варварски относится к женщинам. Многие из Талибана плохо образованы и верят тому, что им говорят с самого детства. Но их лидеры не настолько невежественны. Они имеют хорошее образование, часто западное. Их мотивацией является ожесточенная ненависть к Западу, нашим ценностям.

Я поднимаюсь, вежливо прощаюсь с губернатором, и выхожу в рощу погулять. Когда я остаюсь один, то вижу как красивы эти места. Но этот мир, в котором я нахожусь, настолько чужероден мне, что, не смотря на то, что я сам выбрал эту работу, я был бы несказанно рад уехать отсюда.

Тогда я и предположить не мог, что мне придется вернуться сюда и провести здесь гораздо больше времени, чем я мог бы себе представить.

8. NY VERDENSORDEN {8}

Этот день был особенный.

К нам приехал из Копенгагена глава DDG Bo Bischoff, чтобы познакомиться, ввести в курс новостей по разминированию по всему свету и просто ободрить сотрудников.

Bo раньше служил в армии, был сержантом, после службы получил образование экономиста и работал высокооплачиваемым консультантом в крупной консалтинговой фирме. Но однажды он участвовал в организации проводки гуманитарной колонны на Балканах в 1994–1996 и с тех самых пор "заболел". Bischoff начал работать с различными гуманитарными организациями в Юго-Восточной Азии и Африки и основал в конце концов свою организацию — DDG — в конце 90-х гг.

Bo высокий и очень харизматичный человек с небольшой козлиной бородкой, умеющий слушать других людей.

Вчера вечером я встретил его в аэропорту Кабула, куда он прилетел на борту рейса ООН. Сегодня, после полудня мы уселись на веранде и болтали обо всем на свете, наслаждаясь джином с тоником. Вечером идиллия продолжилась — за ужином обсуждали дальнейшие планы и хотелось побольше узнать о том, что происходит в мире, потому что наша спутниковая тарелка не работала.

В этот день — 11 сентября 2001 года — зазвонил спутниковый телефон. Звонили из консульского отдела в Копенгагене. Я взял трубку. Нервным голосом мне сказали, что проводят обзвон датских отделений по всему миру и сообщили ужасную новость. Он сказал, что в Нью-Йорке самолеты таранили небоскребы Всемирного Торгового Центра и, судя по всему, это террористическая атака, но это еще не подтверждено.

Я был в шоке. Невозможно было это описать.

Спустя двадцать минут позвонили снова и уточнили, что это теракт, и что атакован Пентагон.

Также нам сказали обзвонить доступные по связи гуманитарные организации и штаб-квартиру ООН и предупредили, что аль-Каида через свои ячейки в Афганистане была связана с терактом.

В ООН нам посоветовали поскорее убраться из города.

Bo, Fredrik и я обсудили все варианты, и пришли к выводу, что надо эвакуироваться в Пакистан. Мы быстро упаковываем наши вещи, опечатываем офисы и отдаем указания местным, что на вилле надо иметь аварийный запас воды, еды и топлива на всякий случай. Также нужно нанять охранника.

Утром мы получаем последние новости из Копенгагена. Обе башни в Нью-Йорке рухнули. Погибло по самым предварительным прикидкам 2000–3000 человек.

Я не спал всю ночь. В 4:30 утра мы выехали из Кабула и поехали так быстро, как только возможно к пограничному посту в Торхаме.

Я настоял на то, чтобы взять с собой Сельму и Bo согласился с этим. К счастью он любит собак, так как весь путь ему пришлось разделить с Сельмой на заднем сидении, а собаку укачивало в дороге.

Через девять часов мы остановились в доме DDG в Исламабаде.

Вечером того же дня Пентагон и лидеры 19 стран НАТО, впервые со времен операции "Мушкетер", объявили о совместных боевых действиях. Это решение было принято на основании устава НАТО, статьи 5, которая гласила, что вооруженное нападение на одну страну приравнивается к нападению на всех.

21 сентября началась операция "Несокрушимая свобода" (Enduring Freedom). Первый контингент, состоящий из 6 самолетов Ф-16 и 150 солдат из отрядов специального назначения США и Британии, был отправлен в Пакистан для работы в пещерном комплекс Тора-Бора.

2 октября правительство США объявило, что у них есть доказательства прямой связи между терактом 11 сентября, Усамой бин Ладеном и аль-Каидой в Афганистане. И, следовательно, талибы, дававшие им кров и приют и отказавшиеся сотрудничать с Западом, тоже причастны к этому.

7 октября состоялась первая атака американских и британских ВВС.

А мы целую неделю провели в Исламабаде в подвешенном состоянии. Мы пока не знаем, что делать и просто ждем. Впрочем, к нам заходили американцы, которые искали любую полезную информацию о состоянии дел внутри Афганистана. Мне было приятно им помочь, и я передал фотографии, которые делал в Афганистане. На некоторых из них были и военные пункты Талибана.

Возобновление операций DDG в Афганистане не ожидается, а настроения в Пакистане становятся все более и более напряженными. Поэтому начали готовить план эвакуации в Индии, и мы даже уже получили визу туда, когда Bischoff решил отправить нас на новое место работы — Эритрея в Восточной Африке.

Но лично я решил ненадолго съездить в Данию, чтобы оставить Сельму в руках своей семьи. Пришлось купить клетку и здорово поругаться с персоналом самолета пакистанской авиалинии PIA, вплоть до угроз, так как они никогда раньше не возили собак и хотели ее просто спихнуть в багаж. Тем не менее, все обошлось, и когда я открыл клетку в Копенгагене, Сельма приветствовала меня энергичным вилянием хвоста.

Сельма оказалась одним из лучших решений в моей жизни. Она мой верный спутник уже восемь лет и сейчас, пока я сейчас пишу эти строки, лежит рядом на полу.

Я люблю собак. И где бы я ни был — Чечня, Эритрея, Афганистан и Ирак — я всегда заботился о бездомных собаках, которых встречал. Многие местные считали меня дураком из-за этого. Наплевать.

Через несколько дней я лечу в Асмару, столицу Эритреи. Здесь недавно прошла двухлетняя война между Эритреей и Эфиопией. В ней существовала настоящая линия фронта, где погибло 70 тысяч человек! Вся южная часть Эритреи была усеяна минными полями и неразорвавшимися боеприпасами.

После короткого брифинга я и с десяток опытных датских саперов покидаем Асмару и разбиваем лагерь далеко на юге страны прямо посреди саванны. Ближайший к нам город в нескольких часах.

Лагерь состоит из нескольких старых землянок, в которых живем мы, местные саперы и повара.

Раньше я никогда не был в Африке, поэтому очень впечатлен зрелищем дикой природы. При первом же обходе территории я увидел кучу змей, газель и несколько гигантских птиц. Но местность становится менее идиллической, когда мы приступаем к работе. Боеприпасы и различные части оружия разбросаны повсюду, а на брошенных боевых позициях мы находим вперемешку человеческие кости.

Условия здесь таковы, что ручная очистка полей от мин слишком опасна — мины вперемежку с авиабомбами. Приходится использовать технику — бронированный трактор, катящий перед собой большой плуг, с цепями на нем, который перемалывает землю, вызывая подрыв на безопасном расстоянии. Но нет никаких гарантий, что плуг найдет все мины на своем пути, поэтому одну и ту же область проходят по нескольку раз. Непосредственно перед нашим приездом, одна противотанковая мина все же избежала плуга и цепей, и взорвалась под задней стойкой трактора. Водитель-датчанин получил серьезное ранение ноги и с десяток других менее серьезных ран. К счастью это был единственный случай такого рода.

Через две недели мы вернулись в Асмару.

20 ноября в Дании состоялись выборы правительства и победили "правые". Одним из первых действий премьер-министра Anders-а Fogh Rasmussen-а стала консультация с американцами о возможном участии датских солдат из элитных спецподразделений в предстоящей кампании в Афганистане.

Это сообщение выбило меня из колеи. Егери — в Афганистане? А я?

Почти сразу же я написал письмо в JGK, где говорил, что хочу вернуться и помочь своими новыми знаниями и опытом.

Вскоре после этого я и Rasmus были отправлены в Кабул, для надзора за оставленным домом.

Ситуация в городе была весьма напряженной. Силы США в сотрудничестве с Северным Альянсом выбили талибов из столицы. Население Кабула весьма возбуждено, но предпочитает не высовываться на улицу. Улицы пустынны, в сочетании с морозами и ветрами это производит угнетающее впечатление. Много бродячих собак, которые вышли на поиски тепла и пищи.

К сожалению, пока нас не было, дом пытались ограбить. Охранник — 17-летний парень по кличке Бэтмэн — не смог ничего сделать. Хорошо, что талибы не разобрались, что тащить, поэтому машины и средства связи остались на месте.

В последнее время я стал много тренироваться. Бегаю по винтовым лестницам вверх и вниз с определенными интервалами. Не вылезаю из нашего тренажерного зала. Сделал с помощью местного кузнеца несколько самодельных штанг и гантелей.

В эти дни я видел в воздухе характерные следы от американских бомбардировщиков Б-52, которые летели на юг, сбрасывать свой смертельный груз на Тору-Бору. Я думал только о том, что хочу попасть в войска, едущие туда.

К счастью, сегодня был "мой день" — в почтовом ящике "стучалось" письмо от JGK. Они хотели, чтобы я как можно быстрее вернулся домой для подготовки в предстоящей миссии в Афганистане.

Наконец-то я получил то, чего хотел! Я разорвал свой контракт с DDG и вылетел в Копенгаген, а затем в Аалборг.

Дания в последние годы участвовала в миротворческих операциях — на Кипре, секторе Газа, Ховартии, Македонии, Индии, Грузии и Эритреи. В 1991 году датский фрегат "Olfert Fischer" был в составе международной коалиции в Заливе. JGK также отправляло небольшие группы в Сараево, Босния, в 1995 году и в Косово в 1999 году.

Теперь нам нужно было собрать как можно больше егерей для участия в международной операции в Афганистане. Первоначально поставленные задачи подразумевали разведку обстановки и сил Талибана.

Таким образом, 101 солдат из числа егерей и наших коллег из Frogman Corpus вылетели в Афганистан с авиабазы Аалборг 9 января 2002 года по приказу премьера Anders Fogh Rasmussen-а. И я был вместе с ними.

9. I KRIG MOD TALEBAN OG AL-QAIDA {9}

Чувствую большое удовлетворение, когда я прибыл на авиабазу в Кандагаре, южная провинция Афганистана. Восемь месяцев я прожил в этой стране, чувствуя себя второсортным человеком только из-за того, что у меня не было бороды. На улицах Кабула мне часто плевали вслед.

Теперь я вернулся. В форме и с оружием.

Я был частью оперативной группы K-Bar. Она существовала с октября 2001 по июнь 2002 года и состояла из 1300 спецназовцев из разных стран. Здесь были американцы из SEAL, австралийцы и новозеландцы из SAS, немцы из KSK, норвежцы из Jegerkommando. И, разумеется, мы — Jaegercorps и Frogman, сведенные в единую группу Ferret. В задачи K-Bar входил поиск и уничтожение талибов и членов аль-Каиды. За девять месяцев мы провели 42 разведовывательные и неизвестное число боевых операций. Было уничтожено 115 боевиков и взято в плен 107.

Талибы с 1996 года разоряли Афганистан, ввергая его в средневековье. Теперь же сюда пришли армии большей части стран Запада вместе с американцами. И дали Талибану и аль-Каиде пинка под зад. В результате, талибы покинули все крупные города в стране и укрылись в горах в приграничном регионе Вазиристана между Афганистаном и Пакистаном. Американские беспилотные самолеты-разведчики засекли лихорадочную активность в провинциях Пактика, Пактиа, Ловгар и Нангахар. Последний стал более известен как комплекс пещер Тора-Бора. Многие талибы укрылись в дружественных домах в Пакистане или маленьких деревеньках на самой границе.

Когда мы пришли в Кандагар, авиабаза (в дальнейшем — АБК) несла на себе свежие следы боя, получены в бою с талибами несколько недель назад. Нет неповрежденных зданий, немногие из них имеют двери и окна. Условия жизни в старых казармах спартанские — матрасы на полу, грязные кухни и туалеты, старые советские телефоны. Дороги на базе из гравия или песка, в лучшем случае из выщербленного асфальта. И повсюду вокруг базы разбросаны неразорвавшиеся мины и боеприпасы. АБК ранее использовалась для внутренних рейсов, и старые русские турбовинтовые АНы стояли на цементных постаментах рядом с терминалами как памятник ушедшей эпохе. В противоположность этому рядом стояла новенькая американская военная техника. Бронированные транспортные средства, вооруженные по последнему слову техники, множество систем связи и радаров, транспортные вертолеты и гигантские С-17 методически взлетающие и приземляющиеся ночью, неся на себе продукты, воды и другие материалы, необходимые для военной машины. Днем никто не летает, так как предполагается, что талибы сохранили у себя "стингеры". Ирония судьбы — те самые "стингеры", которые американцы дали моджахедам в 1980-х…

За несколько недель до прибытия группы K-Bar, АБК взяли под свой контроль 800 американских морских пехотинцев (USMC). Через несколько месяцев они будут заменены на регулярные армейские части, ну а пока…

Лично я очень уважаю морпехов, и был полностью спокоен за свою безопасность, пока мы жили и отдыхали в Кандагаре. В отличие от большинства других американских подразделений, они не так зациклены на новых технологиях и способны результативно работать с тем простым оборудованием, что у них есть.

Исторически так сложилось, что морпехи всегда первыми прибывали в горячую точку и первыми вступали в бой, где демонстрировал высокий уровень дисциплины и мужества.

Я видел, что они гордились тем, что являются морскими пехотинцами, но при этом с некоторым смущением говорили о себе, что USMC является "небольшим воинским подразделением, насчитывающим всего 190 000 человек". Я не стал их разочаровывать, тем, что у датской армии развернуто на активной службе всего 1500 человек.

АБК будет служить основной базой для элитных спецподразделений, действующих на юге и востоке Афганистана. В первой половине 2002 года база была крайне примитивной, без обычных объектов благоустройства, которые в западных армиях считают само собой разумеющимся. Но в последующие годы база быстро росла благодаря американцам, которые просто завалили ее своими ресурсами. Из примитивного и потрепанного аэропорта база превратилась в небольшой современный городок, состоящий из независимых мини-общин, имеющих горячую воду, канализацию, современные жилые контейнеры со спутниковым телевидением, интернетом, спутниковыми телефонами, с которых можно звонить куда угодно, автобусными маршрутами, больницами и даже пиццериями и фитнес-центрами!

Сейчас АБК крупнейшая военная база в Афганистане и дом для 16 000 — 18 000 солдат.

Территория, где находятся подразделения специального назначения, является своеобразным отдельным участком, куда запрещен доступ посторонним. Мы лагерь внутри лагеря.

Датчане из FERRET заняли продолговатое здание из камня, состоящее примерно из 10–15 небольших комнат, общей площадью около 150 квадратных метров. Вокруг были расположены спальные палатки, столовая палатка, узел связи, отдел логистики, кухня и туалеты.

Отопления в палатках нет, а так как ночью зимой здесь очень холодно, то мы ютимся в спальных мешках на койках. Каждый квадратный сантиметр в палатке используется. Оружие висит на крюках на потолке, обувь же висит на крючках на стене. Личные вещи лежат в ящиках под кроватями. Все стены обклеены картами и эскизами местности. Конечно же, среди них есть несколько плакатов с "сиськами".

Туалеты явили миру демонстрацию наших базовых столярных навыков — три деревянные стенки вокруг пластикового стула с дыркой по середине. Душ был определенно более творчески создан — наши механики, используя старый двигатель от автомобиля, разработали нагревательную систему, которая давала почти 100 галлонов горячей воды в час. Так что приходилось постоять в очередях и в туалет, и в душ.

В столовой палатке кормили исключительно стандартными армейскими рационам. Гастрономическим деликатесами были консервированные овощи и фрукты. Свежих фруктов и овощей не было совсем.

Как бы смешно это не выглядело, но отсутствие правильного питания, восполняющего потребности солдат в витаминах, минералах и белках, сильно сказывается на боевой эффективности. А недостаток в пище, вкупе с усталостью, выводят из строя раньше времени. Это совершенно неприемлемо, особенно учитывая запредельные физические нагрузки, которые испытывают егеря в "поле".

Ситуация с питанием изменится только к концу зимы.

В лагере у нас есть свой собственный бар. Опять таки понадобились все наши столярные навыки, чтобы сделать бар, столы, стулья и накрыть это все навесом. Бар мы окрестили "K-Bar".

Небольшая проблема была в том, что в течение нескольких недель у нас не было никакого алкоголя, даже пива. Поэтому в баре пили только воду.

Вообще во всем лагере была хорошая неформальная обстановка, располагавшая к общению. И высшие, и низшие чины совместно смотрели кино, играли в карты и стреляли сигареты друг у друга. Наши командиры на все это закрывали глаза, т. к. в лагере все осознавали серьезность и опасность наших миссий.

Однажды утром, на выходе из душа, я столкнулся с седым мужиком в одних шортах и солнцезащитных очках, с бутылками минералки в руках. Это был командир всего датского отряда подполковник Фрэнк Лисснер. Он также как и мы спал в спальном мешке и стоял в очереди на толчок и в душ. Думаю, совершенно очевидно, что, если вы столкнулись со своим боссом в душевой в таком виде, то место, где мы жили, не располагало к условностям. Мы обменялись приветствием, так как будто этот день был самым обычным, ровно, как и место.

После приезда я работал совместно с офицерами разведки и аналитиками, взаимодействуя также с коллегами из других стран. Я помогал им своим опытом работы частным сапером. У меня были эскизы и чертежи, показывавшие месторасположение советских минных полей, и опыт идентификации старых неразорвавшихся боеприпасов.

Более того — угроза от таких боеприпасов только увеличилась, после американских бомбежек. В среднем 5-10 % от общего числа применявшихся снарядов и бомб не взорвались.

Конечно, это не было моей мечтой — сидеть за столом. Но это было тем, чем я должен был заниматься на первых порах. Я был просто счастлив вернуться в JGK и оказаться в одной из самых горячих точек мира. И с первого же дня здесь я говорил, что хочу быть частью оперативной службы в патруле, а не в штабе.

Военные действия всегда являются испытанием для профессиональных солдат и, как егерь, я считал, что мое место в патруле. Это было бы наибольшей привилегией для меня как солдата. Только там, в конечном счете, я мог подвергнуть испытанию то, чему учился в течение многих лет. Я не хотел сидеть в офисе, пить кофе и с головой уходить в бумаги, добровольно засасываясь в бюрократическую рутину.

Поэтому я рассказываю все что знаю и постоянно прошу перекинуть меня в патруль.

Мне требовалось наверстать упущенное за восемь лет.

Корпус на протяжении 90-х годов претерпел огромное развитие с точки зрения задач, тактики и оснащения. Когда я ушел в 1993 году, в Корпусе отсутствовало понимание оперативного мышления и работы. Политики не очень-то жаждали использования отряда в зоне боевых действий во время Холодной войны. И, вплоть до 1992 года (операция на Кипре), участие в международных операциях считалось маловероятным.

В подразделении, куда я вернулся, было полно молодых и "резких" солдат, знавших о таких операциях и тактике действий, о которых я и не слышал.

Аналогичным образом вся армия во время своей миссии на Балканах прошла через огромные изменения.

Сейчас в 21 веке идет время подразделений, хорошо обученных и оснащенных для участия в чрезвычайно сложном бою с врагом. Врагом, который действует непредсказуемо, наплевав на все правила и конвенции ведения войн, использующий такую тактику как терроризм, саботаж и партизанскую войну. Часто — неотличимый от гражданского населения.

Так что сегодня JGK преследует не только разведывательные задачи. Мы теперь готовы к антитеррористическим действиям по освобождению заложников, спасению экипажей сбитых самолетов и вертолетов, охране своих VIP-персон, к охоте и ликвидации ключевых людей врага, с использованием специальных транспортных средств и оружия. Кроме того, мы готовы к действию в любом типе климата — пустыня, джунгли, Арктика. Особое внимание уделяется действиям ночью, так как это время наиболее оптимальное для операций.

Мне требовалось чрезвычайно много энергии и времени, чтобы догнать моих коллег; обновить знания в области оружия, тактики и средств связи.

В качестве полигона для практического обучения мы использовали бывшую советскую военную базу Тарнак. Она состояла из 10–15 казарм, окруженных высокой каменной стеной, и имела полуразрушенную полосу препятствий. Раньше это был крупный тренировочный лагерь аль-Каиды.

Считается, что именно здесь был задуман и спланирован захват авиалайнеров с дальнейшим тараном башен WTC. За несколько лет до этого аль-Каида выпустила видео, записанное на базе Тарнака, где появляется улыбчивый человек, общающийся со своими друзьями. Его звали Мохаммед Атта и он 11 сентября 2001 года был одним из пилотов, разрушивших башню WTC.

В ноябре 2001 года американцы бомбили этот лагерь, но безрезультатно — его хозяева уже смылись.

После того как в 2002 году американцы и канадцы прочесали Тарнака, то они пришли к выводу, что это был не только тренировочный лагерь аль-Каиды. Здесь находилась лаборатория, где пытались вывести и испытать споры сибирской язвы.

Теперь силы коалиции использовали Тарнак как полигон для тренировок с оружием. Движение внутри самого комплекса было глупым и рискованным — было полно неразорвавшихся гранат, мин и снарядов. К сожалению, американская команда Navy SEAL не восприняла эту угрозу всерьез и как-то утром решила отработать сценарий по спасению заложников. В результате один SEAL-вец погиб и несколько тяжело ранены.

Когда мы тренируемся и испытываем оружие в Тарнаке, то используем пустыню как гигантский тир. Не нужно было думать о безопасных углах стрельбы или экологии.

На стенах Тарнака мы испытывали все наши системы вооружений — пулеметы, ПТУРСы, обычные гранатометы и гранаты. Также использовали взрывчатку, чтобы узнать, сколько и где нужно ее применить для пролома в стене.

Я был очень обеспокоен, так как мне нужно было многое наверстать. В течение трех или четырех недель я без перерыва стрелял, осваивая новые виды оружия, и бегал, обучаясь тактике. Я был подобен маленькому ребенку, попавшему в громадную песочницу, в которой находил все более и более новые и интересные игрушки.

После двух с половиной месяцев трудно было скрыть мой энтузиазм, когда меня перевели в один из патрулей на позицию сапера.

Теперь я был оперативным егерем. Как 34-летний мужчина я был не самым молодым, но и не самым старым среди егерей. Дизентерия здорово подорвала мое здоровье и иссушила меня. Но теперь я был в отличной физической форме и ни у кого не было сомнений, что мой возраст может являться препятствием для службы в патруле.

Я снова в деле. Егерь вернулся в 2002 году.

10. OPERATIV {10}

Не только я один могу называть себе егерем.

В моей новой команде четыре человека, кроме меня.

Rene, командир патруля, самый опытный в группе. За плечами у него 8 лет оперативной службы. В буквальном смысле сердце нашей группы, так как при общении несет всем заряд положительных эмоций, вне зависимости от того, как он устал.

Санитар Peter очень компетентен в своей области. Обладает недюжинными аналитическими способностями, поэтому отвечает в группе за обработку разведывательной информации. Любит пошутить. Однажды после тренировки нашел дорожный знак "Slow Down", который установил на входе в нашу палатку.

Наш «скаут» и поинтмэн Mikkel — небольшого роста человечек, тихий и незаметный. Но в его теле скрыта поистине медвежья сила и его уважают во всем корпусе за профессионализм.

Последний член патруля — Henrik, отвечает за связь. Высокий, спортивный и симпатичный парень. Очень упрямый, прилагающий все усилия для решения проблем. Он самый молодой в патруле и один из самых молодых в корпусе.

Сам же я выполняю функции сапера. Как говорят американцы — "человек-с-ключом", «уничтожающий любые препятствия на пути патруля, "сдувающий" двери и стены. На мне также лежит ответственность за гранаты и взрывчатку, принадлежащие патрулю.

После нескольких дней в патруле приходит наконец-то, чего я так долго ждал. Нас отправляют на задание. Rene проинформировали о задаче, и он собирает группу для постановки задачи.

Я и Rene только что пробежали обычный ежедневный 10 км кросс вокруг базы. Я взволнован так, что едва могу дождаться брифинга, но другие находятся в очень непринужденной обстановке.

Peter лежит на кровати, со скрещенными на животе руками, и со смехом рассказывает сцены из телесериала "Друзья". Mikkel лежит на животе, слушает свою любимую американскую рок-музыку. Henrik сидит за столом, дегустирует американский сухпай, которыми нас здесь кормят и снабжают на операциях.

Отпив немного воды, Rene начал посвящать в суть задачи.

Беспилотный американский самолет-разведчик MQ-1 Predator на прошлой неделе совершил облет приграничных районов в горных провинциях, в 400 км от АБК. Особое внимание уделялось деревням на границе, так как через них из Пакистана в Афганистан просачиваются члены Талибана и Аль-Каиды. Более того, предполагалось, что эти деревни используются как склады оружия. Predator, с помощью цифровой инфракрасной камеры, в хорошую погоду может обнаружить человека с высоты трех километров. Но в плохую погоду конца зимы 2002 года использование самолетов-разведчиков сильно затрудняется. Поэтому группе K-Bar была поручена разведка одной деревни на границе. Для нас это означало в первую очередь необходимость опустить свои ботинки на эту землю.

Местность, куда мы идем, представляет собой сплошной вызов нам. Горы, откуда мы будем наблюдать за целью, трех-четырех километровой высоты, с крутыми склонами, глубокими ущельями и разреженным воздухом — все это будет экстремальной проверкой для нашей физической формы.

Операция будет идти десять дней и предъявляет особые требования к количеству снаряжения, пищи и воды. Последнего в горах нет, поэтому воду придется нести на себе.

Наши противники находятся у себя "дома" и очень заинтересованы в захвате солдат Коалиции живьем. Особенно — спецназовцев.

Один бедняга из SEAL испытал это на себе. Он был ранен во время операции, выпал из вертолета при взлете, и схвачен Аль-Каидой. Позже его нашли с простреленными коленями, перерезанным горлом и собственным членом во рту.

Так что случилось, что сдаваться мы не собираемся, лучше смерть в бою.

Rene несколько зловеще заканчивает брифинг, что наибольшую опасность для нас будет представлять открытый контакт. Любое обнаружение нас местными, не говоря уж о врагах, приведет, в лучшем случае, к срочному сворачиванию операции, а в худшем — к борьбе за жизнь.

Вылет через три дня. Именно тогда свет от Луны будет минимален, и будут наилучшие условия для высадки.

На этом этапе мы собираем всю доступную информацию. Кроме разведданных о противнике, это данные о ветре, свете, осадках и температуре в месте операции. Где находится враг, как вооружен, организован, его мораль и готовность к бою. Местное население — дружественно или враждебно оно? Где ближайший город или поселок?

Продвинутое программное обеспечение на компьютере дает нам информацию о рельефе местности с учетом перепадов высот и позволяет найти наилучшие точки наблюдения за деревней.

Высокая гора к северу лучше всего подходит для наблюдения. Но она труднодоступна и даже наша горная швейцарская подготовка не поможет быстро подняться туда. Учитывая сроки и переносимый груз, мы должны спланировать место для пункта наблюдения и переходы по склонам гор к нему без какого-либо альпинистского снаряжения.

На основании изучения карты Mikkel определяет зону высадки с вертолета. Это проблема, т. к. надо принимать во внимание рельеф местности. Зона высадки не должна быть слишком близко к пункту наблюдения, потому что гигантские СН-47 издают много шума. Но эта точка и не должна быть слишком далеко, чтобы мы смогли в течение ночи добраться до пункта назначения.

