протоиерей Булгаков Сергий

Чаша Грааля. Софиология страдания

© Мажуко Д.И., составление, вступительная статья, 2021

© ООО ТД «Никея», 2021

Софиология страдания в творчестве о. Сергия Булгакова

Много лет назад я обратился к своему другу-философу с просьбой:

– Послушай, никогда не читал книги отца Сергия Булгакова. С чего начать?

– «Софиология смерти»! Отличное начало!

И я сел читать этот небольшой текст и очень старался понять. И ничего не вышло. Очень сложный автор. Сложная мысль. Трудный язык. «Софиологию смерти» в тот раз я так и не дочитал. Первая встреча закончилась сокрушительным поражением и сомнением в своих интеллектуальных способностях. Меня утешало только то, что не я один такой.

В 1933 году отец Сергий закончил книгу «Агнец Божий» и отдал её переводчице по фамилии Лебедева. Это была хорошо образованная женщина, но даже для неё это был очень трудный текст. Однажды отец Сергий спросил:

– Как идёт перевод?

– Отец Сергий, ничего не поняла! У вас тут имманентное сидит на трансцендентном и адекватным погоняет.

И тогда отец Сергий, может быть единственный раз в своей жизни, оскорбил женщину:

– Ну ты дура![1]

Когда вступаешь в разговор с великим человеком, поневоле приходится начинать с позиции дурака.

Отец Сергий Булгаков писал так много и так сложно, что «профессиональные богословы» предпочитают обходить его книги стороной или делать вид, что такого мыслителя и вовсе не существовало. Если о нём говорят, то в худшем случае это будут слова осуждения в ереси, в лучшем – сожаления о том, что такой умный человек потратил свою жизнь на совершенно бесплодную затею. Так, например, думал о творчестве Булгакова отец Александр Шмеман. Он оставил интереснейшие воспоминания – «Три образа». В этом очерке он говорит, что подлинная трагедия отца Сергия состояла в том, что богословская система, которую он создавал всю свою жизнь, не соответствует его опыту. Для студента Александра Шмемана профессор Булгаков был воплощением настоящего священника, который жил литургией и умел заражать окружающих своим молитвенным восторгом и подлинной радостью, но его богословие было чем-то ненужным, лишним, будто примешалось к образу этого светлого человека нечто чужеродное. Отец Александр Шмеман пишет:

«Если „софийный“ опыт [отца Сергия] не только глубоко православен, но, как я сказал уже вначале, являет что-то самое важное, самое глубинное в опыте Церкви, то „София“ как философско-богословское „оформление“ этого опыта не нужна, и не нужна, прежде всего, самому богословию. Она воспринимается, как это ни звучит странно, как какой-то чуждый и именно надуманный элемент в его писаниях… Не нужно „Софии“, ибо „достаточен“ Христос»[2].

Если София – абстракция, философский каприз, то почему такой мудрый человек, как профессор Булгаков, так ревностно держался за свою софиологию? Почему он так серьёзно относился к Софии, что даже ужасы Второй мировой войны не поколебали его «софийной» взволнованности?

В июне 1942 года отец Сергий Булгаков пишет предисловие к «Невесте Агнца», которая стала последней частью его Большой богословской трилогии. В конце предисловия он говорит:

«Истины, которые содержатся в откровении о Богочеловечестве, в частности же в эсхатологическом его раскрытии, столь незыблемы и универсальны, что пред ними бледнеют, как бы изничтожаются в своём онтологическом значении даже самые потрясающие события мировой истории, которых свидетелями мы ныне являемся, поскольку мы их постигаем в свете Грядущего. А это Грядущее есть явление Церкви в силе и славе, вместе с преображением твари»[3].

Но ведь это настоящий скандал! Просто подумайте: известный мыслитель утверждает, что то, что написано в его книге, гораздо важнее событий, сотрясающих весь мир. Ведь речь идёт об ужасах Второй мировой войны! Это 1942 год! Самый разгар кровопролития! Может быть, отец Сергий был отшельником и не знал о том, что творится вокруг? Не знал о геноциде евреев, о битве за Москву, о тысячах умерших от голода в блокадном Ленинграде? Однако близкие ему люди сообщают, что отец Сергий живо интересовался тем, что происходит в мире, а критике расовой теории и судьбе еврейства он посвятил несколько очерков. Неужели софиология так ослепила ему глаза, что он остался бесчувственным к людскому горю? Неужели теологические построения важнее детских слёз и страданий миллионов? Ведь христианская мысль была настолько чуткой к этой теме, что после войны родилось целое направление богословия – «богословие после Освенцима».

Недалеко от города, в котором я живу, стоит большой деревянный крест. Это единственная память о белорусской деревне Ала. Во время войны нацисты согнали в эту деревню жителей окрестных деревень и сожгли живьём 1758 человек. Среди них было 950 детей. Это одна из тысяч – я повторю: тысяч! – белорусских деревень, сожжённых нацистами. И я повторю вопросы, которые задавали богословам все послевоенные годы:

Где был Бог?

Почему Он позволил совершиться такому зверству?

Можем ли мы простить Богу то, что Он сделал с этим миром?

И добавим ещё от себя вопрос лично к отцу Сергию Булгакову: неужели лишняя и надуманная теория важнее детских слёз?

Отец Сергий может ответить нам только через свои книги. Вот что он пишет в «Свете Невечернем»:

«Основные мотивы философствования, темы философских систем не выдумываются, но осознаются интуитивно, имеют сверх-философское происхождение, которое определённо указывает дорогу за философию»[4].

Для отца Сергия софиология не была выдумкой, ненужным придатком жизни, «игрой в бисер». Произведения Булгакова не дают оснований предположить, что этот человек испытывал некий раскол между жизнью и философией, для него это было единым целым, и более того, он всегда руководствовался принципом «primum vivere, deinde philosophare» – «сначала жить, а потом философствовать»[5]. И в том же предисловии к «Невесте Агнца» он подчёркивает, что эта книга, написанная ещё в 1939 году, прошла проверку жизнью через испытания военных лет. Как же отец Сергий Булгаков отвечает на вопросы, поставленные «богословием после Освенцима»?

Здесь я позволю себе небольшое отступление и вспомню, что моя обычная аудитория – это не профессора из Оксфорда, а обычные школьники и студенты, современные подростки, с которыми я разговариваю о Христе и о Церкви. Когда мы начинаем с детьми разговор о Боге, я прошу их предварительно ответить на простой вопрос: кто виновен в убийстве родителей Гарри Поттера? Любой профессор знает, что убийца – Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть. Однако хитрые школьники не торопятся отвечать, потому что родители Гарри Поттера – не единственные жертвы в этой книге, и, кроме жутких смертей и слёз отчаяния, там есть пытки, болезни, предательства, так что весь текст пропитан не только красивым волшебством и шутками, но и болью, и страданием. Вот почему разумные подростки считают настоящим виновником всех этих ужасов автора книги – Джоан Роулинг. Она придумала этот сказочно красивый мир, она населила его чудесными созданиями, но именно Джоан Роулинг позволила в этом прекрасном мире поселиться злу. Маленькие читатели хорошо знают, как опасен мир волшебников, однако всё равно мечтают сбежать в Хогвартс, чтобы не только увидеть все чудеса и превращения, но и сразиться с древним злом.

И я продолжаю: что должен сделать Гарри Поттер, чтобы высказать всё, что он думает о своей жизни, Джоан Роулинг в лицо, спросить с неё за всю ту боль, что она впустила в его жизнь? Как возможна встреча Гарри Поттера с его автором?

При чём же здесь софиология отца Сергия Булгакова? Как Гарри Поттер может помочь понять это сложное богословское учение?

Когда мы говорим о Христе, мы с восторгом и надеждой произносим имя Автора этого мира, который добровольно стал персонажем собственного произведения. Он не только создал этот мир – прекрасный и опасный, – но и взял на Себя всю ответственность за его боль и радость.

Как возможна встреча с Автором? Именно в этом безумном вопросе лежит ключ к софиологии отца Сергия Булгакова, потому что София – это событие встречи с Автором. Самый главный вопрос всей жизни и философии отца Сергия Булгакова в этом и состоял: как возможна София? Как это возможно, чтобы сотворённое существо могло пережить встречу с Автором, заметить Его следы, Его уникальный почерк в этом мире?

Гарри Поттер никогда не встретит Джоан Роулинг, и самой писательнице эта встреча не по силам. Эти миры разделены настоящей онтологической пропастью. Но наш Автор входит в этот мир, этот мир Ему не чужой в силу Богочеловечества, как сказал бы отец Сергий Булгаков.

София есть событие встречи с Автором. Прежде чем появилась софиология, была София. Сначала жизнь, потом философия. Сначала София, потом софиология.

Отец Сергий Булгаков был не просто кабинетным учёным. Он был настоящим мистиком, и его софиология есть мистическое богословие. Известно, что Булгаков вырос в семье священника и был воспитан в христианской традиции. Однако в возрасте 14 лет он утратил веру и прошёл долгий путь «от марксизма к идеализму». Он вернулся в Церковь после череды мистических откровений. Они не были такими яркими и эффектными, как описывают их жития древних святых, но это был подлинный мистический опыт, чудо встречи, чудо Софии. Булгаков описывает этот опыт очень осторожно, если хотите, целомудренно.

