Иван Генслер

Биография кота Василия Ивановича, рассказанная им самим

© И.Е.Богат, издатель, 2007

О древности и бедности моего рода

Я происхожу от древних рыцарских фамилий, прославившихся еще в средние века, во время Гвельфов и Гибеллинов.

Мой покойный отец, если б хотел только, мог бы насчет нашего происхождения выхлопотать грамоты и дипломы: но, во-первых, это черт знает чего бы стоило; а, во-вторых, если здраво рассудить, на что нам эти дипломы?.. Повесить в рамке, на стене, под печкой (наше семейство жило в бедности, об этом я расскажу после).

Оно, конечно, разумеется, кто говорит, приятно иметь некоторое отличие… всякий, по крайней мере, видит… Тогда хоть бы и в нашем быту, хоть бы положим, петух (гордое, заносчивое, грубое животное, – головой не кивнет никогда, – точно произведенный из вахмистров), тогда бы эта ракалия, говорю, заглянув под печку и нечаянно увидев патент, – сказал бы про себя:

– А! Вот оно что!..

Я сказал, что родители мои жили в бедности. Да! В бедности, под печкой, в подвале, в здании Сената, в общей квартире тамошних курьеров. Подумаешь, потомки древних великих котов под печкой: правду говорит Гете: «Was steht, dass es nicht falle!» (что стоит, то не падет). Хочешь не хочешь, а невольно вспомнишь о лондонском кучере, последнем из Палеологов!..

Ах, если бы вы знали, что значит сидеть под печкой!.. Ужас, что такое!.. Сор, мусор, гадость, тараканов целые легионы по всей стене; а летом-то, летом, – матушки светы! – особливо когда нелегкая их дернет хлебы печь! Я вам говорю, нет никакой возможности терпеть!.. Уйдешь, и только на улице вдохнешь в себя чистого воздуха.

– Пуф…ффа!..

Да и кроме того, бывают при этом разные другие неудобства. Палки, веники, кочерги и всякие другие кухонные орудия, все это обыкновенно засовывают под печку. Того и гляди ухватом глаза выколют… А если не это, так мокрую мочальную швабру в глаза тыкнут… Весь день потом и моешься, моешься и чихаешь… Или хоть бы тоже и это: сидишь себе и философствуешь, закрыв глаза… Вдруг какого-нибудь чертопхана умудрит лукавый плеснуть туда по тараканам ковшик кипятку… Ведь не посмотрит, дурацкая образина, нет ли там кого; выскочишь как угорелый оттуда, и хоть бы извинился, скот эдакой, так нет: еще хохочет. Говорит:

– Васенька, что с тобой?..

Сравнивая наше житие с чиновничьим, которым приходится при десятирублевом жалованье жить только что не в собачьих конурах, приходишь истинно к такому заключению, что эти люди с жиру бесятся: нет, вот попробовали бы денек-другой пожить под печкой!

Я родился большеголовый. Матушка ужасно мучилась при родах моих, и ей никто не пришел подать помощь при этом. Разумеется, какой же столичный акушер захотел бы подлезть под печку?! На это не решился бы даже сам Карл Иванович Зульц, известный своей добротой души. Да притом матушка ни за что не согласилась бы, чтобы мужчина пособлял ей в таком случае… А женщин-докторов тогда еще не было; да и теперь, несмотря на разгул эмансипации, это пока еще спорный вопрос: можно ли их, особливо девиц, допустить к слушанию медицинских лекций, вместе со студентами. Думают, что студенты тогда будут заниматься ими больше, чем своими тетрадками.

Вы, может, спросите: отчего же мой отец не помогал при этом матушке? Ему бы ближе всего было это сделать… На это я вам отвечу очень просто, что батюшка мой был, легкое ему лежанье, какой-то француз: ему минуты не сиделось дома. Крыша наша сенатская была решительно его ареной, где он и проводил все свое время с кошками других домов.

Но зато, как он жил беспутно, такова была и его кончина! О причине его смерти носились первое время разные слухи: одни говорили, будто его немилосердно исколотил дежурный чиновник, за то, что он съел у него единственный бутерброд с говядиной; другие же уверяли, – что его загрызли коты. Похоронили его без всяких обрядов, просто взяли за хвост да и швырнули в сорную яму…

Пылкий юноша с горячей фантазией, я иногда, в осенние вечера, при ярком свете луны, думал о его безвременной смерти, как его бренные останки, вместе с мусором, вывезли за город и вывалили куда-нибудь в кустарники… И потом долго лежал он с открытыми большими глазами и искаженными от насильственной смерти чертами. Дождь и снег сыпались на его кошачье тело.

Да-с! Грустно иногда сделается, как вспомнишь о нем… Он был такой весельчак, охотник пошутить. Бывало, старая курьерша Никитишна сидит одна со своей скукой в нашей большой комнате и раздумается о своих сыновьях, бог знает куда заброшенных судьбою… От одного из них вот уже год ни слуху ни духу… Сидит бедная старушка и, слепо и сквозь очки глядя, вяжет наобум чулок, машинально повертывая прутками; потом тяжело вздохнет, отложит чулок в сторону и позовет к себе отца моего:

– Поди сюда, Васенька, – скажет. – Ну, да подойди же сюда, ко мне, мой Васенька.

Он подойдет и начнет ластиться, повертываться и тереться около нее, жеманно глядеть ей в глаза и мурлыкать.

– Славный, славный кот, – скажет она, проведя рукой по его мягкой и гибкой спине. – Ну, прыгни же, Васенька, – промолвит она и подставит ему руки.

Он и прыгнет, и старушка довольна, и на минуту забыла свое горе. И вот, вздумает она, его уже нет!.. Последний, кто ее иной раз развлекал, и того она лишилась!.. И грустно, грустно станет бедной, одинокой, подавленной тоскою старушке-курьерше!..

Матушка сама кормила нас грудью. Впрочем, если хотите, то некого было и выкармливать, потому что из шестерых ее детей оставили только меня с братом, а остальных утопили, по-китайски: там, как нечем детей кормить, так бултых их в воду, в реку, и вся недолга!.. Закон позволяет! Многие, я уверен, при теперешнем воззрении на жизнь, жалеют, что их не утопили маленьких!.. У китайцев, там и мать, и отец не задумываясь это делают!.. И справедливо: другие будут!..

Но матушка покойница иначе рассуждала: она, говорят, ходила целую неделю как помешанная, и все мяукала, все никак не могла забыть… Рассказывали тоже, что она, однажды, весь свой приплод, заброшенный на задний двор и уже дней с десять пролежавший мертвым, перетаскала в зубах обратно под печку. Что делать? Мать!.. Посмотрите в этом случае хоть на какую-нибудь даже курицу, когда она высидит свои куриные яйца, вместе с утиными, а потом поведет цыплят прогуливаться, и вдруг тут случится канавка или пруд: утки, по своей натуре, прямо с берега и марш в воду, и рады, и весело подняли головки, и поплыли…

Посмотрели бы вы тогда, что делается с ней с самой, с курицей: она бегает по берегу вокруг пруда, разинув рот и вытаращив глаза, вся взъерошенная, ну, точно она помешалась. И клохчет, и кидается, дескать:

– Ах, матушки, потонут! Ох, отцы мои, потонут!.. Ой, тошнехонько мне!.. Помогите!.. Ох, кажется, я сама за ними брошусь и утоплюсь!..

Но потом, увидев, что ее приемыши утята здравы и невредимы, успокаивается, но все еще, растопырив крылья, смотрит на них мутными глазами и, разинув рот, шепчет, насилу переводя дух:

– Да чтой-то они выдумали, Господи помилуй… Только мать до смерти перепугали… В себя не могу прийти до сих пор… Сердце колотится, как голубь… Экие шалуны какие… Присяду… Стоять не могу… Ноги так сами и подкашиваются.

Мои первые молодые годы

Я рос не по дням, а по часам, и, сообразно тому, лез и круглился в толщину.

– Экая рожа-то какая, словно у нашего экзекутора, – сказал однажды сторож из департамента, взяв меня за подбородок. – И такая же рыжая, – прибавил он. – Надо стащить когда-нибудь к нам в отделение.

Матушка занялась моим образованием. Конечно, какое она могла дать образование в своей бедности и при ограниченности собственного своего образования!

Она, главное, старалась внушить мне, прежде всего, страх… Я как-то забыл ее наставления и в отсутствие ее начал выбирать место…

А народу было пропасть, по случаю именин жены одного курьера.

Вдруг седой и курносый курьер, Щепоткин, поднялся со стула со словами:

– Те-те-те… Этого, душевный друг, по-нашему уставу, не полагается…

– Оставь, братец, не трогай! – упрашивал, смеясь, другой старик-курьер, зубоскал. – Это, говорят, к деньгам…

Но этот господин не послушал его. Он подошел ко мне и, взяв меня за ухо, потащил и вышвырнул за дверь с напутствиями:

– Мы, любезный, и постарше тебя, да бегаем же через весь коридор…

Я должен откровенно сказать, что я был шалун, но с большими способностями! Особенно сохранился у меня в моей памяти один случай.

Раз наши бабы, поутру, принялись стряпать, и толкуют себе у печки, откуда пламя пышет, как в аду кромешном, когда в именины самого главного обер-дьявола пекут пироги из глины и помазывают их скипидарным маслом, чтобы лучше румянились… Я подошел было к поварихам, – так подошел, потому что надоело сидеть на одном месте; да и притом же в детском возрасте сама натура требует движения… Подошел я, повторяю, к нашим стряпухам и начал у одной из них играть шлейфом ее платья, собранного и заткнутого с одной стороны за пояс… Помню еще, Марфой Васильевной ее звали.

– Брысь, брысь! – крикнула она и стряхнула меня с себя на пол.

Я не унялся и опять обратился к ней с теми же намерениями, но только что я к ней приблизился, как она, шагая к столу, чуть не наступила на меня.

«Ну, не суйся под ноги!..» – серьезно произнесла она и носком башмака отбросила меня. Я отлетел в сторону и порядком шлепнулся боком. Мне с дуру-то представилось, что она со мною заигрывает; и потому я, не рассуждая много, опять направился к моей молодухе. Но только что я подошел к ней, как она, заметив мое новое покушение, нетерпеливо топнула ногою и отчасти с сердитым лицом, а отчасти с усмешкой произнесла:

– Да что это за противный котенок!..

Но я весело и храбро приблизился, идя фертом и хвост согнув дугою.

– Вот я тебя, пострел! – но уже легче, топнула она. Тут обернулась к ней тоже стоявшая у шестка другая молодая женщина, Ульяна, длинная и широкоротая, охотница поскалить зубы. Она спросила ее, рассмеявшись:

– Да что это, Марфочка, он к тебе так лезет?..

– Шут его знает, прости Господи, – отвечала та, тоже улыбаясь.

– Недаром же… Верно, что-нибудь да значит.

Я сделал еще шаг к ней.

– Ишь ты, ишь ты!.. – прибавила поджигательница Ульяна.

– А вот я возьму и поджарю его, – сказала другая женщина, Степанида, уж вошедшая в лета, косая и мало вообще даже с мужем своим говорившая.

И что ж? Злая эта баба в самом деле сунула меня к огню. Я опалил себе усы и обжег лапы.

– А? Что? Горячо?.. – спросила инквизиторша. – Поделом! – прибавила она, бросая меня на пол, – вперед не будешь заглядывать…

Смущенный и испуганный, я, осторожно переступая от боли, побрел по комнате и, выйдя в растворенную дверь в коридор, пошел куда глаза глядят. Идя не останавливаясь, я добрался до лестницы, ведущей в присутствие, и уже поднялся на первые ее ступени. Мне было так приятно, что холод от плит унял у меня жар в опаленных лапах. В эту самую минуту мимо меня шагал чиновник, с делами под мышкой, обернутыми в синий, сложенный пакетом лист бумаги. Это был живой молодой человек, белокурый, небольшого роста и смотревший козелком.

– А! Василий Иванович!.. – весело произнес он, потрепав меня. – Наше вам почтение… Очень рад с вами познакомиться. Пожалуйте за мною…

Он стал подниматься, но, пройдя ступени три, остановился и, повернувшись опять ко мне, проговорил:

– Кисенька, Васенька, Васиканьчик мой милый! Что ж ты остановился?.. Не идешь за мной?..

Я послушался и, карабкаясь по лестнице, доплелся до него. Он опять погладил меня. Тут мимо нас прошел хорошо одетый молодой человек.

– Пойдем, пойдем, – повторил тот, искоса взглянув на этого молодого чиновника, хорошо одетого. – Мы тебя определим на службу. Ты хочешь служить у нас? Ну да! Я уж по глазам сейчас вижу, что хочешь… И чудесно. А у нас, брат, служить важно!..

Наконец мы добрались до приемной. Там прямо открывалась целая анфилада департаментских комнат. Вдоль стены стояли шкапы, в которых виднелись дела. У окна расположен был длинный ларь, где хранятся щетки и всякий хлам, а в том числе стоит и покрытое ведро с квасом. На ларе сидел сторож, герой кавказский, которого лицо едва выглядывало из густых седых бакенбард. Мой патрон вошел и по-приятельски обратился к нему, указав на меня:

– Просится к нам на службу, – сказал он.

– Что ж? Можно, – одобрил сторож.

– А что, никого еще нет в отделении? – спросил мой вожатый.

– Никого, только один Андрусов.

– Ишь, шут, как рано приходит! С Малиновки отчеканивает!.. Почти что от Пороховых!.. Верст двенадцать, поди-ка, будет?.. Дворника или водовоза заставь месить грязь оттуда, за девять рублей – ни за что не пойдет?..

– Не пойдет! – медленно, как будто нагруженный чем и не поднимая головы, подтвердил сторож.

– А чиновник, тот пойдет!..

– Чиновник пойдет, – опять повторил служивый.

– Да вот штука-то, а ведь она замысловатая!.. – сказал снова мой покровитель и прошел дальше, а департаментский телохранитель, как сидел, не разгибаясь, подошел ко мне, взял мою особу к себе на руки, и потом, сев опять на свое место, начал водить рукою по спине моей и приговаривать:

– А грамоте знаешь, читать и писать умеешь? – спросил он.

Я стал мурлыкать.

– Ну, коли умеешь, так и хорошо. У нас, брат, больше ничего у тебя не спросят. Главное: никому не перечь, и все будет ладно.

– Это ты с кем тут разговариваешь? – спросил, входя в департамент, другой канцелярский чиновник, такой же молодой, белокурый и маленький, как и первый; да, впрочем, они все там, в Сенате, какие-то всё маленькие и белобрысики; Бог их знает, отчего не растут и не чернеют, пока состоят в этом письменном звании; секретари, те уже гораздо длиннее и чернее, а про обер-секретарей и говорить нечего: эти уже вытягиваются в вышину, как хмель или как горох. При этом они все еще как-то полнолицы; а насчет того, что одеты, так всегда с шиком, и в руках, для пущей важности, тросточка…

Вошедший сам снял с себя пальто и повесил его тут же, в конторке, которая отделена была перегородкой от приемной. Потом подошел к сторожу и повторил вопрос:

– С кем ты это тут разговариваешь? – произнес он.

– Как с кем, ни с кем! – не поднимая головы, бесцеремонно протянул инвалид и опять провел рукою меня по спине. – Растабарываю вот с Василий Ивановичем, – продолжал мой рыцарь. – На службу к нам в департамент располагает определиться.

– Что ж, милости простим… – приглашал вновь прибывший и, потрепав меня по бедру, сказал: – Васенька, Василий Иванович, милейший! Очень рад… Ишь, какой рыжий! Англичанин… Да-а! У нас, на Васильевском, нанимает комнату один англичанин, конторщик, тоже такой же красный… Не молодой уж, а забавный такой…

Тут пришли в департамент еще трое из канцелярской братии. Они были в поношенных и выгоревших от солнца шляпах, пальто и вицмундирах. Локти прорваны, черные отжившие брюки блестят, как стальные, полированные. Рубашка, или манишка сверх ее, грязная, желтая. Лица изнуренные, желтые. Но все вообще веселы, – не унывают!..

Они тоже сами повесили свои пальто и шляпы в конторке и один за другим подошли к глазевшему на меня собрату своему.

– В чиновники, господа, к вам хочет, – проговорил сторож, указывая на меня и обращаясь к новоприбывшим.

Молодые чиновники рассмеялись.

– Он на место Штейна секретарем поступит, господа, – отозвался мой второй патрон.

– Понесемте же его, братцы, к нам в отделение! – загорланили все гуртом, и словоохотливая группа, схватив меня с коленей у сторожа, отправилась со мной в ближнюю комнату.

– Господа! Новый секретарь у нас! – гаркнули входящие.