Mikkel также планирует точки встречи, если патруль будет рассеян в бою и придется отступить. Был даже спланирован и отрепетирован обратный путь к АБК.

Henrik занялся подготовкой раций и систем кодирования.

Peter проверил медицинское оборудование и снабдил каждого небольшой медицинской аптечкой для экстренной помощи, в которую входили болеутоляющие средства и оборудование для остановки кровотечения.

Я тестирую детонаторы и готовлю взрывчатку, плюс окрасил все гранаты и провода в песочный цвет для маскировки.

На себе мы несем взрывчатку, боеприпасы, радио, GPS, бинокли и очки ночного видения, тепловизоры и штативы к ним, камеры и аккумуляторы на десять дней работы, спальные мешки и сублимированные пайки.

Когда я закончил набивать рюкзак, то взвесил его вместе с разгрузом и оружием. Стрелка показала 82 кг!

А нам надо было тащить еще и воду! Каждому егерю полагалось в этих условиях употреблять не менее 5 литров воды в день. На десять дней это 50 литров, суммарно на патруль — 250 литров!

Конечно, мы не имели возможности нести это все в рюкзаке, поэтому для переноса воды были выделены два отдельных рюкзака. Они будут перенесены во время переходов от точки высадки до наблюдательного пункта (НП).

Вылет через 8 часов.

Это был спокойный и солнечный день. Мы тренировались в высадке из вертолета и создании НП. Внезапно началась песчаная буря, полностью закрыв солнце и горизонт. Сплошное облако пыли и песка вокруг нас. Люди стали похоже на невыразительных восковых кукол, обсыпанных пылью.

Мы решили проигнорировать это предвестие нашей миссии.

Наша группа настолько важна, что авиационную поддержку осуществляет 160-й авиаполк США, который работает только со спецназом.

Это лучшая вертолетная поддержка с воздуха, о которой только можно мечтать, лучшие из лучших на Земле. У них самые лучшие и подготовленные пилоты, лучшее оборудование и вертолеты.

Высадку будет осуществлять МН-47D Chinook, специально модернизированная для спецназа версия. Помимо трех пулеметов Гатлинга калибром 7.62 мм, он имеет оборудование для дозаправки в воздухе, системы быстрого спуска на веревках и некоторые другие улучшения.

160-й полк летает в таких условиях, где другие не смогут или не будут. В том числе — и в темноте.

Командир вертолета — разговорчивый парень лет тридцати со спокойным лицом — дал нам понять, что полет будет трудным и опасным. В полной темноте, в гористой местности, с помощью одних только приборов ночного видения, на высоте 10–20 метров, как можно ближе к земле.

Очень рискованно из-за возможного обстрела талибами и гор.

Однако экипаж внушает нам надежность своим непоказным профессионализмом и впечатляющим спокойствием. Они настроены выполнить поставленную задачу в лучшем виде, сделав все для нас.

За два часа до взлета мы собираемся в нашей палатке и позволяем себе обильную трапезу — спагетти с мясом и соусом. Плюс вода.

О таком пиршество можно будет только мечтать в течение следующих дней.

Болтаем о своих семьях и друзьях, кто-то рассказывает о собаках.

Скоро мы будем стоять лицом к лицу с людьми, которым нечего терять и сделают все, чтобы убить нас. Для нас существует много открытых вопросов. Как сработают наши стандартные рабочие процедуры на операции? Как мы сможем наладить общение друг с другом в экстремальной ситуации там, в горах? Будет ли это отличаться от повседневности на базе?

И справимся ли мы? Нас ведь только пятеро.

Обычные солдаты не выходят за пределы базы меньше чем группой в 30 человек. Они опираются на огневую мощь легких и тяжелых пулеметов, минометов и противотанковых средств. Часто им могут быстро оказать поддержку артиллерия и авиация.

Здесь же у нас пять человек в полном одиночестве на склоне горы в 400 км от АБК. Когда вертолет взлетит, то мы будем полагаться только на себя и то, что несем.

Успокаивает возможность воздушной поддержки, американцы держат здесь для этого настоящую воздушную крепость — АС130, буквально напичканный оружием. Но АС130 летает только ночью. И вряд ли пять человек на земле могут рассчитывать на отсутствие боевиков днем…

Мы сидим в большой затемненной комнате в нескольких метрах от рампы Chinook-a. Последний, на фоне звездного неба, кажется большим темным куском металла. Только зеленый свет от химических источников света внутри кабина дает понятие о размерах гиганта, который может перевозить машины.

Я уже готов, но мы должны дождаться прихода священника и его елейной проповеди. Как атеиста меня это бесит. Я верю в свои способности солдата и человека. Существуют только совпадения и удача. И, за несколько минут до моей первой операции, я бы хотел побыть наедине с мыслями. А не участвовать в ритуале, в который принципиально не верю. Какие бы благие намерения он не нес.

Мы внутри. Турбины вертолеты "поскуливают" медленно выводя нас в движение до взлетной точки. Ротор постепенно увеличивает обороты. Четыре колеса нехотя отрываются от асфальта, и мы видим удаляющийся в темноте палаточный лагерь АБК.

Довольно быстро становится понятно, что командир вертолета не преувеличил, когда сказал, что полет будет тяжелый. Мне приходилось летать на малой высоте на вертолете, но здесь не было ничего подобного. Салон описывал дугу вниз и вверх, как корабль в море, у руля которого стоит пьяный моряк. Тошнота подкатывала к горлу.

Я опустил ПНВ на глаза и, включив его, взглянул на открытую рампу в хвосте вертолета. В зеленоватом свете видно техника по погрузке сидящего за пулеметом Гатлинга.

Внезапно высокой и глубокий гул заглушил шум двигателя, салон затрясся, и я еле удержался на сидении. Что случилось?? Я поворачиваюсь на звук и вижу, как другой техник стреляет из бортового Гатлинга во что-то на земле. Пилот тем временем совершает резкий отворот от места стычки.

Похоже что-то серьезное. Я смотрю на Mikkel-я. Его размытое в зеленоватом свете бородатое лицо вдруг превращается в оскал. Я рассмеялся, хотя все равно был напряжен.

Я выпил много воды за последние несколько часов. Впереди еще длинная дорога и я понимаю, что придется отлить. Для этой цели у нас есть двойные полиэтиленовые пакеты. Я с опаской иду по салону, держась за сидения из сети, и беру мешок.

5000 миль от дома. Горы Афганистана. Я болтаюсь как ковбой на родео в животе какого-то огромного животного. И пытаюсь отлить одной рукой в мешок. Если бы не серьезность происходящего я бы непременно рассмеялся от абсурда ситуации. Вместо этого я убрал мешок и вернулся на место.

Через полчаса техник дал первый сигнал. До высадки 10 минут.

Я включаю GPS и запоминаю маршрут инфильтрации в последний раз. Это я делаю, потому что на бумажной карте нет никаких отметок — на случай если она попадет в чужие руки или будет утеряна. Проверяю подсумки на разгрузочном жилете. Хотя большая часть жизненно важного оборудования все равно лежит в рюкзаке. Я также проверил оружие, в том числе ночной инфракрасный прицел и колиматорный прицел Aimpoint. Последний очень удобен для быстрой интуитивной стрельбы, т. к. можно держать оба глаза открытыми.

Делаю небольшой глоток из моего кэмэлбэка в рюкзаке. Настраиваю ПНВ на более контрастную картинку, чтобы видеть своих спутников.

Хотя это первая боевая операция для четверых из нас, я чувствую ту же спокойную атмосферу, которую испытывал на учениях. Мы находимся там, где должны, в нужное время. И в своей стихии. Лучшее чувство, которое можно испытывать. Особенно в компании лучших в мире солдат. Мы готовы — духи могут приходить.

Техник дает сигнал о минутной готовности, вертолет идет резко вниз.

Я оттаскиваю рюкзак вперед к рампе. В ПНВ я вижу черное плато, куда мы идем на посадку. Техник ложится на живот, наполовину высунувшись с рампы — так он направляет пилота.

Высадка личного состава — наиболее уязвимая фаза, когда 15 тонн металла шумят и являются уязвимыми для любых видов обстрела. Одна ракета из РПГ и все будет кончено.

Внезапно двигатель взревел, и вертолет сделал резкий поворот вправо. Я борюсь с гравитацией, еле держась за сеть. Что случилось? В зоне высадки враг?

Вряд ли, американцы не склонны сдерживать себя в применении оружия. По-видимому, первичная зона высадки не пригодна для посадки.

Еще пять минут лету и снова сигнал о минутной готовности. На этот раз вертолет маневрировал медленно и спокойно. Внезапно техник обернулся и замахал нам руками — "go-go-go!!!"

Я вытащил два рюкзака на землю, тот, что с водой был очень тяжелый, я прикладывал все свои силы в аду из пыли и гальки, поднятом винтами вертолета. И вдруг все стихло.

Chinook, как огромная птица, величественно удалялся от нас. Это была последняя ниточка, связывающая нас с домом. И теперь она быстро исчезала.

Мы привели оружие в полную готовность и создали защитный периметр на 360 градусов вокруг зоны высадки.

В ответ была оглушительная тишина. Ни звука. Я долго жил в А-стане, но впервые испытал такое. Нет лая собак. Нет звуков ветра. Нет вообще ничего. Как будто мы в вакууме.

Медленно закрученные клубы пыли оседают на земле, позволяя осмотреться. Экипаж вертолета поступил предельно прямо и жестко. Мы находились на плоском клочке скалы, размером пять на пять метров. Вертолет просто приблизился к скале и коснулся ее рампой, не касаясь колесами земли. Вот для чего нужен был техник у рампы! В голове у меня мелькнуло только одно: "Made in USA!". Невероятно.

Местность вокруг каменистая и бесплодная, мы буквально окружены крутыми скалами, которые как театральный фон формировали особый силуэт на ночном небе.

Не смотря на высоту в 3000 метров здесь очень жарко. Я сделал глоток воды.

"Мы находимся в запасном месте высадки" — шепотом произнес Mikkel. Все это понимают, нет смысла сейчас задаваться вопросом, почему нас не высадили по первоначальному плану. А путь к НП теперь удлинился, надо спешить.

"Все в порядке?" — спросил Rene. Получив утвердительные кивки, он скомандовал — "Уходим отсюда". Chinook довольно шумная машина, в деревне нас могли слышать и сделать предположение, что где-то произошла высадка спецназа, т. к. обычные пехотные подразделение сюда еще не добрались.

"Thomas, спрячь рюкзаки с водой" — шепчет мне Mikkel. Я подкрался к рюкзаку с водой и взялся за него. Шум, который он производит, когда я его тащу, кажется оглушительным. Я замаскировал его накидкой песочного камуфляжа. Теперь пришла очередь личных рюкзаков. Не так-то просто надеть рюкзак весом 65 кг. Один егерь помогает другому, в то время как остальные трое охраняют их.

Когда мы закончили, Rene дал сигнал к маршу.

Я иду за Mikkel-ем, который идет впереди всех. Мы двигаемся парой метров в 10–15 от всех. Mikkel, как фронтмен, сосредоточен на выборе пути, в то время как я смотрю по сторонам и ищу признаки противника — тени, звуки, признаки движения. Так что мои чувства обострены до максимума.

С нашего "плато" мы спускаемся немного вниз. Тяжелый рюкзак заставляет меня опираться телом на скалу, чтобы хоть как-то скомпенсировать вес.

Пройдя несколько сотен футов, мы остановились, чтобы прислушаться и осмотреться. Rene дает нам знак, чтобы я и Mikkel оставили здесь свои рюкзаки, и вернулись за рюкзаками с водой. Мы вернемся в зону высадки, перенесем до патруля эти рюкзаки, снова спрячем их, и продолжим путь дальше.

И так несколько раз.

Я весь вспотел. Это было тяжело.

Дорога вскоре пошла вверх, что сильно усложнило нам задачу. Настолько, что мне пришлось выпустить оружие из рук, оставив его висеть на груди, и взяться руками за лямки, помогая себе тянуть и толкать вверх в общей сложности 165 кг своего веса и снаряжения.

Мои тонкие номексовые перчатки уже протерлись на тех местах, которыми я хватался за камни.

Я посмотрел вниз. Лучше бы я этого не делал. Я совершенно отчетливо понял, что любая потеря баланса в этом месте грозит верной смертью. Это превосходило любые мои самые смелые фантазии. Мои сенсорные ощущения не обострялись так, с тех самых пор, как я проходил отбор в JGK. Боль, страх, неуверенность и вкус крови на губах смешивались с общим переутомлением. Воздух здесь был разреженный к тому же.

Мы только начали и я уже чувствую себя на пределе своих физических сил. Здесь пригодился мой опыт при отборе в спецназ — нужно заставлять себя идти дальше, когда тело говорит "нет".

Я остановился на миг, чтоб глотнуть воды и вдруг мимо меня вниз пролетела галька. Я замер, задержав дыхание. Это не Mikkel, он в стороне. Я прислонился к скале, привел оружие в готовность и попытался хоть что-то разглядеть наверху. Враг? Животное? Ветер? В данной позиции мы очень уязвимы, фактически со спущенными штанами. Я быстро повернул голову вниз и увидел остальных членов патруля метрах в десяти ниже меня. Они полностью замерли, направив оружие вверх.

Я вслушался, но слышал только удары своего сердца. Затем Mikkel продолжил подъем и я вслед за ним. Через несколько метров мы взобрались наверх гребня.

"Это было какое-то безумие" — сказал Mikkel, задыхаясь.

"Да, мы можем утешить себя тем, что не наша очередь таскать мешки с водой" — пробурчал я.

Ночь бежала стремительно быстро. Мы должны были любой ценой достичь места НП до рассвета. Любые перемещения днем исключены. Если мы не успеем, то все что нам останется — это забиться в какую-нибудь нору и ждать заката.

Мы достигли вершины еще одного холма, и тут внезапно Mikkel поманил меня вперед, к себе. В 600 метрах впереди на плато виднелась небольшая хижина.

Это была очень плохая новость. Фотосъемка и разведка показывали на полное отсутствие людей в этой местности. Я сообщил это Rene и услышал, как он сердито хрюкнул.

"Это близко к нашему НП. Нужно узнать, обитаема она или нет. Thomas и Mik проверьте ее. Go!"

Я и Mikkel скинули рюкзаки и двинулись по дуге к дому, чтобы не перекрывать линию огня патруля.

Это была маленькая грязная хижина, примерно 6–8 метров в ширину, с плоской крышей. Мы направились к деревянной двери, наставив на нее оружие.

Подходим к двери, аккуратно проверяем ее — где ручка, куда она открывается — и я становлюсь справа, т. к. я левша, Mikkel готовится открыть дверь. Обмен утвердительными кивками, он толкает дверь и мы, включив инфракрасные целеуказатели, быстро "входим" внутрь.

Здесь никого нет. Всего одна комната с одним окном, без стекла. На полу грязный матрас со скомканным одеялом и небольшой миской рядом. Видимо, это хижина для местных пастухов, в которой они прячутся днем от жары.

Какое милое дерьмо. Похоже, что патруль идет по территории пастухов, овец и коз. Мы тщательно закрываем дверь и возвращаемся назад.

До первых признаков рассвета чуть больше часа, мы менее чем в 100 метрах от предполагаемого НП. Все пятеро егерей собрались вместе, задыхаясь и пытаясь восстановить силы.

"Ладно, слушайте сюда" — прошептал Rene. "Я и Mikkel пойдем обратно, поищем другое место. Вернемся в течение часа".

Когда они уходили, Rene повернулся ко мне с огромной улыбкой — "Ну что, освежился дедуля?". Хотя мы почти ровесники он зовет меня дедулей! "Черт, да я готов идти вместо вас!" фыркнул я ему, улыбаясь.

Они исчезли среди скал, а мы сидим без сил, наслаждаясь перерывом. Воздух абсолютно неподвижен. Ни звука. Я замечаю, что небо на востоке уже начинает слабо освещаться восходом. Henrik толкает меня в плечо и делится половинкой шоколада.

"Ты хорошо держишься" — сказал он.

"Восемь лет прошло. Мое тело и забыло, что такой ад возможен" — ответил я, с удовольствием жуя шоколад. Одно колено тупо разрывается от боли, и я массирую его, стараясь хоть как-то облегчить боль. Слишком много острых камней сегодня было.

Через час замаячили силуэты Rene и Mikkel-я. Они почти рухнули на колени как мешки с картошкой, полностью исчерпав себя.

"Это было что-то с чем-то, мать его так" — фыркает Rene — "У нас есть только одно место, где мы сможем беспрепятственно наблюдать, но там довольно ограниченный угол зрения, мы не будем видеть, что происходит за базой. Но это единственный вариант. Так мы и поступим. Есть вопросы?"

Мы знали, что Mik и Rene сделали почти невозможное и выбрали лучшее место при данных обстоятельствах. Нет никаких вопросов.

Долгий перерыв сделал наши мышцы и суставы жесткими и негибкими. Я заметил, что Peter напевает себе, сидя на коленях. С его бороды капала вода, сам он сидел, сложив руки, и был похож на старого облезлого медведя. Наверное, я выглядел не лучше, так что я обошелся без шуточек.

Забрезжил рассвет, и появились первые птицы.

Моей работой было минирование подступов. Я устанавливал мины типа Claymore, раскрашенные в песочный цвет. Шнур от них, тоже песочного цвета, я старался укладываться в щели на земле, засыпая их сверху песком. Мины перекрывают небольшое отверстие в скалах — дорогу на НП. Первый подрыв состоится, когда незваный гость будет в нескольких метрах от прохода. Неоптимально, конечно, но мы же не хотим выдать себя раньше времени?

Другой проблемой было то, что мы почти ничего не видим по другую сторону проема. Он идет почти вертикально вниз несколько сотен метров и спускается к плато. Т. е. пока к нам кто-то не поднимется — мы не узнаем об этом.

Цель находится на юге — деревня лежит в самом низу скалу, на которой мы находимся. Единственный способ наблюдать за ней — небольшая площадка на краю вершины. Даже просто смотреть оттуда было опасно. Мне раньше приходилось участвовать в наблюдении за целью из многих мест — дырки в земле, кусты, щели в потолках и темные сосновые леса, но здесь….

Для начала с базы надо было пройти детскими аккуратными шажками. Площадка была размером пять метров на тридцать сантиметров (!). Этого едва хватало, чтобы вы сидели, прислонившись к скале. Одна ошибка — и вы летите вниз…

Mikkel замаскировал площадку сетью, прекрасно сочетающейся по цвету со скалой, и установил наблюдательные инструменты — светосильный Swarovski, бинокли Zeiss, видеокамеры на штативах и журнал для нанесения заметок. Здесь же лежит эскиз местности с указанием всех значимых ориентиров и объектов местности.

Первая вахта наблюдения за Mikkel-ем, так что я вернулся на базу. До моей вахты час и десять минут. Я слишком устал, чтобы есть, поэтому выпил воды и, растянувшись с оружием в руках на скатке, провалился в глубокий сон.

Обычно я сплю очень легко и чутко реагирую на малейшие звуки. Но физическое истощение отправило меня в странный глубокий сон, где цветные фрагменты смешались со звуками, запахами и лицами. Поэтому я очень смутился, когда понял, что Mik толкает меня в плечо.

С момент я смотрел на него отсутствующим взглядом.

"Дай мне минуту, и я выйду на пост". Мой голос хрипит и я не уверен, что он меня разобрал, но он уже отвернулся. Я взял свое снаряжение и проверил винтовку. Часовой сон сделал мои ощущения четкими и резкими, я отдохнул.

Mik сказал, что в деревне нет никакой активности, ровно как и на дороге, и пошел спать.

Я лег на скатку и начал наблюдать через Swarovski.

Деревня под нами состояла из 14–15 небольших глиняных домов, окруженных стенами — так афганские мужчины прячут свои семьи от глаз посторонних. Грунтовая дорога идет через деревню. Через поля к западу от деревни протекает река, метров пяти шириной. В этом сезоне с гор идет много талых вод, обеспечивая этот край жизненно важной водой для полей.

Время 08:30 и как ни странно в поле никого нет. Единственный признак жизни — стадо коз, которые привязаны к дереву.

Дальше на юге находится пакистанская граница.

Я смотрю в бинокль, на деревню ища нетипичные для нее признаки. Я бывал раньше во многих таких деревеньках и знаю, что искать. Например, антенны и спутниковые тарелки, пикапы Toyota, ослы с тяжелым грузом на спине, группы молодых вооруженных мужчин.

В 09:00 из большого дома вышли двое мужчин. Они одеты в свободную коричневую одежду и медленно идут к козам. Около коз они остановились и начали что-то обсуждать. Я отмечаю это в вахтенном журнале. Пока это единственная видимая деятельность.

Вернувшись, я еще раз впечатляюсь своей команде. Они уже натянули песочного цвета маскировочную сеть над лагерем, сделав возможным беспрепятственное перемещение по базе. Более того, края сети придавлены камнями, поэтому удалось избежать тени между сетью и землей.

Пришло время восстановить силы, позаботиться о себе самом. Я переодеваюсь в сухие и свежие носки, положив старые, мокрые от пота, себе на плечо. Это старый трюк егерей для того, чтобы обсушить носки побыстрее. Не слишком приятно, но терпимо. Также, момент замены носков — единственный, когда мы снимаем ботинки и можно размять ноги.

Есть немало правил безопасности на такой базе. Но, в общем, это все немного похоже на больницу — все лежат и перемещаются по минимуму, ровно, как и общаются. Все отходы — пищевые и человеческие убираются в специальный пакет, у каждого из нас он свой.

Я готовлю себе американский сухпай — курица с рисом. После чищу зубы и обтираюсь спиртовой салфеткой. Весь мусор убираю в пакет и прячу его в рюкзак.

С комфортом устраиваюсь на коврике. Еще раз оглядываю местность вокруг. К северу в нескольких километрах есть небольшое поселение, 4–5 домов. Оно меня беспокоит, т. к. на карте их нет. Я еще раз восстанавливаю в голове различные планы и маршруты и скоро засыпаю.

Так прошло пять или шесть дней. Время текло медленно. Тело было словно в спячке, из-за отсутствия физической активности все движения идут с трудом. От нас ощутимо пованивает, кожа у всех покрыта тонким жирным слоем пыли. Днем температура в тени около 30 градусов. Становится ясно, что 5 литров воды в день недостаточно. Моя моча темно-желтого цвета, что является типичным признаком обезвоживания. Еще у меня постоянно болит голова.

Я горько жалею, что взял сюда ботинки с Gore-tex-ом. Очень жарко в них. Когда сегодня утром менял носки, то увидел, что ноги сильно повреждены грибком из-за отсутствия воздуха.

Что на самом деле хуже всего, так это опасное ощущение безопасности, чувство, что ничего не происходит и не произойдет. С этим нужно бороться изо всех сил, т. к. это губительно для патруля на территории противника. Независимо от того, что вы думаете о себе и безопасности — враг всегда рядом.

Я сижу на посту, наблюдаю через тепловизор. Характерной особенностью этой модели является попискивание во время работы и это меня бесит, т. к. кажется очень громким звуком. Хотя понятно, что с такого расстояния в деревне никто меня не услышит.

Я осматривал деревню и дороги рядом с ней также как и сотни раз до этого. Внезапно меня ударила капля дождя. Затем еще одна. Дождя нам, конечно, не хватало все это время. Но я замер не по этой причине. Я увидел их в тепловизор.

Вдоль одной из дорог с юга шла группа людей, вооруженных автоматами Калашникова. Я насчитал двенадцать человек. Они не пользовались фонарями и шли медленно, прощупывая дорогу. Люди держали руки и оружие спокойно, без суеты и напряга, что выдавало в них опыт и сноровку. Это были солдаты и притом опытные. Один был выше прочих и вел себя более расслабленно, я определил его как лидера группы. Теперь я снимаю их на камеру и фиксирую время — 02:43. Очевидно, они пришли по дороге из Пакистана и это явно не заблудившиеся пастухи. Группа весьма целеустремленно двигалась в сторону деревни и уже скрылась за домами.

Дождь барабанил все сильнее, моя форма промокла, но мне было все равно, потому что наконец-то был результат нашей миссии! Зарегистрированы признаки Талибана в регионе.

Попутно я борюсь с техникой, готовя фотографии и текст для Henrik-а, который он отправит домой.

Сегодня из спальника я вытряхнул скорпиона. Здесь, прежде чем ложиться спать или надевать обувь, надо как следует все вытряхивать.

На следующий день после первого контакта в деревне развернулась какая-то активность, количество боевиков увеличилось. Мы отправляем на АБК все подробности, включая эскизы деревни с указанием месторасположения людей и трафика.

Проще всего, конечно, было вызвать пару Ф-16 и растереть эту деревню в пыль однотонными бомбами. Но это решение было не совсем премлимо, т. к. в деревне было полно посторонних, на наш взгляд, мужчин, женщин и детей, не связанных с аль-Каидой/Талибаном.

Наилучшим решением был бы штурм деревни со всех сторон сборной группой спецназа из TF K-Bar. Но это требовало всесторонней подготовки и ресурсов, и, пока что, такого решения никто не принял.

Этим утром я хорошо позавтракал — была моя любимая овсяная каша с клубникой. Я только собирался подняться, что убрать мусор в пакет, как вдруг замер. Мое сердце словно остановилось.

В десяти метрах от проема по склону медленно поднимались двое мужчин с АК в руках.

По их виду было понятно, что они видят маскировочную сеть, но не понимают, что видят перед собой. Они просто видели, что что-то не так перед их глазами и решили подняться, проверить.

Карабин лег мне в руку, ствол направлен в их сторону, большой палец лег на переводчик огня, который в данный момент стоял на предохранителе.

Краем глаза я видел, что Rene и Henrik тоже готовы к бою.

Если бы не размывающая сеть они бы давно увидели нас. Это были здоровые взрослые мужчины, бородатые, в рваной черной одежде, кожаных ботинках и с черными платками на головах. Между прочим, отличительный знак талибов.

Mikkel медленно отвел руку от винтовки к детонатору Claymore. Еще метр и можно будет взрывать, накроем их сразу.

В этот момент Henrik снял с предохранителя винтовку, и металлический щелчок заставил вздрогнуть одного из мужчин. В следующее мгновение они оба отскочили вниз и исчезли из виду.

"Дерьмо!" — крикнул Rene — "За ними!"

Mikkel и Henrik выскочили из-под сети и устремились следом.

"Thomas и Peter, отступаем! Немедленно!" — продолжил Rene.

Это означает сбор жизненно важных вещей в рюкзак как можно быстрее. Я быстро собираю свой рюкзак. Многое, в том числе и маскировочную сеть, придется оставить — решающее значение имеет вес.

Мое сердце бешено колотилось. Я побросал вещи Mikkel-я и Henrik-а в их рюкзаки и закрыл их.

Через минуту мы были готовы к бегству.

Rene бежит к проходу, я вижу, что Peter наблюдает за деревней, хоть она и находится в другом направлении ее оставлять без внимания нельзя.

Mikkel и Henrik лежали на животе за проходом. Rene присел на колено возле них.

"Где эти придурки?" — прошипел он.

"Без понятия, такое впечатление, что они сели на задницу и съехали по склону, так быстро они исчезли. Может, это были пастухи?" — хрипит Henrik.

"Пастухи?? Какого черта они тогда здесь делали и без овец? Если они пастухи, то можете поиметь меня в зад" — грубо отозвался Rene.

"Вижу их" — воскликнул Mik — "бегут к деревне".

Как они так быстро до нее добрались вне моего понимания. Но они были там, уже на полпути к домам. А бежали они к какому-то дому на самой высокой точке долины. Я посмотрел на него через Zeiss. У этого дома была небольшая башенка с тремя или четырьмя яркими флагами.