София есть откровение о Присутствии Бога в этом мире. София – это событие, пережитое Булгаковым лично, София есть неотъемлемая часть его биографии. Первым таким опытом для Булгакова было откровение о Присутствии Бога в природе. Он готовился вступить в брак и ехал навестить родителей своей будущей жены Елены Ивановны Токмаковой. Тогда он был ещё атеистом, но пережил реальный опыт Присутствия, потрясённый красотой южной природы. О следующей Встрече он пишет ещё сдержанней, потому что София открылась ему в красоте женщины. Упоминая об этом откровении, отец Сергий поставил многоточие, потому что богословская мысль того времени ещё не была готова говорить о таких вещах. Но самая известная Встреча, то есть София, была пережита Булгаковым перед картиной Рафаэля «Сикстинская Мадонна» в Дрезденской галерее. И таких Встреч в жизни отца Сергия, на самом деле, было немало.

Каждая литургия была для него Софией, то есть событием Присутствия Бога в сотворённом мире.

Каждая молитва была для отца Сергия опытом Присутствия, опытом Встречи.

И я позволю себе ещё больше: богословская работа была для отца Сергия событием мысли, поскольку труд богослова для него был частным случаем молитвы и продолжением литургии. Вот почему в его книгах так много, казалось бы, противоречащих одно другому определений Софии. Отец Сергий называет Софией и Христа, и Богоматерь, и Церковь, и Евхаристию, и икону, и Имя Божие. Это приводит к путанице и к справедливой богословской критике. Однако его тексты надо читать не просто как работы учёного-богослова и исследователя, но как свидетельства мистика.

Главный вопрос софиологии: как возможна встреча двух миров, между которыми должна быть онтологическая пропасть, непроходимая бездна? Строгие философские размышления не допускают этой встречи, но я её пережил. Что это было: обман, синдром Стендаля, детские травмы и нерешённые проблемы с отцом? Но если это подлинный опыт, какие для него есть метафизические основания? Между прочим, это очень современный вопрос, потому что нынешние критики религии умеют весьма убедительно редуцировать наш религиозный опыт к игре гормонов и недостатку кальция. Вы думали, что молитесь, а у вас просто не хватает йода в организме.

Софиология была для отца Сергия попыткой осмыслить и защитить подлинность лично пережитого опыта Встречи. Но этот опыт он сверял с богословской мыслью, а мысль, в свою очередь, испытывал религиозным опытом, так что сама мысль, само богословие превращалось в духовный опыт.

Как справедливо заметил отец Эндрю Лаут, «отец Сергий богословствовал не о литургии, а из литургии»[6]. И я позволю себе продолжить эту мысль:

Отец Сергий богословствовал не о иконе, а из пережитого перед иконой опыта Присутствия.

Отец Сергий богословствовал не о Богоматери, а из молитвенного предстояния перед Ликом Царицы Небесной.

Отец Сергий богословствовал не о Имени Божием, а из опыта молитвы Иисусовой, которой он часто молился даже во время литургии.

И когда отец Сергий богословствует о страдании, его опыт боли – это тоже событие Софии, событие Встречи со Своим Творцом, переживание Присутствия Христа в этом мире.

Наиболее ярко о софиологии страдания отец Сергий пишет в одной из своих последних работ, в «Софиологии смерти». Это работа выстроена как ответ на вопрос: как Бог мог умереть на Кресте? Как это возможно? Обычный человек никогда не задаст таких вопросов. Но отец Сергий Булгаков – гений вопроса, и сила его гения проявляется не только в философской пытливости, но и в личной взволнованности, потому что в этой работе он признаётся, откуда рождается богословская проблематика. Его богословская пытливость – следствие Софии – встречи, пережитой в момент страшной боли и умирания.

Духовная дочь отца Сергия, сестра Иоанна Рейтлингер, вспоминала, как батюшка был потрясён рассказом немца, воевавшего на Украине. Однажды его окружила толпа голодных ребятишек, и он начал раздавать им конфеты, а они кричали ему вслед: «Хлеба! Хлеба!» На следующее утро отец Сергий служил литургию, и после службы в беседе со своими друзьями признался:

«Сегодня во время литургии я себя вопрошал – как я могу возносить Богу евхаристическое „благодарение“, как я могу благодарить за эти ужасы, за этих детей… но могу ли я искренне возносить Богу за это? – И вот во мне вдруг прозвучал ответ: да, могу… за Христа, страдающего в них и с ними!»[7]

Могут возразить: каждый проповедник утешает больных и умирающих людей этими словами: «Христос страдает вместе с тобой», – но откуда нам знать?

Как сказал Блез Паскаль: «Я верю только тем свидетелям, которые дали перерезать себе горло». Относительно отца Сергия это может прозвучать буквально. В 1939 году у него был обнаружен рак гортани, и он пережил две мучительные операции на горле. В очерке «Софиология смерти» отец Сергий подробно описывает тот опыт боли и умирания, который он пережил в эти дни. И это был софийный опыт, потому что это было откровение о Присутствии Христа, «близость Божия, предстояние пред Ним лицом к лицу»[8]. Вот как отец Сергий описывает это Присутствие:

«…ещё одно, чего я не ведал доселе и что явилось для меня настоящим духовным событием, которое останется навсегда откровением – не о смерти, но об умирании – с Богом и в Боге. То было моё умирание. Я – со Христом и во Христе, Я умирал во Христе, и Христос со мною и во мне умирал. Таково было это страшное и потрясающее откровение, которое тогда я, пожалуй, не мог бы выразить в словах и понятиях и осознал только позднее. <…> Я ведал Христа в своём умирании, мне была ощутима Его близость ко мне, почти телесная, но… как лежащего со мной „изъязвлена и ранена мертвеца“. Он мог помочь мне в моём страдании и умирании, только сострадая и умирая со мной. Я видел этот образ внутренним зрением…»[9]

На мой взгляд, очень важным является признание отца Сергия, что в своей болезни он пережил своего рода «схождение в ад»: его покинули не только обычные заботы, но и философская взволнованность, он настолько опростился, что стал просто местом для боли, слился с болью:

«Но где была моя мысль, никогда во мне не угасавшая? Где „проблематика“, всегда меня сверлившая? Где комплекс идей, вдохновляющих и радующих, с которыми я переступил порог даже и этого госпиталя? Всё как будто угасло, перестало существовать. Я был пуст, мне была, очевидно, мысль уже непосильна. Моё существование оскудело, упростившись до телесного бытия, ставшего лишь возможностью страдания»[10].

Некоторым читателям эти исповедальные строки могут напомнить слова, сказанные Фомой Аквинским незадолго до смерти: пережив таинственное откровение от Бога, великий богослов, написавший множество книг, вдруг всё это назвал соломой. Отец Сергий тоже говорит о том, что в момент умирания вся философская проблематика испарилась, Булгаков остался без софиологии. Да, не стало софиологии, но была София – опыт Присутствия, встречи со Христом лицом к лицу. Поэтому, оправившись от болезни, отец Сергий не только не отказывается от своих идей, но и с новыми силами продолжает начатое.

В этот период жизни он пишет очерки «Христос в мире», «Размышления о войне», «Софиология смерти», в которых пытается осмыслить опыт Присутствия Христа в страдании людей. «Богословие знает лишь искупительное страдание за нас, но не знает страдания Христа с нами, Его сострадания с человечеством»[11] – так он заявляет проблематику в очерке «Христос в мире».

Христос присутствует в истории, и речь идёт не только о «больших цифрах», о значительных исторических событиях, о торжественном шествии неуязвимого и величественного Мирового Духа истории. Христос разделяет биографию каждого человека, его боль и радость, разочарования и сомнения, любовь и предательство. Эта идея вносит в софиологию экзистенциальное измерение, и именно в нём и через него софиология может быть правильно понята и принята.

Христос разделяет с нами нашу боль. Христиане привыкли к этой идее, но принимают её скорее как риторический оборот, красивый образ, часто используемый проповедниками. Но для отца Сергия Булгакова это не просто образ, но лично пережитый опыт, и, как честный богослов, он пытается ответить на вопрос: как возможен этот опыт реального Присутствия Христа в этом мире, если Писание говорит о реальности Его Вознесения? Эту проблему отец Сергий называет «антиномией Вознесения». Впервые он сформулировал и попытался разрешить эту проблему в «Агнце Божием» и статьях, посвящённых богословию Евхаристии.

Евхаристия есть опыт реального Присутствия Христа, но наряду с Евхаристией есть и иной образ Присутствия Христа в этом мире. В период создания «Агнца Божия» отец Сергий пишет очерк «Святой Грааль», в котором говорит о том, что Присутствие Христа на земле после Вознесения не ограничивается только евхаристическим Присутствием. Есть ещё и иной аспект Присутствия, который связан с таинственным событием, произошедшим на Голгофе: один из воинов копьём пронзил тело Христа, и из раны вылились кровь и вода, навсегда впитавшиеся в нашу землю. Так земля стала Чашей Грааля – хранилищем Присутствия Христа в нашем мире. Из факта этого Присутствия отец Сергий делает вполне практические выводы:

«…Господь пребывает и на земле в излиянной из ребра Его крови и воде. Наша жизнь причастна и Его жизни в человечестве Его, наши страдания – Его страданиям… Голгофская мистерия продолжается незримо в мире. Эта мысль страшна и потрясающа своей значительностью, но она сладостна и возвышающа своей утешительностью. Она воистину ставит нас перед Лицо Христово, делает Его присутствие не далёким и отвлечённым, но близким и конкретным. Христос принял на Себя грех мира и скорбь его, Он на страдание человеков ответствует Своим собственным страданием, Он, Бог, так оплачивает Своё дело сотворения мира ради любви к творению. С нами Бог!»[12]

И далее отец Сергий размышляет о страдании русского народа, но эти слова можно отнести к страданиям человека любой эпохи и любой национальности:

«Твоя Голгофа есть и Его Голгофа, с твоей кровью изливается Его Кровь. В этом тайна твоего страдания, и смысл, и оправдание, потому что человеческое страдание есть и страдание Христово»[13].