– Посадим же его на секретарское кресло! – крикнул кто-то.

– Всенепременно!.. – пробасил совершенно уже густо чиновник, потеленней других.

Меня посадили на стул, на конце стола.

– Ну, сидите же, Василий Иванович, – произнес горбатый.

– Вот если б секретарь вошел в это время!.. – пугнул писклявым голоском один писец.

Двое или трое при этом взглянули на дверь, ведшую в отделение.

– Так что ж такое?.. – ревнул толстоголовый чиновник. – Велика вага, если бы и пришел.

– Козухин!.. – предложил горбач, повернувшись к губастому рябому Лаблашу. – Тебе представляться прежде: ты старшой.

Козухин приблизился ко мне и самым густым басом сказал:

– Честь имею представиться, коллежский регистратор, почтовой станции диктатор, чуть-чуть не губернатор…

– Чиновник важнейший, но пьяница страшнейший… – прибавил горбоносец.

Вся толпа расхохоталась.

– А вот наш помощник, – с улыбкой откашлявшись, поправился бас, – такой же, как ваш предместник, в разных похождениях ему ровесник и такой же, как он, полуношник…

Но… представьте, читатели, замешательство всех. В эту самую минуту в отделение к моим канцелярским актерам вошел подлинный секретарь, низенький старичок, с бородавкой на щеке, красными веками и мешотчатыми под ними отеками. Желтое лицо его было бледно, веки часто мигали, а сморщенные и выпяченные губы шевелились и шептали что-то… Он был так страшен, как мертвец, неожиданно явившийся с того света. Посторонние чиновники поспешили уйти в другое отделение, и на ходу, каждый про себя, строили преуморительные рожи, взявши себя, чтоб не фыркнуть от смеху, кто за нос, а кто за подбородок; подчиненные же секретаря тотчас направились к своим местам и долго потом не поднимали своих канцелярских органов зрения. Горбатый выдвинул ящик из стола, сжал тонкие свои губы и начал в нем без цели рыться в бумагах; а потом, нагнувшись и доставая что-то с полу, задел локтем за целое дело и с шумом свалил его под стол; губастый же Лаблаш, искоса посмотрев при этом на круто выставленный горб и красное лицо нагнувшегося товарища, не нашел ничего приличнее, как откашлянуться в руку и произнести густейшее: «Гм, гее…»

Лихая беда ждала меня! Старичок молча подошел к моей особе, взял очень неделикатно дрожащею рукою меня за шиворот; потом растворил форточку и выбросил меня, бедного, из третьего этажа, как выкидывает ревнивый и здоровенный тиран-муж жиденького любовника своей прихотливой супруги.

Ну, хорошо, что тогда два сторожа, как раз под этим окном, выколачивали ковер, держа его за концы, и я, благодаря судьбе, упал на середину этой штуки, явясь к ним совершенно как deus ex machina; ну, хорошо, говорю, что так, а если б не это, то мне пришлось бы повторить воздушное путешествие мадам Бланшар!..

Как я потом попал домой, – ничего не знаю. В тот же день сделалась у меня горячка, от испугу ли или от прорезывания зубов, – не помню.

Неопытность молодости

Приступаю к дальнейшему описанию моей жизни.

Раз в нашей сараеобразной квартире собрались гости, молодежь и пожилые, мужчины и женщины. Тут-то я натерпелся всякой чертовщины, на потеху людям, к которым тогда я в первый раз почувствовал презрение.

Помнится, я переходил от одного гостя к другому, потираясь около их ног и желая тем самым показать, что и я не прочь от их беседы, и если б умел говорить по-ихнему, то сумел бы повести речь не хуже.

– Васенька, – сказал мне тут один сторож, еще не перестарок, – подойди, – говорит, – сюда, ко мне.

Я приблизился. Он взял меня на колени и спросил:

– Хочешь нюхать табаку?.. Я… Ну, разумеется… Что ж я понимал тогда в табаке. «Покорно благодарю», – думаю, но не говорю этого…

– Дай, я тебя попотчую, – проговорил он и насыпал мне в ноздри своего проклятого, с золой, березенского зеленчаку.

Тьфу-ты, черт возьми! Я поскорей соскочил от него с коленей и принялся фыркать, чихать и потирать лапой нос у себя.

– Что! Хорошо?! – спрашивал этот урод и расхохотался.

– Дьявол бы тебя побрал! – прошептал я про себя, в десятый раз чихнув…

– Будь здоров! – пожелал мой мучитель. – Приучайся, любезный друг, ко всему, – прибавил он в назидание.

– Надо ему водки поднесть, господа, – произнес другой сторож, тоже немолодой уже.

– Надо, надо… – одобрил курносый и краснолицый курьер, мастер залить за галстук.

Увидев, что он ко мне приближается, я хотел было уже, как говорится, «дать строчка» и спрятаться в родимую нашу подпечку, но он остановил меня и сказал:

– Куды, куды, почтеннейший? Нет, брат, так нельзя! Врешь, не пьешь!.. Выпьешь! – протянул он и, взяв меня с полу, передал второму сторожу.

– Держи его, Болотов, – сказал курносый.

И эти бессовестные люди раскрыли мне рот и, несмотря на резоны женщин, уговаривавших их не делать такого безобразия, влили мне в зев большую рюмку домашней крепкой настойки на березовых почках!

Горечь, мерзость! Я думал, что я огня напился и что спиртный этот ад дыхание захватит у меня. Но вскоре же все это прошло, и я сделался необыкновенно весел. Откуда-то явились храбрость и развязность.

Многие из гостей окружили меня и с улыбками смотрели на мои уморительные жесты.

– Ха, ха, ха! Василий Иваныч, милейший! – воскликнул курносый. – Каким он фон бароном выступает!.. Эво как!.. Но, но! Не вались!.. Будь мужчиной… Вот так!

Я сделал прыжок-другой козлом, потом остановился и гляжу на них, только что не скажу: «Дурачье вы все! Вот что!»

Я опять прыгнул.

– Ха, ха, ха! Вона какие коленца откалывает, – говорили гости. – Значит, водка-то и на зверя тоже действует.

Затем завязался между ними общий спор, и я было хотел под шум пробраться под ближнюю кровать одного женатого сторожа, чтоб отдохнуть немного; но новая беда ожидала меня! Мучитель мой перешепнулся с другим молодым пучеглазым курьером, и оба они, взяв меня на руки, понесли за дверь. Долго шли они, и наконец мы очутились на чердаке. Там они спустили меня на пол и, не выпуская из рук, гладя и приговаривая: «Васенька, Васенька», привязали к хвосту моему высушенный бычачий пузырь, наполненный горохом.

– Ты держи его и высунь из окна, – сказал курносый мерзавец своему товарищу, – а я надену ему щемилку на хвост.

Я сидел терпеливо, потому что ничего не подозревал, и тогда только понял их новые проказы, когда меня высунули из слухового окна, а потом надели мне на хвост эту адскую, расщепленную до половины палку…

Если б вы знали, что за страшная боль от нее!.. Счастье, что у вас нет хвоста, господа, и над вами не может этого случиться!.. Я вам говорю, что это черт знает что за боль! Ни с чем нельзя сравнить, решительно ни с чем!

Как сумасшедший, бросился я с криком по шумящей железной крыше.

– Мяу, мяу, мяу! Тур-тур-тур… – раздавалось среди тишины летнего вечера. Я несся во весь дух.

Верхнего этажа жильцы наши подумали, верно, что сам сатана, сорвавшись с цепи, бегает по Сенату. Из многих окон высунулись любопытные головы, чепцы и всякие бакенбарды и голые чиновные чубы. Все смотрели вверх…

От ошеломления мне сгоряча показалось, что я лечу по воздуху.

– Мяу, мяу! Туp-тур-тур… – вторились звуки.

Наконец я со всего размаха угодил прямо в раму одного слухового окна.

– Динь!! – заговорили стекла, и я влетел внутрь чердака.

– Это кто-о?! – завизжал во дворе протяжно чей-то начальничий голос. – Сидоров! – приказал тот же голос. – Сейчас разузнать, что это такое… и привесть ко мне виноватого… Слышь?!.

– Слушаю, ваше ска-родие!.. – отвечал, подобострастно прошамкав, другой зык, излетевший, сколько можно было догадаться, из беззубого рта…

Прибежали туда, где я сидел, разом шесть человек сторожей, седьмой унтер-офицер. Они, как умные и рассудительные люди, сейчас же догадались, в чем дело; тут же хором подтвердили, что окно разбито, поочередно пощупали оставшиеся сидеть в раме острые углы стекол; потом, увидев меня в моих доспехах, заочно выругали «жеребцами проклятыми» неведомых им бесчинцев, и наконец, схватив меня как причину происшествия, торжественно понесли, в чем был я, к начальнику.

– Отыскать мне непременно бездельника, – заголосил командир, смотря грозно на стоявших в вытяжку у дверей в прихожей совершенно оторопевших инвалидов. – Три шкуры спущу с тебя, если не отыщешь! – похвалился он унтер-офицеру. – Слышь!..

– Слушаю, ваше ска-родие! – подтвердил унтер-офицер, давно уже прислушавшийся к подобным крикливым, но ничем другим не кончавшимся руладам своего повелителя, повернулся, как следует, мерно, отчетливо и не торопясь.

– Возьмите кота!.. – нехотя, сквозь зубы, сказал начальник и ушел к себе в комнату.

Те подняли меня, освободили от дьявольской щемилки и гремучего пузыря и принесли домой. Долго я лизал свой хвост, почти онемевший от разнородных внутренних ощущений, волновавших мою кровь, но натура взяла свое…

Я проснулся довольно поздно, с головной болью. Осмотрелся вокруг себя, под печкой, – матушки нет… Ушла еще с вечера и не приходила… Тогда я сразу не мог понять, где бы она могла так долго запропаститься. Неужели же, думал я, она в гостях, до этого времени, до самого утра?.. Теперь, конечно, я понимаю, что значило тогдашнее ее отсутствие, и невольно должен повторить слова пушкинского Лепорелло: «О вдовы, вдовы! Все вы таковы!..»

Я вылез из-под печки на Божий свет и взглянул кругом… Молодая розовая денница заглядывала в растворенное окно нашей обширной комнаты, которая в одно и то же время представляла из себя и зал, и будуар, и гостиную, и столовую, и спальню, и кухню, – все! Зато чего же только тут не было, Боже ты мой милостивый!.. И шкафы, и шкафчики, и комоды, и сундуки, и посудинки; а о кроватях и говорить нечего: тех было, как в лазарете, – чуть не одна на другой стояли! И причем на каждой из них лежало по чете… И почти везде – молодая особа по женской части и лихой молодец подержанного разряда.

Наши солдатики вообще любят заводиться семьей под старость уже, перед чистой, и женятся непременно на молодых бабенках, крепко помня то, что «изрядный мужчина, пока ноги таскают его и усы еще ворочаются, все еще человек, не то что баба!»

Зато солдатику есть с кем в воскресный или праздничный день в гости пройтиться. Идешь себе, посматриваешь только на вычищенные свои сапоги и сторонишься от прохожих да от собак; а она-то впереди тебя выступает, словно пава, только платочком отмахивается. Фу-ты, пропасть, как хорошо!.. А и гости придут к тебе: «Милости просим, есть кому принять».

– Аннушка, – скажет, – дай-ка там чего-нибудь хорошенького нам с кумом, да погляди – там у меня, в поставце, есть золотоцветная.

Или, тоже вечером, устанешь, вернешься домой со службы, похлебаешь чего ни есть, потом помолишься Богу, вздохнешь и ляжешь, а тут к тебе, убравшись, придет хозяйка…

Я вспрыгнул на скамейку, а с нее на стул, и осмотрел комнату. Вот выпить, освежиться очень бы не мешало.

Банка, вон, со сливками, красуется за самоваром! Это дельно! Но как достать? – вот вопрос… Ну, не жалкое ли существо наш брат, зверь! Вот и лапы есть, да что с ними сделаешь в таком казусном случае!

– Экая ты анафема, душенька, позволь мне это сказать тебе… – проговорил я, смотря на склянку. Попытаюсь, впрочем, приподнимусь на задние лапы. Горло же у нее широкое.

Тю-тю-тю… Вот тебе и попытался! Бац, проклятая склянка боком о самовар – и половины ее как не бывало, словно саблей снесли! Оглянулся. Признаюсь: со страху в ту минуту поджилки заходили у меня! Думаю: отбарабанят меня чем-нибудь толстым за это, если видели! С живого сдерут кожу. Но, слава Богу, никто ничего не заметил! Часть сливок разлилась по столу… Ну, прах их возьми… Еще осталось довольно.

– Ну, теперь же прости ты, мать природа! Отведу же я свою душу!

Засунул голову в склянку, потянул… Фу, как хорошо! Так холодок и пробежал по всему телу. Отлично!

«Если приятно быть пьяным, – тогда же, отдохнув, подумал я, – то еще того приятнее опохмеляться!» После этого я пролез в окно между железными прутьями на улицу и в первый раз вышел на свободу из нашего казенного дома.

Первые испытания на воле

«Так вот он, Питер-то, где мы живем и о котором столько говору!.. – подумал я про себя, оглядывая окружающее и переступая с ноги на ногу по панели… – Так вот он, голубчик! Вон какими кругленькими камешками он убран… А сколько свету, какой оглушительный шум и трескотня, Господи Боже мой!.. Страшно ступить дальше!.. А домище-то наш какой: и конца ему нет! Что в нем делается?.. Я думаю, все стряпают, как у нас в квартире…»

В эту самую минуту мимо меня вез мужик муку в мешках, на телеге, в которую была запряжена старая ломовая пегой масти лошадь. Отживши свои годы, бедный мерин из сил выбился и стал… Работник, шедший сбоку, замахнулся на него вожжами и нукнул. Конь хватил, но ни с места…

– Ну-у! – закричал мужик и сильнее закрутил вожжами.

Лошадь еще понатужилась, но потом, поскользнувшись, упала на расшибленные свои коленки и, снова вскочив на ноги, рванулась…

– Нуу-оо!.. Неженка, тарахтах-тах-тах!.. – пуще прежнего завопил он и огрел вожжами несчастного пегаса, который только стоял с мутными глазами и часто водил осунувшимися ребрами. Пар столбом валил от него.

Работник снова замахал вожжами и благим уже матом заорал:

– Ну-уээ!.. Волк те ешь!..

– Не бей лошадь, мерзавец! – закричал издали какой-то молодой человек, высокого роста, в круглой шляпе и пальто нараспашку, поспешными шагами подходя к извозчику.

– Зачем ты, дурак эдакой, – запальчиво сказал он, – принуждаешь бедную лошадь везти, когда она не может?

Тут к месту сцены приблизились другие прохожие.

Работник, ничего не отвечая, со злыми, налитыми кровью глазами, принялся за свое.

– Ну-оо!.. – заорал он с остервенением на коня.

– Тебе говорят, осел ты эдакой! – воскликнул с негодованием барин и крепко схватил его за плечо.

– А что… Толкуете, сами не знаете что… – произнес крестьянин, отводя руку господина.

– Ах ты, каналья ты эдакая! – воскликнул этот, выйдя из себя. – Да я тебя велю сейчас взять в часть! Ты не знаешь, может, что есть закон, который запрещает нагружать воз сверх сил лошади. А у тебя, мошенник ты, девять кулей, – ведь это 81 пуд, кроме телеги, да телега весит сорок пудов, варвар ты эдакой… Эй, городовой!.. – махнул он родившемуся из-под арки полицейскому. – Вот это будет кстати… Я тебе покажу, любезный!.. – прибавил он.

– Оставьте, господин… – перебил тут мягким голосом кто-то из толпы, нечто вроде артельщика. – Он по-настоящему не виноват. Это виноват хозяин – тем, что наваливает лишнее на воз, с того надо взыскать, а он человек подчиненный; ему что велят, то он и делает: велят везти девять кулей, так он и везет, да еще приказывают, чтоб не мешкал.

«Ну-ка, братцы, помогите», – проговорил он, докончив свою речь, и первый бросился и напер плечом сзади в телегу. Четверо других, около стоявших, схватились за оглобли и с криком: «Ну, с Богом!» – втащили воз под арку. Высокий господин пошел задумчиво вслед за ними в сопровождении рассуждавшего с ним городового.

«Вот человеческая справедливость!.. – подумал я тогда и повторю и ныне, с содроганием вспомнив эту сцену. Злополучный конь – дряхлый, бессильный, изнуренный трудами, – в вознаграждение, в преклонных летах своих, получает незаслуженные побои!.. Он рад бы и теперь, при всем своем изнеможении, трудиться, но эти труды свыше, чем могут потянуть дряблые безжизненные мускулы!.. И это поступает так с ним владыко вселенной, существо ума, хвастающее высокими качествами! О, люди, люди! Какое имя вам?!. Нет, я счастлив, тысячу раз счастлив, что я не человек!..