"Rene, я свяжусь с АБК" — сказал Henrike.

"Да, сделай это и передай на АБК, чтобы готовили группу СБР (силы быстрого реагирования), у нас тут все плохо".

СБР это группа солдат, которая должна нам помочь в случае чрезвычайной ситуации.

Вызывать сейчас Chinook, днем, совершенно не выход. Слишком опасно. Все, что мы можем — ждать СБР и наводить авиацию по радио. Также, можно попробовать спрятаться. Но посреди бела дня, глубоко на вражеской территории это почти верный вариант для самоубийства. Перестрелка неизбежна.

Я посмотрел на часы — 09:54. Утра. Это очень плохо, пройдет больше восьми часов до заката. При дневном свете единственное наше преимущество это то, что мы очень высоко находимся. Но есть обратная сторона медали. Нас всего пятеро в 400 км от дома с минимумом огневой мощи. 5 карабинов С8 калибра 5.56 мм, немного ручных гранат и один подствольный гранатомет у Peter'a. И ни одного пулемета.

И это все против "духов", которые могут за несколько часов мобилизовать больше ста человек с автоматами, гранатометами и, возможно, минометами.

Несмотря на то, что СБР может понадобиться много времени, чтобы добраться до нас и они могут опоздать, мы все же решили ждать их на месте.

Mik и я видим группу людей с АК возле дома с флагами. Те двое, кто нас засек, среди них. Они явно описывают им то, что увидели, постоянно тыча в нашу сторону. Один бежит в дом, другой уходит в соседний дом и немного погодя выходит, передав что-то их лидеру. Лидер подносит эту штуку ко рту, и я могу различить, как он говорит, будто бы сам с собой.

Это радио.

11:48 дня. Henrike получил сообщение, что СБР в составе тридцати солдат из американской 10-й горной дивизии готовы на аэродроме Баграм, что к северу от Кабула. Но им понадобится минимум два часа, чтобы добраться до нас.

Henrike установил канал связи с самолетом AWACS и подготавил данные для корректировки огня. В патруле Rene единственный, кто прошел подготовку для радио-корректировки авианалета и артиллерии.

12:32. Peter докладывает тревожную весть. На башне поднят новый флаг и теперь на всех остальных домах в долине поднимают флаги — видимо так они общаются. Скорее всего из-за того, что рации в горах работают неустойчиво.

Талибы лихорадочно что-то делают, выглядит это как подготовка к бою. Rene решил нанести пробный удар для демонстрации сил.

12:48. Rene в ярости. Только что говнюки с самолета AWACS сообщили, что свободных самолетов нет, но мы можем повторить свой запрос позже. Помощи ждать неоткуда. Настроение у всех депрессивное, на лицах усталость, глаза налиты кровью.

14:10. Мы пока еще не вызывали СБР. Rene посчитал, что для этого еще рано. Странно, почему талибы до сих пор ничего не предприняли. Может, они думают, что нас много и ждут подкрепления?

14:41. Мы получили сообщение из АБК, которые вызвало ярость у нас и много адресных ругательств и проклятий. Кому-то там пришла в голову сумасшедшая идея, что мы должны собрать лагерь и под покровом темноты сместиться на шесть километров, основать новую базу и продолжить наблюдение, как ни в чем не бывало. Видимо, это пришло в голову кому-то очень "умному", сидящему в безопасности и прихлебывающему прохладную воду.

Аль-Каида и Талибан мобилизуют все ресурсы, чтобы найти и загнать нас. А шесть километров по этим горам легко превратятся в десять-двенадцать. И, найти и основать новую базу здесь при такой короткой подготовке — безумие. Мне на миг пришло в голову, что я не знаю, кого боюсь больше — талибов или своих, в штабе.

Короче, Rene категорически отверг эту инструкцию штаба и в очень дипломатичных выражениях сообщил, что нам на месте виднее, что делать.

15:53. Нам сообщают, что авиаподдержки нет, и вертолет будет в 19:00. Всего три часа!

"Дай мне Swarovski" — сказал Peter, повернувшись ко мне с напряженным лицом. "Плохо вижу в этот чертов Zeiss, но вроде бы вижу это чертово подкрепление талибов"

Сердце у меня замерло, пока я искал большой бинокль в рюкзаке.

"Черт" — пробормотал Peter, наблюдая — "Свет слабеет, четкости не хватает, но ясно вижу группу из тридцати мужчин, приближающихся к дому с башенкой"

Так вот чего они ждали. В деревне было мало мужчин.

Ближайшие несколько часов будут решающие.

Rene созвал группу. "Ситуация ухудшилась. Думаю, у нас не больше часа. Необходимо подготовиться к бою и быть готовыми к эвакуации. Вопросы?"

Вопросов не было.

"Ну, тогда готовимся к отлету и к хорошей порции стейков" — рассмеялся он.

Мы наносим размывающий грим на лицо, проверяем оружие и боеприпасы.

В этот момент Henrike принимает последнюю новость с АБК. Авиаподдержка. И какая! Ганшип АС-130. Эта летающая крепость, вооруженная 25-, 40- и 105-мм орудиями! Сразу пять улыбок симметрично блеснули на темных лицах.

Все, что нужно делать — это подсвечивать цели с помощью наших лазерных целеуказателей на винтовках и тогда для врагов настанет судный день…

Когда мы спускались, мне казалось, что рюкзак тяжелее, чем когда-либо. Я весь взмок, не исключено, что я потерял сразу несколько килограмм только в этот день.

Но тут я услышал чарующий звук, который придал мне второе дыхание — глубокий гул четырех двигателей АС-130. Самолет встал на круговой барраж, на высоте трех километров над нами.

Ситуация выровнялась. Тихий голос Henrike подтверждал нашу позицию и благодарил экипаж ганшипа за помощь.

Несколько сотен метров до зоны эвакуации. Стемнело, немного стремнова-то, что Chinook может в этой тьме промахнуться мимо нас, и будет висеть, ждать, пока мы доберемся до места высадки.

Мы вышли на холм с более-менее ровной площадкой, где сможет приземлиться вертолет. Я смотрю на часы — 18:56.

"Одна минут" — прошептал Henrike.

Вот и все.

Я включил свой ПНВ. И на миг остолбенел. Вокруг все было залито ярким светом. Мы стояли прямо в пятне от луча инфракрасного прожектора. Я потерял дар речи. Оказалось, АС130- включил свой мощный ночной прожектор и подсвечивал нас, чтобы вертолетчики лучше видели.

Слышу звук лопастей вертолета. Мы включили наши нашлемные инфракрасные маячки и сгрудились у зоны посадки. Желудок и нервы у меня все сжались — я был на взводе больше, чем когда либо. Самое время ждать неприятностей.

Из ниоткуда появился Chinook. На высокой скорости он почти отвесно садился рядом, вызвав целую тучу камней и песка. В черно-зеленом свете ПНВ они мелькают как сотни светляков. Пилот, покачивая корпус машины, слегка коснулся колесами земли.

Вижу мигание маяка посадочного техника, все встают. И тут я получил камнем по голове. Он как игла торчит у меня на лице. Я чуть было не упал. Но, по моему, меня сейчас ничто не может остановить.

Я бросаюсь на скамейку. Сердце стучит как бешеное.

Мы взлетели. Потом была заправка прямо в воздухе от воздушного заправщика КС-130Р.

Хочу закрыть глаза и заснуть. Но я не сплю, как и ребята. Пока мы не дома. Как егерь, как воин, ты не можешь расслабляться, пока не очутишься дома.

11. THE MULLAH HAS LEFT THE BUILDING {11}

Несколько дней мы потратили на восстановление сил и физической формы. Сон, еда, туалет, личная гигиена — вот и все, что мы делали. Были и физические нагрузки, но я потерял пять килограмм во время операции и был сильно обезвожен, поэтому не сильно напрягался.

Мои ноги до сих пор были поражены грибком, но я знал, что надо много свежего воздуха, регулярно наносить мазь и все будет в порядке.

Весна наступала на авиабазу Кандагара. Солнце ярко светило с неба, выдавая под 40 градусов Цельсия, и мы были даже рады тому, что можем «пересидеть» это время на базе. Передышка между заданиями быстро стала монотонной с постоянным составом — физподготовка, стрельба и учения.

Но с течением времени мы стали все больше общаться с другими спецподразделениями в лагере. Почти каждый день мы приглашали к себе гостей в столовую палатку. Качество пищи значительно улучшилось, мы больше не жили на одних пайках.

В настоящее время наш шеф-повар смог покупать даже стейки, картошку и салат, так что весь лагерь порой выглядел как банальное барбекю в пустыне, между палатками. Датское пиво привносило свою изюминку.

Таким образом, наша столовая палатка «гудела» в такт голосам австралийских, американских и немецких солдат из спецподразделений, которые находили наш небольшой лагерь хорошо организованным и красивым.

Естественно, во время общения мы делились своим опытом. Обстановка в А-стане является экстремальной — с суровым климатом и местностью, совершенно непредсказуемым врагом — все это представляет собой огромную физическую и психологическую задачу для всех.

Разреженный воздух на высоте трех-четырех километров накладывал дополнительные требования на дыхательную систему. Егери теряли в весе порой до 10 кг за операцию. Другие, по возвращении, были настолько истощены, что восстанавливались лежа с капельницей. Плюс постоянное обезвоживание.

Жизнь в группах по пять человек на кусочке скалы в несколько квадратных метров, на высоте 3000–4000 метров, сроком до двух недель — это все было не для слабонервных.

Некоторые патрули в феврале в юго-восточных провинциях поднимались на самый верх заснеженных вершин, имея минимальное зимнее оборудование и снаряжение маскировочного белого цвета. Они пробовали использовать и горное снаряжение, вроде лыж и палок, но не смогли все это унести и пошли без него. Это было ошибкой. Психологическое напряжение во время операции было огромным. В случае ошибки они не просто упали бы и сломали ноги, они летели бы в пропасть с огромной высоты. Один егерь, которого я встретил несколько лет спустя, признался, что он никогда так не боялся смерти, даже в бою, как тогда — с рюкзаком в 60 кг, балансируя на вершине горы где-то в А-стане.

Добавим сюда постоянный стресс, который испытываешь, работая в глубине вражеской территории, в сотне километров от дома. Другой егерь рассказывал мне, как ночью он дежурил со своим напарником. В течение нескольких дней они наблюдали за определенными домами в небольшой деревушке и знали, что там живут члены «Аль-каиды». Ночью они решили подойти ближе и осмотреться. Егери были в нескольких метрах, когда услышали шаги и еле успели спрятаться в куцых кустах. Мимо, буквально в трех метрах, прошла группа «духов».

В другой раз датский спецназ прервал свой обед, получив очень срочную миссию. Американский беспилотный разведчик Predator отправил на АБК шифрограмму — «мулла покинул здание». Это сообщение гласило, что один из авторитетных и влиятельных членов Талибана, мулла, покинул свою крепость в одной из юго-восточных провинций. Мулла был ранее губернатором и министром в правительстве талибов. Сейчас он скрывался и вел подпольную жизнь. Это была его первая «засветка» с момента падения режима талибов.

Его нужно было захватить.

С датчанами немедленно связался командир группы SEAL ВМФ США Robert Howard. В их плане по захвату муллы было место для четырех патрулей JGK. К сожалению, мой патруль не попал в их число, но в течение получаса на операцию были назначены двадцать егерей. Они были подготовлены к десанту с вертолета — оружие, боеприпасы, бронежилеты, дымовые гранаты и взрывчатка — все. Было также подготовлено и закодировано радио, получен GPS-план.

Predator продолжал следить за пикапом, в котором ехал мулла, наводя на него два МН53 Pave Low (транспортные вертолеты) и один АН-64А Apache (ударно-штурмовой вертолет). Последний был бесценным подспорьем, с его ракетами и пушкой.

Все четыре группы были готовы через 25 минут, после запроса из SEAL. А еще через 20 минут, после их высадки из вертолетов состоялся захват.

Вертолет Apache завис перед грузовиком, недвусмысленно диктуя обстановку. Егери молниеносно захватили грузовик и четырех человек в нем. Они были парализованы от страха и не оказали никакого сопротивления. Спустя две минуты весь отряд с грузом унесся с места события на МН-53.

К сожалению, быстро выяснилось, что среди них нет муллы. Как оказалось, на короткий момент времени Predator был отвлечен на другую задачу и когда он вернулся к слежке, настоящий грузовик был потерян. Взяли же обычных крестьян. После краткого разговора их снабдили едой, водой и отвезли обратно.

Спустя несколько недель настоящий мулла был взят американцами в ожесточенной перестрелке.

Не смотря на ошибку Predator’a, егери проделали хорошую и быструю работу. Захват состоялся в течение часа, после получения задания, так что нам было чем гордиться.

Не побоюсь этого утверждения — датский спецназ — один из лучших в мире. На международных соревнованиях спецподразделений мы всегда показываем отличные результаты и имеем высокую репутацию среди других групп.

Мы используем свободное время на АБК для соревнований.

Даже внутри группы Ferret шла конкурентная борьба между егерями и нашими боевыми пловцами. В беговых дисциплинах егери или «лягушки» опережали другие подразделения, занимая призовые места. Тоже самое касалось и стрельб.

Я работал со многими элитными солдатами из других подразделений мира. Но мои датские коллеги всегда производили отдельное впечатление. Они очень умны, имеют независимое мышление и своеобразный творческий подход, плюс сбалансированы по части навыков.

Ирония судьбы, к сожалению, в том, что JKG крайне малочисленная группа, по сравнению со своими коллегами из США, Британии или Германии. Это вынуждает нас к особой организации и более творческим действиям и менее располагает к силовым действиям, по сравнению с коллегами из более крупных единиц.

Не могу не отметить еще раз внутреннее соперничество между егерями и «лягушками». Есть люди — и там, и там, которые презирают, и терпеть не могут друг друга. Хотя, наши курсы отбора и подготовки одинаково трудны и, в общем-то, напоминают нам о том, что мы в чем-то похожи. Например, мне вполне комфортно рядом с «фрогманами». Но морская культура — это нечто совершенно отличное от армии — это совсем другой опыт. Frogman corpus вербует половину своих рекрутов чуть ли не с улицы. В результате большая часть их оперативников не имеет базового военного и практического опыта/воспитания.

Я думаю, что вместо того, чтобы иметь два небольших элитных подразделения, раскидывая скудные человеческие ресурсы, нужно создать единый корпус и действовать как целое. Но на сегодня у нас разная система подготовки, мы тренируемся отдельно и поэтому реально мы не можем действовать друг с другом.

Когда я не участвую в соревнованиях на АБК, то помогаю американским саперам в уничтожение захваченных боеприпасов. Не просто так, конечно. Попутно я провожу курсы по разминированию и уничтожению неразорвавшихся боеприпасов для наших патрулей. В этом мне помогал мой коллега по Эритрее Jorgen Sorensen, прилетевший из Кабула.

Мины и неразорвавшиеся боеприпасы здесь основная угроза — несколько солдат из K-bar были искалечены или убиты при взрывах. Как я уже рассказывал — один член SEAL погиб на ферме Тарнак в апреле 2002 года. Также погиб член австралийского SAS, другой потерял ногу, наступив на противопехотную мину.

Так что это, плюс несчастные случаи, очень мотивировало егерей и «лягушек» к посещению курса.

Долгие жаркие дня мы использовали, чтобы уничтожить свозимые на АБК боеприпасы и оружие талибов, найденное в тайниках и складах. Здесь были даже минометы и безоткатные орудия!

Всем это мы использовали для экспериментов с взрывчаткой и детонаторами. И каждый раз облака грибов от взрывов в пустыне доставляли нам удовлетворение от работы.

Но бывали и плохие моменты.

Рано утром я проснулся из-за серии глухих взрывов за пределами лагеря. Это не было чем-то необычным, каждый день что-то уничтожали. Но это, как правило, происходило между 12 и 17 часами дня. А сейчас было 06:30 утра.

Через несколько часов весь лагерь гудел от печальной новости. Два американских F-16 по ошибке разбомбили роту канадской пехоты, которая выехала попрактиковаться на ферму Тарнак. Погибло четверо, еще восемь были тяжело ранены.

Это называется «дружественный огонь». Одна из невыразимых трагедий войны. Кажется, что это невозможно — быть убитым огнем собственных подразделений, но это случается. Многие, вероятно, вспомнят, что двое датских солдат были убиты в А-стане в сентябре 2007 года, когда их по ошибке отбомбили британцы. В результате были приспущенные флаги и траурное построение вокруг аэродрома Кандагара.

Летом 2002 года я вернулся домой для восстановления.

12. STANDBY FOR EUROPA {12}

Моя голова наполнена воспоминаниями об Афганистане, об одетых в черное воинах, о безумных песчаных бурях и белых пиках гор. После всего этого Копенгаген выглядит просто и не экзотично.

Менее чем через полгода, после возвращения из Кандагара, я и моя команда делаем последние приготовления к саммиту ЕС в Копенгагене, 12–13 декабря 2002 года. 4000 сотрудников полиции и групп быстрого реагирования, плюс солдаты ВС и оперативники Jager/Frogman-подразделений — все мы несем ответственность за безопасность саммита.

Все прошлые месяцы мы проходили подготовку по подавлению и разгону незаконных и агрессивных демонстраций. Прошлые саммиты пугали своими беспорядками. Они были отмечены ожесточенными столкновениями между полицией и демонстрантами.

В Копенгагене полиция хотела создать балансную схему поведения — диалог с демонстрантами и «твердая рука» за пазухой, чтобы избежать насилия, если понадобится. Но на всякий случай полиция готовилась к массовому приему арестованных, создавая дополнительные помещения.

Количество участников саммита было так велико, что почти все гостиницы и отели Копенгагена работали только на них, отказывая обычным туристам.

Наша задача состояла в том, чтобы в случае угрозы террористов, пожара или других опасных инцидентов обеспечить пути эвакуации глав государств и министров.

Задолго до саммита мы провели много часов, изучая крыши здания и отелей, отрабатывая пути отхода. Тренировки проходили со всей серьезностью. Например, мы готовились отходить вслепую по задымленным коридорам, эвакуируя VIP-ов. Готовили альпинистские связки для эвакуации с крыш вниз на улицу. Была даже подготовлена специальная упряжка, чтобы можно было в считанные секунды с вертолета выдернуть человека на крыше. Отрабатывались варианты минирования крыш и уничтожения труб и антенн, мешающих посадке вертолета.

На случай крайне экстремальной ситуации, угрожающей нашим жизням, у нас был своеобразный джокер в рукаве — планирующие парашюты. Мы собрали эти парашюты таким образом, чтобы они раскрывались максимально быстро. Это то, что сейчас называют «base jump». Чрезвычайно опасный и рискованный способ убраться из опасного места — из-за небольшой высоты отелей и из-за непредсказуемого ветра, зачастую турбулентного.

В ходе саммита все имеющиеся вертолеты были приведены в полную готовность, даже старые, но верные S-61 спасательных служб ВМС были подготовлены. В Lynx-ах сидели группы егерей и антитеррористических групп полиции, готовые к вызову и быстрому десанту с тросов в гущу событий. Все морские пути — доки и каналы контролировали «лягушки» — водолазы и группы на высокоскоростных лодках (RIB).

Саммит «преследовали» примерно 15 тыс. антиглобалистов, но, не смотря на несколько демонстраций и незначительных беспорядков, все прошло гладко.

Так и не возникло не одной ситуации, требовавшей нашего вмешательства, так что мы просто провели три дня сидя на месте.

Саммит состоялся, были приняты определенные политические решения, они были утверждены и имели успех.

Ну а я просто знал о безопасности этого успеха.

13. LIVVAGT I VERDENS HOTSPOT {13}

Посольство больше напоминает крепость, чем дом. И мы упорно трудились последние шесть недель над тем, чтобы преобразить эти 700 кв. метров. Год назад это был обычный дом богатой иракской семьи в одном из самых престижных районов Багдада. Сейчас это дом датского посольства, который находится в центре зоны боевых действий в одном из самых опасных городов мира.

Мы построили трехметровую стену, окружающую всю территорию, способную выдержать обстрел из крупнокалиберных пулеметов, гранатометов и минометов. К сожалению, стена не может полностью защитить от террориста-смертника, но она должна будет значительно снизить ударный эффект от взрыва.

Единственное, что представляет брешь в стене это тяжелые металлические ворота и дверь. За дверью находится металлическая клеть, куда пропускают людей, решающих вопросы с бумагами или визами, но дальше они не проходят.

Установлено множество камер, так, что мы контролируем все уголки прилегающей территории в любое время суток. Стены и крыша дома оснащены мощными прожекторами для освещения сада и подъездной дороги. В гараже стоит гигантский генератор, поэтому ежедневные отключения электричества в Багдаде нас не беспокоят.

Окна обклеены специальной пленкой, не позволяющей разбиться стеклу на острые осколки, в случае взрыва бомбы.

Под палящим солнцем мы также установили мешки с песком и небольшие бетонные блоки на террасе и крыше, оборудовав огневые точки, оснащенные пулеметами и гранатометами.

Мы — это патруль из восьми егерей, первые, кому поручена новая для JGK задача — быть телохранителями. Впервые датские солдаты решают такую задачу и особенно в таких трудных условиях — в зоне боевых действий.

До начала миссии нас готовили два месяца, пропустив через интенсивную программу обучения стрельбе из пистолета, курсов экстремального вождения и прочего. Не последнюю очередь занимает выработка мышления телохранителя. Как коммандос мы обучены к поиску врага и его уничтожению. Но быть телохранителем значит избегать контакта с противником любой ценой. Победа над врагом в перестрелке не является приоритетом, ровно, как и к

оличество их убитых. Основная задача — защита и спасение VIP-а, плюс эвакуация в безопасное место.

Сегодня наш VIP — это датский посол Torben Gettermann. Мы должны его защищать, пока он работает над восстановлением Ирака. На нем лежат дипломатические и коммерческие связи с иракцами.

Безопасность Torben-а является нашей первоочередной задачей и единственным приоритетом. В случае нападения ближайший из нас должен действовать как человеческий щит, в то время как остальные выводят их из боя до ближайшего транспортного средства, которое может нас увезти из опасного места.

Единственный критерий успеха — это то, что Torben должен остаться в живых. Вне зависимости от типа нападения он должен выжить.

Torben-у Gettermann-у около пятидесяти, он женат, у него трое детей и раньше он работал в Саудовской Аравии, Мексике, Венгрии и Греции. Он симпатичный и общительный джентльмен, так что мы уважаем его. И как человека, и как VIP-а. Бывают эгоцентричные и трудные VIP-ы аля "примадонна", которые или не слушаются свою охрану, либо вмешиваются в ее работу.

Но Torben не таков. Он умен и полностью полагается на нас, прислушивается к нашим рекомендациям и решениям относительно его перемещений по Багдаду.

Моя новая команда очень энергичная, талантливая и мне приятно работать с ними. Все время, каждый день мы вместе, постоянно тренируемся и находимся в очень хорошей физической форме. Вечером мы читаем, треплемся, смотрим телевизор и пьем коктейли в посольстве, наслаждаясь видом на реку Тигр.

После 50-градусной жары днем крыша весьма прохладное место.

Для контроля и проверки в посольстве работает большое количество местных охранников. Многие из них плохо владеют оружием, поэтому мы учим их пользоваться АК. Мы вообще тратим непропорциональную часть времени на этих охранников. Мы почти ничего не знаем об их прошлом, поэтому не можем полностью полагаться и вынуждены почти постоянно проверять как они делают свою работу. Даже ночью часть из нас следит за ними.

Часть времени уход на обзор происходящего в Багдаде. Для этого у нас есть специальная оперативно-аналитическая комната, вся заставленная техникой и увешанная картами. Стекающую сюда информацию мы, в основном, используем как телохранители. Где идут бои между партизанами и солдатами коалиции, где были подрывы, засады, обстрелы — все нас интересует. Ежедневно приходится видеть удручающую статистику убитых и раненых солдат. Все эти факторы влияют на наш выбор маршрутов и пунктов назначений при поездках по Багдаду, в том числе — по Красной зоне. Единственное место, где можно более-менее безопасно перемещаться — это Зеленая зона. Место с десяток квадратных километров, специально огороженное и сильно охраняемое. Здесь живут дипломаты и журналисты иностранных государств.

Даже наши автомобили претерпели процесс трансформации.

Черного цвета с тонированными стеклами бронированные Тойота Лэнд Круйзер и Мерседес 600 с 500-сильным двигателем, оснащенные специальными самозатягивающимися шинами, способные проехать очень далеко даже при простреленных колесах. Машины также напичканы средствами GPS, спутниковой связи, радио и системами электронных помех для защиты от радиоуправляемых бомб.

Также мы отключили все подушки безопасности, чтобы можно было использовать автомобиль как таран. Нам известна тактика противника, при которой они блокируют своим транспортом дорогу с обеих сторон, поэтому мы будем идти на таран, в случае нужды. Понятно, что подушки безопасности здесь просто опасны.

Мы также готовы к любым чрезвычайным ситуация в стране, подготовлены планы эвакуации из Багдада и Ирака. В самом посольстве, на случай осады, подготовлено специальный защищенный номер с запасом воды и пищи. Там можно просидеть безвылазно несколько недель.

Снова и снова мы репетируем различные ситуации и процедуры. Моделируются ситуации атаки конвоя машин с учетом подрыва на бомбе. Мы учимся быстро менять колеса на машинах и узнаем сколько времени точно можем проехать на простреленных колесах. До середины ночи мы обсуждаем и совещаемся с тем, чтобы каждый знал назубок свое место.

Когда посол едет в Красную зону я сижу в заднем отсеке Тойоты и слежу за возможными угрозами сзади. Тут тесно и это слегка смахивает на заточение в гробу. Но я готов к неприятностям — здесь у меня неплохой арсенал — дымовые и обычные гранаты, пулемет и гранатомет.

Меньше года назад Ираком правил железным кулаком Saddam Hussein. Он пытал и убивал своих подданных при малейшем подозрении в измене или боясь мести. У Saddam-а была бурная молодость — постоянно и часто дрался, став одним из самых жестоких хулиганов своего поселения. Говорили, что он с гордостью вспоминал свое первое убийство, совершенное в 14 лет. В молодости он вступил в партию Баас, где проявил себя как очень амбициозный человек. В 1959 году он участвовал в попытке убийства лидера Ирака Abdul Karim Qassim. Это была любительская акция, плохо спланированная и проведенная. Karim был только ранен в руку и плечо, а сам Saddam был вынужден покинуть страну.

После 4-х лет в изгнании в Бейруте, Ливане и Египте он смог вернуться, по видимому при поддержке США, и убить Karim-а. Так он вознесся ко власти. В 1979 году он стал президентом страны и сразу проявил себя как деспотичный правитель. В 1980 году Saddam начал войну с Ираном, послав сотни тысяч молодых иракцев на смерть. Война шла восемь лет и стоила жизни миллиону людей. Saddam-у пришлось отступить, тем не менее, сохранив власть и силу. Не в последнюю очередь благодаря кредитам от Кувейта и поддержке американцев, которые рассматривали его как меньшее зло, по сравнению с теократией Ирана.

Saddam-у было необходимо удерживаться у власти, а после войны с Ираном экономика Ирака была на краю пропасти. Saddam начал новую войну, полагая, что это решит его проблемы.

2 августа 1990 года он вторгся в Кувейт, но совершил ошибку, полагая, что США закроют на это глаза. Американцы создали крупную международную коалицию и пришли на защиту Кувейта. Так началась первая война в Персидском заливе. Армия Saddam-а была разбита и в течении шести недель откатилась аж до Багдада.