Это очень сильные слова. Но чем это отличается от утешительных слов, которые мы слышим в проповедях? Чем это отличается от сентиментально-чувственного «розового христианства»? Отец Сергий не просто декларирует возвышенные истины, ссылаясь на свой личный опыт, он ещё и пытается дать онтологическое основание этому опыту, опираясь на Священное Писание и данные патрологии. Однако я сознательно опускаю анализ его мысли, потому что моя задача – подчеркнуть экзистенциальное измерение софиологии, обнажить самое сердце этого богословского направления.

Отвечает ли софиология страдания на вопросы, поставленные «богословием после Освенцима»: где был Бог, почему Он допустил страдания людей, как мы можем простить Богу страдания невинных? На самом деле софиология отца Сергия Булгакова даже не знает этих вопросов, они чужды ей и непонятны, как непонятна детям возможная обида на Джоан Роулинг за то, что сделал лорд Волан-де-Морт. Однако у софиологии есть ответ на человеческие страдания и страдания всех живых существ: всю нашу боль вместе с нами несёт Христос, и тому, кто страдает, не надо других ответов. Это не заумная теория, это призыв к действию. Софиология – призыв к активному состраданию, к реальному действию в этом мире, и одна из духовных дочерей отца Сергия, мать Мария Скобцова, показала это своей жизнью. Если Христос страдает с каждым страждущим, значит, и тот, кто стал учеником Христа, должен учиться сочувствию и состраданию, облегчая страдания людей, делая мир лучше и добрее.

Софиология начиналась как апология этого мира, как жест благословения всему живому, как протест против гнушения и брезгливости, которые так естественно появляются там, где аскетическая борьба превращается в самоцель, а умерщвление плоти доводит до убийства всего живого вокруг. Софиология – это богословие радости, и это то, что осталось нам как завещание отца Сергия, потому проект софиологии остался незавершённым. Софиологии не хватает экзистенциального измерения, а оно есть самая суть софийного опыта. Отец Сергий Булгаков оставил нам не только гениальные прозрения, но и множество вопросов. Один из них звучит так: если Христос присутствует с каждым из нас в этом мире, если Он разделяет с нами Свою жизнь, почему мы говорим только о Его присутствии в скорбях? Разве Он не делит с нами и радость жизни, причём радость не только от высоких духовных состояний, но радость простых вещей – чашки кофе по утрам, улыбки ребёнка, ласковой кошки, которая взбирается нам на колени и поёт свою песню, когда мы изо всех сил пытаемся понять, что заставляло Гегеля писать такие толстые книги?

Нам нужна не только софиология страдания, но и софиология радости. По воспоминаниям современников, отец Сергий всегда светился неземной радостью и умел заражать ею других, а его «Духовный дневник» можно смело назвать дневником радости. Однако он был слишком серьёзным философом, чтобы признаться, что однажды нам понадобится не только софиология радости, но и софиология юмора, хотя бы для того, чтобы справиться с чтением длинных богословских трактатов.

В этом сборнике мы представляем вашему вниманию работы, написанные о. Сергием Булгаковым в последние годы его жизни. Открывает сборник богословский очерк «Святой Грааль», написанный в 1930 году, за ним идут работы сороковых годов: «Софиология смерти», «Христос в мире», «Размышления о войне», «Беседы о Божественной литургии», и замыкают сборник последние дневниковые записи отца Сергия. Такой подбор текстов может вызвать недоумение, однако мы осмелились собрать под одну обложку эти труднодоступные во всех смыслах работы, чтобы представить читателю один из аспектов булгаковской софиологии – софиологию страдания.

Некоторых читателей может насторожить слово «софиология». Отца Сергия Булгакова ещё при жизни довольно жёстко критиковали за его софиологические построения. Пик споров и обвинений в ереси пришёлся на 1935 год, однако окончательного вывода о еретичности так и не последовало. Отец Сергий Булгаков не еретик[14]. Он очень чтил церковную традицию и высоко ставил послушание Церкви. Вместе с тем ему пришлось разрабатывать темы, которые потребовали создания нового богословского языка, и весь так называемый «спор о Софии» – это скорее результат «трудностей перевода», возникших, в том числе, и по вине самого о. Сергия. В частных беседах он неоднократно жаловался своим духовным чадам, как ему трудно выражать свои мысли ясно и отчётливо, и та форма, в которую облекаются его мысли, его самого не удовлетворяет. В любом случае наследие отца Сергия Булгакова требует глубокого и благодарного изучения. Издание этого сборника как раз и преследует цель познакомить читателя с одним из аспектов булгаковского наследия.

Работы о. Сергия Булгакова читать непросто. Автор ориентируется на образцы философских текстов XIX века, что создаёт определённые трудности для современного читателя. Ради удобства чтения мы увеличили число абзацев, а также позволили себе сделать рубрикацию наиболее сложных текстов, чтобы дать ориентир, который поможет структурировать то необыкновенное изобилие мысли, которым так щедро делится автор. Подзаголовки, данные в квадратных скобках, являются редакторской вставкой. Это не повредит оригиналу, но значительно облегчит чтение и изучение текста.

Особенностью булгаковских текстов является то, что автор довольно часто цитирует по памяти, что привносит в текст многочисленные огрехи. Все цитаты из Священного Писания были приведены редактором в соответствие с Синодальным переводом. Выдержки из святоотеческих творений и богословских текстов, по возможности, сверены с оригинальными изданиями, за исключением оговорённых случаев.

Особую трудность составила обширная работа «Христос в мире», которая издавалась один-единственный раз в «Вестнике РХД» с огромным количеством опечаток. Мы обращались в архив Свято-Сергиевского института в Париже, где хранится оригинал текста, чтобы произвести сверку, но нам было в этом отказано. Поэтому некоторые места этого трактата остаются сложными для понимания, однако они не являются принципиальными для уяснения основных идей этой работы.

Архимандрит

Савва (Мажуко)

Святой грааль[15]

(Опыт догматической экзегезы Ин. 19:34)

В Евангелии от Иоанна в повествовании о Страстях Христовых мы знаем одну черту, которая отсутствует у других евангелистов[16]. Это рассказ о пребитии голеней у двух разбойников и о пронзении копием ребр Иисусовых: «Один из воинов копьём пронзил Ему рёбра, и тотчас истекла кровь и вода – αἷμα καὶ ὕδωρ»[17]. При этом данному сообщению придаётся особенное значение – нарочито и торжественно подтверждается истинность этого свидетельства: И видевший (т. е. возлюбленный ученик Христов. – Прим. автора) свидетельствовал, и истинно свидетельство его; он – ἐκεῖνος[18] – знает, что говорит истину, дабы вы поверили (Ин. 19:34–35). (И далее следует ещё подтверждающая ссылка на ветхозаветный текст: да сбудется Писание.)

Событие это произошло уже после того, как Иисус, преклонив главу, предал дух (Ин. 19:30), так что воины, пришедши, увидели Его уже умершим (Ин. 19:33). Истечение из мёртвого тела крови и воды труднообъяснимо (хотя и делались попытки такого объяснения)[19], оно является знамением (σημεῖον)[20] в смысле Иоаннова Евангелия, причём особое значение этого знамения определяется не только тем, что из мёртвого тела истекли кровь и вода, но и состоянием этого тела. Хотя оно уже и умерло по оставлении его духом, но оно не стало и трупом с начинающимся разложением, ибо плоть Его не видела тления (Деян. 2:31; Пс. 15:10). Смерть Христова для тела Его была лишь глубоким сном или обмороком. Хотя Иисус и предал в руки Отца дух Свой (Лк. 23:46), однако связь Божественного духа с телом не была окончательно прервана. И это, хотя временно и оставленное духом, но живое тело имело в себе кровь, и оно-то было ещё раз умерщвлено ударом копия. Следствием этого удара было истечение крови и воды, тело для погребения осталось обескровленным и утратившим необходимую часть своего состава, именно влагу. Что означает это изменение?

[Кровь и душа][21]

Мы знаем[22], что в «крови – душа животных», сила жизни тела. Излияние крови поэтому означает разлучение души от тела, т. е. уже смерть тела. Правда, и после истечения крови тело Спасителя не стало трупом, ибо не предалось тлению, но оно осталось в некоем анабиозе, ожидая своего Воскресения.