Мне стыдно, я краснею за людей, горжусь тем, что могу краснеть внутренне!..»

Когда я, задумавшись, шел дальше по тротуару, позади меня раздались крики:

– Ай, ай! Батюшки! Старика задавили!..

– Где? Кто?!

– Вон эта коляска с двумя барынями…

– Держи их, держи! Догоните!..

– Да, догонишь!.. Ишь, несутся сломя голову, – произнес другой голос.

Я оглянулся. Вдали скакал экипаж, перо белело на дамской шляпке. Старичок во фраке и без шляпы стоял посреди улицы…

– А еще дамы, барыни! – сказал какой-то сиделец в сибирке, поддерживая трясшегося всем телом старичка и надевая ему измятую шляпу. Бок у старичка был весь в пыли…

– А еще барыни! – повторила сибирка, заботливо смотря в бледное лицо ушибленному.

– Какие это барыни, – горько проговорил подошедший тут другой, нечто вроде лакея. – Казаки, надо бы, чтоб разъезжали, останавливать таких… – заключил он.

«Вон что! – подумал я. – Да они и к себе-то, эти добрейшие существа, люди, не имеют особенного сожаления!..»

С этими печальными мыслями я, понурив голову, пошел далее и не видал, как очутился перед нашей сенатской гауптвахтой.

По платформе ее прохаживался часовой, загорелый светловолосый малый. Он держал ружье, прижав его к груди, под курок. О чем он думал в ту минуту, Бог его знает!.. Может, о покинутой им далекой родине; может, о разлапушке своей, скучающей там без него, белобрысого губана своего; может, о деньжатах, которые бы ему крепко нужно было послать домой, сестре родной, на постройку нового дома… Вот уж который раз пишет!.. Может, о превратностях мачехи-судьбы и капризной ее дочери-службы!..

Бог его знает, о чем он тогда думал! Чужого сердца не разгадаешь!..

Пройдя шагов двадцать по мостовой, я поровнялся с гауптвахтой…

Динь-динь! – вдруг позвонил часовой в колокол у будки и, поспешно обойдя ее, встал на свое место, – а потом, взяв под приклад, вопросительно бойко навострил глаза. По этому знаку караул с офицером выбежал и отдал честь… Мимо гауптвахты ехал в старомодных парных дрожках, с дышлом и гремящими крыльями, кто-то толстый собой и горбоносый, с серебряными погонами и красными отворотами на распахнутом пальто… Он приложил всю ладонь к козырьку каски и низко-пренизко поклонился караулу. Велев людям взять опять на плечо и к ноге, начальник караула, смотря вслед уезжавшему экипажу и тоскливо взглянув после того на унтер-офицера своего, с досадою выразился:

– Кажется, мы это доктору так отхватали?..

Унтер-офицер молчал, но по выражению в его лице можно было прочитать вроде того, что, дескать: «Кажется, что так, – ваше благородие!..»

– Уродина эдакой!.. – произнес офицер, обратившись к безответному часовому. – Прямая армейщина… Тарах-тах-тах! Чуваши эдакие немытые, – добавил он и удалился, по дороге вкладывая полусаблю в ножны… За ним медленными шагами и, смотря полунасмешливо в землю, пошел и барабанщик. После того одна часть караула отправилась обратно в подвал, а другая по-прежнему разместилась на скамейке, вдоль стены. Унтер-офицер присел поодаль от всех. Я направился прямо через платформу и подошел к сидящим. И в эту минуту кто-то схватил меня сзади.

– Эвось он где! – проговорил он. – А мы-то бегаем и ищем его. Пойдем-ка, Варвара, на расправу…

Увы! – это был мучитель, курносый курьер.

Сказав это, он понес меня. Сердце мое предчувствовало недоброе!..

– Вот он, голубчик, возьмите его!.. – крикнул он, нагнувшись, в наше окно и просунул меня между его железных прутьев.

– Пойди, пойди сюда… – проговорила тоже известная уже вам мегера, та самая, которая, помните, обожгла мне лапы, сунув близко к огню, в печку. Она приняла меня, вцепясь костлявыми пальцами в мой загривок. – Тебя-то нам и надо, – шипела старая ведьма и тащила меня к шестку…

– Зачем ты блудишь? А? – спрашивала она, глядя в мои зрачки своими широкими зрачками, черневшими на круглых, как у птицы, и серых глазах.

– За что вы его хотите бить? Может, это был и не он… – послышался чей-то мягкий, добрый женский голос.

– Как не он!.. – каркала страшная старуха. – Лизутка видела… Она не спала…

– Я видела сама, – прошепелявила кривая Лизутка, любимая внучка этой гарпии…

Я ясно услышал, как зашелестел веник. Старая колдунья выдернула из него прут… Мороз пробежал по моей спине… «Боже! Меня хотят пороть!..» – тоскливо подумал я и попробовал было вырваться из рук этой ведьмы.

– Постой, постой… что ты вертишься, еще ничего не видя, – произнесла старая карга.

Снова зашелестел веник… Она выдернула другой прут… У меня в глазах потемнело… Дыхание старухи, когда она нагибалась, долетало до меня и палило мою голову…

Опять зашелестел роковой веник…

– Помилуйте, умилосердитесь!.. – мяукал я. – Меня жажда мучила… Я не виноват… Простите!

Началось истязание. О, если б вы знали, что это за ужасное ощущение!.. Но самое-то истязание ничто еще перед ожиданием первого удара!..

Это невыразимая тоска, предсмертная тоска! Жалеешь, что родился на Божий свет!..

Мстительная фурия продолжала свое наслаждение… Удары сыпались… Я перестал уже кричать… Рассудок почти оставил меня.

– Дайте мне кнут!.. – завопила она, устав и закашлявшись. – Дайте мне кнут!.. Вон там, за комодом… Вон еще ручка торчит… Этим не проймешь его… Ну-ка, любезный друг, – молвила она, принимая поданный ей бич, – посмотрим, какую-то теперь песенку ты запоешь… А-а! Лакомиться… сливочками!..

С этим словом ремень взвился по воздуху и рассек мне кожу на спине.

– Смотри, какой нежный!.. Кровь брызнула!.. – упрекнула старуха и снова взмахнула кнутом…

– Постойте!.. За что так бедного котика больно бить… – сказал кто-то сострадательно и взял меня обеими руками.

– Да, бедного!.. – проговорила фурия. – Он у меня банку сливок слопал, этот бедный!

– Я принес вам деньги за папиросы, – послышался тот же голос… – Вот, возьмите, да дайте мне еще сотню, если есть у вас готовые.

– Ну, счастлив твой бог, – произнесла, относясь ко мне, старуха. – Быть бы тебе без шкуры, если бы не этот барин.

– Вот целковый, – продолжал мой избавитель, – полтинник старых, а на остальные дайте мне еще сотню. Одолжите-ка мне спичку, закурить папироску… Смерть хочется курить. Я пробираюсь прямо из Екатерингофа.

– Сейчас… – сказала мегера, утираясь концом платка, бывшего у ней на шее. – Присядьте, пожалуйста. Много народу там было, в Катерингофе? – спросила она.

– Много всякой дряни…

– Дряни?!. – воскликнула с вопросительной улыбкой дочь курьера.

– Дряни? – спросила с удивлением молодая дева и взглянула ненароком в зеркало. – Вот как вы честите!..

– Да что ж… Кто же там лучше-то бывает?.. – произнес мой патрон с полуангельской улыбкой.

Теперь только разглядел я его. Это был высокий подслеповатый господин с большим носом и скупо улыбающейся бледной физиономией. Подбородок его был снизу одет бородой, соединившейся с густыми отвислыми бакенбардами.

– Я возьму его с собой, вашего котика, – сказал он и, нагнувшись, погладил меня.

– Возьмите, возьмите, – произнесла дева.

Моему спасителю дали огня. Он сел на табурет и закурил папироску, а я ушел под печку. Там лежала на ухватах и кочергах матушка. Когда я вошел, она медленно подняла веки и печально взглянула на меня…

О! Сколько упреку было в этом немом взгляде!

– Ну, маменька, – сказал я. – Я ухожу от вас… Я не могу долее сносить это терзание. Вы слышали?.. И за что, вот вопрос…

– Если вас не драть, – сказала она, – так вы Петербург перевернете.

– Вы рассуждаете как отцы, – перебил я ее обиженно, – а мы будем рассуждать как дети!.. Вы люди старого закала, ржавчина, а мы принадлежим к новому порядку.

– Любопытно будет услышать, что из вас выйдет, с вашими новыми порядками, – молвила она горестно. – Мы хоть что-нибудь да сделали, а вы – еще Бог знает!.. Не всякий солдат дослужится до генерала, а пока он дослужится, так еще далека песня, батюшка… Вот что!.. Совсем свет перевернулся! От зародышей, от пометов наших, да что слышишь!

– Прощайте, я иду, матушка.

– Иди, иди, и нет тебе моего родительского благословения.

– И не очень-то в нем нуждаюсь…

– Я знаю, ты этому не веришь, – вы все богоотступники, рушители закона. Попомни слова твоей глупой матери: погибнешь ты, как червь, со своим большим-то умом! Что-то больно вы все востры не по летам.

– Ну, ладно, прощайте…

– Так его можно мне взять? – спросил мой избавитель.

– Возьмите, возьмите, худая трава из поля вон, – сказали мои хозяева.

Высокий подслеповатый господин поднял меня с полу и спрятал к себе под пальто. Таким образом очутился я на Васильевском острове, в его квартире. Вон куда я попал, господа! Это было в конце мая. Но тут начинается пора моей юности, золотой юности, а детство мое нечем вспомянуть!.. Да и вообще ошибочно хвалят этот возраст: что за счастье, когда поминутно тебя дерут!..

Шведы, поляки, корюшка и природа

Новую мою квартиру занимал слесарный подмастерье, белокурый, высокий и худощавый швед Густав Адольфович Гельгрен – горячая голова, но доброй души, – человек еще молодой, лет тридцати двух, с год как женившийся. Супруга его, Августа Леопольдовна, – светловолосая дама лет тридцати, полная собой, большая хозяйка, но очень скупая женщина. Она бы, кажется, круглый год кормила всех треской да вареным картофелем. Третье лицо в этой квартире была косая черноглазая бойкая девушка, Варя-кухарченка, которая не столько стояла у шестка, сколько бегала вниз, в прачечную, щелкать орехи или грызть коврижки, сидя на коленях у молодых лакеев. Зато, бывало, ее хоть не посылай в лавку: пошла и пропала!.. Это по-настоящему была не девушка, а какая-то кощенка: ей бы с утра до вечера амуриться на крыше с пучеглазыми котами. Доставалось ей от хозяйки порядком, да все было мало, – хоть повесь ее! Четвертое лицо был жилец, тот близорукий чиновник, который принес меня из Сената. Вся наша квартира состояла из кухни, с круглым окном в дверях, открывавшихся в сенцы, и двух комнат: в передней помещались мои хозяева, а в задней – мой подслеповатый благодетель.

– Вот тебе котик, – сказал мой патрон этой косой кухарченке, входя и опуская меня на пол в кухне. – Видишь, какой хорошенький.

– Мм! Какая гадость, рыжик!.. – воскликнула она. – Стоило такую дрянь нести.

Я в первый раз получил такой афронт и, сконфузясь, посмотрел в окно. Оно выходило в сад. Это было первое впечатление природы на меня… О, как оно было благодетельно! Что-то родное говорило и манило туда, на свободу, где шептались блестящими листиками высокие зеленые деревья; а там, высоко, голубело ясное небо… Кажется, ушел бы туда и никогда не возвратился… Зачем же люди там не живут, внутри этой природы, если она так хороша? – подумал я тогда же. Может, они были бы лучше, потому что я сам в ту же минуту почувствовал какое-то неодолимое влечение быть добрым и вместе с тем желание, чтобы и другие были такими же, – вечно бы радовались, веселились и пели песни, как вольные птицы, которые вон порхают там с ветки на ветку…

Моя мадам-хозяйка обошлась со мною дружелюбно, она погладила и обласкала меня, проговорив что-то на своем наречии, и тут же села у окна есть треску с картофелем, а потом попотчевала и меня.

– Сачем не кусить? – спросила она меня, видя, что я только нюхнул предложенное мне блюдо. – Сачем не кусить? – повторила она. – Эта нада все кусить.

– Ничего, погодите, будет все у меня лопать, – произнесла кухарченка, вздернув нос. – Вот еще какой барин, леший бы его взял! Того не жрет, да другого не хочет. Смотри, пожалуй, какой нежный!..

Что ж вы думаете? Мерзкая эта девчонка не дала мне в тот день ничего другого, да еще вечером выгнала в сени.

– Поди-ка, добро, прогуляйся, а то зажиреешь, – проговорили она, затворяя за мною дверь.

Внизу дворник взял меня к себе и, спасибо, накормил вареной говядиной из щей.

Так мучила она меня, помнится, целую неделю. Я сам заметил, что худею. Да ведь какая еще хитрая: начнет рыбу чистить, и нет чтобы мне дать потрохов, отличная ведь вещь! Нет, а она возьмет меня и выбросит в сенцы. Ей, видите, нравилось, что я, заслышав стук ножа, начинаю прыгать и смотреть в окно в сенных дверях.

– Ах ты, подлец, – говорит она, бывало, смеясь… – Глядите-ка! На два аршина кверху скачет! Это ему хочется увидеть, что я тут делаю…

– Кто это там в дверь стучит? – спросила раз хозяйка.

– Василий Иваныч, почтеннейший, – хохоча от всего сердца, ответила злая девчонка. – Это его разбирает, зачем я без него здесь стряпаю…

«Хорошо тебе смеяться!.. – промурлыкал я про себя. – А я тут лапы отбил, прыгая, как дурак. Ну, ладно же, дай срок, отомщу же и я тебе, голубушка!.. Уж будь что будет!..»

Через два дня потом у нас в квартире случилась история. Наша мадам легла в постель и приготовилась произвести на свет маленького шведика или шведку, сама еще не знала. Пришла бабушка, начались хлопоты и беготня из горницы в кухню. Дело было вечером. Наконец прибыл и сам хозяин, посеменил там в комнате, потом вернулся обратно в кухню, присел на клеенчатый диван и закурил длинную, тоненькую глиняную трубочку. Он боялся, чтоб жилец не пришел; а мой подслеповатый верзила тут как тут, как сон в руку. Хозяин сконфузился и еле заговорил с ним.

А тут и запищи мадам.

– Уй-юй-юй…

Мой швед выругался:

– Фербанана, проклятие, – промычал он и, отвернувшись, начал смотреть в окно… А сам был бледен, как глина.

Жилец начал его уговаривать. Мой хозяин и слушать не хочет.

– Как можна кричит!.. – продолжал он. – Вот мой нога… возьмит его и режьте прочь, я никогда не будет кричит!.. Нет, – продолжал он. – Если я эта знал наперед, я ни за что не женился. Фуй, как эта мошна такк!.. Эта у богата человек, там много комнат, эта другой дела, а тут – нет!.. Эта с ума нада сойдет!..

Несчастная мученица снова заголосила. Мой хозяин вздрогнул и откусил, а потом тотчас же выплюнул глиняный чубук своей трубки. Он побежал к двери и закричал в комнату:

– Густхен! Если ты еще одна раз кричить, то я, ей-бога, бежит из дом и не придет вся недела. Черт! Эта што такой!..

Больная что-то простонала. Но тут послышался плач младенца. Бабка вскоре вошла в кухню и поздравила отца с дочкой. Он насильно пошел взглянуть на новорожденную… То же самое должен я сказать и про мать. Она, когда пришла в себя, прямо выразилась, что считает наказанием для себя, что Бог дал ей этого ребенка. От досады у нее пропало молоко, и она почти не кормила дитя грудью…

– Ах, кабы ты умер! – сказала она на другой день, глядя на малютку.

А это была, как нарочно, прездоровая и премиленькая девочка.

Жилец, возвратясь из должности и подойдя к ребенку, спавшему мирным сном на диване на подушке, вдали от забывшейся матери, наклонился, поцеловал малютку и с грустью, видневшеюся из глаз его, тихо произнес:

– Бедное дитя! Тебя ни отец, ни мать не любят! Но, может, будут зато любить чужие люди!..

Он перекрестил девочку и ушел в свою комнату видимо растроганный.

Счастье этого ребенка, что соседняя женщина взяла за ничтожную плату – пять рублей в месяц – кормить его, а то бы, кажется, мать и отец уморили его с голоду. Они оба похудели с досады и огорчения.