Но американцы не низложили его, тем самым совершив стратегическую ошибку, как сегодня считают многие. Несмотря на десятилетия международных санкций Saddam-у удалось сохранить свою власть. Вместе со своими сыновьями он продолжил править — с пытками, убийствами и запугиванием. В течении 90-х годов они играли в "кошки-мышки" с комиссиями ООН, искавшими в Ираке оружием массового поражения (ОМП).

А оно у него было. Доказанный факт, что Saddam использовал ОМП для геноцида курдов в 1988 году. Тогда было убито около 80 тыс. курдов.

Наконец, американцам это надоело и весной 2003 года началась новая военная операция — "Freedom Iraq". В Ирак вторгся контингент из 250 тыс. американцев, 45 тыс. англичан и солдат других стран. Дания на этом этапе ограничилась отправкой в Персидский залив своей подводной лодки.

Я в это время в течении нескольких месяцев тренировался для участия в операции, но в последнюю минуту все отменилось, к нашему сожалению.

Целью международного контингента было свержение Saddam-а, уничтожение террористических организаций, нашедших убежище в Ираке, уничтожение ОМП и освобождение народа Ирака от диктатуры.

Эта вторая война в Персидском заливе был еще более быстрой, чем первая. Международный контингент превосходил армию Saddam-а технологически и морально. Даже разрекламированная Республиканская гвардия не оказала серьезного сопротивления. Saddam бежал из Багдада.

Дания все же отправила 500 солдат до конца 2003 года для поддержки Коалиции. Их разместили в Басре, где они работают с англичанами.

Спустя 9 месяцев униженный Saddam, грязный и заросший, был извлечен американским спецназом из какой-то ямы и посажен в тюрьму. 30 декабря 2006 года его повесили и мир избавился от одного из тиранов современности.

К сожалению шум от победы Коалиции был недолгим. Через год Ирак стал настоящей пороховой бочкой, практически неуправляемой. Во время вторжения еще можно было разобрать "своих" и "чужих", сейчас же в Ираке началась новая война, партизанская. Здесь враг был невидим, непредсказуем и беспощаден, используя любые средства, чтобы помешать Коалиции восстановить порядок.

Шииты и сунниты быстро разбились на фракции и начали гражданскую войну. Определенную лепту внесли многочисленные группы иностранных боевиков из аль-Каиды.

В течении года с начала вторжения погибло около 900 американских солдат, не считая раненых. За первые восемь недель, как мы приехали, от бомб погибло 200 американцев, половина — в Багдаде. Погибло также 14 тыс. иракцев, из них половина — в Багдаде. И многие из них пали от рук соотечественников и разборок между преступных группировок, которые увидели свой шанс в обстановке беззакония, воцарившей после вторжения.

Последние дни было много работы. У Torben-а было много встреч в Красной зоне.

Сегодня день начал с минометного обстрела в нескольких сотнях метрах от посольства. Этого было достаточно для того, чтобы мы резко подорвались с кроватей и разбежались по постам, попутно сопроводив Torben-а в убежище.

После этого все было спокойно, мы тренировались и отдыхали после в тени сада.

Нам предстоял визит на КПП в трех километрах, чтобы забрать нескольких иракцев, работавших в посольстве и не имевших доступа в Зеленую зону. Чтобы их забрать с КПП требовалось наше присутствие.

Сейчас 9:55 и мы должны быть на КПП уже в 10:00, но наш долбанный передатчик еще не получил код. Каждая машина телохранителей несет такой передатчик с секретной кодировкой, делающей невозможным прослушивание наших радио-передач и мы ни при каких обстоятельствах не можем выехать из посольства без такой кодировки.

Наконец машина получает радиокодировку, я проверяю связь со своими коллегами — Kenneth и Christian, опытные егери, от работы с которыми я получаю массу удовольствия.

Мы выезжаем на Тойоте через тяжелые металлические ворота. Наши местные охранники, как всегда, обеспечивают наш выезд — они выходят на дорогу и останавливают движение, не позволяя никому подходить к воротам.

Так как это просто небольшая поездка по Зеленой зоне, то мы едем втроем в одной машине, во время как в Красной зоне меньше чем двумя машинами по два человека в каждой, мы не выезжаем.

По дороге можно увидеть известный плац с двумя гигантскими саблями. Говорят здесь Saddam, покуривая сигару, наблюдал за тысячами марширующих солдат и проезжающей военной техникой на ежегодных парадах.

Огромные дома и роскошные особняки с пышными садами здесь принадлежали раньше иракской элите, но сейчас заброшены или принадлежат администрации Коалиции.

На КПП как всегда беспокойно. Многие иракцы, работающие на администрацию Коалиции, проходят здесь каждый день, минуя входные ворота и зигзагообразный поворот дороги, окруженный высокими бетонными блоками.

Безопасность здесь носит комплексный характер. Повсюду ходят солдаты с металлоискателями и проверяют документы. Бдительные тяжело экипированные американские солдаты проверяют все транспортные средства, проезжающие здесь, повсюду залезая с маленькими зеркалами, оглядывая салон, багажник и моторный отсек машин. В 50 метрах от КПП стоит 63-тонный "Абрамс", направив оружие прямо на КПП. Его 120-мм пушка меньше за секунду может распылить машину, попытавшуюся прорваться. За бетонными стенами вокруг КПП видно многочисленные огневые точки.

Kenneth припарковался на обочине в 20–30 метрах от КПП, так как ближе опасно. Я выхожу из машины, чтобы поговорить с американцами и забрать рабочих.

Сегодня на мне только бронежилет скрытого ношения и 9 мм пистолет USP.

Только я отошел от машины, как раздался взрыв. Мощная вспышка и оглушительный звук взрыва оттолкнули меня назад, в то время как над КПП поднялся оранжевый гриб. Во все стороны повалил дым.

Судя по всему взорвался заминированный автомобиль.

На короткий миг все вокруг меня замедлилось, как во сне. Было сюрреалистически тихо.

И затем словно ад взорвался. Плакали и кричали женщины, мужчины бегали туда-сюда. Я вижу, как упала пожилая женщина и рядом валяется содержимое ее сумки, в то время как над ней суетятся люди в страхе перед очередным терактом.

Застрочил пулемет, американские солдаты пришли в себя и уже бегали унося раненых и убитых.

Мы находились в чертовски опасном месте. Была известна тактика врага наступать сразу после подрыва, с массированным автоматным огнем и гранатометным обстрелом, используя преимущество хаоса.

И мы находились прямо здесь, в "килл-зоне", как говорят американцы.

Я прыгнул в машину, хлопнув дверью, Kenneth сделал молниеносный резкий разворот на 180 градусов и затем поддал газу.

Мои руки немного дрожат. Я тупо смотрю как с них капает пот и тут меня осеняет как мне повезло. Если бы мы вовремя получили радио-код, то выехали бы раньше и я бы был прямо в самом КПП, когда взорвался начиненный взрывчаткой автомобиль.

Позже мы узнали, что погибло 15 человек, включая троих солдат. Больше 50 были ранены.

Само собой, что своих рабочих мы так и не забрали.

Быть телохранителем может быть довольно неинтересно и монотонно. Некоторые из моих коллег говорят, что это чертовски скучная работа, т. к., может быть, вы никогда не сможете проверить себя в деле. Годом за годом вы тренируетесь, готовясь ко дню, когда террористы, психи или может просто пьяный нападут на вашего ВИПа и вы, подобно грому среди ясного дня, должны будете мобилизовать все свои навыки и рефлексы. Действия, необходимые для сохранения жизни, а не для убийств. Поэтому эта работа требует чрезвычайной самодисциплины и способности никогда не расслабляться.

Здесь в Багдаде я и мой патруль имеют привилегию — никогда не скучать. Угроза реальна и она везде. Будь мы «дома», в Зеленой зоне, или в Багдаде, в Красной зоне. Всегда надо быть начеку и принимать в учет угрозу обстрела, засады на дорогах и шахидов-смертников. Все то, что происходит в Багдаде каждый час.

Завтра мы сопровождаем Торбена на встречу с министром МИДа Ирака. Здесь есть тонкость, связанная с тем, что министр — курд. А в Ираке всегда были проблемы с курдами — крайне натянутые отношения курдского меньшинства с основным населением Ирака. Курды хотели независимости и своего государства. При правительстве Саддама существовали специальные команды, занимавшиеся «окончательным» решением вопроса курдов.

Год назад на министра было покушение, в его офисе была установлена бомба. Министр спасся только тем, что перенес встречу в другое место и никого не было, когда бомба взорвалась. Расследование показало, что бомбу пронес кто-то из охраны министра.

Таким образом, нам предстояла небезопасная поездка.

Сегодня я веду передовую команду для осмотра министерства и проверки маршрута. Последний проведен по местам, где меньше всего угрозы шахидов или засады. Также на пути должно быть как можно меньше КПП, т. к. чем чаще мы останавливаемся, тем больше угроза.

Багдад с населением в 6.5 млн. жителей второй по величине в арабском мире город, после Каира. На протяжении 1970-х город пережил расцвет, связанный с ростом цен на нефть. Было потрачено много денег на создание новой инфраструктуры, систем канализаций, водоснабжения и автомобильных дорог. Но война с Ираном в 80-х гг усложнила обстановку. Садам тратил деньги на армию, а не страну. Кроме того, тысячи жителей города были убиты в результате иранских обстрелов. Первая война в Персидском заливе тоже не добавила порядку. В течение 90-х годов шло восстановление, пока не пришло вторжение 2003 года. Здесь прошли массовые грабежи и акты вандализма.

Теперь городской пейзаж представляет из себя сеть ветхих и перегруженных дорог, устаревших промышленных предприятий, брошенных зданий, грязных улиц и больших трущоб. В наиболее известных из них, таких как Садр-сити, американцы постоянно ведут кровавые бои с иракскими боевиками.

Помимо того, что дороги находятся в плачевном состоянии, они еще и перекрываются и ремонтируются в произвольном порядке. Это делает использование GPS и карт малоэффективным.

Маршрут движения по городу всегда разный, мы имеем и запасные на случай проблем с основным. По всему городу стреляют, в основном в американцев.

Когда мы прибываем в госдепартамент МИДа Ирака, то представляемся, как телохранители датского посла и запрашиваем разрешение на осмотр здания. Из соображений безопасности мы не говорим, когда и в какой день приедет Торбен.

Определяем маршрут от парковки до кабинета министра. Осматриваем помещения, откуда может исходить угроза. На случай пожара, взрыва бомбы или шахида, определяем маршрут быстрого и безопасного выхода.

Отдельный пункт — проверка связи между командой и водителем, т. к. она бывает не всегда возможна из-за толстых стен здания. Это не значит, что, если будет ЧП, мы должны терять связь с водителем. Машина должна сразу же сама двигаться к точке выхода.

На следующее утро в 09:30 мы выезжаем, на двух Тойотах. В эти моменты в машинах все полностью сконцентрированы, почти никто не говорит. Торбен это знает и поэтому не отвлекает нас.

Вчера была кровавый день — было убито 200 иракцев и 25 американцев. Маршрут в министерство ведет нас через некоторые из улиц, где вчера что-то случилось.

Напряжение в автомобилях растет.

Как обычно, я сижу в багажнике и слежу за тылом. В случае возникновения проблем не нужно спрашивать разрешения на открытие огня у командира патруля — Майкла.

Наиболее вероятная угроза сзади — это нагоняющий вас автомобиль смертника. Эти машины забиты взрывчаткой так, что убивают всех в радиусе 50 метров. Даже такого монстра как Тойоту Лэндкруйзер нетрудно уничтожить.

Как правило, машину смертника можно вычислить по просевшим амортизаторам, из-за веса взрывчатки. Кроме того, в салоне всегда сидит один человек.

Мы едем с большой скоростью, постоянно маневрируя зигзагом между другими машинами. Большинство сразу узнает в нас телохранителей и держаться подальше, чтобы не получить очередь, так как многие телохранители здесь сразу начинают стрелять.

Я готов ко всему — одна рука лежит на ручке задней двери, другая на пулемете. Здесь часто достаточно бывает быстро открыть багажник и показать ствол, чтобы все машины сзади начали резко тормозить. Если водитель меня не понимает, я делаю несколько выстрелов в капот двигателя, стараясь его повредить. Ну а если водитель продолжает движение, то я больше не делаю предупреждений.

Внезапно впереди видно облако черного дыма. Здесь нет переулков, поэтому нам приходится продолжить движение.

Мы проезжаем мимо группы американских солдат на HUMVEE, которые регулировали движение рядом с горящим джипом. Похоже, что это был автомобиль телохранителей, вроде нас. Им не повезло — они подорвались на придорожной бомбе.

Наша колонна снова набирает скорость, максимально ускоряясь.

Через 15 минут сумасшедшей езды мы прибываем в МИД.

Как всегда, я выхожу первым и иду ко входу, чтобы удостовериться, что все в порядке. Меня встречает пожилой господин в темном костюме, секретарь министра, я полагаю, и дает мне знать, что министр ждет.

Сообщаю по рации, Майкл открывает дверь Торбену и быстро выводит его в здание.

Подобно вышибале я иду впереди по длинным коридорам министерства и даю всем понять, кто мы такие и что мы не намерены уступать кому-либо дорогу. Группа Торбена идет очень быстро и я должен постоянно следить за поддержанием расстояния между ним и четырьмя егерям. В тоже время я слежу за всем вокруг, ища потенциальную угрозу или признаки оружия. Шахиды выдают себя тем, что нервничают, суетятся или ведут себя неловка из-за жилета "смертника", который они носят под одеждой. Но бывает так, что в качестве смертников используют женщин или детей. Как правило, их подрывают дистанционно.

Мое внимание привлекают двое в пятнадцати метрах, с оружием. При внимательном осмотре я понимаю, что это местная охрана, ведут себя они скучающе и апатично. Я увеличил скорость, осматривая закрытую дверь, ведущую на балкончик над залом первого этажа. Подозрительного ничего нет.

На балкон входит Торбен и быстро, очень быстро мы проходим балкон. Яркий солнечный свет через оконные проемы делает видимость здесь неясной. Я опускаю свои солнцезащитные очки вниз, со лба.

Ко мне приближается молодой человек в мешковатой белой одежде, двигаясь также быстро как и я. Он ведет себя странно. Я кладу палец на спусковой крючок, одновременно показывая оружие. Парень сразу останавливается, когда понимает, что видит телохранителей. Заметно, что он нервничает, хотя и пытается вежливо улыбаться.

Мы достигаем наконец офиса министра. Один из нас, вооруженный пистолетом, входит внутрь и остается рядом с Торбеном. Связь с машинами в норме. Встреча началась.

Стоя на входе в офис, мы не позволяем кому-либо заходить без обыска. Это вызывает громкие протесты и шум, который мы вежливо, но решительно игнорируем. Большинство в итоге соглашается, но был один старый, но сильный, с виду, мужчина с черным портфелем, якобы важный порученец министра. Он отказался от обыска и удалился, осыпая нас ругательствами и проклятьями.

Наконец, встреча закончилась. Я сообщаю водителями и мы быстро движемся к выходу.

5-10 секунд я наблюдаю через стеклянную дверь за двором, ища нечто подозрительное, прежде чем я позволю основной группе выйти. Я, также, сразу открываю дверь для Торбена. Через несколько секунд мы со своим драгоценным грузом уезжаем.

Колонна движется уже пятнадцать минут, когда мы видим сзади колонну "ковбоев", стремительно догоняющих нас.

Помимо террористов и придорожных бомб, "ковбои" — это то чего мы здесь больше всего боимся. Это телохранители, чаще всего американцы, любители, приехавшие сюда за быстрыми деньгами. В лучшем случае это бывшие солдаты и без какой-либо подготовки телохранителей. Перекачанные "мачо", любящие пострелять в то, что движется. Их репутация, другие телохранители, военные, не говоря уж о местных — это их не волнует. Они с радостью возят на своих машинах знак "опасно, не приближаться, стреляем!" и с увлечением стреляют по тем, кто его нарушает. Много обычных иракцев стали жертвой этих "любителей". Но к счастью большинство компаний, занимающихся безопасностью, уже начали отказываться от их услуг.

И вот, нас догоняет огромный американский "внедорожник", за пулеметом уже видно гигантскую гору плоти. Человек носит облегающую футболку и бандану.

Мы могли бы продолжать двигаться дальше, по дороге с нормальном покрытием, но с такими "деревенщинами" позади это рискованно и я говорю Майклу, чтобы свернул на альтернативный маршрут.

Это приводит на мост, контролируемый КПП армии США. Эти ведут себя бдительно и профессионально. Они контролируют нас всегда, пока мы движемся по мосту.

Мы в Зеленой зоне. "Стоп машина!" — вдруг вскрикнул Торбен. Мы резко тормозим. Оказывается Торбен заметил что-то у обочины. В Красной зоне мы бы ни при каких обстоятельствах не вышли из машины, но это Зеленая зона, здесь все более-менее нормально. Мы выходим для проверки. И находим щенка, привязанного к дереву. Видимо его оставили здесь умирать. Торбен принимает решение отвезти щенка в посольство.

Там он моет ее (это сука) и дает кличку Мэгги.

В этот же день у нас было несколько поездок по другим министерствам, включая американское консульство.

День заканчивается на крыше посольства со стаканом холодной воды.

Небо временами устилали трассеры из пулеметов и автоматом. Либо это американцы, которые каждую ночь проводят операции в Багдаде. Или же это какой-нибудь иракский семейный праздник — здесь принято во время торжеств стрелять в воздух.

Однажды утром, Майкл и я сидели на крыше и ждали выезда в Красную зону. Другие чистили оружие, после стрельбы в тире утром. Торбен работал в кабинете.

Я лежал на спине и смотрел в небо, как вдруг увидел две черные точки, пролетевшие параллельно нам на высоте 40–50 метров. Майкл тоже увидел их. Мы оба подпрыгнули, когда до нас дошло, что это был минометный обстрел. Спустя несколько секунд прозвучали два взрыва, слившиеся в единый "бууумм", вызвавший вибрацию стекол в окнах.

Мы запрыгали по лестнице вниз. Для Torben'a есть убежище на первом этаже и его уже почти тащили Ларс и Кристиан, которые находились поблизости.

В течении нескольких минут мы слышали несколько взрывов около посольства США. Оно расположено всего в одном километре от датского.

Следующие несколько часов слились в одну длинную атаку с помощью ракет и мин. Мы просто сидели как подсадные утки и ничего не могли сделать. Каждый раз, когда мы пытались приступить к своим делам начиналась новая атака.

Пока все было за пределами наших стен. Но взорвись ракета рядом с домом здесь резко стало бы небезопасно.

Проходит время и мы привыкаем к обстрелу — сидим на полу и играем в карты с Торбеном. Постепенно карточный азарт пересилил тревогу.

Вся атака была направлена на огромное посольство США, где жило несколько тысяч человек. Боевики проводят обстрел из Красной зоны, подъехав максимально близко к Зеленой, на пикапе или грузовике. В течении минуты-двух они расчехляют кузов, стреляют и исчезают также быстро, как появились. Даже американцы с их высокими технологиями бессильны против этого.

Сегодня погибли двое — британский гурка, фрагмент мины пробил его шлем, и американец, попал под 122 мм неуправляемую ракету.

Миссия в качестве телохранителя в Багдаде идет два-три месяца, потом месячный отдых в Дании.

Я с нетерпением жду свою третью поездку в Багдад. Как ни странно, но я желаю этого — возвращения в одно из самых опасных мест мира. Для меня это важно, ровно, как и единство с моими товарищами по корпусу и патрулю.

И вот я снова в консульстве. Все также как и прежде. Садовые цветы и изгородь кажутся еще более ухоженными. Вижу несколько новых охранников, которых я вежливо приветствую. Мы получили замену старым изношенным Тойотам и нам, также, заменили "Зверя" — так мы называем 600-й Мерседес для Торбена. Из-за низкой подвески и клиренса он часто задевает бордюр при парковке и езде по грунтовке.

И Мэгги выросла. По понятным причинам мы не знаем сколько ей лет, но, скорее всего, ей уже год. Она очень живо и решительно меня обнюхивает и лезет пообщаться. Во время прошлой миссии я много заботился о ней, свободными вечерами дрессируя ее.

Торбен сейчас был в Копенгагене, участвуя в дипломатических встречах. Завтра мы должны были забрать его из международного аэропорта Багдада (МАБ).

У меня есть задача — посетить разведывательный отдел американского посольства, чтобы забрать сводку по партизанским группировкам Багдада и предполагаемым терактам. Эту информацию мы используем для подготовки своих маршрутов. Плюс я готовлю Тойоту для поездок по Красной зоне.

Все основные маршруты для конвоев в Багдаде американцы так или иначе называют. Некоторые из них имеют имена собственные — Brewers, Tampa, Pluto и ежедневно используются для прохода бесконечных колонн с грузами для 100 000-го контингента стран Запада.

Шоссе, которое идет от МАБ-а в Зеленую зону, называют Ирландским. Это как-то связано с американской футбольной командой университета Нотр-Дам — она называется " Fighting Irish". У американской армии это традиция — основные маршруты поставок называть в честь спортивных команд.

Это не очень длинное шоссе, около 7 км или даже меньше. Но в 2003–2006 году это был беспрецедентно опасный участок дороги, едва ли не самый опасный в мире.

Это не преувеличение.

Боевики террористических групп находятся всего в нескольких километрах от автострады и могут в любой момент организовать акцию — с помощью придорожных бомб, водителей-шахидов и засад.

За несколько лет здесь погибли сотни солдат и гражданских, раненые исчислялись тысячами. И в тоже время для кое-кого это был прибыльный бизнес. Для того чтобы проехать здесь всего 10–12 минут нужно было заплатить около 20 000$ — за телохранителей. На вертолетах здесь могут летать только американские генерал и политики сверхвысокого ранга. Остальные вынуждены ездить на машинах.

Некоторые из нас здесь проезжают по несколько раз в день.

Итак, мы выехали в МАБ. Но у нас сразу случилась трехчасовая задержка — американцы перекрыли шоссе — произошел теракт, взорвались три придорожные бомбы и два шахида-водителя. Была остановлена колонна техники, погибли несколько солдат и мирных жителей.

Активность террористов только усилилась в последнее время. Их тактика становилась все изощренней. Например, после подрывов прибывали медицинские вертолеты. В обычной войне конвенции запрещают стрелять по красному кресту. Но это не для повстанцев. Когда вертолет начинает заниматься эвакуацией раненых, боевики открывают по нему огонь.

Другое слово в минной войне — подбросить труп мертвого животного, набитого взрывчаткой, на обочину дороги. Многие из этих бомб управляются по сотовым телефонам и радиостанциям. В какой-то степени мы защищены от этих средств, с помощью «глушилок» на Тойотах. Но проблема в том, что повстанцы не стоят на месте, они ищут и находят новые частоты, вне диапазона «глушилок». И, что еще хуже, используют проводные детонаторы. В этом случае все сложные контрмеры бессильны… Совершенствуется и тактика водителей-шахидов — за руль сажают женщин с детьми….

Мы стоим перед выездом из Зеленой зоны, чтобы поехать в МАБ за Торбеном. Он прилетает на военном самолете из Кувейта. Электроника Тойот проверена, вода, оружие и боеприпасы погружены.

Я делаю глубокий глоток воды и такой же глубокий вздох. Настраиваюсь на несколько очень экстремальных минут Ирландского шоссе. Напоминает игру в русскую рулетку. Гибель двух американских солдат сегодня — не самый добрый знак.

Наконец, мы выезжаем. Я разгоняюсь до 120 км\ч. Это приемлимая скорость, чтобы мы не были легкой мишенью. Но тяжелая броня на джипе не добавляет ему устойчивости, из-за высокого центра тяжести. Поэтому я стараюсь делать все маневры заранее и без резких движений.

Первые 500 метров мы едем по автостраде. Здесь всего три полосы, я предпочитаю ехать посередине, чтобы хоть как-то уменьшить эффект действия придорожной бомбы.

В 200 метрах впереди едет четырехдверный седан, довольно медленно. Я не хочу перестраиваться, поэтому начинаю мигать ему дальним светом. Безответно. В 50 метрах от него я давлю на гудок. Тут до него доходит, и он перестраивается вправо. К сожалению, он знает, что на Ирландском шоссе телохранители не любят шутить.

Появился первый мост. Это критическая точка. Бомбы, которые здесь ставят, способны выкинуть машину в реку. Я вижу двух людей, идущих по мосту и даю сигнал о потенциальной угрозе. Затем перестраиваюсь влево, подальше от них. К счастью все в порядке.

Нет никаких подозрительных объектов, нет трупов животных. При подъезде к другому берегу вижу еще людей, они бегут куда-то к обочине. И тут мы увидели жирный шлейф дыма, подъехав ближе я понял, что на обочине лежит горящая Тойота Лэнкруйзер. Это команда английских телохранителей. Очевидно, они подорвались. Нет никаких признаков жизни. В 50 метрах стоит вторая Тойота. Двое телохранителей в бронежилетах, шлемах и автоматами стоят у горящей машине с огнетушителями, другие двое охраняют их.

На мгновение я взглянул в салон горящей машины. Кабина была полностью черной, как смола, пламя распространилось на несколько метров вокруг. Никто не мог выжить там.

Я задумал о том, кем были эти мужчины, чьи жизни оборвались здесь, на шоссе, в чужой стране, далеко от дома….

Не смотря на кондиционер в машине, я заметил, что руки у меня полностью мокрые от пота.

Осталось 2000 метров до КПП, который ведет в МАБ. Я помню, что по пути в среднем ряду будут воронки от минометных снарядов и сдаю влево.

1500 метров. Я слышу голову Магнуса, в треске радиоканала.

— «Я открываю….»

Сегодня он сидит в багажнике и этот сигнал означает, что он открыл дверцу.

Вижу автомобиль, который едет быстро и резко перестраивается, обгоняя других. Это подозрительно.

Магнус открыл предупредительный огонь. Достаточно было очереди и видимых вспышек огня, чтобы этот автомобиль резко затормозил и начал держать дистанцию.

Это очень большое облегчение, когда мы, наконец, прибываем на КПП, который находится под усиленной охраной американцев. Большой чернокожий солдат осматривает салон, понимает, что угрозы нет, и жизнерадостно улыбается нам:

— «Эй, парни — есть проблемы?»

Каждое утро я бываю в американском посольстве, где забираю разведсводки и прогнозы.

За последние три-четыре года я тесно сработался с американцами. Они производят на меня впечатление. И как люди, и как солдаты. Они дружелюбны, общительны и стараются помогать друг другу, быть полезными. Европейцы почему-то морщат нос, в отношении американских солдат, этого я никогда не понимал. Америка воспитывает лучших в мире солдат. Европейские солдаты здесь постоянно вялые, кислые. Даже когда-то неукротимые британцы весьма угрюмы.

Сегодня самая горячая тема — это угроза в Зеленой зоне. Теперь здесь не так безопасно. Американская разведка на прошлой неделе обнаружила несколько самодельных взрывных устройств, под припаркованными машинами. Есть мнение, что у иракцев есть канал переправки взрывчатки в Зеленые зону. И это вызывает серьезную озабоченность. Всем в Зеленой зоне рекомендуется проявить повышенную бдительность, особенно телохранителям. Это значит, что за пределами посольства, каждый раз, когда мы останавливаемся где-то в Зеленой зоне, мы должны следить за нашими машинами.

Помимо официальных посещений американского консульства, мы любим часто посещать его столовую. Она находится в одном из огромных залов старого дворца.

Внимательные официанты, одетые в белое, полный набор различных блюд из мяса, салаты, картофель, хвосты омара, фрукты, торты и мороженое. Настоящий рай, в который мы стараемся окунаться вечером после напряженного дня. То, что здесь много женщин, работающих в посольстве, только увеличивает наш аппетит.