Кровь есть совершенно особая субстанция, которая замечательна тем, что в ней соединяется душевное и вещественное, живое и неживое естество, животная душа и тело. Она посредствует между духом и телом, духовным и материальным бытием как живая связь их. Кровь, хотя есть лишь особая жидкость, принадлежащая физическому миру, но она же таит загадку жизни, содержит в себе душу тела, её животную энтелехию. Это соединение и отожествление начал живого и неживого (или содержащего в себе лишь дремотные формы жизни) в их неразложимом единстве есть творческий акт Божий, некая перводанность животворения. Естествознание постигает своими методами как этого акта, но не его что, которое остаётся неразложимо в непосредственности своей: жизнь есть жизнь, всё живое живёт, одушевлено, и в крови душа животных. Разумеется, жизнь крови предполагает для себя наличие организма со всею сложностью, но это служит лишь общим выражением основного факта – одушевлённости вещества, которую являет собою тело.

В акте смерти обычно не происходит разделения крови и тела, напротив, оставаясь в своей нераздельности, и то, и другое начинает разлагаться, и с разложением крови погибает, умирает животная душа. Душа, живущая в крови, сама по себе не обладает бессмертием и не даёт его телу – бессмертен лишь дух человека, и он-то оживляет душу, а через неё и тело. В воскресении человек получает новую силу души для оживления нового тела, но эта как бы новая душа в силу самотожества одуховляющего её духа оказывается тожественной с прежней, вернее, является продолжением той же жизни. Дух сохраняет потенцию души (а чрез неё и тела), как бы семя, согласно изъяснению апостола Павла (1 Кор. 15:42–44). Животные потому и не знают того личного бессмертия, какое имеет человек, потому что они не имеют духа, а лишь животную душу, и она окончательно разлагается вместе с телом и кровью. Здесь можно говорить лишь о бессмертии рода («по роду их», как они и сотворены были: Быт. 1:21, 24, 25).

[Кровь Распятого и Кровь Воскресшего]

В смерти Христовой после удара копием произошло разделение души-крови от тела, причём обезжизненное, обескровленное тело Его в Воскресении, конечно, снова обрело душу, а следовательно, и кровь: этой крови прославленного тела Христова мы и приобщаемся в таинстве Евхаристии. Но эта кровь воскресшего, прославленного тела хотя и тожественна с кровию жившего на земле тела, но она от неё и отлична, поскольку истёкшая кровь уже отделилась от этого тела.

Воскресло то самое тело Спасителя, которое пребывало во гробе. Но в этом теле уже не присутствовала излившаяся кровь Спасителя[23].

Кровь и вода, излившиеся из ребра, как не принадлежащие уже воскресшему телу, остались в этом мире. Таким образом, мы стоим здесь перед фактом исключительной значительности, торжественно возвещённым и засвидетельствованным евангелистом: человеческое естество Христово, живое воодушевлённое тело Его на кресте разделилось. Свою кровь и воду Он отдал миру, а тело, лишившееся крови и воды, было погребено и затем воскресло. Перед нами встаёт вопрос о догматическом значении этого факта. Что знаменуют собой излившиеся кровь и вода?

Кровь, по смыслу таинства Евхаристии, есть связанная с веществом одушевлённость тела, его живая душа. Она представляет, с одной стороны, седалище духа, есть как бы тело для духа (и в этом смысле кровь Христова соответствует Церкви как Телу Его), с другой стороны, она содержит душу тела, живущего по силе воодушевляемости кровию («кровообращение»). Можно сказать, что кровь Христова выражает Его человечность (От одной крови Он произвёл весь род человеческий для обитания по всему лицу земли – Деян. 17:26), психобиологический её субстрат.

Вода же есть первоэлемент мирового вещества, из которого изначально образован мир (и дух Божий носился над водою – Быт. 1:2; Да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды – Быт. 1:6; Глас Господень над водами – Пс. 28:3), в известном смысле метафизическая первоматерия мира – ὔλη – причём новая, обновлённая ὔλη есть вода крещальная, Иорданская.

[Кровь и вода как полнота человечности Христа]

Тело Христово, конечно, состояло из тех же частей и тех же элементов, как и человеческое тело вообще, но если выразить это многообразие в единстве, то таким единящим, всерастворяющим и всесодержащим первоэлементом «земли» является «вода», из которой и возникла «твердь»[24]. Единство крови и воды выражает, таким образом, полноту человечности как соединение душевного, жизнетворящего, кровяного начала и животворимого, пассивного, вещественного. Это есть живая телесность, которая выделилась из оставленного духом тела Христова на Кресте. Это выделение не сопровождалось разрушением самого тела, как это особо указано евангелистом, вспоминающим при этом образ пасхального агнца. Последний в несокрушённости костей своих прообразовал неразрушимость тела Господа: Сие произошло, да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится (Ин. 19:39).

Итак, на Кресте произошло таинственное разделение телесности Иисуса: не сокрушившаяся плоть Его была снята со Креста, положена во гроб и воскресла, но ранее того из неё выделилась Его одушевлённая телесность как кровь и вода.

Подтверждение такого понимания тела и крови как человечности вообще мы находим у самого же Иоанна Богослова в известном тексте (так наз. comma Johannaeum[25]), текст о трёх, свидетельствующих на небеси, отсутствующий в первоначальных рукописях:

Сей есть Иисус Христос, пришедший водою и кровию (δι᾿ ὕδατος καὶ αἵματος[26]) и Духом, не водою только (οὐκ ἐν τῷ ὕδατι μόνον), но водою и кровию (ἐν τῷ ὕδατι καὶ ἐν τῷ αἵματι[27])и Дух (τὸ πνεῦμά)свидетельствует о Нем, потому что Дух есть истина. <…> И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три (οἱ τρεῖς εἰς τὸ ἕν) об одном (1 Ин. 5:6–8).

В этом тексте, который есть crux interpretum[28], по историческому его смыслу содержится опровержение учения докетов. Согласно последнему, Христос лишь при крещении «водою» сошёл на Иисуса, чтобы оставить Его во время страданий. Против этого учения о призрачном воплощении апостол указует истинную полноту и подлинность воплощения, которое совершилось «не водою только, но и кровию». Однако, независимо от этого исторического контекста, хотя и в связи с ним, догматическое содержание этого текста состоит в том, что в нём утверждается необходимость (а вместе и достаточность) крови и воды для полноты и истинности вочеловечения Христова. «Вода и кровь» и есть истинное человечество, в котором обитает «Дух», причём «Дух» в 1 Ин. 5:8 есть, очевидно, Дух Христов, Логос, ставший плотию и вочеловечившийся. Таким образом, получается тричастный состав Христова естества: Дух-Логос, душа (кровь), тело (вода), ставшие едино (1 Ин. 5:7). Однако в 1 Ин. 5:6: Дух свидетельствует о Нем – Дух есть уже, конечно, Дух Святой[29]. Но, так или иначе, важно то, что кровь и вода здесь явно имеют значение истинной человечности, воодушевлённой телесности[30], так что кровь есть душа, а вода – тело[31].

Итак, согласно торжественному свидетельству Евангелия от Иоанна, человеческое естество Спасителя в смерти Его разделилось, будучи, однако, неразделяемо: кровь и вода, душевно-телесное вещество, излились из ребра, а тело осталось обескровленное и обезводненное, хотя и в полноте всего своего состава.

Вникнем в многозначительный и даже, можно сказать, потрясающий смысл этого разделения. Начнём с простого и более бесспорного. Прежде всего, разделение это является пребывающим в том смысле, что нигде нет указаний, чтобы в воскресшее тело Христово возвратились эти излиявшиеся кровь и вода и тем произошло бы новое их воссоединение. Конечно, воскресшее тело Христово имело всю полноту человечности, т. е. оно было воодушевлённым человеческим телом, следовательно, имеющим кровь. Приходится делать двоякое допущение: либо в теле оставалась ещё часть крови (и воды), как это вполне правдоподобно, ибо от удара копием в бок вовсе не было неизбежным последствием излияние всей крови и воды из всего тела; либо же кровь восстановилась в воскресшем теле вместе с возвратившейся жизнью тела (как она непрестанно восстанавливается во всяком живом организме). Но при том и другом предположении остаётся различие между излиявшимися из ребра Христова кровию и водою и телом и кровию, преподаваемыми в таинстве Евхаристии, при неизменном их тожестве. Каково же это различие и в чём это тожество?

[Легенда о Святом Граале]

Прежде всего надлежит установить, что самый факт излияния крови Христовой вместе с водою из ребра Его остался мало заметен в догматической экзегезе; насколько же он был замечен, он уразумевается только евхаристически. Между прочим от этого факта исходит цикл западных легенд о Святом Граале.

Святой Грааль, по этому преданию, есть та евхаристическая чаша, из которой Господь причащал Своих учеников на Тайной Вечери. В эту чашу Иосиф Аримафейский собрал излившуюся из ребра кровь (и воду?). Легенда не прибавляет, вся ли кровь, излившаяся из ребра, была собрана в чашу или же только часть её (восточное предание гласит, что на Голгофе была погребена голова Адамова, как это обычно изображается на православных Распятиях, и что на неё уканула капля Божественной крови).