– Слава Богу, одна раз конец… – проговорил на другой день жестокосердый отец, когда малютку унесли. Он вздохнул, как будто с него спала Бог знает какая тяжесть…

Да-с, как видите, читатель! Отец и мать ненавидят родное свое детище! Ни один зверь этого не делает… И это люди, которые думают, что у них есть сердце!

Я вскоре после того расстался с этими хозяевами, и именно вот по какому случаю. Всему была причиной мерзкая кухарченка. Разумеется, понятное дело, черт возьми! Если есть не дают по целым суткам, так поневоле проголодаешься и решишься на что-нибудь. Треска! Что мне треска с вареным картофелем?.. Я не чухонец, мне говядины дай или рыбы. Вот рыбу, так грешный человек, до страсти люблю!..

Раз принес к нам рыбак корюшку. А вы сами знаете – по крайней мере я так сужу, – скажите, что может быть соблазнительней живой корюшки? У всякого, конечно, свой вкус: кто любит пройтись насчет коньячку, кто насчет амура, а я насчет корюшки… Уж что, говорю, может быть ее соблазнительней: тончавая, белая, серебристая, резвая, вертлявая, прыгает, скачет, а потом ломается, – ах ты, прах тебя возьми!.. Ну, точно институтка какая!.. И личико такое миленькое… Ротик такой прелестный, точно хочет сказать из Гоголя: «Не думайте обо мне так низко, чтобы я принадлежала к классу тех презренных тварей…» У-ти, моя радость!.. Расцеловал бы, съел бы, кажется, всю как есть, с головкой и хвостиком… А тут еще этот немилосердно-приятный, особенно какой-то пронзительно-неясный запах… Сладкой дрожью тебя поведет по всему телу, когда услышишь этот запах… Пускай хоть с живого с тебя шкуру снимут, но нет тогда средств отказать себе в удовольствии, хоть бы только подержать ее, пощупать… Я вам говорю, не лгу, совершенно потеряешь голову… не вытерпишь, – потому что это свыше сил, это страсть… неодолимое влечение… потребность натуры… Как тут устоишь? Невозможно, положительно невозможно!.. Если уж, иногда, не видя ее, да невзначай вспомнишь, так и то живот подведет, и разные нелепые мысли начнут лезть в голову; а то если еще она у тебя тут перед глазами, – хорошенькая, миленькая эдакая, и еще юлит и вертится… да… да… ей-богу, – да дурно сделается, в глазах потемнеет… С собой никак не можешь совладать, – вот ведь какая это чертовщина!..

Я иной раз размечтаюсь и думаю: ну, что если б, при моем капитальном аппетите к рыбе, Бог создал меня сразу водяным чудовищем с огромной пастью, а благодетельница судьба потом сунула мою милость в Неву, и на меня бы нарвался какой бы нибудь эдакой жирный, лоснящийся мурлолососак, пуда в два, – да, кажись, на лету бы обсосал подлеца, так что скелет от него, сгоряча, сперва проплыл бы еще шагов двадцать, а после того пошел бы ко дну!..

Вот таким-то образом, благосклонный мой читатель… Что я хотел оказать?.. Да! Я вышел в сени и смотрю: лоханка стоит, и в ней, точно как будто барышни, обрадовавшиеся тому, что завтра у них бал, плясали и подпрыгивали мои прелестные корюшки…

Я, недолго думая, царап, и выудил себе самую большую из этих мамзелей.

– Поди, – говорю, – милушка, сюда, в мои объятия…

– Ах ты, черт тебя дери!.. – впопыхах закричала на меня благим матом наша засаленная кухарченка, спеша в сени. – Вон он каков, этот господин!.. Смотрите-ка!.. Корюшку из лоханки у рыбака таскает!.. Э-э, почтеннейший приятель!.. Постой-ка ты, попробуешь у меня, чем пахнет камышевка!.. – сказала злая девчонка и начала уже шарить в хламе за дверью…

Я не заставил исполнить ее угрозы на самом деле и преспокойно улепетнул по лестнице вниз.

– Усь его, Каштан! Усь его!.. – воскликнула она, сбежав за мною до двора и травя на меня молодого черного пуделя, прохаживавшегося по двору. Дурак этот послушался и весело бросился на меня: но я уже не тот был парень, что прежде!.. Люди выучили меня!.. Я, когда он подбежал ко мне, вскочил на этого олуха и проехался на нем два раза по всему двору, вцепясь крепко в его густую шерсть.

«Погоди-ка, любезный, – подумал я. – Не все же мне фофана-то разыгрывать из себя! Что, в самом деле?.. Пора и нам взяться за ум!..»

Мой бедный пес был крайне этим озадачен. Он и вертелся, и визжал, и метался, и совершенно не знал, что делать.

– От это так!.. От-то бравый кот!.. Ха-ха-ха! – похвалил меня, хохоча, белокурый высокий поляк, студент, стоя у входа в свою квартиру. – То як ливонский рыцарь верхом ездит, – прибавил он и, нагнав собаку, снял меня. – Пуйдзем же, за то, до мене.

Он понес меня внутрь жилья. То была большущая комната, с ободранными обоями и тремя окнами в сад. Пол, в славянском духе, не мог похвастаться мытьем и метеньем. Он был весь в пыльных следах и полосах. Везде валялись окурки от папирос.

Атмосфера так и разила табаком и сыростью. На пыльной этажерке, комоде и столе лежали книги.

Когда же мы вошли в комнату, там было двое белокурых молодых людей, с нежным цветом лица и резко обозначившимися на лбу голубыми жилками. Один из них сидел на окне и отворачивался от своего товарища, который лез к нему с дымящейся папироской.

– Пшистань (перестань), – говорил визгливым голосом первый. – От-то дурный, очи спалишь (глаза обожжешь).

Тут вошедший со мной опять похвалил перед своими камрадами мое наездничество, что я бравый ливонский рыцарь и что я такой же мордатый, як пан Собесьский.

Разговор зашел о бильярдной игре, и куривший папироску визгливым голосом похвастал, что он сделал сперва белого шара, а потом положил желтого в среднюю лузу.

– Перше биалего зронил, – сказал он, – а потом зараз матку сгубил.

Есть мне, однако ж, у них редко случалось. Только в первый день принесли судки от кухмистера, и завербовавший мою личность, с тем, конечно, что я буду постоянно «ийсти курку з маслом», подозвал меня к себе:

– Пудзь до мене (подойди ко мне), – сказал он и дал чего-то мне на пол, на тарелке. Там было нечто вроде капусты с говядиной, и все это сильно отзывалось топленым жиром… «Россейской кухни лучший цвет!»

– Цо ж не куштаешь, душечка? – спросил он, видя, что я только рассматриваю предложенное мне блюдо, но не касаюсь его. – Куштай, куштай, душечка, – то польски зразы, по-польску…

Приходилось же мне не есть дня по два и по три у моих новых хозяев, потому что они и сами, зачастую, брали пример с меня, то есть довольствовались, как они сами выражались, пищею св. Антония. А какие мастера они были закладывать, выкупать и опять перезакладывать! Вот уж истинно где голь-то была хитра на выдумки!.. Удивительно, как им не приходило в голову меня «спустить»! Если б я был собакой, так, наверное, спустили бы!.. Случалось, что все трое носили, вперемежку, одно пальто, одни брюки, одни сапоги: тогда один шел со двора, а двое сидели дома и дожидались его. Ну зато же и доставалось тому, кто, обещав вернуться через час, опаздывал двумя или тремя часами сверх сроку! Тут-то, по возвращении, сыпались на него крикливые галганы и псяюхи… Но вот что, однако ж, значит молодость!.. Как только, бывало, они разживутся деньгами, то и пошла писать, и все забыто!.. Тогда являлись и гербата, и каве (чай и кофе), со сметанкой (со сливками), и вудэчка (водка), бифштекс с макаронами… Тогда плясалось с притоптыванием и прищелкиванием пальцами, вместо кастаньет, и пелось:

Там на блоне блыщунт квеце,

Стое улан на ведеце;

А дзивчина, як малина.

Несе кошик руж.

(Там на ниве блистают цветы, стоит улан на ведете, а девица, как малина, несет корзинку роз).

Или выводилось из обожаемого Мицкевича:

Цо то за панич, там,

Цо попэнзе кони сам?..

(Что это там за господчик, что сам правит лошадьми?)

Зато у моих вечно споривших студентов никто меня не бил и не гнал… Что-нибудь из двух:

Хоть есть было нечего,

Да зато жить было весело.

И я в самом деле ожил, преобразился в беззаботного студента… «А! – думал я. – Верно, они намедни правду говорили, что науки и искусства облагораживают человека… Здесь у меня совсем другой дух!.. Но как же, однако ж, тут понять?.. – продолжал я думать. – Вчера сапожник у нас на дворе открестил своего ученика шпандырем, и когда кончил, то в наставление ему сказал:

– Вот это тебе вперед будет наука.

Которая же тут наука? Та ли, когда стегают, или же эта, свободная, про которую столько толкуют студенты?.. Но, верно, та совсем особая, сапожная наука?.. Странно, однако ж, куда ни посмотришь, – дерут, секут и лупят! Нет, я бы убежал в лес!..

А лес-то как хорош! Эти зеленые развесистые деревья!.. Этот живительный запах травы и листьев!.. И это дуновение душистого ветерка, который наполняет грудь твою упоительной прохладой!.. Ух, как отрадна милая волюшка в этом саду, лесу!.. Помню, это было вечером, тогда началась моя первая любовь!.. Но, господа, позвольте рассказать это в следующей главе.

Жить иль не жить?!

Я вам намекнул, что намерен был говорить о моей первой любви: но раньше, чем говорить о моей первой любви, я должен предварить вас, что меня выдрали жестоко, и за что опять, спрашивается?

Этот долговязый студиоз, новый мой протектор, снес меня, в том же доме, наверх, к одной барыне, немецкой купчихе. Там было много гостей, и меня напоили чаем с сухарями.

Проклятый китайский напиток вскоре же обнаружил свое действие. Я вам говорю: меня так схватило, что беда! Что хочешь, то и делай! Я подошел к тому, к другому из гостей; помню, замяукал преусердно, – не понимают, – что тебе, Васенька, говорят, сухарика захотел?..

Какой, черт, сухарика!.. Я думаю: что тут много рассуждать? – и взлез на огромный цветочный горшок магнолии. И месяц, помнится, еще так дивно играл на окне, прелесть!.. Вот тебе и на!.. Вот те и месяц! Бакенбардист-камердинер, ни слова не говоря, взял меня, доброго молодца, за ухо, вытащил очень дипломатически-учтиво в приемную, а оттуда в переднюю, и там отшлифовал немилосердно чем-то ременным, а потом выбросил на парадную лестницу… Я, раздосадованный и оскорбленный, сбежал по широким, опрятно выметенным ступеням и, выйдя на двор, крепко задумался. Самолюбие-то самолюбием, но и о шкуре, господа, надо тоже было подумать: ведь как хотите, а она моя!.. «Что это такое? – думал я. – Ужель в том только и состоит жизнь наша, что тебя будут драть и драть, как сидорову козу?..» Я даже начал сомневаться, что есть такие, которых не взбутетеривают, как меня… И какой же конец? Если уж нет другого выхода, то лучше не существовать…

Тут у меня в первый раз явилась мысль о самоубийстве.

«Быть или не быть?» – «То be or not to be?» – вот вопрос, который задал я, остановясь на дворе и помутившимися глазами своими смотря на грязную метлу, смиренно стоявшую в сторонке, тут же, у входа. Что благороднее? Быть этой грязной метлой, сносить все тукманки и подзатыльники судьбы или кончить все одним ударом? Но мы все сносим. Вот оттого-то так тебя и накаливают! О, подлое рабское существо, все, что имеет жизнь! Пресмыкаться, сносить обиды и в бессилии презирать самого себя!.. О! О!.. Если б знать, если б можно было верить материалистам-физиологам, что жизнь – не больше как нервная деятельность, – о, тогда бы я сейчас же решился пресечь это постыдное юдольное существование, потому что смерть сделала бы меня победителем над самой судьбой, смерть сделала бы меня свободным! Из раба я стал бы господином! Не достойная ли это зависти участь?..

Но в том-то и дело, что жизнь совсем не нервная деятельность! Жизнь… Словом, жизнь есть такая штука, что мне не хочется умирать!..

О моей любви

Развивая мысль о необходимости жить, я разозлился на всю природу. Я стал ничем не доволен. Эх, кабы сила, так бы все и перевернул… Чудо что такое натворил бы…

Ну, что это хоть бы за солнце! То покажется, то спрячется, то посветит, Христа ради, как будто семги отрежет на грош, на закуску, то опять начнет так жарить, как будто его колотят по шее и приговаривают, дескать:

– Да грей же, наконец, анафема, когда подрядилось греть!..

И все высушит, все выжжет, никакого соображения!..

А хоть бы и месяц тоже какой-то, Бог его знает, странный; какой-то бледный, испитой, всегда чем-то озабочен, точно он постоянно думает, как бы ему достать денег взаймы под честное слово.

А погодка наша тоже… Ветер, например! Да эдакого взбалмошного ветра, я думаю, не было даже при самом сотворении мира. Ведь как примется дуть, в июле месяце, например, так наяривает недели три сряду, – безостановочно, и все по одному и тому же направлению, – ведь вот что всегда бывает!.. Я вам говорю: мертвого – и того выведет из терпения. Взбаламутит и выворотит наизнанку, кажись, всю природу!.. Гм!.. И хоть бы мысль или цель какая была при этом!.. – нет, а просто дует, – удовольствие, видите ли, в этом находит, чтобы дуть… Полный рот всегда песку домой принесешь, – черт знает что такое!.. Да уж что хорошего, когда гаваньских чиновников-стариков насильно в кабак загоняет!.. А что с кринолинами с несчастными выделывает, так только глаза протирай и записывай… Я не офицер, но и то подчас, бывало, остановишься и любуешься: не нужно никакого живописца…

Да кроме ветра, – а дождичек-то наш любезнейший тоже как примется укомплектовывать с начала сентября!.. Все в природе наводнится, намокнет, хоть выжми. Небо распустится, разнюнится и станет какой-то простоквашей. Сверху мокро, снизу мокро, – ужас что такое!.. Вот уж когда жизнь опостылеет хуже горькой редьки!..

Горничные в эту пору иногда великолепно бранят своих барынь за то, что им надо подолы от платья своей госпожи застирывать, когда она вернется домой.

– Опять зашлендала подол, шленда эдакая, – цедят они сквозь зубы про себя, переходя с платьем барыни через людскую и досадуя, что им некогда, в третий раз сегодня, побежать в девичью напиться с мамкой кофе или на черной лестнице перекинуться деликатным словцом с бакенбардистом-камердинером…

– Как только приедет, – прибавляет служанка, – так уж и клади подол платья в корыто отмачивать. Не может, вишь, подняться, хочет выше все казаться… И чего по верхам-то глядеть? Полоротая!.. Идет, распустит хвостище-то, дворникам помогает, заметает тротуары, – просто срам!.. И муж-то тоже разиня, Фентафлей Иваныч (передразнивает барина): Сонечка, Сонечка!.. А Сонечке только бы выпялиться… Другой бы показал ей виды… Все платья сгнили… Ну, как тут его замоешь? Никак! Просто брошу, не стану застирывать, замою только сверху, – черт с ней, пускай надевает!..

Эх, да не одна осень у нас может надоесть каждому смертному! А снег-то тоже как, почтеннейший, повалит? Тоже сладость не последняя! Поутру снег, в полдень снег, после обеда снег, вечером снег, на небе снег, в воздухе снег, на крыше и деревьях снег, на улицах и на полях снег, – вечные, бесконечные, непроходимые снега! Холод, ветер, дождь и снег!.. Вон галки перелетают с одной колокольни на другую; ворона на заборе надсаживается, каркая на мимо проходящего артельщика; собака завывает на привязи у будки… Господа! Да куда же это мы с вами забрались?..

Нет, нет, нет, тысячу раз повторял и опять скажу, что, вероятно, было же когда-нибудь другое, блаженное время, когда ни людей, ни этих погод не было на свете! То, вероятно, было время общего празднества природы и просто сердечного, бесхитростного, патриархального скотства! Тогда звери царствовали на свете, животные, – да-с!.. Теперь-то опошлилось это слово: «Животное, животное!..» – а тогда никто этого не замечал; все были равны, и только сила брала верх: кто кого, значит, смог, тот того и с ног, сгрыз его, скушал, вот и весь суд, и взятки гладки!.. Из желудка не подаст уже апелляцию; а которые остались в живых, – тем наука: будут осторожнее!..