Однажды вечером мы сидели всей командой, ввосьмером, плюс Торбен, за одним столом с группой молодых американских морских пехотинцев. Краем уха мы услышали, как они обсуждают операции в горах Афганистана в начале 2002 года. Особый восторг у них вызвали «датские Jaeger». Молодые ребята с восхищением рассказывал друг другу об «этих огромных молчаливых викингах — все как на подбор блондины — который скакали как горные козлы вверх-вниз по склонам гор, со 150 кг рюкзаками, и ели аль-каиду на завтрак».

Торбен не выдержал. Он привлек внимание морпехов, обвел нас рукой и сказал — «Господа, могу я представить вам датский Jaegercorps?». Они с недоверием посмотрели на нас, и, кажется, были здорово разочарованы. Впрочем, это не помешало им проставить нам порцию пива и еды.

Это было лето 2004 года, моя третья поездка в Багдад, как я уже говорил. Условия здесь не менялись. Зеленую зону по-прежнему обстреливали, улицы были опасны из-за перестрелок и смертников. Иракское общество переживало не лучшие времена, да и правительство США испытывало давление своего общества из-за больших потерь.

Торбен продолжал работать здесь послом и, даже после года работы здесь, он оставался в неизменном чувстве духа и здравия. Но мы знали, что он с нетерпением ждет замены, для менее опасной работы и чтобы быть ближе к семье.

Я всегда буду помнить Торбена как отличного менеджера, отзывчивого, спокойного и уравновешенного. И я никогда не забуду его мании к чистоте и порядку, когда он собственноручно подметал возле посольства.

Особенно мне запомнилась его реакция на радиорепортаж из Дании не слишком корректно освещавший обстановку в Ираке. Он покраснел от злости и долго ругался на непрофессионализм журналистов.

Попрощавшись с Торбеном, мы закончили свою миссию как телохранители датского посольства. Это был большой опыт и признание. Управление корпуса егерей, на основе нашего опыта, решило в будущем сформировать особые защитные команды, в которые проводится свой отбор и подготовка, и сегодня это именно так.

Прежде чем я поеду домой у меня есть одно дело. Мэгги. Конечно ее можно было оставить в посольстве, с другими телохранителями и послами, но я чувствовал, что она не найдет покоя. Оптимальным вариантом было бы забрать ее в Данию. Так что мы вместе с коллегой из патруля разработали план по ее перевозке. Ей пришлось испытать 24-х часовой перелет на транспортном С-130, через Кувейт и Кипр. В итоге, она приземлилась на авиабазе в Аалборге.

Дома ей пришлось испытать нешуточную борьбу с Сельмой, но она смогла стать счастливым членом моей семьи.

После небольшого отдыха я снова возвращаюсь в Багдад. Ближайшие два месяца мой патруль будет охранять датского майора Рагнара Рокоса. Он глава миссии НАТО по подготовке и обучению иракских офицеров и сержантов. Рагнар быстро внушает нам уважение. Немногословный, основательный, с волевым лицом и хорошей физической формой. Каждый вечер он проводит с нами в тренажерном зале.

Миссия НАТО по обучению имеют штаб-квартиру в небольшом районе в Зеленой зоне, известном как Венеция. Говорят, когда Садам его строил, то вдохновлялся Венецией.

Здесь работает 40–50 офицеров из разных стран, участниц НАТО, в том числе датчан.

Наша команда размещена в посольстве США, в нескольких отличных жилых контейнерах с кабельным ТВ и душевыми установками. Это не похоже на жизнь в датском посольстве, где пять егерей жили в комнате 25 кв. метров и общим душем. Мы также наслаждаемся другими условиями американского посольства — свежие продукты и фрукты, фитнес-зал и бассейн.

И еще одна отличная для меня причина почему здесь хорошо. Пара исключительно красивых и улыбающихся глаз, провожающих меня, когда я иду по коридору посольства. Через неделю я решил взять себя в руки, подойти к ней — красивой девушке в американской форме — и спросить не хочет ли она чашечку кофе?

Нет, она не хочет.

Она не любит кофе, но не против чашки чая.

Джессика очень умная и развитая девушка. В 26 лет она одновременно капитан Морской пехоты США и имеет высшее образование по экономике. Ее родители из Пуэрто-Рико, но выросла она в Америке. По ночам она готовит тексты для брифингов, а днем открывает двери генералам.

Мы нравимся друг другу и ближайшее время стараемся видаться почаще. Джессика делит жилой контейнер с женщиной-полковником, которая работает в те дни, когда Джессика отдыхает.

Также мы треплемся в сети, по чату.

Непосредственным начальником Рагнара является известный в настоящее время генерал США Дэвид Петреус. Во время вторжения в Ирак, в 2003 году, он командовал знаменитой 101 воздушно-десантной дивизией. После он стал командиром многонациональных сил безопасности, стремился восстановить иракскую армию, полицию и другие силы безопасности.

По крайней мере раз в неделю Рокос встречался с ним и другими офицерами, для обсуждения этого проекта. Встречи проходили в довольно скромной штаб-квартире Петреуса, в Зеленой зоне, в километре от посольства США.

Пока мы ждем Рагнара, мы общаемся с командой телохранителей Петреуса. Про себя мы очень удивлены, хотя и не показываем этого, — почему защитная команда американского генерал — британская? Вслух мы не задаем никаких вопросов, так как они бесспорно лучшие и их профессионализм вне сомнений.

К сожалению, наша миссия будет короткой. Рагнар должен как можно скорее отправляться домой, из-за серьезной ситуации в его семье — кто-то тяжело болен и при смерти. Он едет в МАБ и мы его сопровождаем. В нормальных условиях мы бы никогда не поехали по улицам Багдада поздно вечером. И тем более по Ирландскому шоссе… Но сегодня исключительный случай.

Как только мы выезжаем из Зеленой зоны, я давлю на газ и разгоняю Лэндкруйзер до 140 км/час по совершенно темному и пустому шоссе. Другие Лэндкруйзеры держатся на большом расстоянии от меня, чтобы успеть среагировать в экстренном случае. Со мной сидят Ларс и Хенрик, опытные егери, служившие в Афганистане и Ираке. На заднем сидении молча сидит Рагнар. Он прекрасно осознает риск, которому подвергает себя и команду и столь же мало испытывает энтузиазма по этому поводу, как и мы.

Оказалось, что ехать быстро в этом время суток небезопасно. Внезапно я вижу вспышки выстрелов из пулемета в нашу сторону, с расстояния нескольких сотен метров. Трассеры проходят слева и справа от дороги, выбивая большие фонтанчики земли. С замиранием сердца я нажимаю на тормоз.

Включается прожектор, который ослепляет нас. К счастью, похоже, что это американский патруль — сначала предупредительный выстрел, потом осветить. Если это была бы засада, противник без предупреждения обстрелял нас из гранатометов и пулеметов и мы бы уже были убиты или вели бой сейчас. Хенрик быстро вытащил кусок оранжевой ткани, который является общим признаком транспортных средств коалиции, и выпрыгнул из автомобиля. Он поднял кусок ткани в руках перед собой и закричал что есть мочи: "Силы коалиции!!!"

Раздался металлический голос, усиленный мегафоном: "Иди вперед, покажи свои руки".

Хенрик направился к ним. Прожектор погас и я выключил фары.

Через несколько минут он вернулся бегом и сел в машину: "Я сказал им, что у нас чрезвычайная ситуация. Нам разрешили ехать дальше".

Я аккуратно выдавил газ и проехал мимо американцев. Это был бронетранспортер М113, вооруженный 12.7 мм пулеметом. Когда мы проезжали мимо них, солдаты помахали нам рукой.

Если бы они не сделали предупредительный выстрел, а сразу начали бы стрелять в нас, то мы бы уже погибли — наша броня не может противостоять крупнокалиберному пулемету.

Хенрик попросил их уведомить другие патрули на дороге, что мы едем и дальнейший путь прошел гладко.

В начале весны 2005 года я покинул Багдад для прохождения новых курсов тренировок и обучения. Я очень скучал по Джессике и к счастью смог с ней встретиться в Европе, в Берлине и Копенгагене, во время отпуска. Наши отношения развивались очень хорошо, но наша работа означала, что мы будем редко видеться, поэтому мы решили расстаться.

На протяжении почти 20 лет службы в армии и работы у меня не было постоянной девушки. Я несколько раз заводил роман, где был счастлив и все было хорошо. Но отношения не могли развиться дальше, так как меня постоянно посылали на задания. Так что на этом фронте гармония отсутствовала.

Когда я путешествовал по Ираку не было особых изменений в безопасности. Багдад кипел в гражданской войне. Шахиды ежедневно рвались во всех крупных городах, а боевики осуществляли до 1500 атак сил коалиции в неделю. С 2003 по 2005 года американцы потеряли больше 1500 солдат, около 13 000 были ранены. Иракские силы безопасности потеряли около 2500 своих солдат и полицейских. По самым предварительным прикидкам погибло 55 000 мирных жителей.

В 2007 году случилось то, что дало надежду — бывший "босс" Рагнара генерал Петреус взял на себя командование всеми коалиционными силами в Ираке.

"Мы не можем ничего гарантировать людям, если сами не живем рядом с ними" — заявил Петреус и выдвинул около 30 000 солдат с безопасных баз в самое сердце иракских городов. Эта перспективная стратегия поначалу унесла очень много жизней. С апреля по июнь 2007 года было убито больше 300 американских солдат. Это сделало данный период самым кровавым в иракской войне для армии США. Однако в июле 2008 года этот показатель снизился до 13 убитых, что меньше, чем в любом другом периоде до, с момента начала войны в Ираке.

В марте 2007 года было 130 атак шахидов, в июле 2008 — только 40.

Общее падения уровня насилия — на 80 %.

Теперь иракские лидеры и силы безопасности готовы к будущему, особенно учитывая, что Барак Обама во время своей инаугурации в качестве президента США провозгласил вывод армии США из Ирака, 31 августа 2010 года. Вывод войск должен завершиться в 2011 году.

Кажется, что еще одна долгая и кровавая глава в истории Ирака завершена….

14. UNDER COVER {14}

Я не похож на афганца и никогда не буду похож. У меня крупное и сильное тело, широкая челюсть и скандинавские черты лица — все это далеко от типичных афганских лиц — узких с длинным изогнутым носом.

Но сейчас мои волосы, включая брови и густую бороду, окрашены в черный цвет. На руках смазанный коричневый грим. На мне традиционная афганская чалма и одежда — балахоновая рубаха и мешковатые штаны, цвета хаки.

Под всем этим у меня бронежилет, пояс с 9 мм пистолетом USP, два дополнительных магазина к нему, нож Gerber, рация и подключенные к ним наушники, телесного цвета с малозаметным проводом и микрофоном в ухо. Единственное, что меня выдает — ботинки LOWA Desert.

Спустя несколько лет я вернулся в Афганистан. Я и пятеро других егерей выполняем абсолютно анонимную и секретную операцию в одном из крупных городов центральной части страны.

Мы должны тайно работать среди местного населения. Нет формы. Нет видимого оружия. Никаких военных машин.

Среди егерей — мой старый приятель Миккель, участник моей первой операции в горах А-стана.

Разумеется, днем мы будем легко раскрыты, наша маскировка не обманет местных жителей. Но мы "работаем" только ночью, когда город спит.

Наша машина — старая изношенная побитая жизнью Тойота с грязными стеклами. Но под ее внешностью скрывается прекрасное техническое состояние. Двигатель, коробка передач, амортизаторы, тормоза и шины почти новые. В колеса залита специальная самозатягивающаяся жидкость — так можно будет проехать дополнительно до 20 км, если все колеса будут проколоты и прострелены.

Наш тайный статус означает, что мы должны будем вступить в бой только в особо чрезвычайной ситуации. Например, если будем раскрыты. На этот случай мы тоже неплохо подготовились. В салоне машине лежат укороченные карабины С8 — в версии CQB (укороченный ствол). Они укрыты черным шарфом (шемагом), но быстро могут быть использованы. Между сидениями лежат дополнительные пистолеты. В дверях уложены по 6 магазинов к винтовкам. Под сидениями — ручные и дымовые гранаты. Также там лежат приборы ночного видения, спутниковый телефон, вода и сухпаи.

Наша деятельность заключается в сборе информации в городе. Наш контакт — это особо засекреченный агент, зовут его (разумеется псевдоним) Эрик, ему около 30 лет. Он контактирует с местными, собирает от них информацию. Это не так то просто. Эрику необходимо искать и устанавливать доверительные отношения. Это не происходит за один день. Вхождение в доверие — процесс медленный и рискованный. Это работа для одиночки и очень высокого уровня профессионализма, т. к. надо знать местные языки, культурные обычаи, разбираться в местной политике.

Одно дело знать это чисто технические, другое дело — быть способным войти в эту среду, социализироваться, стать "своим". Некоторые из его источников — беспринципные и работают за деньги. Но зачастую самый важные источники информации действуют исходя из идеологии и убеждений. Это требует самого сложного подхода к ним.

Эрик всегда работает один, инкогнито, и он — профессионал. Крайне мало людей знает о его работе, даже его семья не в курсе чем он занимается.

По большому счете, он предпочитает работать без нас. Больше посторонних людей вокруг него — больше вероятность провала. Для него это неприемлемо.

Поэтому наша основная миссия — защита Эрика во время его встреч с источниками. Очень не шаблонная работа.

Обычно у нас есть ряд ресурсов, на которые можно опираться. Но здесь мы сами по себе. Если что-то пойдет не так — никаких сил быстрого реагирования, никакого ганшипа или истребителя. Вся наша связь — небольшие рации для связи между двумя автомобилями.

Даже солдаты НАТО для нас могут быть опасны, если не захотят разбираться кто перед ними.

Дома, в корпусе, мы в течении нескольких месяцев тренировались для этой миссии. Речь в основном идет о работе с машиной. Дополнительные курсы экстремального вождения и трюков — вождение на высокой скорости, 180-градусные развороты, торможение, повороты и дрифт.

Также основы разведывательной работы — слежка и обнаружение слежки. Например, слежку труднее обнаружить, когда она ведется из разных автомобилей попеременно.

Изучается язык пушту, как один из основных языков А-стана.

И, наконец, мы первые датские солдаты, изучающие актерское мастерство, в частности искусство нанесение специальных гримов и тональных кремов, плюс ношение накладных бород.

Я сижу за рулем нашей "старой" Тойоты и мы едем из ангара по узкой грунтовой дороге. Обычно мы используем старые заброшенные ангары, к которым никто не имеет доступа. Там же мы одеваемся и наносим макияж.

Рядом сидит Миккель и "ведет" меня по GPS и карте. Я уверен в нем — он профессионал. Несколько лет назад он был мои напарником во время чрезвычайно изнурительных операций на юге-востоке страны. Мик завоевал мое самое большое уважение, он — уникальный профессионал.

После нескольких поворотов-разворотов мы выехали в центр. В нескольких сотнях ярдах позади нас ехала остальная часть патруля — четыре человека — на другом автомобиле, старом микроавтобусе Тойота Хиас. Помимо интересной внутренней начинки салона и двигателя, он имеет шторки на окнах — это позволяет проводить встречи с агентами в машине по ходу езды.

Эрик сейчас на встрече с агентом и мы должны подобрать его в укромном переулке в центре.

Тихий спокойной вечер, почти нет движения по дороге, кроме нас. Но на самом деле было бы большим преимуществом, если трафик был бы оживленней — легче спрятаться. Сама дорога в ямах, часто без асфальта.

Мы видим как несколько человек идут пешком или едут на велосипеде. Нет женщин или детей. Но много уличных собак, ищущих чего бы съесть или выпить.

Миккель внимательно разглядывает дорогу, я специально еду не быстро, чтобы он успевал сверяться с GPS и картой. Мы знаем, где расположены блокпосты афганских правительственных сил, но они постоянно кочуют, так что карта может лгать. Это плохо, потому что мы хотим их избежать. Посветите нам фонариком в лицо и мы будем раскрыты. Разговор может перейти в конфронтацию, если солдат в приступе мании величия захочет узнать кто мы, и что делаем в этой одежде. Хотя мы и делаем одну работу и сражаемся против одного противника.

Другая машина патруля, микроавтобус, идет другим маршрутом, но параллельно нам. На борту машин включены радиомаяки, поэтому мы знаем кто и где находится. Для того, чтобы мы могли опознать друг друга в темноте применяться нехитрая уловка — выкручиваем лампочки передней правой и левой задней фар. Здесь нет риска получить штраф за вождение с неисправными фарами.

После поворота, через 100 метров мы видим контуры военной техники. Это КПП. Его не было на карте и Миккель тихо ругается. Теперь уже нет возможности сдать назад или куда-то свернуть — это может показаться подозрительным. Нет выбора, кроме как ехать вперед.

Миккель прячет карту и GPS под сидением. Я проверяю на месте ли пистолет.

Время на часах примерно 01:00 ночи и я надеюсь, что афганские солдаты устали и просто спят в машине. Но по мере приближения я вижу солдат с АК-47 на дороге, приказывающих нам остановится. Снова мы с Миккелем чертыхаемся.

Я опускаю стекло вниз и подъезжаю к солдату.

"Salaam Alaykum" — приветствует он меня. Это молодой парень, с чистым звонким голосом. Он еще не увидел моего лица.

"Wa Alaykum as-Salaam" — отвечаю я ему, тихим голосом, чтобы не раскрыть акцент. Но это не нужно — солдат достал фонарик. Сначала он осветил салон, не нашел ничего интересного и затем направил конус света прямо мне в лицо.

Луч света вздрогнул, я почувствовал себя как маленький мальчик-воришка, которого поймали с поличным.

Тем не менее солдат пока настроен дружелюбно и не агрессивен. Он наклоняется к моему лицу и уже в состоянии понять, что я не местный.

"Tha tsanga ye?" (Как дела?) — спрашиваю я, максимально дружелюбно.

Он кивает, но молчит. Существует вероятность, что его подозрительность усилится, когда он уловит мой акцент.

Я протягиваю ему небольшую пачку 50$ банкнот, заготовленных на этот случай и говорю по английский — "Спасибо"

Солдат молчит, но фонарь направлен на деньги. Эта пачка соответствует его нескольким месячным жалованиям. Фонарь выключается. Он осторожно смотрит в сторону других солдат, которые, ничего не подозревая, болтают в джипе. Затем он забирает деньги и на ломаном английском говорит — "ОК".

К счастью для нас он не видит необходимости создавать проблему, особенно когда получил деньги.

"Tashakkur" — благодарю я его и включаю передачу.

Да здравствуют деньги!

По рации нас вызывают коллеги из микроавтобуса, они забеспокоились, увидев, что мы остановились. После короткого разговора, мы двигаемся дальше, к небольшому переулку, где нас будет ждать Эрик.

Когда мы прибыли, микроавтобус двинулся дальше — осматривать обратную дорогу.

Миккель и я остаемся на стоянке, в тени, наблюдая за переулком. Каждый 5 минут нам приходит дежурное "ОК" из другой машины. Ровно за 30 секунд до запланированного времени я завожу автомобиль, через 15 секунд включаю первую передачу и медленно еду мимо переулка. Эрик выходит из темноты за несколько секунд до назначенного времени. Если бы не его манера ходить, я бы никогда не смог бы отличить его от местных — настолько естественно на нем сидит одежда.

Я останавливаюсь рядом, он запрыгивает сзади. Эрик говорит, что встреча ночью была чрезвычайно плодотворной, со свойственным ему сухим юмором.

Эрик не привык к тому, чтобы быть окруженным группой энергичных и беспокойных, с его точки зрения, охранников. Я думаю, что мы его утомляем. Но все же я с ним в неплохих отношениях, мы часто вместе едим, а когда сидим одни, Эрик рассказывает о своих былых похождениях и приключениях, весьма увлекательных.

Сейчас он очень доволен. Его источник оказался чем-то вроде золотой жилы, много важной информации по нашему городу.

Интенсивность нашей работы с Эриком постоянно меняется. Порой мы ездим всю ночь по разным местам. Это полностью зависит от источников Эрика, они выбирают место и время встречи.

Это заставляет постоянно быть наготове. А-стан очень опасное место, здесь надо быть постоянно начеку. Ни в коем случае нельзя недооценивать Талибан.

Недавно были убиты четверо канадских солдат из группы реконструкции и восстановления. Они остановились пообщаться с детьми. Мимо проехал террорист-смертник на велосипеде и подорвал себя. Дети также погибли.

Хотя мы работаем под прикрытием это не дает никаких гарантий, что враг не сможет найти нас. Спокойствие и тишина могут превратиться в кровавый бой. Достаточно одного "гнилого" источника, чтобы завести нас в засаду и, при нашей ограниченной огневой мощи и слабо бронированных машинах, у нас будет мало шансов на выживание.

Это случилось в прошлом году с аналогичной командой из британских оперативников, членов SBS. Они попали в засаду. Из 5 человек двое погибли, один был тяжело ранен.

А в одну из крупных гостиниц города, где Эрик устраивал часть встреч, вошла группа талибов, вооруженных автоматами и гранатами. Один из них был смертником, когда он взорвался, то уничтожил часть охраны отеля. Далее последовала перестрелка.

Помимо работы с Эриком, мы много времени проводим на базе, бегаем, качаемся, играем в волейбол, стреляем по банкам и другим импровизированным мишеням из карабинов и пистолетов.

Время от времени мы выезжаем в город на бронированных Тойотах в обычной одежде, разумеется в бронежилетах и с пистолетами.

Последний раз в афганском городе я был еще при режиме талибов. Теперь я не вижу ни повешенных на столбах, ни патрулей в черном, ни как людей бьют палками на площадях.

Я вижу как люди танцуют, дети играют, едят мороженое, вижу улыбающихся мужчин. Из магазинов и машин доносится музыка. В целом я чувствую настроение примирения и надежды на будущее.

И снова я ввязался в историю с собакой.

Некоторое время назад одна женщина, американский офицер, нашла и выходила восьми недельного щенка, вымазанного дегтем. К сожалению, она должна улетать и я взял на себя заботу о щенке, которого назвали Каем.

В Дании я нашел семью, которая согласилась приютить собаку. Я подкупил грека-ветеринара, чтобы вакцинировать собаку и подготовить документы на нее. Также я подарил одному датскому солдату шесть бутылок вина, чтобы он взял с собой ящик с собакой, когда будет возвращаться домой. Пришлось дать еще бутылку шотландского виски капитану самолета, чтобы тот закрыл глаза на собаку. Но я все это преодолел и в итоге Кай нашел себе новых хозяев в Дании.

Я с большим облегчением вздохнул, когда эта миссия закончилась и нас отозвали.

Но Эрик так и не был заменен. Он по прежнему выполняет свою одинокую миссию под прикрытием в анонимном мире агентов и разведок.

15. BETTER SAFE THAN SORRY {15}

23 сентября, 2006 года, Басра, второй по величине город Ирака. Команд датских телохранителей подорвалась на бомбе. 36-летний Ким Вадим, солдат ВВС Дании, был убит на месте, еще один получил тяжелое ранение, остальные телохранители все были ранены. Они оказались неспособны выполнять свою работу дальше и поэтому мой патруль призвали на замену.

Несколько дней мы тратим на организацию нового дома в одном лагере с другими 500 датскими солдатами. Здесь также размещается британская бригада, численностью 5000 человек.

База находится в 15 километрах от Басры. Мы охраняем двух чиновников-датчан из министерства иностранных дел, работающих в группе восстановления и реконструкции.

До подрыва они жили в Басре, но теперь переехали в лагерь, чтобы быть лучше защищены.

Война в Ираке бушевала последние три года. Раньше в Басре было относительно спокойнее, чем в Багдаде или Эль-Фалудже. Но в 2006 году повстанцы начали войну против британо-датского контингента. Было уже убито 5 датских солдат. Главным образом JAM, местное ополчение, сражалось с помощью придорожных бомб. Мало того, что их число росло, они становились все изощренней. Это вызывает особую озабоченность в штабе датского батальона.

Среди вражеских бомб выделяется EFP-бомба. Это очень точный и мощный снаряд, предположительно разработанный в Иране. Направленный взрыв разгоняет килограммовую металлическую болванку до скорости 2 км/с, легко пробивающую даже бронированные машины. EFP-бомба активируется по сотовому телефоны или датчику движения. Именно таким боеприпасом был убит Ким Вадим.

Никто из егерей ранее не работал в Басре и многое здесь отличается от условий Багдада

.

В Басре живет около 2 миллионов человек, город лежит на берегах реки Шатт-аль-Араб, которая разветвляется на огромную сеть каналов, давшим городу прозвище Венеции Востока. Но здесь нет ни намека на романтические гондолы.

Некоторые реки и каналы заболочены для сельскохозяйственной обработки земель, где выращивают кукурузу и рис. А между городом и датским лагерем безводный и пустынный ландшафт, на котором находятся нефтеперерабатывающие заводы. Они ежедневно производят 2.4 млн. барреля нефти.

Мы выполняем свои задачи на пустынной земле, на двух Лэнд Круйзерах. Передвигаться днем здесь опасно, т. к. столб пыли издалека оповещает о нашем приближении. Боевикам остается только разместить бомбу и ждать улов. По этой причине мы избегаем передвигаться днем и ездим только ночью.

Сегодня вечером мы едем в Басру за новыми сводками об ополченцах и бомбах от наших коллег в разведывательном центре британской штаб-квартиры. Мы предпринимаем специальные меры предосторожности при езде. Машина полностью затемнена, нет ни источника света. Даже приборная панель накрыта специальной тканью. Я веду машину с помощью прибора ночного видения. Задние стоп-сигналы тоже прикрыты специальными козырьками, чтобы не слепить меня.

Единственная проблема здесь заключается в том, что британцы имеют вокруг лагеря много пропускных пунктов и они тоже соблюдают правила светомаскировки. Если мы их своевременно не обнаружим и не подадим сигнал, то нас скорее всего расстреляют, приняв за террористов-смертников.

В этот вечер мы выбрали короткий маршрут, ведущий к южной окраине города, где мы должны был проехать через ряд жилых кварталов, чтобы добраться до штаб-квартиры. Я был за рулем в первой машине.

"Иракский контрольно-пропускной пункт, 500 метров" — сообщил Клаус, один из двух егерей на заднем сидении. Мы знаем, что впереди небольшой КПП, укомплектованный горсткой сонных иракских полицейских. Они только и делают, что сидят на стульях рядом с маленькой грязной хижиной у дороги.

Так как мы едем по ровной местности, то я издалека вижу, что они просто сидят у обочины дороги с кальянами. Нет ни малейших оснований для того, чтобы останавливаться или как-то предупреждать их.

Для охранников это выглядит как внезапный рев из темноты и два черных метеора в облаках пыли и песка проносятся мимо них. Они настолько перепугались, что некоторые попадали со стульев, другие побежали в дом.

В салонах наших автомобилей раздался смех.

Спустя несколько миль мы достигаем южной окраины Басры.

Хотя время на часах 10 часов вечера в маленьких узких улицах царит оживленная деятельность, работают магазины. Здесь для нас ничуть не безопаснее, но здесь уже можно включить фары. Иракцы нас видят и по разному выражают свои эмоции — кто-то машет рукой и улыбается, а кто-то швыряет камни.

Мы внимательно следим за всем, ища малейшие сигналы опасности — такие как вооруженные люди; люди, говорящие по рации или сотовым телефонам; наблюдающие за нами или едущие за нами на машине или мотоцикле.

Остается всего несколько километров до цели, я сворачиваю на другую улицу.