Западная легенда по-своему овладевает сюжетом Святого Грааля, осложняя и даже потопляя эту тему разными романтическими подробностями. Сюжет этот становится достоянием рыцарской поэзии, от которой сторонится католическая церковь. В общем, в западном истолковании Святого Грааля наблюдается два варианта: по одному, он есть чаша крови Спасителя, от Иосифа Аримафейского попавшая в Англию в Гладстонбери (отсюда она вплетается в цикл легенд о рыцарях Круглого стола короля Артура[32]. Святая чаша скрывается от людей, но является достойным (Парсифаль)).

По другому варианту, Святой Грааль есть чудодейственный камень, на котором появляется и святая чаша – род антиминса на камне (по католическому обычаю) – «алатырь-камень» русской песни[33]. Западному христианству было дано почувствовать и религиозно воспринять эту тему – и в этом положительное значение легенды о Святом Граале, – но совершенно не дано было её раскрыть. Восток же прошёл совершенно мимо этой темы как таковой, если не считать того, что некоторые черты сказания о Святом Граале вплетались в распространённые на Востоке сказания о чудесных явлениях Младенца Христа в Евхаристии[34].

[Образы явления крови Христовой]

Следует ещё особо отметить то истолкование Ин. 19:34, которое находится в последовании православной проскомидии на литургии святого Иоанна Златоустого и святого Василия Великого. Святой Агнец, по изъятии, прободается священником с левой стороны копием со словами: «Един от воин копием ребра Его прободе», а затем, вливая в чашу «святое соединение» (вино с водой), священник произносит слова: «И абие изыде кровь и вода» – и после того, указуя рукой на чашу, прибавляет: «И видевый свидетельствова, и истинно есть свидетельство его». Что означает эта символика? Не содержит ли и она отожествления излиявшейся из ребра крови и воды с евхаристической Кровью, с отрицанием различия между ними? По нашему разумению, нет, не содержит.

Проскомидия (как и вся литургия) имеет вообще двоякое содержание: прежде всего она есть таинство преложения Святых Даров и причащения, но сверх того она есть воспоминательно повторяемое Боговоплощение в его основных моментах, соответствующих различным символическим действиям на литургии. В частности, и на проскомидии в соответствующие моменты воспоминается и Рождество Христово, и Страсти Его, и Воскресение. Но именно в порядке такого воспоминания произносятся слова Ин. 19:34, но тем самым момент этот не вводится в само евхаристическое действо. Таинство совершается через воспоминательное воспроизведение самой Вечери Господней и произнесение установительных слов Господних, получающее совершительную силу в эпиклезисе, а здесь уже нет никакого отношения к Ин. 19:34.

Разумеется, кровь Христова субстанциально едина и самотожественна и в Евхаристической Чаше, и в её излиянии на Кресте из пяти ран Христовых, и особенно из ребра Его. Однако она различна в образах своего существования и явления для человека. И в этом смысле прежде всего различается кровь Христа, предназначаемая для причащения и к нему не предназначаемая, евхаристическая и неевхаристическая, та́инственная и непосредственная.

Я уже обращал внимание на то важное обстоятельство[35], что на Тайной Вечери Господь, непосредственно присутствовавший среди учеников с Своим собственным земным телом и кровию, причащал их, однако не этим последним, но та́инственным телом и кровию, в которые преложены были хлеб и вино. Таким образом, уже здесь, при несомненном тожестве евхаристических элементов с телом и кровию Христовой, было проведено и указанное различие между ними. Это же самое различие мы должны удержать и здесь: кровь и вода, излиявшиеся из ребра, не имели евхаристического предназначения. Поэтому лишь в силу общего тожества крови Христовой, как излиявшейся из ребра, так и та́инственно-евхаристической, событие на Кресте символически соотносится с соответствующим актом проскомидии.

Рана копием, вместо пребития голеней, есть завершение спасительной жертвы Христовой во искупление человеческого рода. Этой водой и кровию омывается человеческий грех и создаётся новозаветная Церковь с её благодатными тбинственными дарами, крещальной водой и евхаристической Кровию.

Из ребра ветхого Адама была создана прельстившая его на падение жена. Но рана, нанесённая человечеству ребром Адамовым, исцеляется раною от прободения копием тела Иисусова. Кровь и вода, излиявшиеся в мир, в нём пребывают. Они освящают этот мир как залог его грядущего преображения. Чрез эти бесценные струи крови Христовой и воды, излившейся из боку Его, освятилось всё творение, и земля, и небо, наш земной мир и все звёздные миры.

[Мир есть Чаша Грааля]

Образ Святого Грааля, хранящего святую Кровь Христову, выражает именно ту идею, что, хотя Господь вознёсся в честной плоти Своей на небо, однако в крови и воде, излиявшихся из ребра Его, мир приял Его святую реликвию, и Чаша Грааля есть её киворий и рака. И весь мир есть эта Чаша Святого Грааля. Он недоступен поклонению, по святости своей он сокрыт в мире от мира. Однако он существует в нём как невидимая сила, и он становится видимым, является чистым сердцам, того достойным. Это и есть божественное видение, воплощённое в легенде о Граале.

Если Святой Грааль и есть евхаристическая чаша (согласно легенде), то кровь, в нём содержащаяся, не есть Евхаристия, ибо Святой Грааль дан не для причащения верных, но для освящения и преображения мира. Святая Евхаристия подаётся как Божественная пища, чрез вкушение которой верующие духовно соединяются со Христом. Однако как пища она разделяет и общие её судьбы: Евхаристия не пребывает в мире, но по осуществлении прямой её цели – причащения – она прекращается (Святые Дары «потребляются»). (В сказаниях об евхаристических явлениях Божественного Младенца это выражается в том, что ангелы возносят Его на небо после причащения.)

Напротив, Святой Грааль (так мы будем условно называть излившуюся из ребра Христова кровь и воду) не подаётся для причащения, но пребывает в мире как его таинственная святыня, как сила жизни, как тот огонь, в котором мир преобразится в новое небо и новую землю. Ибо Церковь, тело Христово, есть не только «общество верующих», но и вся вселенная в Боге. Как человек есть микрокосмос, а мир есть антропокосмос, так и область Церкви и сила её простираются на всё мироздание. Вся природа жаждет тела и крови Христовых и приобщается их – в крови и воде, излиявшихся на Кресте. Природа также принадлежит к человеческому естеству, телу Христову.

Святой Грааль не видим в мире телесными очами. Церковь не установила для него особого праздника и особого почитания, каким она окружила Крест Христов, и тайна его остаётся нераскрытой и даже мало замеченной. Однако однажды её увидав, уже нельзя её забыть и ею не насыщаться. ῾O λόγος σὰρξ έγένετο – Слово плоть бысть, и вселися в ны (Ин. 1:14).

[Вознесение и Евхаристия]

Это вселение Логоса в мир хотя и составляет центральный факт всей жизни мира, однако совершилось во времени, в опредёленной его точке, и закончилось Вознесением. В этом смысле оно является лишь временным в истории мира и человека, как и всякая отдельная жизнь. Божество из трансцендентной вечности Своей в одной точке коснулось имманентной временности мира. «Царь Небесный… на земли явися и с человеки поживе»[36], с тем, однако, чтобы снова «вознестись на небо», возвратиться в трансцендентное, оставив землю осиротелой и опустевшей… Так ли это? И есть ли Вознесение такое оставление?

Мы уже знаем, что оно преодолевается чудом Евхаристии, которая выражает собою связь вознёсшегося, прославленного тела с этим миром в евхаристическом веществе, в та́инственном его преложении. Однако есть ли эта связь исчерпывающая, или же наряду с таинством у мира остаётся ещё со Христом и связь природная, и какова она?

Как истинный человек и новый Адам, Христос принадлежит всему человечеству. В нём Он уже предсуществует ранее Своего воплощения в Своих предках, в той родословной, которою и начинается Евангелие. Но эта генеалогия есть история не только Его плотского естества, но и Его человеческой души, воспринятой Им вместе с кровию от Богоматери. Христос в человечестве Своём реально прикреплён к человеческому роду как Новый Адам, составляя его средоточие, Он ему имманентен. Разрывается ли эта связь крови после Вознесения, перестают ли сыны человеческие быть Его родственниками по крови, чрез Матерь Его, и сестёр, и братьев, и сродников Его, существование которых столь знаменательно подчёркивается в Евангелии?

На этот вопрос недостаточно ответить одним лишь указанием на Евхаристию. В ней, действительно, преодолевается расстояние между трансцендентным и имманентным чрез преложение хлеба и вина, мирового вещества, в прославленное Тело и Кровь Христовы для вкушения верующими, и это преодоление, конечно, имеет своё основание в однажды совершившемся Боговоплощении. Однако это та́инственное вхождение трансцендентного в имманентное, которое есть всякий раз как бы новое Боговоплощение, хотя и тожественное с единожды совершившимся, всё-таки не выражает имманентности человечества Христа нашему миру и нашему человечеству.

И остаётся прежде всего недоуменный вопрос: если человеческая кровь Христова составляла центральный импульс всей жизни всего человеческого рода до Его пришествия на землю в Его генеалогии, делала Его «сыном Давидовым», «сыном Авраамовым», «Сыном Человеческим», неужели она отнята от человечества чрез Вознесение, и теперь, после Боговоплощения, оно стало беднее на земле, нежели до него?