Не пойду, думаю, к людям. Бог с ними!.. Они не люди, а офицеры и чиновники, городовые и будочники, портные и сапожники, но не люди!.. Не пойду! Буду лучше под забором жить, за мусорной ямой, буду отрепья и всякую дрянь есть, кореньями питаться, но не пойду, ни за какие коврижки… Нет! Насолили они порядком мне, эти обезьяны!.. Буду жить на свободе, перед лицом матери-природы.

Когда я рассуждал таким образом, изо всех квартир вышли наружу, на двор, мои соплеменники, пучеглазые коты, – серые, черные и всякие. Тут же откуда-то явилась белая кошечка, с умильными глазками. Она, кокетливо переступая с камешка на камешек, взобралась потихоньку на три ступеньки лестницы, которая вела на сеновал, и села, опустясь всем пухленьким тельцем на аккуратные свои ножки.

Коты окружали ее: кто поместился у самой лестницы, кто прыгнул на бочку, а кто взобрался на сорную яму. Было уже около полуночи…

– Ну, господа кавалеры, – начала нежным голоском беленькая дамочка, – мы, по обещанию, собрались сюда, с тем чтоб насладиться прелестью летнего вечера и дать вокальный концерт из Тангейзера. Все нам способствует… Жильцы все до единого успокоились, а в том числе и наш злейший враг, дворник. Он лежит, растянувшись, на лавочке, под воротами, и, наверное, спит. Собак тоже ни одной не видно… Начинайте! – сказала она, наклонив головку к тому мордатому коту, который сидел на бочке.

Он запел:

Ты не бойся, что на небе

Звезды ярко светят…

Фур-мур-мяу! Фур-мур-мяу!

И все хором подхватили этот милый, родной рефрен.

– Фур-мур-мяу! Фур-мур-мяу, – пели они.

Послышалось ворчание дворника под воротами.

– Опять принесло их, проклятых, – промычал он. – Ни одной ночи покою нет.

Коты замолчали.

– Что вы на него смотрите, – сказала кошечка. – Мужик неотесанный, может ли он понимать что-нибудь в изящном?.. Продолжайте! Вам опять начинать, – произнесла она, обратясь к тому же мордатому коту.

Он только что взял тенором:

– Я плащо-ом…

– Ишь ты, ведь! Неймется… – послышалось опять из-под ворот. Дворнику, однако ж, лень было подняться.

– Я не понимаю, что ему так не нравится наше пение, – заметил, приостановясь, кот-тенор…

Он вопросительно посмотрел на окружающих. Кошечка с недовольною миною раскрыла ротик.

– Я вам говорю, что вы напрасно обращаете внимание на этого мужлана, – сказала она. – Ужели лучше нашего визжат под фортепиано девицы, вдовы и замужние жены, в замужестве за старыми мужьями, хоть бы этот «Черный цвет» или «Кого-то нет»… Ужели то лучше?

И она, передразнивая, запела:

Черный цве-ет, фур-мур-мяу,

Ты мне мил завсегда!..

– Ах, чтобы черт вас всех побрал! – вскричал, вскочив, дворник и схватил уже булыжник, чтоб пустить им в любителей пения, но мы предупредили его и, разбежась, спрятались. – Каторжные… – проговорил он нам вдогонку.

Признаюсь, меня при этом поступке его чрезвычайно удивило то, что никто из господ студентов, живших в нашем доме, не заступится за таких отличных певцов… Или, может, думал я, Россия уже не покровительствует художествам, а больше обращает внимание на практическую сторону жизни, на торговлю, промышленность и мануфактуру, ее насущную потребность?.. Может! Но если она им покровительствует, сочувствует, то странно же такое стеснение талантов!.. Мне кажется, надо бы радоваться такому начинанию и развитию у нас пения, тем более что у нас нет консерватории, где бы совершенствовались голоса. Оттого мы и выписываем певцов из Италии и платим им большие деньги; а между тем у нас есть такие бычачьи голосища, что берут даже ниже органа… Фа нижнее берут!..

Не раньше как через час уже после того могли мы собраться и продолжать нашу вечернюю серенаду. Я в продолжение этого времени успел познакомиться со всеми певцами. Что это были за личности, Боже мой! Все одного духа и жаркой любви к искусству. Гемстергейс и Винкельман, услышав их, сожгли бы свои тетради и написали бы новую теорию музыки!..

Когда мы заняли свои прежние места, царица нашего музыкального вечера подала знак, и все дружно и плавно затянули:

Ты не бойся, что на небе

Звезды ярко светят:

Я плащом…

– Хвостом, хвостом!.. – поправили все.

И все опять гаркнули:

Я хвостом тебя закрою,

Так что не заметят,

Фур-мур-мяу… фур-мур-мяу-у…

Я тут подбавил самое густое о: о-о-о!.. Мы слышали, как загрохотала по двору лопата, несясь к нам по булыжникам… Марш живо! – и наши уже разбежались все, кое-где взлетая на забор, а дворник у ледника величественно, как Кесарь, стоял и причитывал:

– Вона еще, прости Господи, какого дьявола с собой привели, – намекал он на меня. – Ровно как мужик орет. Тварь какая! Почто он не может, чтоб не кричать… – рассуждал он.

Перепрыгнув на чужой двор, в сад, я осмотрелся: все наши певцы были уже там.

Когда мы немного поуспокоились, один кот, немолодой уже, сказал мне со вздохом:

– Ну, вот видите, вот вам ясное доказательство, что у нас, в России, искусства не ценятся! Мы все еще сапожники в изящном. От того самого и лопнули у нас два журнала по этой части – Кукольника и еще другого, как бишь его!.. А Брюллова-то как шлифуют? Насчет себя все хлопочут!.. А Гоголя-то тоже?.. Понятно, почему!.. Вот тебе и de mortuis!..

Вдруг он, переменив разговор, весело, с улыбкой спросил меня:

– Да, кстати!.. Как вам понравилась наша хозяйка, графиня? Не правда ли, что недурна?..

– Прелесть! – отвечал я, покраснев, но он этого не заметил. – Глаза блестят… – прибавил я, чтоб поправиться.

– Еще бы! – продолжал он. – А сколько огня!.. Шведская кровь кипит!.. Шведки, по-моему, те же итальянки, нисколько им не уступят!.. А как пылки, что твои арабки! Вы не знаете арабок?..

– Нет, – отвечал я.

– Гм!.. – повел дальше речь старый волокита. – Укусит, если не остережетесь… Жаль, что у нас их не заведут!.. Черт знает, зачем ездят за границу: не могут вывезти!.. Даром там только деньгами сорят… Видите мои уши, – сказал он, наклонив голову и показывая свои обгрызанные треугольники вместо слуховых органов. – Это милые трофеи прошлой тропической любви моих юных прелестниц… Воспоминания!.. – нежно-сладким голосом проговорил он. – Тоже были вроде арабок!.. Теперь уж они старушки, давно замужем, и детей куча, но и то!.. Эх! Нет, оставимте лучше об этом говорить, – произнес он, улыбнувшись и махнув лапкой…

В это время мимо нас по саду, по тенистой аллее, шла рядом с кавалеристом очень молоденькая и очень миленькая барышня с кошачьим личиком.

– Что эти прогуливаются? – спросил я вполголоса моего старого селадона-товарища.

– Тоже насчет того же… – наклонясь ко мне на ухо, проговорил он. – Что у людей, что у чертей, что у кошек, я думаю, одна и та же наклонность… Кавалер даме шепчет вздор, которого он не скажет при другом мужчине, а женская душа задыхается от самолюбия, что мужчина, этот великий франт вселенной, втемяшился и ползает у ног ее… О! Самолюбие-то и заводит женщин в омут… А цель-то у обоих одна…

– Что это?.. – спросила барышня у своего вздыхателя. – Как будто кто-то сказал сейчас в кусте: втемяшилась?.. Какое противное слово…

– Нет, это вам послышалось… – отвечал кавалер-кавалерист, целуя руку у своей донны. – Я в нынешнем году, – продолжал офицер, – надеюсь быть поручиком! Эскадрон дадут… У нас многие поручиками командуют эскадроном…

– Это очень хорошо… – заметила барышня.

– А там, потом, получивши ротмистра, – на Кавказ, – нес свое корнет.

– Зачем же на Кавказ?.. – с участием спросила барышня.

– По крайней мере, убьют или отличусь!

– Какие глупости, – произнесла барышня. – Как будто вы здесь не можете так же служить…

– Вы меня жалеете, божественная! – воскликнул офицер, снова поцеловав руку у своей богини, и чуть не хватил из «Каменного гостя»: «Так ненависти нет в душе твоей небесной, донна Анна!..»

Но остановился, увидев, что это было бы уж больно неловко, и потому ограничился только тем, что взял барышню под руку, да беря-то, проехался перчаткой по ее талии; дама вздрогнула и со вспыхнувшим лицом значительно посмотрела на своего спутника… А в это время зяблик на развесистой иве так уныло-грустно и весело запел:

Ах, миленькие барышни!

Не знайте вы тоски-любви!..

Не то, не то, хи-хи-хи-хи!

Не то беда, пи-пи-пи-пи!..

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем.

Вы слишком уж, красавицы,

Мужчин не опасаетесь,

Как воины – в огонь, на смерть,

Не думая, бросаетесь…

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

Конечно, сладки доблести!

Награды и стяжания,

И скучно канитель плести,

Шитье все да вязания!..

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

Конечно, манит волюшка,

Вы рождены для радости,

А тут ворчит все маменька

И разные все гадости!..

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

Вам хочется взаимности,

Вам хочется объятия,

Вам все равно, кого любить,

Василья иль Игнатия…

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

Я верю вам, сочувствую.

Но помните, прелестные,

Мужчины, сами знаете,

Обманщики известные!

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

Любовь у них минутная!..

Им только бы дурачиться…

А девушка, несчастная,

Всю жизнь потом и плачется!..

Ахти, хи-хи! Смеюся я,

А на сердце не то совсем!

– Так вам, говорите вы, нравится наша красавица-кошечка? – с такими словами ко мне обратился мой собеседник.

Я подтвердил.

– Я передам ей это, – продолжал он.

Короче – я влюбился в эту несравненную кошечку. Это была моя первая любовь, и она полюбила меня, но любовь наша была коротка: вскоре моя возлюбленная умерла, – отравилась, покушав из нелужёной медной посуды!..

Ужасны были ее страдания! Ее вертело и корежило, несчастную, как березку на раскаленных углях!

Нынче сватают мне вдову; но мне не хочется жениться на вдове. Я знаю из физиологии, что иногда у вдовы дети от второго брака бывают похожи на первого мужа. А ну, если это да исполнится над моим семейством! Ведь, согласитесь сами, совестно будет перед покойным за такие несправедливые нарекания… А покойник ее был черный… В этом-то и штука! На этом я пока останавливаю свою биографию.

Баталия между головой и сердцем

Потом, однако ж, я рискнул жениться на этой вдовушке; но не вдруг решился: сердце мое долго было в разладе с головою.

– Отчего же не жениться? – говорило сердце. – Ну, что ты теперь? Холостяк, особняк, бобыль, цыган, бродяга, эгоист, концентрированный господин, и больше ничего! Ни себе, ни другим никакой пользы. И так проволочишь ты всю жизнь и состаришься…

– Эй, не женись! Не делай этой глупости! – ворчала голова. – Потом станешь почесывать затылок, да уж будет поздно!.. Жена не башмак, с ноги не снимешь…

А сердце подхватывало:

– Отчего же другие это делают? Женятся и живут же…

– Мало ли что другие делают, – брюзжала голова. – Другие стреляются и топятся, так и тебе надо тому же следовать? Мало, видно, еще дураков на свете, так ты хочешь, чтоб одним стало больше?.. Не было у тебя печали, так хочешь, чтоб черти тебе ее накачали? Надоела тебе золотая волюшка, так ты намерен испробовать, весело ли ходить в хомуте и в упряжке?.. Эх ты, фофан!

А сердце перебивало и тосковало:

– Заболеешь, так некому воды тебе будет подать напиться… Подумай!..

А голова опять отговаривала:

– Так для воды-то только и жениться и связать себя по рукам и по ногам?

– Милый друг! – умоляло сердце. – Кто как не любящая жена обнимет тебя и поцелует! Кто приласкает, утешит и развлечет тебя в минуту грусти? Кто разделит с тобой горе? Кто пойдет за тобою на край света? Подумай!

А голова опять пугала:

– А кто как не жена-сатана тебя будет осыпать упреками с утра до вечера? Теперь у тебя рожа-то хоть и рыжая, да все-таки целая, а тогда никто не поручится, что твою физию подчас не исцарапают, как карту английских железных дорог.

– Друг ты мой, – уговаривало сердце, – не верь. Не все жены сварливые, есть между ними и ангелы…

– Конечно, есть!.. – передразнивала голова. – Ангелов между ними столько же, как и выигрышных номеров в лотерее, – два на сто, да и то еще много; ведьмы все да кикиморы, судачки да сплетницы, трещотки да кофейницы, ханжи да полоумницы, щеголихи да модницы. Попробуй, суньсяка, испытай счастья, так, может, и наткнешься на белоручку, которая умеет только связать мужу бисерный кошелек. Уволилась кухарка, так и питайся супруг, покуда не отыщут другой, целую неделю бутербродами с чаем. «Меня маменька ничему не учила», – будет она тогда лепетать и заливаться горючими слезами, обнимая тебя и с трудом глотая ломтик пеклеванного хлеба с ливерной колбасой… И это еще хорошо! А не то просто наотрез скажет, что она не кухарка, нанимай другую!..

– Полно тебе слушать свой органический чердак-то, – продолжало щебетать сердце. – Ужели ты не предвкушаешь радости видеть вокруг себя подобных тебе малюток, будущую свою опору в старости? Подумай-ка только! Петербург вымер бы, если б в него не было постоянного притока посторонних народных масс!.. Он наполнен холостяками – военщиной и чиновниками, студентами и художниками, половыми и артельщиками, фабричными и разносчиками. Один разврат, и только; о мирной семейной жизни не может быть и слова. Ужель ты тоже хочешь сделаться забулдыгой, бульварным франтом, таскающимся по чужим женам?

– Правда, истинная правда! – сказал я, вздохнув и сознавшись внутренне.

– Я брошу тебя, если ты будешь повиноваться голосу сердца!.. – вдруг воскликнула голова. – Или ты забыл, что жена может надоесть?.. Жена-наседка – ужасная радость! Пойдешь со двора, – потянется ее хвост за тобою, точно пансион, выпущенный на улицу для прогулки, или гуси, которых гонят на продажу… Придешь домой, – на тебя нападет целая ватага горланов, точно на псарне: скачут к тебе на грудь и визжат: «Папаша, милый папаша! Мама, папа пришел!..» Удивительная приятность! И что тоже за генерационная такая гордость – видеть свою особу умножающеюся до бесконечности?.. Плодливостью могут похвастаться только низшие животные, мыши и кролики, блохи и другие гадости… Гении, большею частью, бездетны…

– Что мне делать? – спрашивал я самого себя в отчаянии и почти готов уже был идти туда, куда звало сердце…

– Рожу, исцарапанную физию свою не забудь!.. – загорланила голова, заметив мое движение.

Я с ужасом отшатнулся и поспешил к тому рубежу, где величественно стоял холодный вождь-рассудок.

– Несчастный! – взывало ко мне издали сердце. – Куда ты стремишься? В какую бездну? А сассапарель знаком тебе?.. Ты, видно, не пил его месяца два сряду? А лисья шуба летом! Ты, видно, не укрывался ею при тридцати градусах тепла!..

– Фу! Душно… – воскликнул я, смотря направо и налево. Я чувствовал, что лоб у меня был покрыт холодным потом… Мне чудилось, что я уже тянул отвратительный сассапарель и задыхался под лисьею шубой.

А сердце меж тем не переставало напевать. И так нежно, так сладко упрашивало:

– Тебя, – причитало оно, – ожидают мягкие объятия миловидной, полненькой супруги. Пойдем со мной! Счастье осыплет тебя своими сокровищами, как белоснежными лепестками с цветущей яблони…

Увы! Я долее не в силах был противиться внутреннему влечению и направился туда, куда так манила душа…

– Лошадь! – закричал вслед мне, ругаясь, рассудок. – Вспомнишь ты мои доводы, оценишь их, спохватишься, да локтя уже не укусишь…

– Не слушай его, – уговаривало сердце, продолжая увлекать меня. – Это деспот, тиран… Ему бы кариатидами каменными командовать, а не существами, одаренными нежным организмом…

– Лошадь! Сто раз повторяю, что лошадь!.. – надсаждаясь, горлопанил мне вслед рассудок. – Да и мало еще назвать тебя лошадью: ты заводский жеребец, чувственный бегемот! Тебя влекут животные наслаждения! Понимаешь? Счастливый путь!.. Фелис-Катус Базилиус, Иоаннис Филиус! Побереги себя по крайней мере от размягчения мозга: это нынче модная болезнь!..