"Что здесь происходит?" — озвучил наши сомнения Клаус. Эта улица полностью безлюдна. Магазины закрыты, нет людей, нет машин. Я сворачиваю на обочину и выключаю свет, задняя машина повторяет мой маневр.

"Здесь что-то не так, не стоит здесь ехать" — говорит Клаус и я с ним согласен. Почему люди держаться подальше от этой улицы? Наше шестое чувство говорит нам не ехать здесь. Клаус отдает команду по рации и мы выбираемся на альтернативный маршрут, по параллельной улице.

На обочине стояла машина, водитель которой взглянув на нас — это был молодой парень — энергично указал рукой на что-то впереди. Мы снова остановились. Пришлось выбрать новый альтернативный маршрут, ведущий нас из города, затем огибающий его и входящий совсем с другой стороны. Мы не спешим. Лучше перестраховаться, чем потом пожалеть.

На следующее утро, после обычной утренней пробежки, я зашел в пункт разведки датского батальона, чтобы получить сводку событий за прошедшую ночь.

Мой желудок сжался.

Я прочитал про то, что взвод британских солдат попал в засаду на той самой улице, которая нам так не понравилась. Сначала они подорвались на придорожной бомбе, потом подверглись обстрелу. В ходе боя десять британцев получили ранения различной степени тяжести.

На следующей неделе лагерь подвергся массированному обстрелу из минометов и неуправляемыми ракетами. Каждый ночь мы проводим в защитном бункере.

К сожалению, был убит датский солдат. Мы участвуем в печальной церемонии погрузки гроба с телом 20-летнего датчанина.

Вскоре лагерь был передан иракской армии, а датский батальон перебазировался на аэродром Басры. Так закончилась наша миссия.

После трех месяцев горячей и пыльной пустыни я полностью готов к новой миссии в холодной Северной Ютландии.

16. PROBABLY THE BEST EXERCISE IN THE WORLD {16}

Датский посол был похищен во время визита в зону военных действий. Его держат в плену в отдаленном пустынном районе. Похищение организовали террористы, которые предъявляют требования к датскому правительству, по выводу своего военного контингента из региона. В противном случае посол будет казнен.

Американский беспилотный разведчик Predator смог обнаружить убежище террористов.

Спустя 24 часа было принято решение задействовать Jagercorps, что спасти заложника и уничтожить террористов.

Темный и мокрый осенний вечер на авиабазе Аалборг.

Jagercorps участвует в Night Hawk — учения, которые среди элитных спецподразделений НАТО считаются самыми лучшими и реалистичными по содержанию задач, упражнений и стремительной меняющейся обстановке. Американцы в лице SEAL, германская Kommando Spezial Krafte, голландский Korps Commando Troepen и шведская Särskilda Skyddsgruppen также принимали участие в этом мероприятии.

Учения шли 5 дней и включали в себя все типы миссий, которые могут возникнуть у спецподразделений. Среди разведывательных действий и миссии по спасению заложников были задания по инфильтрации.

Таким образом, мы должны были совершить парашютный прыжок с С-130, под прикрытием истребителей Ф-16, "ганшипа" АС-130 и вертолетов сводной группировки из Германии, Великобритании и Дании. В нашу задачу входила миссия "прямого действия" — освободить в бою датского консула до завтрашнего утра.

Мой патруль из 8 человек закончил последние штрихи подготовки к трудной ночной миссии. Традиционно, как сапер, я отвечал за взрывчатку, которую мы используем, чтобы вломиться в дом, где содержаться посол. В мой арсенал также входит карабин Diemaco С8, дробовик для выноса дверных петель и замков, пистолет и прибор ночного видения (ПНВ). Особая роль отводится парашюту.

У нас будет прыжок с высоты 5 километров. Ночной прыжок с парашютом — это всегда очень сложно и все для этого должно быть подготовлено до мельчайших деталей.

Группа егерей должна выпрыгнуть на Западном Побережье, в нескольких милях от пляжа, установить посадочную зону на пляже и обеспечить посадку С-130. Последний нес два HUMVEE — транспорт для нас до места действия и средство отхода, когда мы освободим посла. После уничтожения террористов и освобождения заложника мы должны были вернуться на пляж и улететь на С-130.

По всему С-130 выключен свет. Только флуоресцентные палочки красного и зеленого света мерцают в салоне, выхватывая из темноты силуэты егерей и HUMVEE. Машины занимают почти все пространство, поэтому сегодня мы прыгаем не через открытую грузовую рампу, как обычно, а через боковую дверцу.

Я иду сразу за поинтменом патруля Клаусом.

Дверь открывается и в салон врывается оглушительный шум двух работающих двигателей, в нескольких метрах впереди. Я смотрю вниз, в эту большую черную дыру. Не видно ровным счетом ничего. Нет ни луны, ни отраженного от земли света. Остается верить, что внизу в 5 километрах Ютландия.

Прыжок будет в течение двух минут. У меня вместо крови уже чистый адреналин и я чувствую, как мощно стучит мое сердце. Прыжок в темноту с высоты пяти километров — это что-то запредельное, вне логики. Не так-то просто заставить себя прыгнуть из полностью исправного самолета в темноту.

Я падаю вниз.

Очень холодно, но я не обращаю внимания на это. Начинаю искать других егерей — у нас у всех в нижнюю часть ноги вставлена зеленая флуоресцентная палочка — но никого нет.

Теперь взгляд на высотомер. Он показывает, что у меня еще 2 километра свободного падения, прежде чем надо будет открывать парашют.

Когда я дергаю кольцо, то получаю сильный динамический удар от раскрывающегося парашюта. Мой ПНВ, закрепленный на каске, от этого импульса бьет меня в лицо и нос.

Горячая кровь потекла в рот и по челюсти. Неясно, но, похоже, что нос сломан или серьезно задет.

Мне все равно. Сейчас самое главное — ориентация в пространстве, если я не хочу сесть в море.

Я ищу землю под ногами, проверяю компас и ищу других егерей в небе.

Увы, раньше были мрачные инциденты, когда егери сталкивались в воздухе. Это самый кошмарный сценарий, который можно представить ночью — столкновение, переплетение строп парашютов, падение на землю и прощай amigos!

Мой разгрузочный жилет и карабин с установленным на нем 40-мм подствольным гранатометом сместились вверх к голове, вокруг шеи и челюсти, когда раскрылся парашют, поэтому я могу смотреть только вперед. Я не могу поворачивать голову, каждый раз, чтобы сориентироваться приходится тянуть ручки управления "крыла" вниз, для поворотов.

Посадочная зона должна будет быть видна, когда я спущусь на высоту в 500 метров — именно на этой высоте в ПНВ я смогу увидеть мигающий инфракрасный маяк.

На горизонте видны тысячи огоньков от городов Северной Ютландии и автомобилей. Но нет никакого мигающего света в поле внизу. Это очень плохо, так как после посадки у нас будет менее часа на то, чтобы создать посадочную зону для С-130.

Другой проблемой является ветер. Он гораздо сильнее, чем указывалось в сводках.

Смотрю вниз, готовлюсь к посадке в поле и срочному марш-броску в точку назначения. Немного нервничаю из-за того, что не вижу, что позади меня и вдруг холодок пробежал по спине, когда я услышал этот звук. Это большой глубокий и однообразный звук, похожий на дыхание. Я знаю, что это. Я тяну один из рычагов "крыла", чтобы убедиться в этом.

Дерьмо! Два гигантских работающих ветряка, так называемый возобновляемый источник энергии. Я лечу прямо на них, к тому же ветер дует в спину, увеличивая скорость. Высота меньше 100 метров. Единственный вариант — пролететь между ними. Я беспокоюсь о турбулентности от лопастей, которая может сделать меня неуправляемым.

В следующий момент купол парашюта ужасно заколыхался. Каким-то чудом я не задел лопасти ветряков. Надо готовится к посадке. Прежде чем я это подумал, я ударился об землю и несколько раз неконтролируемо перекатился, приложившись лицом об землю, добавив себе повреждений.

Я перевернулся на спину с сильно бьющимся сердцем и оглянулся на ветряную мельницу.

Нужно было привести себя в порядок, включить рацию, GPS и найти патруль.

После нескольких километров энергичного марш-броска я встретился с патрулем. У нас оставалось полчаса для того, чтобы добраться до пляжа и выставить инфракрасные маркеры, чтобы пилоты видели куда садиться.

Посадка на пляж ночью с сильным боковым ветром — это непросто и предъявляет особые требования к британским пилотам, ведущим сегодня наш С-130. Они летят с полностью погашенными огнями и без света в салоне, ориентируясь только через наголовные ПНВ. Это не случайные люди и самолеты — это подготовленные экипажи, специализирующиеся на совместной работе с британской САС. Мы тренировались вместе с ними ранее и имели хорошие отношения с экипажами.

Группа на месте, маяки расставлены.

С-130 неожиданно выныривает из темноты — огромный тяжелый кусок металла. Из-за рева бушующегося моря я даже не слышу его двигателей. Но в ту же секунду шасси самолета ударили об землю и все четыре двигателя взревели в другой тональности.

Было как в аду.

Я сижу около одного из маяков, готовый сразу же сесть в один из джипов. Хотя я сижу на краю взлетно-посадочной полосы, я чувствую себя маленьким и уязвимым, глядя, как ко мне приближается огромный бушующий силуэт.

Проехав примерно 700 метров, самолет почти остановился, тут же HUMVEE на высокой скорости выгрузились по грузовой рампе. Пока я садился в головной джип, пилоты С-130 повысили обороты двигателей до максимума, и пошли на взлет. Посадка, выгрузка джипов и взлет заняли менее трех минут!

В пяти километрах на юг находился дом, посреди большого пустынного болотистого участка. Этот дом построен специально для операций по освобождению заложников, внутри есть мебель, двери, неустановленное число мишеней террористов и одна "кукла"-манекен — наша цель. Оружие будет использоваться настоящее, ровно, как и боеприпасы.

Мы отрабатывали штурм подобного дома на базе в Аалборге, но есть существенная разница между тренировкой и настоящими действиями, тем более — ночью. Перестрелка идет в темных комнатах, наполненных дымом, криками и шумом из рации. В этот момент не должно быть никаких сомнений или поспешных действий. Как говорят наши американские и британские коллеги про такие моменты — "Спешка — основная причина всех про№бов!"

500 метров до дома, пора провериться.

В воздухе реют два датских истребителя Ф-16 и американский АС-130 "ганшип". Они докладывают о готовности. Через полминуты мы стартуем на HUMVEE. Но сначала ход снайперов.

Выстрелы! Обе мишени на веранде дома поражены в голову и падают. Сразу же в своем наушнике я слышу приказ выдвигаться.

Как сапер я должен "проломить" дверь. В одной руке у меня пистолет, в другой взрывчатка, т. к. одной рукой карабином управлять неудобно. Через ПНВ не очень хорошо видно руки, так что взрывчатку и детонатор я собираю практически наощупь. Здесь надо быть осторожным — если внутри меня услышат, то будет утерян элемент неожиданности.

"5, 4, 3, 2, 1…." — я нажимаю кнопку, и тишина обрывается взрывом, который превращает дверь в мешанину пыли и опилков.

"Go-go-go!!".

Ситуация мобилизует все тело и буквально выплескивает нашу силу и агрессию наружу. Мы кричим подобно зверям и входим в дом, включая подствольные фонари.

В этот момент уже не нужно думать о человеческих жизнях, о ее ценности.

Несколько быстрых одиночных выстрелов, голос в наушниках — "Два танго упали!". Это доклад о первых мишенях, застреленных егерями.

Клаус впереди, я иду за ним. Скорость имеет сейчас первостепенное значение. Никаких лишних слов или жестов сейчас. Только вперед к заложнику, которого мы называем "гольф".

Я хватаю свой дробовик, трижды стреляю в дверь, передергивая цевье, и затем мощно бью своим 44-размером. Дверь вылетает, сразу же шесть светошумовых гранат летит внутрь, освещая комнату вспышками и грохоча взрывами. Егери подобно ртути входят в комнату и снова выстрелы — "трое танго поражены!".

Сзади я слышу крик и оборачиваюсь. Егерь Ларс, заместитель командира патруля, лежит на полу и корчится от боли. Из его бедра брызжет кровь, похоже, что задета артерия.

Я нахожусь у входа, еще не вошел, что впереди — неизвестно. Я не могу ему помочь, т. к. цель миссии приоритетна. Но прежде чем уйти я кричу нашему санитару, Яну.

Ян бросает быстрый взгляд на Ларса. "Помоги себе сам — используй жгут!" — искаженно кричит он на ходу. Это правильный выбор. Если мы остановимся, чтобы помочь ему, то можем проиграть схватку и потерять заложника. Ларсу необходимо наложить самому себе жгут на ногу.

Егерь Том кричит — "Следующая комната!".

Я снова "выношу" дверь с помощь дробовика. Здесь нас ждет успех — заложник лежит за диваном в наручниках.

Том докладывает — "Гольф взят!".

Ян приседает возле Ларса, который все еще лежит на полу. Он смог наложить свой жгут и прекратил кровотечение. Ян стабилизирует его, вводя ему обезболивающее.

Очевидно, что Ларс получил перед выходом на задание пакет с кровью, мини-насосом и приказ сымитировать "раненого" в ходе штурма. Никто из нас об этом не знал.

С момента, как я взорвал первую дверь до момента, когда мы начали выходить с "гольфом", прошло менее 5 минут.

Мы перемещаемся вместе с «гольфом» и «раненым» к HUMVEE. Машины ждали нас в нескольких сотнях метрах около бархана.

По рации докладывают о приближении противника.

Сорен, наш авианаводчик, наводит пару Ф-16. С помощью инфракрасного маркера он помечает силуэты вражеской техники и выдает по рации кратко и сжато инструкции. Практически сразу же началась бомбежка — землю сильно встряхнуло, а от взрывов стало светло как днем.

Пулеметы на HUMVEE открыли огонь по целям, пробивая нам коридор.

Я выпустил две гранаты из АТ-4 (одноразовый гранатомет, аналог РПГ-18) и поразил из карабина несколько быстро возникающих мишеней на дистанции 300–400 метров.

Чтобы пробить коридор для машин, Сорен обратился к АС-130, который парил над нами на высоте нескольких километров. Эта летающая крепость несет на борту 25мм-, 40мм- и 105 мм пушки, а также имеет тепловизоры, от которых нет спасения ночью. Сорен размечает цели с помощью маркера. Через секунду цели исчезли в облаках пламени.

У нас оставалось менее 20 минут, чтобы добраться до пляжа.

Я веду HUMVEE. В кромешной тьме со скоростью 80-100 км/ч по лесной дороге. Фары не включены, ориентируюсь с помощью ПНВ, плюс егерь рядом сообщает мне расстояние до следующего поворота: "500 метров вправо, 100 метров осталось…." Мне чертовски нравится это мальчишеское ощущение, когда ты ведешь машину весом в 2.5 тонны в полной темноте через лес.

За 5 минут до приземления мы выходим на пляж. Как только С-130 приземлиться и опустит рампу у нас будет 10–15 секунд, чтобы заехать внутрь. Техник, руководящий погрузкой, должны будет дать нам сигнал инфракрасным маяком.

Смотрю на часы — 03:50.

"Одна минута" — трещит голос британца мне в наушник.

Я уже слышу глубокий рев моторов и вот самолет появляется как из ниоткуда. Колеса касаются земли. Как только я увидел, что самолет начал останавливаться, я надавил на газ до упора.

300-400 метров до самолета, я держусь на прямой линии сзади по отношению к рампе. Две инфракрасные вспышки. Резко жму на тормоз и останавливаюсь в 10–15 метрах от рампы.

Авиационные двигатели работают на высоких оборотах, шум не поддается описанию, песок вовсю сечет по стеклу.

При заезде в салон С-130 справа и слева от HAMVEE должно быть по полметра, поэтому необходимо быть точным. Удар! Автомобиль забрался на рампу, я аккуратно жму газ и заезжаю внутрь. Выключаю двигатель, выскакиваю и помогаю техникам закрепить машину к полу. Второй HUMVEE появился сзади, рампа сразу стала закрываться, двигатели взревели и мы тронулись.

Хватаюсь за стойку зеркала, чтобы не упасть и сажусь обратно в сидение водителя. Самолет трясет так будто мы сейчас развалимся. Меня вжимает в спинку сидения в тот момент, когда самолет разгоняется.

Взлетаем. Вся операция прошла по плану.

Я поворачиваюсь назад и смотрю на "посла". У "гольфа" краской нанесена улыбка во все уши. Неожиданно я засмеялся, отвечая ему взаимностью.

Это была потрясающая ночь.

После нескольких часов сна мы продолжаем участие в учениях. Эта операция прогоняется несколько раз, днем и ночью, с разными объектами. На сон каждый раз выделяют по несколько часов. Восхитительно!

Много внимания уделяется отработке высадки с вертолета на тросах. Это необходимый навык, так как часто вертолет не может сесть, например, в гуще леса, а патруль должен высадиться. Любопытным способом эвакуации является веревка, к которой прицепляются и взлетают сразу 4 егеря.

Учения продолжаются, мы участвуем в ночной операции по освобождению от террористов большого завода Northern Power, в Аалборге. Сборная британо-немецкая вертолетная группа летит низко над фиордами. Я сижу на внешней скамье на борту вертолета, опираясь ногами в посадочные полозья. В зеленом свете ПНВ я вижу еще шесть вертолетов за нами. Без веревок, мы синхронно прыгаем на крышу, когда вертолет зависает над ней. Другие вертолеты высаживают десант более традиционным способом, с 15 метровых веревок.

В огромных коридорах нас ждет большое количество террористов. Сегодня наша амуниция — патроны с краской, позволяющие поражать цели на дистанциях около 25 метров. Таким образом перестрелки проходят очень динамично и реалистично, без права на ошибку.

Я считаю, что Night Hawk — это лучшие в мире учения для спецназа, особенно, если он не участвует в боевых действиях.

Мы тратим очень много времени на отработку тактики действий в ближнем бою, в помещении. Для этого мы часто ездим за границу — в Швецию, в Норвегию и Германию, где тренируемся в "домах смерти" с использованием настоящих боеприпасов. Эти дома строятся с пуленепробиваемыми стенами и имеют много ловушек и хитрых спецэффектов, имитирующих настоящий бой — вода по ногами, дым, резкие и громкие звуки, мигающий свет. Везде установлены видеокамеры, что позволяет после разобрать все ошибки патруля и выявить недостатки.

Большая часть обучения проходит за рубежом, так как в Дании зачастую нет или нужных полигонов, техники или подходящих климатических условий.

Альпинизмом мы занимаемся в Швейцарии, Австрии и Норвегии. Множество изнурительных восхождений и спусков доводят нас до крайности и заставляют вспомнить свой афганский опыт с огоньком в глазах.

Боевым действиям в зимних условиях мы обучаемся в Швеции. Здесь находится одна из наиболее уважаемых в мире школ в этой области. В 20–30 градусные и более морозы мы отрабатываем скалолазание, катание на лыжах и снегоходах, обустройство лагеря на ночь. Финальным испытанием мы проходим через несколько процедур выживания, включая плавание в ледяной воде в полном снаряжении.

Мне посчастливилось побывать во Флориде, США, на авиабазе Халберт, где базируется группа грозных АС-130. Сидя в тамошних болотах, с помощью радио, я наводил эту летающую крепость на вражеские "танки". Мне повезло — мне разрешили попасть на борт самолета и понаблюдать за работой экипажа. Это удивительная смесь современной техники и тяжелой ручной работы. Так называемые "канониры" стоят в задней части самолета и фактически лопатой выгребают гильзы. Другие сидят за компьютерами и наводят самолет на цель, используя бортовые системы, включая мощный инфракрасный прожектор, который окрылил меня в горах А-стана в 2002 году.

Корпус предлагает и еще более экзотические места для обучения. Егери учатся воевать в джунглях на островах Борнео (Индонезия), и в Белизе (Центральная Америка). Там мы неделями жили в джунглях среди дикой природы.

Нескольким группам повезло — они проходили курс обучения действиям в джунглях на Гавайях, бок о бок вместе с американской "Дельтой".

У меня на счету 524 прыжка с парашютом. Я снова и снова тренируюсь в затяжных прыжках.

Франция, лето 2006 года, я лечу на гражданском двухмоторном самолете на высоте 5 км. В самолете полный патруль егерей и англичан из САС.

Сегодня я прыгаю с необычной развесовкой снаряжения — рюкзак со снаряжением закреплен спереди. Обычно рюкзак закрепляют на ногах сзади, но не сегодня. Так как все снаряжение находится спереди, то тело двигается очень нестабильно, поэтому, для стабилизации, помимо основного парашюта, используется еще один, маленький, около одного метра в диаметре. Из любопытства я захотел прыгнуть без этого стабилизационного парашюта. За мной прыгал оператор с видеокамерой на шлеме, чтобы все записать.

Сразу же после ухода с рампы самолета начались проблемы — любые движения заставляли меня неконтролируемо вращаться. Я терял контроль, поэтому старался не двигаться, падая лежа. Но это невозможно, когда ты падаешь со скоростью почти 200 км/ч. В течении ближайших 30 секунд я должен буду выпустить парашют, поэтому мне надо изменить положение тела. Правой рукой я тянусь к кольцу и тут же срываюсь. Ускорение так велико, что оператор теряет меня из виду.

Небо и земля вращаются вокруг меня, пока я лихорадочно пытаюсь занять нужную позицию. Напрасные попытки. Центробежная сила такова, что я чувствую, что моя голова вот-вот взорвется из-за прилива крови. У меня нет понятия на какой высоте я нахожусь. Из-за всех сил я стараюсь не потерять сознания.

Как-то отстраненно мой мозг размышляет над тем, что до автоматического срабатывания системы выпуска запасного парашюта осталось совсем немного. На той скорости, на которой я двигаюсь, и положении тела, я запутаюсь в стропах. Тут-то игре и конец…

Лежа на спине, я изо всех сил стараюсь принять нормальное положение. В последнюю секунду я выпрямляю руки вдоль тела и выпрямляюсь сам. В этот момент парашют раскрылся. Я взмолился о том, чтобы парашют не обернулся вокруг меня. И удача, эта свинья, не оставила меня! Купол развернулся далеко над головой.

Пока я опускался вниз и приходил в себя, внутри себя проклинал все и вся. Это была чертовски высокая цена за любопытство. В четвертый раз я прыгал с парашютом и подвергал свою жизнь серьезной опасности. К черту глупое любопытство!

Внутри Дании корпус сотрудничает с элитным подразделением полиции, AKS, Politiets Aktionsstyrke. По крайней мере раз в году мы проводим совместно с полицией антитеррористические учения, с очень большим бюджетом и весьма реалистичными сценариями.

В первую очередь, это сценарий захвата террористами пассажирского парома. Это актуальный сценарий для ряда стран, включая Швецию, Норвегию, Германию, Голландию и Бельгию.

Штурм парома происходит рано утром и включает в себя совместную атаку группы вертолетов и большого количества RIB-лодок с мощными 600–900 сильными двигателями.

До штурма группа боевых пловцов проникает на борт парома и получает информацию о местоположении и численности террористов.

Полицейские идут на штурм с лодок, поднимаясь по лестницам на присосках. Егери спускаются с вертолетов на тросах. Наша группа зачищает верхние палубы, проходя одно помещение за другим. Противник, не смотря на сопротивление, рано или поздно будет уничтожен или сдастся перед лицом бескомпромиссно превосходящей силы.

Многие из этих учений и упражнений весьма травматичны, порой гораздо сильнее, чем участие в настоящих боевых действиях. За все эти годы я ломал нос, руки, пальцы, запястья и ребра, у меня выбивало зубы, рассекало брови. Сейчас у меня хронические повреждения колен, спины и шеи.

Летом 2007 года я пострадал особенно сильно. В наших новых машинах "Supacat", установлены кроссовые мотоциклы КТМ, водить которые мы все должны быть обучены.

Меня учил водить мотоцикл опытный офицер, капитан, по кличке "Плечо". Он совершенно исключительный офицер, с прошлым спортсмена-тяжелоатлета, из-за чего у него огромные широкие плечи.

"Плечо" болезненно одержим мотоциклами.

Учитывая мой скромный опыт вождения мотоциклов, он отправил меня кататься в гравийный карьер вверх-вниз по склонам. На одном особенно высоком холме я выкрутил газ посильнее, подпрыгнул очень высоко и потерял контроль над управлением. Несколько раз перевернулся и упал на землю, потеряв сознание.

Очнулся я только в отделении неотложной помощи. Диагностика показала два сломанных ребра и несколько трещин в других ребрах. Мне прописали прием обезболивающих. Я впал в депрессию, так как из-за травмы мог пропустить участие в ежегодной программе патруля.

Но через несколько дней настроение заметно улучшилось. Ко мне пришел "Плечо" и сказал, что, не смотря на мою инвалидность, хочет "сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться".

— "Хочешь ли ты снова попасть в Ирак?"

Я не колеблясь ответил "да".

17. I LORT TIL HALSEN {17}

1000 метров на юго-восток в сторону болота. Затем по краю болота следуйте 2000 метров на юг, потом на восток, пока не выйдете на небольшую дорогу к северу от группы домов. Еще 1000 метров на восток пока не упретесь в канал. 2000 метров в юго-восточном направлении через пальмовую рощу, пока не выйдете на дом группировки "Армия Махди" (АМ), где они держат оружие.

Я на юге Ирака, лето 2007 года. Прошло несколько дней после операции "Викинг" (см. 1 главу), когда мы уничтожили китайскую ракету АМ.

Мы готовимся к новой операции.

5 минут до высадки, когда пилоты могучего транспортного вертолета ЕН 101 пойдут на посадку. Почти уже ритуальным усилием мысли я прокручиваю в голову маршрут нашего проникновения. Территория кишит боевиками, в основном АМ, но есть и другие враждебные группировки, которые знаю, что в этом районе работает спецназ. Местные жители сочувствуют АМ и против нашего присутствия в стране. Таким образом полностью исключается какая-либо операция патруля из 8 человек днем.

У нас не будет шансов против численно превосходящего противника, если мы будем обнаружены. Ночь и мрак наш лучший друг.

Я проверю свое оружие, GPS, фокусировку ПНВ и подсумки на разгрузочном жилете. Я уже весь пропитан потом из-за 35 градусной ночной жары. Немного теплой воды из гидратора, чтобы смочить горло.

Ребра по прежнему сломанные и заживают после падения с мотоцикла в Дании. Несколько недель назад боль вообще была просто адской и приходилось ее игнорировать.

Маршрут выглядит неплохим, исходя из карты и спутниковых снимков. На пути нам придется пересечь один канал и порядка 30–35 канав. Приложив немного удачи и много личного мастерства мы справимся за 5–6 часов.

Наш объект — это 3-хэтажный дом, окруженный плотной пальмовой рощей в жилом районе крупного города. Здесь много каналов и небольших рек, что делает чрезвычайно трудным незаметное передвижение.

Дом является местом сбора высших должностных лиц АМ и работает как хранилище НУРСов, ракет для РПГ-7 и других боеприпасов.

Ни спутники, ни беспилотные дроны не смогли собрать достаточно информации, чтобы можно было санкционировать бомбежку дома с воздуха. Более того дроны показали, что в доме полно женщин и детей, входящих и выходящих в него. Это заставляет командование быть очень осторожными и здесь нужны мы. Патруль должен подобраться к дому максимально близко и собрать всю информацию, что утвердить или отменить удар с воздуха.

"Одна минут" — слышно голос британского техника по погрузке, сидящего рядом со мной на рампе. Он сидит за 7.62 мм пулеметом.

Посадка. "Go-go-go!"

Я прыгаю с рампы мимо него в иракскую ночь. Вокруг роится крупное облако песка и гальки. Вдруг все исчезает. Вертолет улетел.