Конечно, против последней мысли можно возражать, ссылаясь на Святую Евхаристию, которую человечество имеет, несмотря на Вознесение, и небесное прославление человечества Христа, сидящего с плотию одесную Отца и тем возводящего человечество в высшее прославленное состояние. Однако на это следует указать, что высшее и полнейшее не отменяет низшего и предварительного, напротив, его в себя включает в силу некоего духовного филогенезиса. Божественная Евхаристия, как и небесное прославление человечества во Христе, отличается от природной связи человечества Христова с человеческим родом, в силу которой [мы], так сказать, имманентны Его телу и крови. Может ли угаснуть земной род Христов и прерваться Его человеческая генеалогия?[37]

Правда, Христом принесено новое богосыновство чад Божиих, которые не от плоти и крови, но от Бога рождаются водою и духом. Однако и это духовное рождение не отменяет, но предполагает природное рождение и природную жизнь человека, хотя и венчает её благодатию Божиею. Одним словом, остаётся вопрос, прерывает ли Вознесение Христа Его природную связь с нами по человечеству, возводя её лишь к новому, та́инственному (в Евхаристии) и небесному (в Вознесении) образу, или же и по Вознесении Своём Христос остаётся принадлежащим и к нашему, земному человечеству?

Здесь нужно ещё принять во внимание тот факт, что Богоматерь в Успении и Вознесении Своём изъята из мира и с Нею изъято как бы и само человеческое естество Христово, которое Она собою олицетворяет. Таким образом, здесь как бы окончательно разрывается связь Христа с миром, и цепь, начавшаяся на земле в родословной Христа, уходит в небеса. Однако чрез это не опустошается и земное человечество и не лишается того, что составляет сокровенный источник его жизни.

[Вознесение не есть удаление из мира]

Здесь мы должны во всей силе учесть тот факт, что рассказ о Вознесении имеется лишь у двух евангелистов, кратко у Марка и пространнее у Луки (в Евангелии и в Деяниях Апостолов). Евангелие же от Матфея, умалчивающее о Вознесении, вместо него заканчивается торжественным обетованием Господа, существенно поясняющим и восполняющим его идею: И се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь (Мф. 28:20), а у Иоанна мы имеем указание об отшествии ко Отцу лишь в прощальной беседе, но также нет рассказа об удалении в Вознесении. Это заставляет думать, что оба свидетельства в известном смысле эквивалентны и, во всяком случае, совместимы: Господь пребывает на земле до скончания века, и Он же, вознёсшись, сидит одесную Отца[38].

Совместимость пребывания на небесах, одесную Отца, и некоего пребывания на земле вообще не должна считаться невозможной и противоречивой после того, как она уже утверждена Церковью относительно таинства Евхаристии. Однако нет оснований приурочивать слова Господа о пребывании с нами до скончания века только к таинству Евхаристии и тем их ограничивать. О ней говорит Господь: Сие творите в Мое воспоминание (Лк. 22:19) – и тем самым определяет её значение, как и апостол Павел: Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет (1 Кор. 11:26). Но даже это ещё не раскрывает обетования Господа о пребывании с нами до скончания века, которое ведь и есть Второе Пришествие[39].

Господь пребывает с нами на земле и вместе с тем Он есть одесную Отца на небе. «Небо» и «вознесение на небо» имеет здесь не пространственное значение места – небо не есть место, находящееся где-либо в астрономическом пространстве, – но метафизическое состояние совершённого прославления и обожения человеческого естества, которое становится чрез то недоступно восприятию человека. Таково было оно уже по Воскресении, ещё ранее Вознесения.

Однако тогда Господь по воле Своей являлся ученикам. И даже по Вознесении Он являлся ап. Павлу, следовательно, и трансцендентность Его пребывания на небесах не полагает непроходимой грани для Его явления на земле (сюда же относятся и сохраняемые преданием явления Христа по Вознесении, например апостолу Петру; также и Христова икона есть место Его явления для молитвенной встречи с Ним)[40].

Таким образом, Вознесение означает не только удаление Христа от мира – что соответствовало бы полному Его развоплощению (такая мысль составляла бы злейшую ересь), – сколько прославление Его человеческого естества, до полного обожения и одесную Отца сидения. Вознёсшийся Христос пребывает и с нами во все дни до скончания века, однако Его пребывание стало нам недоступным уже после Воскресения, пока Он восходил, но ещё не восшёл ко Отцу Своему, т. е. ещё не совершил полного прославления Своего человечества. Оно является для нас ещё более недоступным теперь, когда это прославление совершилось.

Однако и это изменится во Втором Пришествии, когда все племена земные увидят Сына Человеческого (Мф. 24:30). И это «пришествие» не означает приход из одного места в другое, с «неба» на «землю», но такое изменение человека, при котором Господь станет доступен нашему видению: это переход через смерть или равнозначное ей изменение: Не все мы умрем, но все изменимся. Вдруг, во мгновение ока, при последней трубе (1 Кор. 15:51–52). Однако изменение предполагает и единство, самотожество изменяющегося, при этом остаётся то же самое человеческое существо, которое не изъемлется из мира, хотя и преображается вместе с самим миром, становящимся «новым небом и новой землёй».

[Вознесение и Пятидесятница]

Отсюда следует, что с Христовым человечеством в мире живёт вознёсшийся Христос. Эта жизнь Христа в человечестве (живу не к тому аз, но живет во мне Христос (Гал. 2:20)) есть Церковь, Тело Христово. Это есть общение духовное, в Духе Христовом, который есть Дух Святой, пришедший в мир в Пятидесятницу. Действие и откровение Духа Святого в людях состоит в том, что он являет, осуществляет в них Христа: кто духа Христова не имеет, тот и не Его (Рим. 8:9), содействием Духа Иисуса Христа (Флп. 1:19).

В этом свете становится понятной та связь и, можно даже сказать, то отожествление Вознесения и Пятидесятницы, которое составляет отличительную черту прощальной беседы: Лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам (Ин. 16:7); Он прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам (Ин. 16:14); Не оставлю вас сиротами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить (Ин. 14:18–19). И эта антиномичность мысли нарочито усиливается Самим Христом по поводу совершенно естественного недоумения учеников (Ин. 16:17–18): О том ли спрашиваете вы один другого, что Я сказал: вскоре не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня (Ин. 16:19).

В сущности, здесь уже отрицается понимание Вознесения как удаления из мира (хотя в то же время антиномически говорится и об оставлении мира: Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу (Ин. 16:28), причём это удаление преодолевается пришествием Утешителя и чрез Него общением со Христом.

Итак, Вознесение, хотя и есть удаление Христа из мира в смысле возвышения Его прославленного человечества до невместимости Его в мире, но оно не есть удаление Его из мира прежде всего в смысле Его присутствия в нём духовно, в Духе Святом, чрез Третью Ипостась. Это присутствие является даже более непосредственным, нежели телесное присутствие, ибо оно не ограничено пространственностью и образом пребывания: Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа (Ин. 3:8).

Однако этим духовным присутствием также не ограничивается присутствие Христа в мире по Вознесении: есть ещё и телесное Его явление, хотя и та́инственное, евхаристическое. Но есть ли оно единственное и исчерпывающее? Вот вопрос, который обычно даже не ставится, но он встаёт перед нами во всей силе, когда открываются наши глаза на значение Ин. 19:34.

[Присутствие Христа в мире после Вознесения]

Господь пребывает в мире не только духовно и не только евхаристически, но и Своею кровию, вместе с водою, излившеюся из ребра, Своею человечностью, как бы разделившейся на Кресте: она воскресла, преобразилась и вознесена на небо для сидения одесную Отца в нераздельности ипостаси Христовой, но она осталась и в мире, на земле, как излившаяся кровь и вода. Как же понимать это разделение единой и нераздельной человечности Христовой?

Богословие не располагает для выражения этой догматической мысли соответствующими понятиями и терминами. Это вполне естественно, потому что никогда не возникал перед ним этот вопрос. Конечно, при этом надо навсегда отстранить всякую мысль о физическом или количественном делении человеческого естества Христова, Его одушёвленной телесности.

Однако остаётся вполне возможной мысль о некоем динамическом двуединстве присутствия человечности Христовой на небе и на земле. Догматическая идея такого двойства или двуприсутствия уже воспринята в православном (и католическом) богословии, именно в учении об евхаристической praesentia realis[41]: согласно верованию Церкви, Господь присутствует «истинно, действенно и существенно (vere, realiter, essentialiter)» во Святых Дарах, неотступно пребывая на небесах одесную Отца, причём это присутствие имеет место на многих алтарях одновременно и, мало того, сообщается в приобщении каждому верующему[42].

Мысль о динамическом разделении неделимого естества Христова в Евхаристии может быть распространена и для данного случая, в вопросе о пребывании Христа на земле в Его излившейся крови и воде, несмотря на Вознесение Его от земли. В этой мысли утверждается не более того, что содержится и в евхаристическом догмате: именно, что пребывание Христа на небесах не является препятствием для пребывания Христа и в мире, и это разделение неделимого, это совмещение трансцендентности и имманентности Христа миру именно и имеет место в Евхаристии.