Я уже более не слушал своего рассудка и рад-рад был, что вырвался из-под стеснительной его опеки. В ту же ночь я женился. У нас ведь эти вещи делаются скоро, не то что у людей: не надо спрашивать согласия родителей невесты на брак или позволения на то начальства; и не употребляется никаких обрядов или контрактных обязательств со стороны бракосочетающихся… Может, прежде что-нибудь насчет этого и существовало, не могу вам доложить, но теперь не водится. В этом случае коты, как вы сами видите, далеко опередили другие разумные существа… Уверяют, что и у вас, читатель, то же самое будет, но со временем, лет еще через тысячу; потому что, говорят, люди боятся сразу поумнеть и приняться за рациональное переустройство своего общественного быта. Многое они понимают, что то или это у них нужно бы устранить, что дело тогда пошло бы проще, и стоило бы дешевле, и меньше бы было греха, – многое, говорю, они очень хорошо понимают, да боятся за это приняться, – им жаль со старым расстаться…

Как произошло бракосочетание

Господа! Я вам всем советую жениться на вдовушках.

Во всевозможных других отношениях, разумеется, прелестны девицы… Им всякая честь и слава, и венок из белоснежных лилий на поэтическую головку! Но в деле женитьбы они, на мой взгляд, никуда не годятся.

Объяснения наши в любви и союз сердец с моей будущей подругой жизни были очень просты: нынче уже даже женщинам смешны кажутся высокопарные выражения кавалера, просящего у них руки. Становиться перед ними на колени, клясться в вечной и неизменной привязанности до гробовой доски, обещать сделать счастливыми – все это теперь считается уже мещанством…

Помню, мы с моею нареченной, по общепринятому в кошачьем роде обычаю, условились увидеться на крыше, на сеннике. В назначенный час я был уже на месте, даже явился раньше, как следует благовоспитанному молодому человеку, отправляющемуся на свидание с любимым предметом. Ее еще не было…

Сердце мое сильно билось… Как хотите, а поневоле задумаешься, поневоле будешь в волнении: женитьба – такой шаг, который решает всю судьбу мужчины. Женщинам что!.. О чем им заботиться?.. Все достань муж, откуда хочешь возьми, хоть распнись. Зачем женился, скажут… Вот что тебе будут тыкать каждый раз, когда ты будешь в неисправности!..

Ну что, думаю, как ей да не угожу, не придусь по нраву?!. Ведь это капризнейшие создания в свете. Сам сатана иногда не разберет всех их прихотей и тонкостей в желаниях.

Я сказал, что сердце мое колотилось от волнения в ожидании любимого создания; а покуда оно колотилось, рассудок опять предстал и, угрюмо смотря на меня, забарабанил своим громким камердинерским голосом:

– Смотри!.. – предостерегал он. – Не разочаруйся! Что любишь в девушке, то разлюбишь, когда она сделается матерью!.. Об этом не подумает ни одна женщина, но нам не худо на стенке зарубить!.. Это материальное обстоятельство и заставляет нас охладевать к жене и искать опять девицу в другой женщине…

– Отвяжись!.. – сказал я с досадою, отвернувшись от разума, тем более что разгоряченное молодое воображение уже рисовало круглые, аппетитные формы и опытный ответный взгляд моей будущей драгоценной супруги… Я мысленно сливался уже с ней воедино. Ее отрицательное электричество палило меня, а мое положительное обжигало весь ее состав; мы оба сгорали, уничтожались, но на прахе нашего разрушения возжигалась и светила вечным светом новая жизнь!..

Но вот явилась та, которая так завладела моим сердцем!.. На лице ее была самая обворожительная улыбка, которая сделалась во сто крат прелестнее, когда милая моя вскинула ресницами и остановила на мне свои, никакою кистью не передаваемые, играющие фиолетовыми и зелеными цветами, глазки.

– Нас с вами надо причислить к порядочным людям, – сказала она, продолжая улыбаться. – Наша свадьба будет без бала… В самом деле, шутки в сторону, – продолжала моя драгоценная, протягивая мне свою крошечную лапку, которую я пожал с ловкостью английского баронета. – Зачем, как многое, до сих пор не выведут люди из своих стеснительных обычаев эту тягостную церемонию угощать гостей по окончании брачного обряда, да еще длить это до следующего утра?.. До того ли тогда жениху и невесте?.. Они желали бы поскорей предаться успокоению, желали бы уравнять разнородные волнения, которые тревожили обоих до той поры, когда чета уже вправе считать себя соединенною навеки.

– Оставим, прелестная, говорить о людях, – сказал я. – Они так же велики, как смешны… Лучше воспользуемся прекрасными минутами и насладимся.

– Быстро пролетающей взаимностью… – договорила моя возлюбленная.

– Почему же быстро пролетающей? – спросил я, целуя ее тоненькие пальчики. – По крайней мере, я со своей стороны чувствую и уверен в себе, что…

– Не говорите этого, – перебила моя жена. – Вы знаете, как Венера, эта высокая богиня любви по преимуществу, решила спор Юпитера о том, кто любит пламеннее – мужчина или женщина? Прекрасная Афродита отдала первенство существам слабого, одному своему чувству преданного пола… Мужская любовь живет в крови!.. У них кровь кипит, и только!..

– Я думаю о постоянстве в любви, – заикнулся я. – Я того мнения, что мужчина…

– Не произносите никакого мнения. Я и в этом случае заступлюсь за женщин. Если они и изменяют своим мужьям, то всегда при этом бывают виноваты сами же их благоверные. Ищите причину их неуладицы и непременно найдете, что прелестный супруг кругом виноват. Или он постоянно холоден к жене, отталкивает ее от себя, тогда как прежде падал ниц перед своею «небожительницей» и боготворил ее; или он увлекся другими женщинами и забыл жену. Непременно что-нибудь да есть! Вспомните, что на этот счет сказал Гете: «Не презирай жены своей за то, что она тебе неверна: она ищет постоянного мужа». И это истинная правда, прибавлю я! – сказала моя супруга.

– Каждый старается оправдать себя, – произнес я осторожным голосом.

– Нет, нет, нет! – проговорила моя подруга. – Истина всегда останется истиной.

– Возлюбленная! – воскликнул я, восхищенный ее умом. – Ты клад, сокровище, а не супруга! – прибавил я и обнял ее полненький стан.

– И вот это тоже бывает причиной несогласия между супругами, – продолжала она. – Именно то, что мужчина нынче в юных летах бешено бросается во все тяжкие, чтоб охладить пылкий свой темперамент, разгоряченный пряными, возбуждающими впечатлениями; но он так неумеренно прохлаждает себя, что… когда женится, то молодая супруга и встречает, вместо мужа, красивую куклу, с которою хорошо только прогуляться под ручку по Невскому… Вы, верно, слышали, что говорит о мужчинах Мишле? Он нынешних кавалеров называет спиртуозами и обвиняет их, что эти господа, для возбуждения симпатии, прибегают к вину… Как это отвратительно, по крайней мере, в глазах женщины!..

– Да! – сказал я, усмехнувшись. – Теперешние наши дамы, бедняжки, с горя влюбляются в парикмахеров и басистых семинаристов…

– Какая гадость! – произнесла моя подруга, отвернувшись. – Если б не вы это говорили, то я бы не поверила. Неблагодарные мужчины! Это клевета на бедных женщин. Справедливо пишет Жорж-Занд пасквили на этот эгоистический пол!.. Это какой-то служащий и деловой народ, а не любовники.

– Не произносите, пожалуйста, имени Жорж-Занда, – сказал я.

– Это почему?

– Ненавижу женщин-писательниц.

– Но эта – гениальная…

– Хоть бы разгениальная! Не бабье дело писать. Женщины в этом случае всегда односторонни: вечно обвиняют мужчин, вечно мечтают о какой-то идеальной жизни… Лирическими поэтами они могут быть, но ни одна еще не умела описывать рельефно характеры… Сейчас видно бабье перо! Женщины плохие судьи, все равно как плохие правительницы государствами… Ее дело – любить и любить!.. У женщины это главное, это ее воздух, а у нас последнее; и вообще, эти любовишки в романах так надоели!.. Эта болезненная мода новых народов, у древних ее не было; а сколько дураков она наделала! Ее уж начинают изживать умные писатели… Но пускай женщины любят, лишь бы только не сочиняли!.. Оставьте на нашу долю творить…

– Ах, уж скоро начнет рассветать, – перебила моя сожительница, желая, вероятно, прервать щекотливый для нее разговор.

Описывать ли нашу супружескую любовь? Ее столько уж описывали!.. Говорить ли, что, когда мы сжимали друг друга в объятиях, то, завидуя нам, звезды так сладко сияли; но слаще, чем небесные звезды, сверкали зеленые наши глаза. Восторженно пел соловей в ветвях развесистого клена, но еще восторженнее запели мы с подругой наше итальянское «фур-мур-мяу». Нежно дышали желтые одуванчики, слушая наш дивный гимн; но еще нежнее и теплее дышали мы с моей неоцененной… Черный жук влез было на длинный, тонкий стебель травы, чтоб лучше рассмотреть нас, да, оборвавшись, полетел наземь и, кажется, больно ушибся; впрочем, в «Полицейской газете» ничего не было сказано об этом случае. Лягушка выпрыгнула изо рва, села на краю его и, положив руки на колени, покачивалась, квакала и похваливала любовников-певцов!

– Хорошо!.. O, как прекрасна эта ария божественного Россини! – протяжно говорила она. – Надо вам, господа, – прибавила она, – дать концерт с благотворительной целью…

Ну, словом, всех восхитило наше дивное и, можно сказать, оригинальное пение-гротеск. В самом деле, что может быть лучше, когда небо все поэтично-сине; воздух подкрахмален чем-то белым и нагрет так, будто по нему провели горячим утюгом. Кругом тишина, не слышно даже, как мертвые под землею чихают; а тут над миром высоко несется удивительное симфоническое «Фур-мур-мяу!»

– Фур-мур-мяу! – дружно кричали мы с возлюбленной, завывая от чистого сердца и вследствие избытка чувств.

– Эво куда их черт занес, – на другой двор! – слышался голос дворника.

– Фур-мур-мяу! – громче прежнего с улыбкою продолжали мы кричать.

Признайтесь, читатель, ну, не завидуете ли вы нашему счастью? У вас приличия, условия, законы света, вы рабы их; желали бы лучшего, да не умеете снять с себя оков; а мы, дети природы, мы пользуемся ею, забыв все в мире!..

– Фур-мур-мяу! – поем мы, и знать ничего не хотим.

– Эй, вы! Одры, черти! Полно вам!.. – горланил на нас соседский дворник.

– Фур-мур-мяу! – отвечали мы.

Ликуй вся вселенная, веселись кошачий род!

– Gaudeamus igitur!.. Фур-мур-мяу! Фур-мур-мяу!

Интересные размышления

В это же утро я перебрался на тот двор, где жила моя супруга. Она меня представила своей хозяйке, одной пожилой женщине, вдове-солдатке, которая отдавала конурки и комнатки своей квартиры художникам. Благодаря любезной рекомендации моей возлюбленной, я был принят превосходно. Правда, хозяйка сначала сделала щекотливый вопрос моей жене, увидев, что она прибыла сам-друг…

– Ну? – сказала она. – Где ты шлялась всю ночь? Ишь, какого мордастого привела с собой… Что смотришь на меня? Проголодалась небось? На, поди, похлебай молочка…

Хозяйка налила обоим нам в небольшую тарелку молока и, поставив на пол, предложила ей.

Я думал: «А что тут долго церемониться! Дают – так бери, а бьют – так беги… От хлеба-соли никогда не нужно отказываться!»

Художники вообще хорошие люди: у них я окончательно забыл, что значит телесное наказание. Да и какую пользу принесло оно? Никакой! Уж кто родился вором, того не исправит никакое наказание, как будто у него есть в мозгу особый бугорок, который подстрекает на худое.

При мне рассказывали про одного каторжника. Это был молодой парень, сибиряк, мещанин, человек, что называется, тертый, с лоском, если не с образованием. У него было столько такту, что он увлек и заставил полюбить себя дочь одного капитана, девушку довольно воспитанную. Скоропостижная смерть его возлюбленной свихнула его!.. Он начал пить, а тут недалеко иногда и до беды. В ссоре с одним буяном он нечаянным ударом убил его и был за то наказан плетьми и сослан в каторгу. Но так как, говорят, из рудников можно-таки убежать, то он и воспользовался этой привилегией. Но посмотрите, до чего очерствела душа этого погибшего, когда он, вероятно, чувствуя себя навеки опозоренным, проклятым самой судьбой, махнул рукой на все и сказал самому себе:

– Эх! Туда и дорога! Один, значит, конец, и чем скорей, тем лучше!..

Буду рассказывать его же словами, которые передавали при мне, по случаю вопроса о наказаниях. Он бегал с полгода, и заметьте, около тех все мест, где случилось с ним несчастье, около своей родины. Его словили, привели в острог. Чиновник, которому привелось его вторично допрашивать, узнал его и спросил:

– Зачем ты зарезал татарина?

– Да вот за что, Илья Ильич: я дал клятву перед Господом Богом, что, когда убегу из рудников, то первому татарину голову долой! Так и сделал.

Он просил этого чиновника снять с него кандалы, обещая все делать, что потребуется в доме.

– Если закуете, то я все равно убегу, а лучше уж я, Илья Ильич, убегу из города, из острога, чем вас подвергать ответственности.

Чиновник знал рыцарские нравы каторжников, позволил ему ходить на свободе, и он у него все исполнял по хозяйству: колол дрова, носил воду, чистил сапоги и проч., и знал, сколько ему отсчитают. Потом обещал убежать из рудников и явиться к Илье Ильичу. Когда пришлось расстаться, простился со всеми его домочадцами, поклонился в пояс и с грустью на лице отправился, сопровождаемый вздохами и общим сожалением…

Его наказали и опять сослали в рудники. Он через два года опять бежал, сдержал слово, опять пришел на родину и опять попался за новое убийство.

– Зачем ты зарезал бабу? – спросил его тот же следователь.

– Да шли мы, Илья Ильич, вместе с товарищем из нашей же артели и видим: баба беременная нагибается и жнет. Нам и захотелось посмотреть, как лежит у ней там, внутри, ребенок, и вспороли ее снизу доверху. Ну теперь уж, Илья Ильич, не уйти мне от вас! Не-ет! Здесь и косточки сложу… По зеленой улице придется прогуляться в двенадцать тысяч… И половины не вынесешь… По мертвому уж будут достукивать…

Спрашивается: что это такое? Это такое же непреодолимое преследование самого себя, как у того, кто предан спиртным напиткам. Он знает, что это его разрушит, и неудержимо идет за какой-то страшной, могучей над ним фурией – судьбой; он знает, что этой дорогой он приближается к пропасти, и, очутившись у края ее, с каким-то бессознательным воодушевлением вскрикивает и бросается в бездну. Разве можно остановить пьяницу истязанием? Разве в ту минуту, когда убийца совершает преступление, он думает о числе ожидающих его ударов плети?..

И все кто больше делается преступником? Не счастливец, избалованный сынок старухи-фортуны, а тщедушный ее пасынок, забитый ее пасынок!.. Все рубище, да нищета, да беспощадное горе затаскивают сердешного в проклятый омут!.. Разве мало за это лишить человека гражданской свободы?.. Разве значит что-нибудь здесь число ударов, количество истязаний?.. К чему касаться – и так жестоко касаться – человеческого здоровья? Разве оно тут виновато? И какая польза для остального общества – один ли удар получит убийца или пятьдесят тысяч?.. Зло было и будет!.. Мало ли что перестали делать, об чем прежде никто и не подумал!.. Свет остался тот же, идеи только изменились и стали человечнее. Ведь прекращены же пытки, рванье ноздрей, колесование, четвертование, вбивание подноготных гвоздей…

Нет! Просвещение смягчает сердце человека. Я заметил, что у студентов и художников нет ни в глазах, ни вообще в чертах лица того жестокого, сурового и неумолимого, – всего того, что встречал я у многих, у других людей.

Житья художников я не буду описывать, во-первых, потому, что оно похоже на студенческое, а во-вторых, потому, что я не имел случая наблюдать этого особого сорта людей; если же говорить правду, то я на них несколько сердит. Они, в числе четырех человек, возвратившись однажды с Петровского навеселе, поутру уже, выкрасили меня, для потехи, как обезьяну мандрил: щеки сделались синие, а окорока красные. Черт знает что такое!.. Да еще, для большего сходства, свиньи эдакие, отрубили мне хвост. Хорошо мне было показаться моей молодой жене!..