Над нами только звездное ночное небо и исчезающий отдаленный гул. Как всегда после посадки тишина кажется сюрреалистической. После оглушительного шума вертолета я как в вакууме.

Этот момент очень уязвимой стадии. До ближайшего дома не более нескольких километров и вертолет, скорее всего, услышали. АМ уже знает про нас.

"Вперед" — сказал наш патрульный офицер Кеннет.

Я закрываю рукой голову от песка и выбираю направление на юго-восток. Самый близкий ко мне спутник — Расмус идет сразу после меня. Другие патрульные держатся в 20–30 метрах от нас.

Я очень высоко оцениваю нынешнюю команду. И не только их профессиональные навыки и опыт, но и их жизненный опыт и характер. Все они очень спокойные и обладают гибким мышлением.

Кеннет первоклассный солдат. Рыжеволосый и очень темпераментный, половину своей жизни был солдатом, в том числе больше 5 лет в Афганистане и Ираке, плюс командировки на Балканы. Расмус наш сапер, являет собой экземпляр физически очень хорошо развитого и красивого мужчины. Сорену 26 лет, наш воздушный наводчик, он самый молодой в патруле. Фредерик санитар патруля. В прошлом году был ранен в Афганистане осколком минометного снаряда. Так вот, все 25 000 крон, полученных в качестве компенсации за ранение, Фредерик потратил на организацию вечеринки для патруля — это очень типично для него. Кристиан наш второй санитар, еще один рыжеволосый, я очень ценю его. Джон, радист, степенный и солидный егерь. Мы все очень уважаем его. И, наконец, Ганс, снайпер патруля, жизнерадостный молодой парень.

В ПНВ видно не так много признаков жизни вокруг. Слышно лай пары собак и пение из динамиков на мечети.

Свет из бесчисленных окон и фонарей отражается как большие и яркие точки в моем ПНВ, поэтому я смотрю вниз, под ноги, чтобы не ослепнуть.

Я составил маршрут так, что идти как можно дальше от зданий. Где дома, там люди, где люди — есть враги, а это проблема для нас. Вот почему мы движемся по заболоченному озеру. Когда мы свернем на юг, то пойдем по влажной почве, так что отряд не оставит следов.

Иногда, я и Расмус останавливаемся, чтобы прислушаться. Необходимо любой ценой избежать приближения к источникам шума от машин, голосов и тем более — светящимся огонькам от сигарет. Эти точки от сигарет можно разглядеть в ПНВ.

Болото расширяется на восток, где мы должны найти дорогу, ведущую к каналу. Сейчас мы не ближе нескольких сотен метров к ближайшим домам.

Я вздрагиваю, когда внезапно вижу человека на одной из крыш. Я становлюсь на колено и медленно сгибаю руки в локтях, фиксируя плечом приклад, готовый подняться в стрелковой стойке. Дважды щелкаю тангетой рации, давая сигнал патрулю.

Человек стоит на крыше и наблюдает за полем. Руки он держит у лица, как будто смотрит в бинокль. Если это был бы ночной бинокль, человек, вероятно, уже обнаружил бы нас. Но это вряд ли. Мы совершенно точно знаем, что у АМ всего несколько ПНВ.

В сотне метров от нас разносится лай пары диких собак, сцепившихся в драке. Это привлекло внимание наблюдателя. Нас он не видит, благодаря темноте. Но вертолет наблюдатель безусловно слышал и, видимо, подозревает о нашем присутствии. Расмус и я стараемся не двигаться.

Спустя вечность наблюдатель опускает руки и уходит на другую сторону крыши. Я медленно поднимаюсь и продолжаю идти к дороге. До нее несколько сотен метров.

Оставаясь незамеченными мы подходим к каналу. Я с нетерпением жду этого момента, чтобы оценить насколько он широк, глубок и насколько здесь мощное течение.

У нас есть вполне конкретные процедуры для того как пересекать водную преграду. Это чрезвычайно уязвимый момент, так как на воде мы практически беззащитны против врага. Это не просто прыжок а-ля "в ванную" с шумом и плеском.

Я упаковываю бронежилет и разгрузочный жилет с чувствительной радиоаппаратурой в черный водонепроницаемый мешок. Этот же мешок я использую как платформу для поддержки винтовки, если понадобится стрелять, плывя в воде.

До воды два метра высоты и мне нужна помощь сильного егеря, чтобы тихо спуститься в нее. Огромный Сорен ловко помогает мне спуститься в теплую воду, пахнущую гнилью. Я урчу от боли, когда мои ребра проезжают по грязной стене.

Внезапно я получаю точку опоры по ногами — дно канала. Я быстро понял, что болотистое дно работает как присоска, ноги надо тянуть со всей силой, чтобы шагать.

Расмус медленно плывет рядом. Даже без бронежилета форма и ботинки кажутся очень тяжелыми. Но что еще хуже течение сильнее, чем я думал поначалу. Вода быстро нас уносит вниз по каналу от остальной части патруля. Мы стараемся подплыть как можно ближе к другому берегу, вместе с тем обозревая все вокруг, через ПНВ.

Я цепляюсь за корни деревьев на стене. Несколько минут борьбы и мы взбираемся на стену. Молча разбираем снаряжение, я мигаю дважды инфракрасным маяком на другую сторону канала, как знак, что мы на берегу.

В воду входит другая пара. Потребовалось полчаса, чтобы собраться.

В рации слышно доклад с беспилотного дрона "Тень" о многочисленной деятельности в районе.

Мы двигаемся через плотную пальмовую рощу. Я убрал ПНВ с глаз и огляделся. Зрелище было театральное. Огромная оранжевая луна низко висела в небе. Все пальмы вокруг были четко видны. Лай собак сливался с бесчисленными заунывными пениями вечерней молитвы из мечетей. Через несколько сотен метров пальмовая роща переходила в кустарники. Это плохо, так как увеличит нашу шумность.

Я достигаю первую траншею-канаву и озадаченно смотрю на нее. На снимках она выглядела небольшой, но сейчас я стою перед рвом двухметровой ширины. Уровень высоты берега по все длине неоднородный — от полуметра до двух. Вдоль каждого берега видно старые ржавые спирали колючей проволки. Очевидно, владельцы приусадебных участков так обозначают свою территорию.

Патруль собирается вместе и я вижу злой взгляд Кеннета. Эта канава усложняет инфильтрацию. По плану в пределах следующего часа мы должны достигнуть точки наблюдения за целью.

"Тень" сообщает Сорену о деятельности среди домов в 100 метрах впереди.

"Вперед" — шепчет Кеннет — "у нас мало времени".

Мы в нескольких километрах от цели. Иду в сторону от колючей проволки и пытаюсь надавить на нее ботинком, но теряю равновесие и падаю. Кляну себя за то, что не взял перчатки — проволка режет руки. Моя ошибка, черт побери!

Мы перешли через проволку и стоим на берегу канавы. Снова мне нужна помощь войти в воду как можно тише. Расмус ложится на живот и опускает вниз. На определенном этапе он не может более помогать и я держусь за его винтовку, которую он опускает вниз.

Я чувствую теплую воду, подползающую к горлу… И тут неописуемый смрад достигает моих ноздрей. Сладкий и кислый гнилостный смрад от мочи и кала. Меня чуть не стошнило. Боже, это общественная канализация! Мы в буквальном смысле в дерьме.

Сточные воды доходя до самого подбородка, я с трудом борюсь с рвотой. Похоже это будет необычный отвратительный опыт. Мое снаряжение слишком тяжелое, чтобы плавать здесь. Я делаю шаг к другому берегу и застреваю…. Одна нога еле-еле достает до дна. Я поворачиваю голову к своим и вижу их обеспокоенные лица. Я не могу двинуться без посторонней помощи и машу Расмусу. Через минуту он рядом со мной. Не смотря на ситуацию мы находим секунду для улыбки друг другу. Но надо двигаться дальше — часы тикают.

Расмус толкает меня вперед и я хватаюсь за корни, свисающие с берега. В глаза потемнело от боли в ребрах, когда я подтягивался. Слышу собственный стон.

Наверху получаю еще порцию разочарования — здесь тоже полно колючей проволки. Приходится раздвигать ее голыми руками. Чувствую горячую и густую жидкость между пальцами…

Когда я пролезаю через проволку ПНВ поднят вверх и я почти ничего не вижу впереди, кроме контуров местности. Не очень-то осмотрительно с моей стороны, как фронтмена.

Я помогаю остальным перебраться через проволку. Это было тяжело, на лицах у всех это написано. Проверяю карту. 1700 метров до цели и через каждый 100 метров канава. Если они все такие же как пройденная, то это будет похоже на дурную комедию. Но выбора нет — мы должны успеть.

Аккуратно идем через пальмовую рощу, след в след, чтобы минимизировать его.

Другая канава. Такая же как первая. Дерьмо! Снова я лезу через колючую проволку в канаву, другие идут за мной, Расмус помогает мне.

Инфильтрация превращается в ад, бег с барьерными препятствиями в замедленном воспроизведении. Мы все обмазаны мочой и калом.

Я на пределе физических сил, боль в груди только нарастает. Во рту характерный привкус крови, это происходит когда лопаются кровеносные сосуды в легких из-за интенсивной нагрузки. Мое внимание как разведчика и фронтмена опасно ослабло.

200 метров до цели, я снова по подбородок в кале, когда Расмус шепчет, чтобы я застыл. Я смотрю вверх и вижу, что патруль занимает положение наизготовку к стрельбе. Из ближайшего дома, в 30–40 метра, мерцает свет. Это очень плохо, нас могут обнаружить. Особенно плохо для меня, так как я не смогу быстро выбраться из канавы.

Слышу слабый голос и вижу, что свет становится сильнее — они приближаются. Патруль медленно оседает, прячась за кустами. Луч фонаря перемещается все ближе и ближе к кустам…

Луч останавливается, я слышу мужские голоса метрах в 15–20. Прикидываю про себя, что нахожусь для них в мертвой зоне и они никак не могу посветить на меня. Сначала им придется встать на берегу канавы.

Свет потух, голоса стали удаляться. Это придало мне силы. Вылезаю из канавы. Нужный дом должен быть на "11 часов" и вскоре я выхожу на него. Здесь нет канавы, только забор из колючей проволки.

Становлюсь на колено, жду патруль, поправляю ПНВ.

До дома всего 40 метров.

Он окружен пальмовыми деревьями и кустарниками. По фотографиям я знаю, что к фасаду примыкает пространство примерно в 100 квадратных метров, покрытое гравием, а другой стороны идет одна из основных дорог в город. Слева густонаселенный район, справа широкий канал. Откуда мы пришли — бесчисленные канавы. НП здесь оборудовать естественно невозможно и очень рискованно. Нужно пройти вдоль канала к мосту, ведущему к другой части села.

До операции нам сказали, что в доме вероятно дюжина мужчин и женщин. Сорен получил сигнал от дрона, что перед домом два человека и возможно кто-то на крыше. Я вижу лицо Сорена, полностью мокрое от пота — ему, наверное, было очень адски трудно выбираться из канав с тяжеленной рацией на спине, в придачу ко всему снаряжению.

Медленно отмеряя шаги, я иду по тропинке в сторону от дома, периодически посматривая на крышу. Про себя молюсь, чтобы здесь не было собак. Между домом и мной есть небольшая кучка деревьев, кустов и чего-то похожего на отходы. Очень трудно выбрать здесь дорогу, чтобы не оставить следы.

Я в шести метрах от деревьев. Внезапно в промежутке между деревьями я вижу свечение от сигареты. Один человек. Точка разгорается, когда он затягивается. Он стоит у стены, метрах в десяти от меня, навстречу ему идет еще один, от ворот.

Я бесшумно продвигаюсь на метр вперед. Вижу, что у обоих на плечах АК-47.

Охранник у стены бросает сигарету, другой что-то говорит напарнику и уходит в дом.

До сих пор нет никаких признаков охраны на крыше. Сорен готов дать сигнал, если получит что-то от "Тени".

Я стою у дерева и вижу, что во дворе стоят несколько старых автомобилей. Двор окружен трехметровой стеной, только со стороны пальмовой рощи ее нет.

Я продвигаю ногу вперед и внезапно наступаю на сухую ветку.

Охранник встрепенулся и стал оглядываться. Внезапно он посмотрел на меня. Я замер, надеясь, что другие члены патруля заметят мою реакцию и не выдадут меня.

Охранник взял в руки АК и двинулся к деревьям.

Слишком поздно что-либо менять.

Он медленно подходил ко мне, ничего не видя в темных кустах. ПНВ при работе отбрасывает слабый зеленый свет на мои глазницы и я мог только надеяться, что охранник его не увидит.

Часовой остановился в нескольких шагах передо мной. Мы стояли и смотрели друг другу прямо в глаза. Мое сердце билось так сильно, что я физически боялся, что он может его услышать. Казалось это продлиться вечность. Ноги начало потихоньку потряхивать от напряжения.

Охранник посмотрел из стороны в сторону и, наконец, пошел в сторону дома, где сел на пороге и достал свежую сигарету.

Сердце потихоньку приходило в себя и я опустился на колен, чтобы расслабить затекшие ноги.

Войти в дом было нереальной задачей, любые попытки хотя бы осмотреть его через окна неизбежно привлекли бы охранника. Так что мы просто смотрели и запоминали все детали — расположение дверей и окон, толщину стен и материал из которого они сделаны, какая крыша и какое оружие в пределах видимости, я пересчитал количество магазинов у охранника. Все эти сведения пригодятся для планирования нападения на дом.

В наушниках раздаются два щелчка. У нас больше нет времени, пора уходить. Я медленно разворачиваюсь и иду к патрулю. В месте сбора мы обмениваемся условными жестами о том что мы увидели. Завершаем все знаком "большой палец вверх", как сигнал, что информации достаточно. Время идти домой.

Возвращаемся к канаве.

"Путь назад через канавы невозможен" — говорит Кеннет — "У нас нет на это времени. Остался всего час до экс-фильтрации".

Ищем альтернативный вариант. Выбор падает на передвижение вдоль канала к деревянному мосту. Недостатком является то, что уходить придется через деревню. Все с этим согласны и мы снова формируем цепочку, я снова фронтмен и Расмус идет за мной.

Подойдя к мосту я осматриваюсь несколько минут. Деревня в 20 метрах за ним. Если бы у нас было время мы бы никогда не пошли через нее. Но удача нам улыбнулась — на улицах никого, даже животных. Еле-еле светят два небольших уличных фонаря.

Мы двигаемся по обе стороны улицы, распределяя сектора наблюдения по диагонали от себя. 300 метров по улице пройдены без каких-либо проблем. До зоны посадки вертолета 1500 метров.

Немного отойдя от деревни, мы тратим сотню-другую метров для маневра под названием "петля". Это дугообразный маневр, возвращающий нас к деревне, чтобы убедиться, что за нами нет преследователей. К счастью никого не было.

Через 20 минут мы были в зоне посадки. Сорен вступил в контакт с вертолетом.

"Две минуты!

Я с нетерпением жду, стоя на колене. И вот я слышу звук лопастей несущего винта. Опускаю голову, чтобы пилот как следует разглядел мигающий инфракрасный маркер у меня на шлеме. Натягиваю на глаза мои старые парашютные очки, чтобы защитить глаза от пыли, песка и камней.

Из тьмы появляется огромная ревущая черная глыба и садится носовым шасси четко передо мной.

Я проходил это бессчетное число раз. Необходимо сильно пригнуться вперед, балансируя туловищем, чтобы не унесло ветром от сильной турбулентности работающего винта.

Не смотря на сильный шум и крутящийся ад из песка и гальки, это фаза — лучшее, что есть в операции. Хотя мы еще не дома, это чувство подобно тому как наши отцы забирали нас из школы. Безопасность и надежность. Здесь же эту роль играет вертолет и техник по погрузке. Он выходит и мигает дважды инфракрасным маркером. Я сразу же пробежал вдоль борта и зашел внутрь. За мной забегали остальные егери.

Через несколько секунд вертолет взмыл в небо.

Мы еще не дома, на базе, поэтому не надо снимать снаряжение и убирать винтовку. Но я наконец могу расслабить свое больное тело. Мои ребра ноют каждый раз, когда я двигаюсь. И только теперь я могу разглядеть как глубоки кровавые раны на руках.

Смотрю на обоих техников вертолета — они бурно жестикулируют, махая руками у горла, лица полны отвращения.

Мы воняем.

Сорен и Кеннет засмеялись.

Что касается меня то я уже не чувствовал вонь и слишком устал смеяться.

18. USYNLIG I JAM’S BAGHAVE {18}

После нескольких дней восстановления, ухода за руками и ребрами, я готовлюсь к возвращению на "индейскую территорию". Время для новой операции.

Зима-весна 2007 года. Продолжаются массированные ракетные обстрелы базы НАТО на аэродроме Басры. Однажды, в течении суток лагерь обстреляли 14 раз.

Таким образом, никто по лагерю не перемещается без бронежилета и каски.

Когда служба радиолокационного предупреждения включает сирену — знак ракетного обстрела — у нас есть от 15 до 30 секунд, чтобы найти укрытие. Если вы двигаетесь в машине — необходимо остановиться, выйти и лечь рядом, на живот, закрыв голову руками в надежде на лучшее…

После обстрела также нежелательно двигаться, пока саперная команда не найдет воронку или неразорвавшийся боеприпас.

Угроза обстрела и состояние постоянной бдительности заставляет людей страдать от стресса, идут непрерывные проблемы со сном. Как следствие солдаты не успевают отдохнуть между заданиями и восстановиться.

Многие привыкли спать в ботинках, не снимая снаряжения, чтобы успеть среагировать на сигнал тревоги.

Вдобавок, в бункерах жарко и тесно.

Многие молодые солдаты начали испытывать серьезные проблемы с психикой и мораль сильно упала за последние недели.

Поэтому были собраны два патруля егерей. Они получили задание обследовать предполагаемые районы запусков ракет, чтобы предотвратить дальнейшие запуски и, если надо, нанести поражение противнику в бою.

Большая часть боеприпасов противника попадает в Ирак контрабандой из Ирана, через пустыню и неконтролируемые коалицией районы. Мы знаем об этой проблеме и вынуждены признать, что коалиция не в состоянии перекрыть границу и не допустить поставок иранского оружия боевикам "Армии Махди".

Наша задача трудна. Это не просто поиск иголки в стоге сена. Область поиска — огромное пространство, проходящее через пустыни, болота и поселения. Все что у нас есть — это примерная карта областей, наиболее часто использующихся для обстрела.

Противник редко самолично пускает ракеты. Он использует всевозможные таймеры для задержки запуска и, как правило, уже сидит дома, в кругу семьи, когда происходит запуск.

Наш сектор поиска — район болот. Это отдаленный и тихий район, который используют боевики для хранения боеприпасов и оружия.

Выйдя из болот, на юг, мы прочешем сельскохозяйственный район, прилегающий к пустыне. Здесь плотность населения куда выше. Ежедневно здесь перемещаются крестьяне со своим скотом, от пастбищ к сети малых ирригационных каналов. А еще дальше на юг — крупный город. Здесь невозможно действовать тайно. Вся область представляет собой настоящее лоскутное одеяло из групп АМ, шиитских групп ополчения и просто бандитов. Все они беспощадно режутся друг с другом за власть. И последнее, что мы бы хотели — оказаться на их поле боя.

Но они и так знают о нас. Они знают про "спецназ НАТО". Наш отъезд из Дании, к сожалению, был широко разрекламирован в датских СМИ. В заголовках газет было четко указано, что Корпус дислоцирован на юге Ирака.

Мы не "дома", поэтому у нас немного шансов в бою. Мы должны оставаться нераскрытыми в течении 4–5 дней. Для оптимизации огневой мощи, мы высаживаемся единой группой. На задание собирают только опытных егерей, старше 30 лет.

Первоначально мы действуем вместе, потом разделяемся на две группы, наблюдая за двумя разными районами, где, как мы предполагаем, проводятся запуски.

Собираем снаряжение. Еда, вода, оружие, включая пулеметы, боеприпасы, гранаты, ПНВ, аккумуляторы, аппаратура наблюдения, радио и GPS — все это килограммы, которые нам придется нести на себе. Но, в отличии от Афганистана, операция будет короче, поэтому рюкзак намного легче.

Я в последний раз прохожусь по маршруту и запоминаю карту. Смазываю ладони, руки и лицо стойким британским маскировочным гримом. Проверяю оружие, чеки в гранатах, свой ПНВ и лазерный целеуказатель на винтовке. Последним идет бронежилет.

Я готов.

Через несколько часов после приземления с вертолетов.

Мы идем в небольшом отдалении от передового дозора, держась на север. Я наблюдаю через ПНВ. Ночь в Ираке в его свете захватывающая. Огромная желтая луна, тысячи звезд, простирающийся перед нами ландшафт…

Идиллия нарушается, когда я добираюсь до первой канавы со стоячей гнилой водой. Медленно, по грудь в воде, я продолжаю двигаться через грязь к своим.

Когда вся команда перебралась через канаву, внезапно я услышал голос Мортена в наушнике. Он сегодня один из передовых егерей. Примерно в 50 метрах от нас он засек небольшой крестообразный дом. На крыше сидят двое, вооруженные крупнокалиберным пулеметом.

Пока все выглядит так, будто бы у них нет ПНВ. Это делает задачу проще, но нас тут 16 человек и малейший шум может нас выдать. Дисциплина имеет важное значение тут. Каждый шаг должен быть тщательно проверен, за снаряжением надо следить, что не было ни звука. Удар металла об металл, небольшой всплеск воды и мы раскрыты. В этих краях не следует ждать предупредительных окриков или, что там не среагируют. Их оружие существует для того, чтобы им пользоваться и они не колеблясь начнут стрелять. Они даже рады будут прервать свою скуку и повседневные дела ожесточенной перестрелкой.

Но мы здесь не для того, что застрять в случайной перестрелке, непонятно с кем.

Наоборот, мы здесь, чтобы оставаться невидимыми в течении всей операции, стараясь найти в первую очередь место запусков. Если обстоятельства так сложатся, что мы вступим в бой с командой "ракетчиков", то это будет только бонус, не более того.

Мортен докладывает, что он и его напарник подойдут к дому, чтобы оценить возможность обойти его, к району выполнения задачи. Для прикрытия вперед выдвигаются наши пулеметчики, со своими верными Н&К, они будут готовы подавить огневую точку противника на крыше дома. Другие егери скрываются среди кустов и зарослей камыша.

Через десять минут Мортен выходит на связь. К сожалению, не возможности незаметно обойти дом, по крайней мере единой группой. Похоже, что охранники начеку. Слишком велик риск. Поэтому отряд распадается на части. Первый патруль идет на восток, в пустыню. Моя команда идет на запад, погружаясь в болото.

Миновав дом и углубившись в болото, патруль останавливается. Я вхожу в заросли поглубже, достаю свое пончо и, как следует укрывшись им, начинаю работать с рацией при красном свете маленького налобного фонаря. Каждый егерь воспитан на строжайшем соблюдении правил светомаскировки ночью. Много лет назад, в 1990 году, в Бельгии, на курсах подготовки егеря я был жестоко наказан за нарушение этих правил — мои инструктора набили мой рюкзак тяжелыми камнями и заставили носить неделю.

Сегодня я радист в группе. Приходится, прорываясь через помехи, выходить на связь с базой, сидя под пончо.

Проснувшись утром, я отметил, что солнце уже стоит высоко в зените.

Когда мы изучали карту, то предположили, что этот изолированный и плохо наблюдаемый со спутника район хорошо подходит для запусков ракет. Мы будем прочесывать его, ища следы запусков, металлические направляющие, электропровода и тому подобное.

Рядом со мной идет Расмус, сапер патруля. На его винтовке установлен глушитель — это может быть полезно при внезапной встрече с противником. Мы идем в авангарде, в 30–40 метрах от остальных.

Через 300–400 метров останавливаемся перед небольшим каналом. Снова надо лезть в воду.

После очередного заплыва я лежу с другой стороны и вслушиваюсь в темноту.

Ничего.

Мигаю патрулю стробом, что все в порядке.

Сверяюсь с компасом и снова иду по грязи. Пот на голове под каской просто горячий и я уже чувствую вкус соли на губах.

Снова канал и снова заплыв. По видимому, патруль находит в этом какое-то удовольствие, так как каждый раз сзади я вижу чьи-то белозубые улыбки.

Когда я вылез из воды, проклиная все и вся, то заметил через ПНВ, что обстановка вокруг стала светлее. Впереди была поляна.

Было похоже, что мы нашли небольшую площадку, которую можно было использовать как стартовую позицию. Размером она была 20 на 30 метров.

Мы прочесали мелкой гребенкой каждый квадратный метр, но не нашли ничего. Не было никаких признаков, что здесь когда-либо была стартовая позиция.

Очень жаль. Если бы мы нашли хоть что-нибудь, то занесли бы координаты этого места в GPS и, после возвращения на базу, беспилотный дрон "Тень" начал бы следить за этим местом. В случае обнаружения ракетчиков можно было бы вызывать АС-130…

Два часа ночи. В районе трех часов мы должны были воссоединиться со второй половиной патруля и продолжить движение на юг. Примерно в шесть начинает светать и мы должны будем спрятаться.

Встреча патрулей состоялась и идет обмен информацией между офицерами. Часть докладов сразу идет на базу по рации.

Я пью воду и ем энергетические батончики. Я полностью мокрый после всех заплывов, но не смотря на ночь, не мерзну — температура воздуха здесь около 35 градусов.

Группа выдвигается через пять минут. Растительность становится редкой, пустыня все больше и никаких канав впереди! В нескольких километрах справа — возделываемые сельскохозяйственные земли и еще в пяти километрах — город.

К сожалению, здесь мало укрытий и мы на виду. Плюс ночь освещена луной. Я стараюсь использовать малейшие укрытия, но все равно это рискованный маневр. Если здесь неподалеку окажется противник, оснащенный самым примитивным ночным биноклем, то нас заметят.

Нам уже точно известно, что часть подразделений АМ оснащены старыми русскими ПНВ и ночными биноклями.

Как всегда я впереди и мое оружие наготове и снято с предохранителя. Для того, чтобы его снять необходимо время, а оно — наиболее ценно, при внезапной встрече с противником. Как я считаю, это разница между жизнью и смертью.

Как поинтмен, я буду решать, что делать при встрече с врагом. Патрульный офицер за мной не может оценить обстановку. Я выбираю — начинать бой и идти вперед. Или, если враги нас превосходят, отступать назад под огнем.

Егери называют это "боксер". Это означает, что патруль распадается на две части, где одна половина ведет ураганный огонь, а другая отбегает на 20–30 метров на новую позицию. Таким образом мы попеременно прикрываем друг друга, двигаясь в обратном порядке, непрерывно поддерживая стрельбу.

Мы отрабатывали это упражнение бесчисленное количество раз с боевым оружием и патронами. Агрессия здесь ключевое слово. Каждый должен отринуть в сторону налет цивилизации и привлечь самые темные и дикие стороны своей личности — здесь необходимо думать только о том, чтобы задавить противника огнем.

За 5-10 минут, что происходит этот сценарий, мы выпускаем несколько тысяч патронов, используем 20–30 ручных и дымовых гранат, включая подствольные гранаты. Расход боеприпасов не имеет значения — это ситуация, когда речь идет о выживании.

Смотрю на компас и корректирую курс правее, к небольшой гравийной дороге, которая ведет на крупную автостраду. Необходимо пересечь дорогу, произвести поиск в сельскохозяйственной местности и затем создать наблюдательную базу.