Между присутствием Христовым в Крови евхаристической, как и не-евхаристической, голгофской, крестной, существует различие лишь относительно образа этого присутствия, т. е. модальное, а не эссенциальное. И силою этой установленной уже возможности преодоления Вознесения в Евхаристии мы можем утверждать и иной образ преодоления, именно через разделение человечности Христа, выразившееся внешне тем, что Его тело было погребено, воскресло и вознеслось, но кровь и вода, принадлежащие Его земному телу, остались и пребывают в этом мире, так, как они пребывали в нём при Его жизни. И в них и чрез них пребывает Он Сам на земле Своей человечностью, в силу Его вочеловечения нераздельно уже связанною с Его духом («дух, вода и кровь»). Ведь если, согласно твёрдому церковному верованию, тело Господа и в смерти своей сохраняло связь с Его Божественным духом, то это же самое необходимо распространить и на излившиеся из ребра кровь и воду. Их нельзя рассматривать как выделение из тела, в силу обмена веществ возвращаемое миру, но как живую и в самой смерти не умирающую телесность Иисуса.

Таким образом, мы приходим к неожиданному заключению, что Христос, вознёсшийся на небо, мир оставивший и из него удалившийся, пребывает в нём в Своей крови и воде, притом не та́инственно (как в евхаристических элементах), хотя и для человека неведомо, невидимо для его очей, тайно, однако существенно и реально. Христос силою Своего Воплощения и вхождения в мир пребывает на земле, не разлучаясь с нами, хотя уже не в Своём для всех явном и доступном личном образе, но в Своей земной человечности. В крови и воде Христос остаётся с нами на земле, и этого пребывания не взяло от неё ни Воскресение, ни Вознесение во славе. Это пребывание не есть таинство, которое при всей таинственности своей всё же всегда ведомо, будучи приурочено к опредёленному месту и времени, но оно есть тайна, священная, великая, божественная тайна мира, сокровище его, святыня его, СВЯТОЙ ГРААЛЬ.

[Предчувствие спасения мира]

Тайна эта хранится и раскрывается в жизни Церкви, притом не только прошедшей, но и настоящей и будущей. Нисколько не удивительно, если она, не будучи доселе постигнута в богословско-догматическом сознании, жила только в смутных предчувствиях христианской легенды и поэзии, в которых священный миф затемнялся приражениями человеческого воображения, романтической грёзы. Но в урочный срок она может выступить в сознании христианского мира, и тогда святыня Монсальвата[43] загорится небесным светом и поведёт за собою народы навстречу грядущему Христу.

Весь мир есть Святой Грааль, ибо он принял в себя и содержит честную кровь Христову и воду Его, он есть чаша крови и воды Христовых, он приобщился их в час смерти Христовой. И он таит их в себе. Капля крови Христовой уканула на главу Адама и его искупила, но и вся кровь и вода Христовы, излившись в мир, его освятили. Они сделали его местом присутствия силы Христовой, уготовали его к будущему преображению, к встрече грядущего во славе Христа.

Мир не лишился присутствия Христова (не оставлю вас сиротами – Ин. 14:18) и не чужд Его, он в себе Его дориносит, живёт силой Христовой.

Мир стал Христов, ибо он есть уже Святая Чаша, Святой Грааль. Он стал неразрушим и нетленен, ибо в крови и воде Христовых получил силу нетления, которая и проявится в его преображении.

Мир есть уже рай, ибо возрастил «треблаженное древо, на нем же распяся Христос»[44].

Это предчувствие спасения мира получило выражение в легенде Грааля, по которой присутствие Грааля (по некоторым сказаниям, драгоценного камня из рая) совершает чудеса в природе, даёт чудесную пищу (поэтому Иосиф Аримафейский в течение 40 лет в темнице может пребывать без пищи), вообще содержит в себе силу, преобразующую в рай природу, делающую её святой плотью. Эта сверхприродная сила в природе сообщает ей Богочеловечность, всю её делает телом Христовым.

Свершение этого искупления природы будет действием Святого Духа в преображении мира, которое уже получило для себя силу в Пятидесятнице (поэтому на древних иконах сошествия Святого Духа изображается и аллегорическая фигура мира, космос).

Таким образом, можно сказать, что мир, приявший в себя Христа, вместивший тело Его и в себе Его носивший, удержал в себе Его телесность и по смерти Его, и по Воскресении с Вознесением. И эта человечность Христова незримо живёт в мире и внутренно преображает его к новому небу и новой земле[45].

[Преложение воды]

Излияние крови и воды Христовых имеет, далее, значение не только апокалиптическое, но и евхаристическое. Здесь существует прямая аналогия с Тайной Вечерей: там Господь Сам, будучи среди учеников в Своей плоти и крови, причащал учеников та́инственным Телом и Кровию чрез преложение в них хлеба и вина. И ныне евхаристическое Тело и Кровь также преподаются чрез преложение хлеба и вина, однако и собственная кровь и вода Христовы пребывают в мире. Больше того, конечно, между таинством Евхаристии и излившейся кровию и водою Христовыми существует и некое тожество, которое и указуется в символике проскомидии (см. выше).

Вещество мира, оказавшееся достойно принять кровь и воду Христовы, оно достойно и та́инственного преложения его элементов в Евхаристии. Особенно примечательна здесь та черта в символике Евхаристии, что вино для таинства срастворяется с водой («святое соединение») в ознаменование крови и воды, излившихся из ребра Христова. Поэтому прелагаются в Честную Кровь Христову не просто вино (кровь земли), но и вода.

Конечно, вино как жидкость во всяком случае содержит в себе влагу. Но во «святом соединении» вода вступает и как особый евхаристический элемент и как таковой, очевидно, и прелагается (хотя это не выражено в особом евхаристическом возглашении, потому что при благословении чаши просто говорится: «чашу убо сию самую Честную Кровь Господа» и т. д.).

Соответственно символике проскомидии евхаристическая Кровь ставится в прямую параллель с голгофским излиянием «крови и воды» Христовых. Здесь, однако, мы имеем лишь аллегорическую символику. Гораздо значительнее и знаменательнее то, что, согласно чину православной литургии, к евхаристической Крови после преложения Святых Даров, пред причащением, прибавляется горячая вода – «теплота». Как это возможно? Как следует понимать это смешение природного вещества с Кровию Христовой?

Толкование аллегорическое, выраженное в произносимых при этом словах[46], ещё не даёт ответа на основной вопрос. Его можно находить только в том соображении, что вода, примешиваемая к евхаристической Крови, уже освящена как природное вещество излиянием воды из ребра Спасителя. Она стала причастна Его воды, и силою этой причастности она допускается до смешения с Честною Кровию. И это же значение воды указуется и проскомидийным чином чрез смешение воды с вином в «святом соединении».

Аналогичное соображение может быть высказано не только относительно воды, но и вина, насколько оно не есть непосредственно евхаристическое вещество. Не только вода в виде теплоты, но и вино примешивается к Божественной Евхаристии, именно на литургии Преждеосвященных Даров, где Агнец, напоённый Кровию и, следовательно, содержащий в себе Честную Кровь, опускается в соединение воды с вином (причём это соединение само по себе не рассматривается как Евхаристия: если священник служит один, то он, причащаясь, не пьёт из Чаши, по указанию служебника, прежде потребления Святых Даров, так что содержимое в Чаше приравнивается для него как бы «теплоте»).

Здесь имеется соединение элементов вина и воды – с Евхаристическим веществом, – имеющее для себя основание в предварительном излиянии крови и воды из ребра Христова в природный мир. Это излияние имеет ещё и другое евхаристическое значение.

[Кровь Евхаристии и Кровь Голгофы]

Евхаристия есть жертва, тожественная Голгофской, однако она не является её повторением и не нарушает её однократности и единовременности, хотя в ней мы имеем многократное явление этой жертвы для нас (и в этом смысле как бы её повторение). В этой единственности её объективной и множественности для нас субъективной, неповторяемости и повторяемости, состоит своеобразная антиномия евхаристического богословия, которое в попытках тщетного её рационализирования и снятия порою изнемогает.

Соотношение между Жертвой и жертвами, Голгофой и алтарями не есть временно-локальное, но динамическое – оно основывается на везде – и всегда – присутствии Христа в каждом из моментов Его земной жизни. Голгофская жертва, единожды во времени и в определённом месте принесённая, уже всегда приносится, ибо данный момент времени живёт в вечности, имеет всю её силу, а потому и значимость во веки веков. На этом и основано символически-реальное её повторение во времени как воспоминание: Сие творите в Мое воспоминание.

Но в это воспоминание входит не только преложение Святых Даров с жертвенным разъятием Тела и Крови (знаменующим смерть Христову) и их приношение, но и Голгофское излияние крови и воды, которое также, единожды совершившись, сохраняет силу для вечности. И оно не есть Причащение (соответствующее и ветхозаветному вкушению жертвенного мяса), но именно излияние жертвенной крови, составляющее существенный момент в ветхозаветном жертвоприношении.

В частности, относительно жертвы за грех закон установляет: и возложит[47] священник помазанный… крови тельца, и внесет ее в скинию собрания, и омочит священник перст свой в кровь, и покропит кровью семь раз пред Господом пред завесою святилища. И возложит священник крови (тельца) пред Господом на роги жертвенника благовонных курений, который в скинии собрания, а остальную кровь тельца выльет к подножию жертвенника всесожжений, который у входа скинии собрания (Лев. 4:5–7, 16–18, 25, 30).