– Где это ты оставил хвост, Васенька? – спросила она, конечно, думая, что я был у хорошеньких и там напроказничал, так они взяли и отрезали его… Ведь отрезывают же камелии фалды у сюртуков своим адоратерам. Бабье подозрение, – разумеется, а тем более у вдовы… Это народец опытный!..

– Где это ты оставил хвост, Васенька? – спросила она.

– Ах, не спрашивай, бомбошка! – говорю. – В такой перепалке был, что аллах упаси!.. За отечество вступался…

– Да что такое? – приставала она.

– Говорю, не спрашивай. А не то услышат, так обоих нас с тобой свяжут, и ноздри еще вырвут, не только хвост.

Как живут мыши и люди

Продолжаю свое повествование. После разных мытарств попали мы с женою к лавочнику.

Вот уж где я насмотрелся на наш православный люд, как он грязен!.. Тут слово чистоплотность ни к черту не годится!.. Рассказывали при мне, что есть на нашей святой Руси такие губернии, где люди живут в курных избах, – без трубы, то есть: господин дым там, поднявшись с шестка или вынырнув из печки, долго летает по избе, как слепой, растопыря руки и шаря по стенам и потолку, чтоб найти выход; долго думает он про себя: «Да где же тут, Господи Боже мой, большая дырка-то, что люди называют дверью?..» И наконец, напав на свет и вольный воздух, ворвавшиеся, через сенцы, в эту дырку и ударившие его по аляповатому носу, вываливается погулять на просторе.

Тогда, то есть, пока печь топится, а господин дым мается, обнюхивая все углы крестьянского куреня, вы, непривычный человек, не входите в подобное помещение: ошарашит такой копотью, что вы подадитесь назад и минут с пять будете фыркать, чихать и протирать глаза, не зная, как поверить тому, чтобы в такой чертовщине могли жить люди… Тем более в зимнее время: батюшка-мороз, при растворенных настежь, во все время топки, дверях, без церемонии заходит в хату и, не снимая шапки и не говоря «здравствуй», располагается хозяином в горнице и даже готов выжить вон настоящих хозяев дома… Что же тут, после этого всего-то, значит мусье ревматизм и разные другие заморские болезни?

Вы спрашиваете серьезно себя: как тут, при такой варварской обстановке, могут жить люди?! Ведь люди же тоже, каковы бы они ни были, не каменные же, из такого же материалу состряпаны, как и мы все, хоть немного и посолиднее… Да и камень, и тот, напоследок, лопнет… Как тут могут жить люди? – повторяете вы в недоумении… Да! Видно, могут же, когда живут!.. Мало того, что живут, но, так же, как и все вы, сходятся между собою, сближаются, дружатся, любятся, ссорятся, снова мирятся, заражены общими страстями, ревностью, алчностью, даже честолюбием!.. Ну уж и честолюбием? – скажете вы с недоверчивостью. – Да! Честолюбием! Что ж такое?! Могут, если вы их поучите, лет через десять с небольшим сделаться дипломатами, даже заменить Бисмарка или заткнуть за пояс Бюхнера и Бокля… Поверьте!

Но эти люди, пока они еще не сделались Бисмарками, Бюхнерами и Боклями, живут в одной комнате с коровами и телятами… Дети кричат, и телята мычат, – не правда ли, какая живописная картина, сколько тут разнородных звуков!..

Для вас это редкость, читатель, потому что вы ездите на Карлсбадские минеральные воды или в Баден, подивоваться иностранным чудесам, и ни за что не захотите прокатиться по обширной и разнохарактерной матушке Руси своей. Вы, я думаю, даже ничего не читаете о ней?.. Где, когда вам заниматься таким вздором, рыться в грязи, хоть бы для пользы отечества!..

Но придет время, нужда-подстрекательница к труду и любознательности проберется к нам сквозь все щели, как холод под летнее пальто и в чердачную конуру бедного канцеляриста… Тогда… Впрочем, что говорить о таком отдаленном от нас времени! Живите, веселитесь и наслаждайтесь жизнью, пока еще можно!.. «Дай Бог, чтоб пилось да елось, а дело бы на ум не шло!» – говорит старинная разгульная пословица доброго старого времени, когда государствовал царь-горох и буянили по всему свету наши могучие русские богатыри, которые, бывало, хвастали, что они:

Одним махом

Семьсот побивахом!..

И все бежали от них с одного страху… Теперь же не побегут!.. Теперь настало другое время, господа!..

Мыши и крысы, однако ж, сколько я заметил, не считаются у мелочных лавочников пенатами: их каждый хозяин готов бы перевесть всех, как волков в Ирландии, и на этот предмет держит нашего брата, нашего покорнейшего слугу, сиречь кота или кошку. По милости этого обыкновения мы с женою и были приглашены к нашему новому владыке.

Но я не хотел нисколько пускаться в этого рода травлю. Скажите, пожалуйста, что за охота сидеть в темноте, не спать по целым ночам, драть глаза и караулить – не пробежит ли где серый грызун?.. Из-за какого благополучия стану я это делать?.. Из-за того только, что печенкой-то утром накормят?.. Как бы не так! Что я за фофан?! Совсем другое дело – охотиться с ружьем или с собаками: там удальство щекочет самолюбие… А тут – спасибо тебе никто не скажет. Крайность большая – трудиться даром!.. Чиновник, если строчит день-деньской, ночь-ноченскую, в поте лица и почти из-за одного хлеба, так того хоть что-нибудь да ожидает, хоть пенсион, хоть шесть рублей серебром ежемесячно, по прослужении, честно и старательно, своих тридцати пяти лет, – на махорку, по крайней мере, хватит, для воспоминания, когда будет курить; а если не протянет эти тридцать пять лет, так все же навесят пряжку, и то хорошо, – иной городовой посторонится, когда он проковыляет мимо него… А тут что? Коту и этого даже не полагается!..

Все это мелкое скотоводство – тараканы, прусаки, крысы и мыши – в мелочной лавочке облечены особыми привилегиями – пробовать и даже есть все съестное, даже залезать в банки с вареньем.

Я помню, как в кадку с патокой попала мышь. Долго ее грешное тело не было «усмотрено» в густой темной жидкости. Наконец ее вытащили!.. На вопрос работника: куда девать патоку, так как она теперь осквернена отвратительным животным, расчетливый хозяин равнодушно проблеял барашком:

– Куда девать? Продавать, разумеется, – проговорил он, – не мыть же ее!

Характерные подробности

Вы видели ли, господа, как обедают или ужинают наши петербургские мелочные лавочники? Обед и ужин тут мало чем отличаются между собою. Начнем с обеда.

Уже двенадцать часов, полдень. В соседней от лавки комнате, у окна, стоит некрашеный сосновый стол; вокруг него поставлены, клеткою, четыре длинные некрашеные и сосновые же скамейки. Как стол, так и скамейки относительно чистоты могут поспорить с гаваньскими мостками и даже выиграть премию.

На столе, в одной куче, лежат уже ломти и горбушки черного хлеба, а по окружности трапезы красуются всем известные блестящие желтые ложки, называемые за что-то золотыми, и которые, смотря по привязанности к ним их владельцев, или, лучше сказать, смотря по величине рта того или другого уплеталы, делаются их любимицами. В стороне возвышается колодчиком деревянная солонка, а вместо вазы с цветами взгромоздился кукшин с патриотически кислым квасом.

– Не моя ложка, – говорит иногда севший за стол, повертев и потом положив в сторону чужую ложку.

– Не все равно, – перебивает его куфарка-работница, не смотря на него и продолжая хлопотать около печки. – Ешь и эфтой.

– Ну, не все равно, – с серьезным лицом перебивает ее борода. – Эфтой весь рот обдерешь…

– Смотри, какой нежный, – переговаривает его землячка, неся ему его черпалку. – Той ему ложки не давай, да другой не клади…

Входят мужики, по приглашению работницы, идти обедать. Они, дружно перекрестясь, садятся за стол и в ожидании кушанья поглаживают бороды. Если хлеб раньше не нарезан, то кто-нибудь из работников принимается резать его тут же лежащим коротким, широким ножом, вроде сапожного.

Между тем ярославская красавица вытащила уже из печи огромнейшим ухватом огромнейшую и притом чернейшую и засаленнейшую в мире корчагу. Это – щи!..

Это вас, жирные, горячие, рот обжигающие, серые русские щи, я хочу воспеть, вас, с вашим паром, пахнущим бученным бельем, с вашей родной для меня капустой, с лучком, гречневой крупою и мелко нарубленными щепками, всласть перемешанными с еще более мелкими тараканами-прусаками.

Работница железным уполовником налила уже щей в большую плоскую деревянную миску, такого же золотого цвета, как и ложки, и поставила на стол дышащую паром пахучую жидкость. Объедалы берутся за черпалки; все усастые рты растворились, и уже русые и рыжие бороды облиты похлебкою и обтираются рукою. Все кладут ложки и, откусив хлебушка, уминают его.

Землячка их, между тем, принесла говядины на деревянном кружочке, чистеньком, как подъезд у почтамта, во все дни, исключая воскресные. Кто-то из парней взялся уже резать вареные волокна черкасского рогоносца и, накрошив вкусного приварка, всыпал во щи.

Опять бороды принялись за работу.

– Солите, коли мало посолено, – говорит тонким бабьим голосом ярославка.

– Нет, хорошо… – перебил ее, еле проговорив, чей-то полный хлебом рот, крепко занятый делом…

Уписали миску. Чисто! Молодцы!

– Подлить еще?.. – спрашивает та же бабенка у едоков, посмотревших на нее, когда она подошла к ним, чтобы принять со стола чашку.

– Плесни маненько… – отвечает один из них.

Несут в этой же щейной чашке гречневую кашу, малиновую, рассыпчатую, – крупинка от крупинки отделяется, – объеденье! Пар и от нее тоже валит, как от локомотива на Николаевской железной дороге.

Ишь, как ухаживают коло чашки! Экие лица-то, Господи Боже мой! Экие головизны, котлы! А волосища-то, овины!.. А лбищи-то, – не убьешь дубиной!.. А глазища-то, – прости ты, Создатель, мое великое прегрешение! – ровно как у быка пригонного на площадке, за Московской заставой… А носищи-то! Словно луковицы, пришлепнутые сверху лопатой, чтобы крепче держались, не шатались… А губищи-то! Да такими губами, по милости Творца Небесного, не могут похвастать даже те лешообразные купидошки, что выпускают воду изо рта в петергофском нижнем саду. Тритоны, да и только! А бородищи-то! Митрофан Чудотворец Воронежский! Я вам говорю, это чисто-таки можжевеловые кусты! Да и сидит же всякой дряни в этих кустах, Господи помилуй всякого православного!.. Щами пахнут, всем пахнут, что и толковать! А все потому, что никогда не моются: от бани до бани в них насядет всякой дряни, всякая тварь может находить приют, даже блохи, – живой человек, разумеется, туда мечется, сюда мечется, некогда ему заняться тувалетом…

Да-с! Это Господь, творец всея Земли, собственно, можно так выразится, из глины создал одного русского человека; оттого он такой и богомольный, и любит молитву, и чтит родителей, и ему за то самое невидимо ниспосылается здоровье… А уж здоровы-то, здоровы! Еще бы! Девятипудовый куль вскинуть себе крючком на спину и снести с воза в лавку, это ему нипочем! За то же самое и много надо всякой пищи этому человеку! Велика его утроба, – и, Господи, как велика!..

Вона! После полкорчаги уписанных щей, одной ендовы каши, насыпанной верхом, этого мало на троих! Опорожнили как раз!..

Матушки! Развязали пояса!.. Потом крякнули и оправились… Понимаете: все, что они до сих пор ели, все это теперь провалилось, как в пропасть, в животище!..

Работница уже тащит скорым шагом еще с полпуда разваренной крупицы, будучи вполне уверена, что и после этой порции ничего не останется в корыте, хоть вылижи…

Так и есть, справились! Богатыри, неча сказать! Недаром говорится, что, коли работать, мол, – так мальчики, а что есть, – так мужички…

Ну, теперь надо испить кваску, чтоб прохладить и освежить желудочек…

Слава тебе Господи! Вот и наелись, – много ли человеку нужно!.. Наперся щей, намялся кашки – так и сыт!..

Принимаются опять испускать давешние гармонические звуки, крестя рот, «чтоб лукавый не влез», а то ведь он тут как тут, оплошай только христианская душа… Не осени, например, крестным знамением молока, так и проглотишь его, лукавого, в виде мухи, а после и скверно, и всякое наваждение он на тебя напустит, и захочешь пройтиться насчет водки, и можно даже в часть попасть.

Но больше всего вырываются эти звуки, когда ешь изжаренный на масле картофель. Тогда только и слышно поминутно, что: «Буккрр… О господи!»

Некоторые начинают икать, от быстрого охлаждения квасом человеческой требушины, а кто распинается зевотою. Все довольны и, переминаясь с ноги на ногу, плетутся в другую комнату, чтоб, благословясь, снова продолжать плутовать, обвешивать и обсчитывать.

Вот тогда-то, после их ухода, поглядели бы на стол и на пол, в том месте, где только что сидели и уплетали наши православные, особливо если при этом солнышко взглянет на покинутую трапезу. Вот где стол-то бывает великолепно залит щами, сплывшими с мочальной бороды и сплеснутыми с боков круглой ложки, неловко внесенной в пищеприемную пещеру!.. Вот где навалено-то бывает хлебных крошек и гречневых крупинок!..

Впусти тогда малороссийского борова, так и тот захрюкал бы от удивления, увидев столько разбросанного тут аппетитного добра… Это значит, здесь изволили кушать не по карте, а по заказу самой широкоплечей и толстобрюхой матушки-натуры! Здесь Русью пахнет, здесь отдает достославными преданиями многообъятной и хлебородной земли варяго-гуннов и татароманнов, скандинавов и чухловидов, когда еще лешие играли в дубравах в бабки, как малые дети, водяные плясали трепака в ледяных своих дворцах, а ведьмы, кикиморы и колдуны занимались медициной и лечили от живота и глазу наших добрых предков, не понимавших причины, отчего человеку на именинах можно объесться, а потом сбиться с дороги, отморозить свои грабли и ходули, или не думая и гадая попасть в драку и быть поводом, что у тебя своротят челюсть или вышибут гляделку…

А знаете ли вы, читатель, что – можно или нет входить в то заповедное место, где улягутся вечером спать наши русанушки, напершись щами, намявшись кашкою и набухтеревшись квасом; а тем более в постные дни, когда им предоставляется полная свобода напихать себе полное чрево луком, сырою капустою с постным маслом или редькою, до которой они такие охотники, как японцы, которые, по родственным с нами привычкам, надолго оставят по себе живое воспоминание, что есть же на свете двоюродные нам братья…

Тогда, читатель, то есть когда наши русанушки, натюхтеревшись этими лакомыми снадобьями, разлягутся и начнут храпеть, – не вступайте в заповедный чертог. Правда, что вы не перепугаетесь никаких видений, к вам не вылезет на ординарцы черт с рогами, – потому что все подобного рода чиновники нынче считаются за штатом и занимаются частными делами, починяют карманные часы или делают коробочки для кондитера Вольфа; правда, говорю, что вас не озадачит никакое лицо из другого мира, но в ваш обонятельный аппарат может залезть такой газ, который не годится ни на что, даже для освещения Васильевского острова…

Родные отечественные газы! Знакомая всем нам патриотическая атмосфера! Вы присущны русскому человеку! Вы так присущны ему, как славянская лень, а славянская лень такое неотъемлемое качество для нашего богоспасаемого народа, как славянская грязь, которую, замечу мимоходом, ничем не отмоешь, разве в будущих тысячелетиях, и то другим каким-нибудь мылом, но только не серым лавочным; тогда найдут средство, чем удалить ее: если увидят, что ничего не берет, так пройдут сперва рубанком, а уж добьются своего! Тогда народ будет хитрый, предприимчивый, не то что мы, простаки-вахлаки и лежни… Тогда двигателем – архимедовым винтом в общественной машине – будет нужда-изобретательница, которой еще не знаем мы с вами, читатель, – мы, избалованные, сердитые, но, в сущности, добрые дети, случайно родившиеся, случайно пущенные в свет и так же случайно проживающие свой однообразный век усовершенствования нарезных орудий… Я верю в улучшение, в очищение и повторяю слова Шиллера:

«Das alte sthrzt, es @ndert sich die Zeit,

Und neues Leben blhht aus den Ruinen».

По-русски это будет примерно так: «Старое разрушится, пройдет время, и новая жизнь зацветет из-под развалин».

Некоторые уклонения от нормы

Теперь следует мне поговорить об очень интересном для меня предмете.