Как только я ступил на гравий, я напрягся. В зеленом свете ПНВ видно, что по дороге тихо едет без какого-либо света автомобиль. Прячусь на обочине, скидывая рюкзак, одновременно щелкая тангетой рации, давая всем сигнал остановится и спрятаться.

Расмус и я лежим в 15 метрах от дороги. До машина 100 метров. Едет без огней, со скоростью 5-10 км/ч.

Вряд ли это развозчик пиццы.

Они ищут нас. Боевики слышали вертолет и уже развернули поисковую сеть.

Машина приближается. Я лежу на животе, чувствуя как подбородочный ремень каски давит на шею.

Автомобиль останавливается в 20 метрах. Если у них есть ПНВ, то мы уже обнаружены. Но я догадываюсь, что его у них нет — они ехали медленно и без света, чтобы наблюдать вокруг своим естественным ночным зрением.

Неизвестные стоят и я слышу слабый шум от работающего вхолостую двигателя. Стараюсь не двигаться, наблюдая за ними боковым зрением. Оружие наготове — если дверь начнет открываться, я высажу весь магазин в нее.

Двигатель заработал сильнее и машина снова начала двигаться, вниз по дороге. Вижу силуэты четверых в салоне.

Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы проконтролировать дыхание. Хотя все закончилось мирно, нет гарантий, что они нас не видели.

"Мотоцикл справа"- шепчет Расмус только я собрался дать "отбой" по рации. Поворачиваю голову и вижу мотоцикл, который быстро едет вниз по дороге. Когда он проносится мимо, мы видим АК у водителя за спиной. Похоже здесь настоящий час пик на дороге. Необходимо уйти отсюда как можно быстрее.

Надеваем рюкзаки и углубляемся в обрабатываемые земли. В 500 метрах есть оазис растительности, который годится для создания наблюдательной базы. Днем мы спрячемся там и затаимся, наблюдая за дорогой. Попутно, мы будем держать связь с "Тенью", чтобы превентивно организовать засаду на дороге, если понадобится. Кроме того, рядом несколько предполагаемых стартовых позиций. В течении 15–20 минут мы можем быть на них, если понадобится.

Примерно через час будет светать. До этого мы оставались незамеченными. Но днем фермеры обнаружат нас довольно быстро.

Два человека встают на охрану, другие начинают быстро собирать пальмовые листья для создания небольшого визуального "забора", достаточно большого, чтобы восемь человек с рюкзаками могли лечь. Вокруг нас идут несколько каналов и невозможно незаметно подобраться к нам. Дополнительно Расмус устанавливает несколько "Клеймор" на самых опасных направлениях.

Теперь остается только ждать и надеяться, что мы в нужном месте и в нужное время.

Сейчас не моя очередь нести охрану, так что съев несколько печений с толстым слоем арахисового масла, я растянулся на коврике рядом с рюкзаком и уснул.

Я проснулся от того, что кто-то дернул меня за руку. Ханс лежал на животе рядом со мной, глядя мне в глаза, приложив палец ко рту. Я осмотрелся. Вокруг все уже были наготове. Джон показал жестами, что к нам идут двое мужчин.

Уже видно, что они без оружия. Скорее всего это крестьяне, которые идут за своим скотом. Прямой угрозы от них нет, но вот если они нас обнаружат…. Независимо от того — друзья они или враги — как только они вернуться домой весть о нас распространится как рябь по воде. И если не повезет — через час мы примем бой с превосходящими силами местного ополчения. Так что обнаружение равносильно провалу — придется сразу уходить.

Наша маскировка будет сейчас подвергнута испытанию.

Крестьяне остановились в 15 метрах от "забора" и я уже могу слышать их разговор. Я думаю, что они увидели недалеко наши следы. А у некоторых из нас нехарактерно большие для этой местности размеры обуви — вплоть до 47-го.

Весь отряд сохраняет полную неподвижность. Я отчетливо вижу крестьян через дырки в пальмовых листьях. Они стоят лицом к "забору" и ведут свою "светскую" беседу, не видя нас.

Наконец, они двинулись с места и ушли за своими коровами.

Все издали вздох облегчения — визуальная маскировка базы не подвела.

Время тянется в лагере очень медленно и в основном — из-за жары. Я чувствовал раньше нечто подобное на наблюдательных пунктах и в лагере, но сегодня я впервые чувствую солнечные ожоги на открытых участках тела. Рот абсолютно сухой, язык как сосновая шишка. Определенно нашей нормы в 7 литров воды за день недостаточно. Ханс измерил температуру воздуха с помощью своих часов Suunto. В тени было 49.5 градусов по Цельсию(!).

Невозможно спать при такой жаре. Я взял маленькую веточку с листьями и стал обмахивать лицо, как старя леди на концерте оперы.

Наш патрульный офицер Кеннет рыжий и, кажется, страдает больше других. Я вижу его лицо, иссушенное как изюм, и улыбаюсь про себя.

Но мы все еще егери и мы профессионалы. Никто и не подумал скинуть одежду или ботинки. Все в полной готовности покинуть лагерь в течении нескольких секунд.

После этого неприятного и изнурительного дня мы с нетерпением ждем ночи, когда температура спадет до приемлемого уровня. Моральный дух группы поднимается.

В течении дня мимо нас раз восемь проезжал груженый пикап. Брезент над кузовом кажется нам подозрительным. Было принято решение с наступлением сумерек устроить засаду на дороге и остановить машину для досмотра. Это попахивает авантюрой, но мы посчитали, что риск того стоит.

Сгустилась темнота. Я установил ПНВ на шлеме, смазал гримом лицо, шею, руки и проверил оружие. Ползком группа выбирается из лагеря. В 20–25 метрах от дороги мы обрудовываем засаду и ждем.

Ничего не произошло. Никаких машин, ни людей за всю ночь не было.

Рассвело и изрядно расстроенные мы вернулись в лагерь. Больше пикап мы не видели.

Днем продолжаем следить за дорогой. Местные иракцы проходят мимо порой в пяти метрах, но единственные, кто обнаружил нас — это коровы.

Ночью я лежу на коврике и смотрю в небо. Надо головой видны тысячи звезд, издали слышен слабый звук лая и громкоговорителей в мечети. И, хотя мы здесь не для развлечения, я чувствую себя отлично. Здесь все просто и понятно, прямо как черно-белый мир — вокруг лучшие компаньоны, которых можно представить, мы имеем общую цель, никакой бюрократии и вялости, характерной для внешнего мира. Просто работа и все.

Я прикрыл глаза и задремал. Но вдруг раздался глубокий утробный рык. Я вскочил. Небо на юге пожелтело — запущена ракета. Еще одна вспышка, рык и тот же свет в небе. До них около мили.

Весь отряд проснулся и все наблюдают за этим бурным событием.

Как правило, ракете нужно 30–40 секунд, чтобы достичь базы. Так оно и случилось. Раздался один взрыв, затем второй. Это мог быть только аэродром Басры. "Армия Махди" нанесла очередной удар.

Мы выходим на связь с базой. Две ракеты упали на британской части аэродрома. К счастью пострадавших нет.

Воцарило уныние. Нам была поставлена задача остановить запуски и мы не справились. Единственное оправдание — нас слишком мало для такой огромной области и мы просто не можем поспеть повсюду. Более того у нас есть все основания, что враг знает, что мы на их территории и ищем места запусков. И вместо того, чтобы вступить в бой с нами, они просто произвели запуск из совсем другого района.

Четвертый день в нашем временном лагере. Снова незваные гости, и снова крестьяне. Они тут повсюду. Однажды один фермер встал в пяти или шести метрах от забора и смотрел за своим стадом, почесывая промежность.

На этот раз мимо идет стадо коров с одним пастухом. Теперь мы полностью уверены в своей маскировке. В противном случае придется признать, что местные необычайно тупые.

К забору подходит худая корова, которую мы успели окрестить Норой. Она начинает жевать наши пальмовые листья, разглядывая нас своими огромными карими глазами, старательно пережевывая.

Стадо уходит и Нора за ним. Мы снова можем расслабиться.

Вторая половина дня. Как всегда жарко. Мои ноги в ужасном состоянии, как-будто вот-вот распадутся на части. Даже любимая еда не лезет в горло. Почти 17 часов дня, через 10 часов эксфильтрация на вертолете.

В 23:00 мы осторожно разбираем пальмовые листья и стираем все следы пребывания. С собой забираем все отходы, включая личные мешки с дерьмом. Самый маленький кусочек бумаги или пластика оставленный здесь может выдать нас и сделает последующие операции гораздо опаснее.

Во время выдвижения к зоне эксфильтрации внезапно мы услышали негромкое стаккато стрельбы из автоматического оружия и хлопки гранатометов. Это продолжалось в течении нескольких минут, направление — несколько километров на юг. Но мы спокойно относимся к этому. Совершенно точно это не британцы, и не датчане — они не работают здесь в темное время суток.

До зоны посадки вертолета всего три километра и мы быстро доходим на нее.

Как мы потом выяснили за четыре дня аэродром всего один раз подвергся обстрелу. Так что мы не разочарованы.

19. PÅ HÆLENE {19}

Несколько часов назад две ракеты с оглушительным звуков взорвались менее, чем в 100 метрах от нашей палатки. Толстый тент с треском несколько раз хлопнул, напугав нас. Весь удар на себя приняла защитная стена вокруг палатки — двухметровой высоты сетка, полная песка.

Пришло время действовать и поэтому мой патруль сидит на кроватях и быстро готовит своей снаряжение, доставая все что нужно из рюкзаков, шкафчиков и ящиков. Офицер Кеннет уточняет план в штабе. На приграничной с Ираном территории есть кирпичный завод, где, как мы подозреваем, собирают эти ракеты для АМ. Оттуда они распространяются по мелким ячейкам вокруг Басры и используются для бомбежек аэродрома Басры.

Один патруль уже на месте и ведет наблюдение за заводом. Моя группа и еще два других патруля готовятся к ночной операции — штурм завода и его уничтожение.

Мы также входим в группу быстрого реагирования (ГБР) — если патруль около завод влипнет в неприятности, мы будем там менее чем через час, чтобы оказать им поддержку.

Но вместо этого мы получаем новую задачу.

В дверь вошел "Плечо", на его лице нет привычной улыбки и он очень серьезен.

"Забудьте о заводе. МЕКИНФ в беде. Готовится сводная ГБР от всего батальона. Готовность 15 минут. Я иду собирать информацию для вас."

МЕКИНФ — эта сложная аббревиатура обозначает датскую мотострелковую роту. По видимому, они в серьезной ситуации.

Наше снаряжение уже готово, но для данной конкретной ситуации мы берем больше боеприпасов и гранат, плюс больше комплектов для оказания первой помощи.

Обычно мы никогда не работаем среди бела дня. Это задача пехоты. Мы — спецназ — и работаем всегда ночью. С другой стороны, мы хорошо знаем, что сейчас в батальоне некомплект личного состава — идет время замены для солдат, отслуживших 1.5 года и пока еще не прибыли все сменщики. Из-за дефицита живой силы во всем батальоне только две роты могут выполнять свои задачи.

Снова "Плечо".

"Датский солдат тяжело ранен в грудь, вероятно снайпер. Рота завязла под сильным обстрелом противника, вероятно "Армия Махди".

Мы выбежали из палатки и устремились к вертолетной площадке. За пять минут пробежки под палящим солнцем я полностью взмок.

На площадке мы получаем еще один сигнал, что все очень серьезно — на нее прибывает еще одна группа, британские солдаты. Человек 30–40. Это уже не обычная ГБР. Это все свободные на данный момент люди.

"Сюда!" — кричит "Плечо", перекрикивая шум вертолетов.

"Дополнительная информация. Группа датских солдат вытащила своего раненого снайпером товарища в какой-то дом. Они оказались прижаты шквальным огнем АМ. При попытке прорваться к ним, БТР подорвался на СВУ. Еще шесть или семь человек ранены, один — тяжело. Вы должны обеспечить эвакуацию раненых. Вопросы?"

Вопросов нет.

"У вас приоритет при посадке в вертолет. ПАШЛИ!!!" Go-go-go!

Я бегу к вертолету.

Лететь на вертолете среди бела дня посреди враждебной местности — это допустимо только в чрезвычайной ситуации. Вертолет очень уязвим для огня с земли. Я замечаю, что мы полетим на старых S-61, которые не несут никакого вооружения. Не совсем вдохновляющее.

И притом мы только в общих чертах знаем обстановку и ситуацию.

Вертолет, нагруженный егерями, взмыл над площадкой и, увеличив скорость, пошел на северо-восток от Басры, над иракской пустыней.

Время полета всего десять минут.

За несколько секунд до посадки я смог увидеть зону боя — открытое пространство в несколько сотен метров с каждой сторон в окружении зеленых райончиков с домами.

Вертолет встал на шасси и погрузочный техник подал сигнал на выгрузку. Все как обычно — выскакиваете и попадаете в зон турбулентности от несущего винта, полную пыли и песка.

Вертолет немедленно улетает за британскими солдатами.

Вокруг ощущение полного бардака.

Несколько БТР-ов и джипов МЕКИНФ стоят повсюду. В нескольких сотнях метрах на восток грохочут пулеметы. Именно там группа пехоты отрезана от своих. Слышны крики солдат, я также слышу скороговорку докладов по радио.

Кеннет общается с датскими офицерами, владеющими информацией на месте.

Мы рассредоточиваемся за укрытиями — небольшие кусты в песке.

Первый снаряд взорвалась в 50 метрах от нас. Земля трясется под ногами. Немедленно прилетают еще два снаряда и осколки свистят уже над нами.

Ханс закричал, чтобы мы убирались с этой площадки к БТР-ам.

Едва мы только это сделали, как два снаряда ударили совсем близко к старой позиции. Становится совершенно очевидно, что у этого миномета есть корректировщик на поле боя. Это только вопрос времени, когда он накроет нас.

Солдаты в МЕКИНФ хорошо обучены и знают это, поэтому водители во всю глотку кричат, что все должны сесть на машины и покинуть зону обстрела.

Я прыгаю на подножку "Гелендваген"-а и мы трогаемся с места.

Рядом сидит возбужденный молодой сержант, который почти истерично рассказывает мне, что произошло.

Рано утром МЕКИНФ выехал, чтобы обеспечить защиту для специалистов из датской группы реконструкции и восстановления. Когда рота двигалась через деревню, частично пешком, частично на машинах, датский солдат был ранен снайпером. Его отделение затащило раненого в соседний дом и оказалось отрезано от остальных. Когда бронетехника попыталась придти на помощь, БТР взорвался. Семь солдат ранены. Их уже перевязали и готовят к эвакуации.

К сожалению, очевидно, чтобы датская рота не способна сейчас подавить сопротивление АМ.

Длинная "змея" из 10–12 автомобилей двигается на север и облако пыли за нами ясно подсказывает АМ куда мы двигаемся.

Проехав чуть более километрах, мы останавливаемся около небольшой песчаной гряды.

Предположительно ранее это были позиции иракской армии. Весь автопарк встает возле нее, перекрывая своим вооружением все открытое пространство перед ней.

Я занял позицию на южном участке насыпи, ко мне присоединился Сорен со своим 5.56 мм пулеметом НК. Теперь мы были готовы к бою.

Фредерик и Кристиан, наши санитары, оказывают помощь двум раненым, водителю и пулеметчику, вытащенным из подорвавшегося БТР-а. Первый в шоке, второй весь в ожогах.

Я заметил, что не смотря на серьезность ситуации, "Плечо" сохраняет свою невозмутимость и свою маску "мачо" на лице. Кажется, что он в своей стихии.

"Плечо" направляется к БТР-у, где сидит управление ротой и через несколько минут его голос раздается у меня в наушниках.

Британская группа смогла прорваться к заблокированному отделению и вытащить его из ловушки. К сожалению слишком поздно — раненый снайпером солдат скончался.

Ситуация выходит из под контроля, так как огневое давление на МЕКИНФ нарастает. Авиаразведка докладывает, что в нескольких милях на юг АМ мобилизовало крупную группу боевиков, 400–500 человек. Поэтому принято решение как можно скорее покинуть район и эвакуироваться с ранеными на аэродром Басры.

Небольшая разведгруппа выезжает на "Гелендвагене", чтобы просмотреть маршрут для отступления, но как только джип выезжает на другую сторону вала, как вокруг них поднялись россыпью фонтанчики земли. Это было похоже на то, как будто кто-то бьет кнутом по земле. Группа сразу сдала назад.

Я решил засечь стрелка. Было очевидно, что стреляли из здания в нескольких сотнях метрах на юг. Я взял свой маленький "Цейсс" и внимательно осмотрел каждый квадратный метр стен, окон и крыши. Ничего.

Это чертовски злит. Я лежу здесь в качестве еще одного пехотинца, против противника, который полностью контролирует бой. Больше всего мне хочется войти в этот дом и устроить там настоящий "трам-тарарам" вместе с Сореном и его пулеметом.

Но это эмоции. Я не могу определить ни местонахождение противника, ни его численность, а это недопустимо в припадке эмоции. Тем более недопустимо открывать беспорядочную стрельбу внутри дома, в котором вероятно могут находится непричастные люди, в том числе женщины и дети.

Один из солдат МЕКИНФ кричит, чтобы мы были готовы покинуть это место, т. к. АМ движется к нам. 400–500 человек — это серьезная сила для роты.

Через несколько минут после этого мы тронулись по бесплодной равнине на север, прикрываясь валом.

""Плечо" рычит в рацию, что егери эвакуируются не вместе с ротой. У нас все еще есть наша работа ГБР для патруля возле завода. Здесь мы сделали все, что могли.

Сходим с машин и колонна исчезает на горизонте, оставив нас одних. "Плечо" вызывает вертолет — это одна из наших привилегий здесь.

"Две минуты до вертолета!"

Я должен обозначить нашу позицию для летчика. Становлюсь на колено и активирую оранжевую дымовую гранату.

На фоне солнца обозначился силуэт британского ЕН-101 и я потянул кольцо. Интенсивный дым обозначил зону высадки.

Едва мы только вернулись на базу, то сразу начали чистить оружие и готовить наше снаряжение к ночной операции.

Это был тяжелый день. Как коммандос мы не привыкли к такому чувству беспомощности и пассивности. Когда на нас давят, мы становимся агрессивными — это нормальное чувство. Но мы были фактически под каблуком у противника, который контролировал сегодня бой. И это еще раз явно показало, что только мы способны решать такие проблемы, только мы обучены и подготовлены для ответных ударов.

Была и другая причина для тяжести.

Погиб 20-летний констебль Хенрик Ноубб, другой солдат потерял ногу.

Несколькими днями ранее я беседовал с молодым солдатом Джеспером Хансеном, которого заметил за прилежной пробежкой каждый день, не смотря на то, что его здоровье не позволяло этого делать. Улыбчивый и дружелюбный парень, он сказал мне, что хотел бы стать егерем.

Он оставался таким же и под кайфом от морфина, когда Клаус, один из егерей, посетил его в британском полевом госпитале на базе. Джеспер тогда еще не осознал, что потерял ногу выше колена.

Чуть позднее он осознал это. Во время очередного посещения, Джеспер сказал Клаусу, что будет тренироваться, чтобы участвовать в Олимпийских играх для инвалидов.

20. DEN HOJESTE UDMAERKELSE {20}

Датская группа Ferret в составе K-Bar получила большое признание как коммандос в Афганистане.

Наши солдаты смогли длительно время находится на территории врага, передавая "наверх" важную информацию. Наши операции в труднодоступной местности впечатлили американцев.

В годы, предшествовавшие компании в А-стане, США как единственная сверхдержава создала высокотехнологичную армию. Но оказалось, что не важно какие чудеса техники будут иметься в распоряжении армии. Точные и достоверные сведения непосредственно на земле может дать только спецназ. Эти сведения необходимы для обнаружения и идентификации противника. Так что американцы высоко оценили наш вклад в это.

Я был очень удивлен, когда три года спустя возвращения из А-стана, летом 2005 года, краем глаза увидел своего бывшего босса — подполковника Фрэнка Лисснера — по телевизору. В кадре ему пожимал руку президент США Джордж Буш. Субтитры снизу гласили, что это была церемония награждения подразделений группы K-Bar специальной наградой "Presidential Unit Citation".

Из поиска в интернете я узнал, что эта награда вручается за "экстраординарный героизм проявленный при сотрудничестве в борьбе с вооруженным врагом". Награда отражает отвагу, решимость и дух, проявленные при выполнении опасных миссий, причем это должно отличаться от действий других подразделений, участвовавших в компании.

И я потерял дар речи, когда понял какой награды нас удостоили. Ее не вручали со времен Вьетнама! Мы встали в один ряд с другими славными подразделениями, участниками Второй мировой, Корейской и войны во Вьетнаме!

Во время службы я был равнодушен к медалям, наградам и парадной форме. Но то, что произошло заставило меня гордиться.

Я был солдатом элитного подразделения маленькой страны, которая внесла весомый вклад в общее дело.

Однако типично датское отношение к этому взбесило меня. Мы рисковали своими жизнями за тысячи миль от дома, в глубине вражеской территории, окруженные со всех сторон талибами. И теперь наше военное руководство даже не сочло нужным донести до рядового состава весть о награждении. Не было никаких отметок во внутреннем журнале корпуса.

Будучи злым и разочарованным, я связался с нашим новым боссом- подполковником Хенриком Фриисом, который согласился с моими мыслями об этом.

И вот, год спустя награждения президентом Бушем, мы стоим на парадном плацу корпуса и получаем награду из руку военного атташе американского посольства подполковника Майка Шлейхера, который подчеркивает редкость награды. И даже он выражает свое удивление по поводу того, что мы не были награждены раньше.

Я чувствую, что мы действительно заслужили эту честь. Первый и пока единственный раз датские силы специального назначения были развернуты полным личным составом.

Я был еще раз возмущен отсутствием инициативы управления корпусом, когда узнал, что была еще одна американская награда — медал Army Commendation. Она была вручена патрульному офицеру "ДжейТи" за, цитирую — "исключительное руководство подразделением в чрезвычайно трудных условиях".

Патруль "ДжейТи" провел в тылу врага 14 дней, ведя наблюдение с настолько узкого горного карниза, что только несколько человек могли одновременно на нем лежать. Под покровом темноты патруль спускался со скалы и входил на разведку в город, где был на расстоянии вытянутой руки от членов Аль-Каиды и Талибана.

Эта награда настолько необычна, что ее должен был вручать министр обороны США Дональд Рамсфельд. Но его самолет не смог приземлиться в Кабуле из-за плохой погоды, поэтому награждение проводил американский полковник Марк Фелан, глава спецназа в Кабуле.

В августе 2008 года пришло время для моего ухода.

Мне 41 год. Физически я мог бы служить еще много лет, но я уже подошел к будущему "офисного егеря", осуществляющего управленческую и бумажную работу, где самый большой стресс — сломанный кофе-автомат.

Это не мое будущее. И я хотел еще достичь карьерного успеха в какой-нибудь другой работе.

Поэтому я выбрал этот момент для ухода.

Редкий солнечный безветренный денек на авиабазе Аалборга.

Я сдаю свое снаряжение и оружие, оставлю упаковку пива в зале для брифинга егерей, мысленно поднимаю кулак за тех, кто на задании сейчас, и, вместе с Сельмой, ухожу.

Нет пафосных речей, нет смущения, нет никаких вопросов или комментариев, никто не хлопает по плечу — после семи лет службы в самых горячих точках планеты. И это мне подходит. Я никогда не заботился о том, чтобы быть в центре внимания.

Где бы я теперь не работал, время, когда я был частью небольшой элитной группы, останется лучшим в моей жизни. Ничто не может сравниться с непредсказуемостью и интенсивностью событий в которых я участвовал вместе с моими напарниками — первоклассными солдатами.

Я пробился к этому, пройдя через болезненный и трудный отбор.

Я падал в ночном небе, мерз холодными ночами в горах Афганистана, где мы спали сидя, спиной друг к другу. Я пробивал себе путь через сточные воды Ирака.

Все эти испытания воспитали во мне характер и обеспечили особую близость с моими коллегами. В мире, где множество людей ничего не знают, кроме скучной монотонной работы и одиноки по жизни, это драгоценная привилегия.

А на личном уровне — никто не способен измерить границу личного опыта событий, где ты рисковал жизнью и мог умереть. Это, вероятно, странная форма мазохизма. Но это дало мне по настоящему уникальное чувство, что я живу. Это трудно понять, но в спецназе надо постоянно идти вперед, постоянно пробовать и развиваться. И я достиг этого в спецназе.

Теперь я должен идти дальше и найти себе новую мечту, потому что я еще далек от старости, далек от того, чтобы закончить свой путь. Я должен узнать другие возможности, которая дает жизнь, поставить новые цели себе.

Я могу продолжить службу в армии дальше. А могу стать полностью гражданским лицом и отправиться путешествовать. Например, как фотограф, снова. Взять в руки фотокамеру и отправиться в вояж по горячим точкам мира.

Моя жизнь егерем дала мне много физических и моральных ресурсов, которые, надеюсь, облегчат мой путь. Конечно, я не могу "ходить по воде", как воображал, будучи наивным подростком, представляя себе службу в спецназе. Но я выяснил, что если есть мечта и стремление к ее осуществлению, то удовлетворение, которое получаешь, когда достигаешь цели таково, что вполне можно представить, что ты идешь по воде…

Если бы мне дали шанс начать сначала, то я бы снова пошел в спецназ.

Я всегда буду егерем.

Слезы были у меня на глазах, когда я узнал в мае 2009 года, что корпус формирует новую группу в 65 человек для отправки в Афганистан. Я немедленно позвонил в управление корпуса и попросил отсрочить мою отставку, чтобы я мог попасть в свое последнее турне. Это, возможно, был мой последний шанс. Но, к сожалению, все патрули уже укомплектованы. И С-130 "Геркулес" улетел несколько дней спустя.

Без меня.

Комментарии

1

Вот зачем я егерь (дат.)

2

От индейского каноэ до бара в Бордо (дат.)

3

Без кислорода (дат.)

4

Выживание и разбитые мечты егеря (дат.)

5

Мусорщик войны (дат.)

6

Средневековье 2001 года (дат.)

7

В окружении Талибана (дат.)

8

Новый мировой порядок (дат.)

9

На войне с Аль-Каидой (дат.)

10

На операции (дат.)

11

Мулла покинул здание (англ.)

12

За Европу (англ.)

13

Телохранитель в мировом хотспоте (дат.)

14

Под прикрытием (англ.)

15

Тише едешь — дальше будешь (англ.)

16

Возможно, лучшее упражнение на свете (англ.)

17

В г…не по горло (дат.)

18

Невидимый в поле ямса (дат.)

19

На пятках (дат.)

20

Высшая награда (дат.)

Content

Томас Ратсек
Егеря — элита войны

Предисловие

Глоссарий

1. DERFOR JÆGERSOLDAT

2. FRA INDIANER KAJAK TIL BORDEAUX BARET

3. INGEN ILT

4. OVERLEVELSE OG BRISTEDE JAGERDROMME

5. KRIGENS SKRALDEMAND

6. MIDDELALDEREN ANNO 2001

7. OMGIVET AF TALEBAN

8. NY VERDENSORDEN

9. I KRIG MOD TALEBAN OG AL-QAIDA

10. OPERATIV

11. THE MULLAH HAS LEFT THE BUILDING

12. STANDBY FOR EUROPA

13. LIVVAGT I VERDENS HOTSPOT

14. UNDER COVER

15. BETTER SAFE THAN SORRY

16. PROBABLY THE BEST EXERCISE IN THE WORLD

17. I LORT TIL HALSEN

18. USYNLIG I JAM’S BAGHAVE

19. PÅ HÆLENE

20. DEN HOJESTE UDMAERKELSE

Комментарии