Я как-то дня два не был дома, прошатался между молодежью… Страх как наскучило сидеть дома, болтать один и тот же вздор с женою.

Жены об этом не думают, а если им скажешь, то не хотят верить, что они могут надоесть, – если, то есть, они не умеют разнообразить жизни… Поцелуи надоедят, объятия надоедят, все надоест, как шарманка, если она будет вам ежедневно перед окном наяривать: «Не шей ты мне, матушка» или «Лучина, лучинушка»; тогда самая лучшая опера, самая вдохновенная соната Бетховена надоест хуже горькой редьки; а изредка, значит, и горькая редька сладка… Ну, словом, мне страшно как прискучило сидеть дома, и я пробрался к молодежи и провел с ними два дня.

Теперь я должен согласиться с женами и поверить, что недаром они косо глядят на мужа, если он больно, тово, якшается с холостой компанией!.. Они, по женскому своему инстинкту, угадывают, что тут не может быть хорошего… И действительно, правда! Уж у холостяков непременно сперва что?.. Если не карты, то херес, а если не это, то коньяк, потом пунш пуссе, пунш глясе и, наконец, вместо конфет женщины… Уж это положительно всегда!.. Женатый сначала отнекивается от коньяку, говорит вроде того, что ему вредно, что он уже давно бросил пить, чуть не уверяет, что его вырвет, если он дотронется до рюмки, и проч. Его, разумеется, не слушают, потчуют от времени до времени и затем оставляют в покое, продолжая нацеживаться сами… Это хуже всего раздражает его, что его оставили в покое…

Милые супруги, с голубыми, черными и карими глазками!.. Может быть, в то время, когда вы лежите на вашей пустынной постели и, услышав, как пробило два часа ночи, никак не в состоянии понять, где до такой поздней поры остался ваш благоверный, может быть, в эту самую минуту черти искушают его грешную душу…

Напрасно, драгоценные, вы надеетесь на то, что вы уже распоряжаетесь всегда так насчет любви, что ему уже ни одна не понравится!.. Что он сам побоится остаться фофаном… Напрасно, говорю!.. А вы забываете, что есть средства: раульский, да даже и елисеевский коньяк довольно сильно действует!.. Мишле недаром назвал нынешних мужчин спиртуозами!.. Вы, когда ваши почтенные усачи, бакенбардисты и брадоносцы явятся домой позднее обыкновенного, не позволяйте им проходить прямо в кабинет и ложиться на боковую, не простившись с вами… Ни за что не позволяйте, а непременно сперва освидетельствуйте их, заставьте поглядеть прямо вам в глаза и дыхнуть…

Да, кстати! Скажите, что это нынче за обыкновение? Зачем вы позволяете ложиться особенно от вас, на диване? Это еще что за новость?.. Вот какое еще баловство! Это из рук вон, что теперь мужчины выделывают!.. Ведь это, небось, мужчина не сделает со своею возлюбленной (не женой, то есть); не сделает потому, конечно, что его возлюбленная не позволит ему этого сделать; а как же смеет он пускаться на такие штуки относительно жены своей? Воля ваша, ведь это ни на что не похоже, как они у вас распущены!.. Скажите, что же они в этом случае приводят для своего оправдания? (Уж, разумеется, не вы их гоните от себя, уж, конечно… понятно!..) Что же они приводят в этом случае для своего оправдания? Жарко, небось, говорят?.. Смотрите, какие нежности!.. А первые месяцы после свадьбы не было жарко? Тогда, небось, верно, все было хорошо! А-а! То-то вот и есть, что они, верно, смотрят на вас, как на апельсин, а на вашу любовь – как на еду, на обед…

Я начал говорить о том, что женатый человек легче всего соблазняется в холостой компании. Непременно!.. И я тоже пал вследствие своего увлечения… Положим, мы, коты, не пьем ни коньяку, ни хересу – не то что люди; нам, не то что вам, не надобно прибегать к возбуждающим средствам… У нас кипит природа!..

Вот какое было со мною приключение. Жена моя ходила напоследях… А у меня и давай нечистая сила мутить кровь!.. Ночей не сплю, всякая дрянь лезет в голову, потерял аппетит, исхудал совсем. Дай, думаю, пойду, развлекусь немного, подышу чистым воздухом, освежусь…

Вышел во двор… Ночь темная. Осмотрелся. Гляжу… Целое кошачье заседание возле конюшни: две кощенки и штук шесть котов, все сорвиголовы, молодежь, холостые… Думаю: я женатый, поопытней вас буду насчет дамского общества… Но, уверяю вас, никакой дурной мысли при этом не было у меня, – ей-ей, нет, а так, хотел ничего больше, как рассеяться… А между тем вышло совсем другое. Никогда не нужно играть огнем, как раз обожжешься.

Пробираюсь я между новой для меня ассамблеей, заглядываю то той, то другой кошечке в глаза, – недурны, так себе… Вот одна брюнетка и обратила на себя мое внимание. Приближаюсь, поклонился с вежливой улыбкою. Она мне ответила тем же и спросила:

– Вы, верно, приезжий, нездешний?

– Да! – отвечал я, немного замявшись.

– Я ужасно как люблю иностранцев, – прибавила она. – Они такие деликатные…

«Почему же, – подумал я, – она считает меня иностранцем? Уж не потому ли, что у меня хвоста нет?»

– Вы, конечно, англичанин, – заговорила она снова. – Это сейчас видно по вашему типу… Они все блондины, с золотистым отливом… Мне страх как нравится этот цвет волос!.. Мой папаша тоже был блондин!..

«Хорош блондин! – подумал я. – Просто рыжий, как огонь… Ну да ничего; пускай и я, по-ейному, буду блондин…»

– Не из Девоншира ли вы? – продолжала она спрашивать.

– Из Девоншира… – отвечал я, как артиллерийский офицер на вопрос дивизионного своего командира, не первая ли там в стороне стоит бригада, берет под козырек и словно эхо отвечает: «Первая, ваше превосходительство».

– Не хотите ли спеть со мною дуэт? – предложила она.

– Хоть секстет, – говорю, чуть не задыхаясь от радости.

– Нет! Секстет – это будет много… Дворник у нас в доме… – запинаясь, проговорила она, – не большой любитель пения…

«Говори лучше, – подумал я, – что потчует вас чем ни попало: метлой, лопатой или булыжником за ваши дуэты, квартеты и квинтеты…»

– Пойдемте лучше на наш чердак!.. – позвала меня моя возлюбленная.

Господа! Я не знаю, как вы, но, по-моему, надо быть кретином, идиотом или принадлежать к безбородому братству воздержания, чтоб отказаться от такого лестного предложения.

Я поблагодарил и отправился, но опять-таки повторяю: без всякой задней мысли… Между тем темнота на чердаке, куда мы укрылись с моей концертанткой, фосфорический свет месяца, сверкание глаз у любимого предмета, нечаянное прикосновение к волосам на ее теле, этим отчаянным проводникам любовного электричества, – все это сильно воспламенило мою кровь и ум, и я, сам не знаю как, сделался изменником супружеской верности.

В первые минуты совесть страшно как насела на меня. Я бы в то мгновение желал не видать больше никогда моей милой, причины моего увлечения… О, совесть! Ты торговка-лепетунья с толкучего рынка!.. Язык твой – дьявол, который мучает свою жертву все время, пока она сама не почувствует твоего ничтожества и не вырвется на волю…

«Черт возьми! – подумал я спустя потом несколько времени, когда вопрос, произнесенный царицею моей души: «Что ты так задумался?» – привел меня опять в себя. Черт возьми! – сказал я про себя. Да что ж такое, что я изменил своей жене?.. Эка беда! Я не женщина! Жена, полюбив другого, отдается ему вся: она уже потом не жена мужу, не мать детям и не хозяйка в доме, она чужая женщина… Она до того, вон, видите, пропитывается посторонним элементом, что впечатление от первого мужа остается у нее даже на некоторое время и тогда, когда судьба покроет ее вдовьим черным покрывалом и когда место первого адоратера заступит другой… А мужчина что? С мужчины любовь как с гуся вода… Вышел на улицу от своей разлапушки – и все забыто, все осталось там, у нее, за воротами… Это и причина, что женщина не может сравняться с ними в супружеских правах, и потому никогда не может быть для нее торжества эмансипации плоти.

Видите ли, мужчина, и «пошалив», остается тем же отцом семейства, тем же супругом, той же доброй рабочей лошадью; ну да, словом, он… не принесет домой ребенка, ибо не родит… очень просто».

Когда я, простившись с моей донной Кларой, направился было домой и вылезал из слухового окна на чердаке, на меня напали три кота. Правда, я задал им трепку, у каждого из них осталось по знаку на роже: у одного прокусил насквозь верхнюю губу и на животе так ему расчистил, как будто там рожь молотили; но зато и они, подлецы, меня порядком пощипали. Явлюсь к своей хозяйке. Думаю: с какими-то глазами я покажусь ей?..

– А-а! Рыжий потаскун! Говори: где шатался?.. – Такими приветствиями огорошила меня наша кухарка, когда я вошел в кухню. – Чего таращишь лупы-то? Думаешь, я говядины дам?

Я завертел хвостом и хотел улыбнуться.

– Как же!.. – продолжала она. – А не хочешь ли шиш?.. Покажи-ка рожу-то… Матушки! Да он весь в крови… – чуть не вскрикнула она, и тут же рассмеялась. – Кто это тебе уши-то обкусал? Поделом, не водись с котами, не шляйся по ночам!..

«Жены нет», – проговорил я про себя и заглянул под печку…

– Бессовестный!.. – послышался оттуда слабый голос моей благоверной. – Знает, в каком находится жена положении, и пропадает по целым дням из дому… (Я уже упомянул, что жена моя ходила напоследях.)

– Что ж я могу помочь тебе в твоем положении?.. – отбояривался я.

– Сделает ли это хоть один порядочный муж? – продолжала она упрекать.

– Старая история!.. – отговаривался я. – Выдумай что-нибудь дельное.

– Где шатался? В каких странах был? Наблюдал, небось, как крыши красят, подряд, скажешь, снял?..

Я начал оправдываться и чуть было не дернул, что, мол, в преферанс проиграл с приятелями, – любимая отговорка некоторых мужей, – чуть, говорю, было не дернул этой уловки, но, к счастью, остановился…

Было мне тоже труда выдумывать правдоподобную причину, что у меня нет половины ушей!.. Уж я и то, и другое сочинял – нет, не годится!.. Если б я пил водку, то мог бы отвертеться хоть тем, положим, что был немного во хмелю, крысы объели (тоже, нечего сказать, красивое оправдание для кота: крысы уши обкусали!). Но я, как вы сами знаете, принадлежу к обществу трезвости, и если б был человеком, то мог бы одним поведением составить себе карьеру, дослужиться чинов и крестов, и потом поехать в Москву и жениться на богатой невесте; а тут и этого оправдания нельзя было сделать…

Напоследок решил. Скажу, думаю, что молнией опалило… Так и сделал.

– Ты эдак, – возразила моя супруга, – бедный, когда-нибудь весь сгоришь из-за своих кощенок.

– Не веришь, – говорю, – так возьми сегодняшнюю «Полицейскую газету»… (Я знал, что жена моя не умеет читать, хоть и скрывает это от меня, и налег на это обстоятельство.) Возьми, – говорю, – полицейскую ведомость, – там напечатано в подробности, как при этом загорелся сенник, но успешными действиями вскоре прибывших к месту происшествия пожарных команд пожар тотчас же был потушен; сгорели только смежный с сенником каменный дом, а соседний деревянный разобран до основания; и там же прибавлено, что из дознания усмотрено, что причина пожара произошла от молнии; только не упомянуто, что от громовой стрелы… Прочти, – говорю, – я принесу газету. Хочешь?..

– На что мне твоя газета… – увертывалась моя дражайшая половина.

– Нет, ты прочти, тогда по крайней мере поверишь. Принесть?..

– Стану я читать всякий вздор, какой там и пишут и печатают.

– Ба! Да вот, кстати, и нумер этот… – продолжал я врать… и зашелестел ногами по валявшемуся на полу листу. – Ступай сюда, к свету.

– На что я пойду? Я не могу пошевелиться…

– А, ну так не говори!..

Тем дело тогда у нас и кончилось!..

Того же дня, к вечеру, супруга моя благополучно разрешилась семью ребятами… У вас, читатель, верно, не бывает такого плодородия, а у нас, так сразу сделаешься отцом семейства… Весело!..

Число семь, однако ж, заставило меня немного задуматься. Я хоть и не верю никаким женским причудам, но в понедельник, например, ничего не стану предпринимать, даже не выйду из дверей. Раз не послушался я внутреннего своего голоса, вышел в этот день. Что ж? В помойную яму угодил, обвалялся и вылез черт-чертом оттуда… Точно так же и цифра семь в настоящем случае очень меня обеспокоила.

– На следующий год буду как Абдул-Меджид, – сказал я машинально.

– Какой Абдул-Меджид? – спросила она.

– Турецкий император! У того триста человек детей…

– Охота тебе язык чесать… Люди добрые радуются, когда Бог дает им детей…

– Э!.. Да ты обсчиталась… – сказал я, заметив вылезающего из-под нее восьмого ребенка. – Поищи-ка хорошенько… Может, еще у тебя там есть.

– Перестань зубоскальничать, мне не до смеху!.. – простонала она, закрыв глаза и сдержав вздох.

– М… черный!.. – проговорил я сквозь зубы, а у самого так и закипело внутри. Опять, думаю, тут дело ее черного, чертообразного кузена…

– Что ж такое? – прервала моя сожительница. – Бабушка моя была черная…

– Врешь! Твоя бабушка была пегая… Ты сама мне говорила. Что ты отвертываешься…

– С отцовской стороны… Ох!.. Какие обидные подозрения. Ох! Как под ложечкою вдруг закололо…

– Врешь!.. У отца твоего вовсе не было бабушки!.. – хватил я, совершенно вышедши из себя.

– Ты бы дал мне воды, да сам бы вышел… Что ты говоришь?.. Не было у отца моего бабушки!..

– Была… – оправился я, – да не черная!..

– Дай, ради самого неба, воды… во рту хоть принеси… Дух не могу перевести… Какую чепуху несешь… Не его ребенок… оттого что черный!..

– Я этого так не оставлю! – зашипел я. – Колотить я тебя не стану, я человек нового порядка… Я найду другое средство…

– Делай, что знаешь… Может, я и сама умру…

– Ну, да эти штуки-то нам известны… Не разжалобишь, не на такого наскочила! Что за дьявольщина за такая, бабы совсем перебесились. Модой сделалось изменять мужьям! Одна перед другой щеголяет! Разве в этом состоит ваша эмансипация, черт бы вас подрал!

– Пощади, пожалуйста!.. Как извозчик выражаешься!

– Я пощажу вас, мадам, вы угадали. Я не буду делать вам никаких насилий. Мы, слава тебе Господи, пока еще коты, не люди! У тех ежели жена – сатана, то нет средств избавиться от такого блага! Одна только могила или нож в бок. Вот еще славно! Сами на себя накладывают кандалы. У нас другие законы. Разводная, матушка, и баста! Долой с глаз! Делай там, что твоей душеньке угодно будет, но не у меня в доме. Подбери подобных себе георгин; разведи целый сад, но только не в моей квартире. Даю тебе три дня сроку. Когда оправишься, марш! Детей я оставлю себе. Я должен отвечать за их будущность, которую не могу поручить такой распутной матери. Черного купидона своего можешь взять с собою, чтоб сличить копию с оригиналом.

Я, однако ж, не дождался ее выздоровления, а покинул сам прежде нее квартиру лавочника.

– Прости, – сказал я ему, уходя, – ты любезный человек, славный потомок древних варягов, с твоей древней славянской ленью и грязью, с твоим глинистым хлебом, с твоими толстокожими пирогами, с твоими ржавыми селедками, с твоей минеральной осетриной, с твоим каретным чухонским маслом, с твоими тухлыми яйцами, с твоими плутнями, обвешиванием и приписыванием, и наконец, твоей божбою, что твой гнилой товар – первый сорт. И расстаюсь я с тобой без сожаления. Если еще мне встретятся на долгом пути моей жизни подобные тебе экземпляры, то я убегу в леса. Лучше жить со зверями, чем с такими людьми. Прощай!

Content

Иван Генслер
Биография кота Василия Ивановича, рассказанная им самим

О древности и бедности моего рода

Мои первые молодые годы

Неопытность молодости

Первые испытания на воле

Шведы, поляки, корюшка и природа

Жить иль не жить?!

О моей любви

Баталия между головой и сердцем

Как произошло бракосочетание

Интересные размышления

Как живут мыши и люди

Характерные подробности

Некоторые уклонения от нормы