Это же более торжественно совершается и в день очищения за завесой, куда входит первосвященник с кровию (Лев. 16:14–15; Исх. 30:10). И эту именно символику прообразовательных жертв Послание к Евреям так изъясняет в применении к искупительной жертве Христовой: Христос, Первосвященник будущих благ… не с кровию козлов и тельцов, но со Своею Кровию однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление (Евр. 9:11–12).

Если Евхаристия как таинство Причащения есть «воспоминание» о Тайной Вечери, то как жертва она есть «воспоминание» о Голгофе и о жертвенном излиянии крови и воды из ребра Агнца. Это и символизируется уже отмеченным местом проскомидии, причём в символике литургии евхаристическая и голгофская кровь, различаясь по предназначению (как причащение и жертва), не различаются вещественно во Святой Чаше как Кровь Христова[48].

[Наш современник Христос]

Излияние крови и воды из ребра Христова даёт в символике Евхаристии особое основание для жертвенного её значения, скрепляет его соответственным «воспоминанием». Евхаристия становится по силе этого не только воспоминательным повторением Тайной Вечери, но и Голгофского действа, кровь (и вода) во Святой Чаше есть не только Кровь, данная для причащения Христом на Тайной Вечери в лице апостолов всему христианству, но и жертвенная кровь искупления (это двуединство в легенде о Св. Граале символизируется тем, что чаша Тайной Вечери, оказавшаяся в руках Иосифа Аримафейского, явилась и сосудом, в который он принял честную кровь, излившуюся из раны).

Мысль, что жертвенная кровь Христова, вместе с водою излившаяся из ребра, принадлежит этому нашему миру и в нём пребывает, раскрывается далее в применении не только к таинству Евхаристии, но и к мистерии всей человеческой жизни, всей человеческой истории, к «литургии» (общему делу) храмовой и внехрамовой, мировой.

Кровь и вода, согласно вышесказанному, есть человечество Господа Иисуса, душа и тело, выделившиеся из неделимого Его человеческого естества, но и нераздельно с Ним пребывающие. Это есть Его человечество, остающееся на земле и находящееся в единении с нашим человечеством. Это – продолжающаяся на земле жизнь вочеловечившегося Господа после Его Вознесения и невзирая на него. Это – Христос в человечности Своей, с человечеством Своим.

Раскрытию этой мысли необходимо предпослать одно богословское соображение. В церковном круге вообще принята идея воспоминательного повторения, вхождения в силу событий земной жизни Христа. При этом подразумевается в качестве общей предпосылки та мысль, что события жизни Христовой, единожды совершившиеся, сохраняют эту силу своего совершения во времени для жизни человечества. Такова идея, лежащая в основании реалистического понимания таинства Евхаристии как «повторения», точнее, отожествления с Тайной Вечерей и Голгофской жертвой. Эта же идея лежит в основе реалистического, совершительного значения праздников, Господских и Богородичных, «двунадесятых». Мы входим в силу этих событий и радость их так же, как мы входим в скорбь Страстной седмицы и силу её.

Богослужения наши не суть театральные представления, лишённые силы реальности и содержащие лишь идеальное воспоминание, нет, они суть для нас самые свершения. В них мы являемся современниками земной жизни Христовой, она входит в нашу собственную жизнь. Она совершилась не только для ограниченного круга людей, которые видели Его плотскими очами, но она происходит для всего Христова человечества в Церкви (блаженны не видевшие и уверовавшие – Ин. 20:29).

Но, странным образом, эта мысль, имеющая вполне определённое догматическое содержание, не доводится до полного осознания. Оно ограничивается лишь теми отрывочными применениями, которые даются так называемым церковным годом. Оно не распространяется на всю жизнь всего человечества, хотя Сам Господь это именно так изъясняет, ибо свидетельствует в речи о Страшном Суде (Мф. 25), что Он живёт во всяком человеке и во всём человечестве.

Когда Он жил в дни Своего земного пришествия, Его видела и знала лишь ничтожная часть тогдашнего мира, и даже не подозревали о Его существовании ни Рим, ни Греция, ни вся тогдашняя вселенная. И однако они только не ведали, что и с ними совершается: ибо совершившееся в Палестине совершилось и в них и для них, как и для всего мира. Солнце «померкшее» и земля «сотрясшаяся» почувствовали событие Голгофы и оказались восприимчивее людей, однако подлинная сила события от того не умалилась.

«Умер великий Пан»[49], сокрушились идолы человеческие – мир стал Царством Христовым, и князь мира сего изгнан был из него, хотя и задерживается в нём до времени. Подобным образом и мы, не видевшие и не знавшие Господа, находимся не в ином положении, чем эти Его современники, в этом смысле и мы его современники, наше человечество с его временем уже принадлежит Его человечности. И это надо разуметь даже о человечестве до Христа, потому что и оно приобщилось искупительной силе Боговоплощения.

Богословие иногда чересчур односторонне воспринимает мысль об оставлении мира Господом в Вознесении, не внемля Его же словам о пребывании с нами до скончания мира. Оно недостаточно реализует в своих построениях мысль о том, что человечество Христа как нового Адама есть всечеловечество, т. е. человечество каждого из нас и нас всех в совокупности. Известную поговорку: homo sum et nihil humani a me alienum esse puto[50] – надо понимать не только в смысле принадлежности к ветхому Адаму – homo, но и к новому Адаму – Христу, – не только к натуральному, но и к Христову человечеству. Удаление Христово из мира в Вознесении, относящееся к прославлению Его человеческого естества, но не к его упразднению, не разрушает динамического единства или связи Христа с Его человечеством. Только силою её и может быть сказано: Живу не к тому аз, но живет во мне Христос[51]. А следовательно, надо сделать и следующий шаг в заключение и сказать, что и теперь Христос пребывает на земле в Своём человечестве[52], по меньшей мере на том же общем основании, как он пребывает в праздновании церковном. Конечно, это пребывание сокровенно, оно есть тайна Божия, недоступная человекам, но, однако, уже открытая и им открывающаяся. Но христианам следовало бы лучше помнить слова Господни со всем их бесконечным реализмом: Так как вы не сделали (сделали) это одному из сих меньших, то не сделали (сделали) Мне (Мф. 25:45, 40. Ср. также: Мф. 10:40; Лк. 9:48; 10:16; Ин. 13:20).

[Тайна сострадания]

Для этой сладостной и потрясающей мысли о том, что Господь всегда пребывает на земле со Своим человечеством, прямое догматическое основание

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя, —

может быть понят как свидетельство о некоторой реальности, а не просто как поэтическая вольность, так же точно, как полновесные слова священнослужителей, которыми они приветствуют друг друга на литургии: «Христос посреде нас». – «И есть и будет».

именно и делает Ин. 19:34, столь торжественно засвидетельствованное в истинности своей евангелистом как особенно важное и значительное вещание. Как уже разъяснено выше, излияние крови и воды означает в известном смысле разделение человечности Христовой. В ней соединяется пребывание на земле, во Святом Граале – причём хранителем Грааля или даже самым Граалем как сосудом крови Христовой является само человечество – и прохождение чрез смерть, Воскресение, Вознесение и одесную Отца сидение. Излияние крови и воды есть явное, ощутительное свидетельство пребывания в них Христа на земле – не прекращение Его земного пути, но его продолжение: Се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века.

Эта истина пребывания Христа на земле, неразлучения Его с человечеством есть новое свидетельство о любви Божией к человечеству. Эта любовь раскрывается здесь как продолжающаяся Голгофа, как со-страдание Христа человечеству в его человеческой голгофе. В личной жизни Христовой интегрируется вся человеческая жизнь, и в Его страдании всякое человеческое страдание. Богословская доктрина искупления содержит в себе, в числе других, и ту мысль, что Господь наш в ночь Гефсиманского борения духовно приял, выстрадал и пережил все человеческие грехи и разделил все человеческие страдания вольным подвигом: «не Моя, но Твоя воля да будет», Его скорбь была все-скорбью, Его страдание было все-страданием.

На Голгофе Он эту все-скорбь и все-страдание до глубины богооставленности в смерти приял как Свою судьбу: совершишася (Ин. 19:30). Но если мы уразумеваем Тайную Вечерю и Голгофскую смерть как пребывающее вce-событие, являющее для нас свою силу в таинстве Евхаристии, то можем ли мы и в Гефсиманской скорби и Голгофских страданиях видеть лишь единократное событие, отрывая его от всего времени и течения его, а в нём и от нашей жизни? И, конечно, они не исчерпываются и этой временностью, но им принадлежит всевременность.

Если мы поклоняемся страждущему Христу, то ведь это почитание относится не к историческому лишь воспоминанию, аналогичному воспоминаниям о событиях в жизни отдельных людей или народов, но к некоторой сверхвременной действительности. В земной жизни Господа нет места для вытеснения одного момента времени другим, какое происходит в нашей человеческой жизни, но все они совмещаются, и ни единый не упраздняется в полноте реальности. И как Он пребывает, по свидетельству церковной песни: «во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в раи же с разбойником и на престоле со Отцем и Духом», – подобно же пребывая на небесах в Вознесении, Господь пребывает и на земле в излиянной из ребра Его крови и воде. Наша жизнь причастна и Его жизни в человечестве Его, наши страдания – Его страданиям… Голгофская мистерия продолжается незримо в мире. Эта мысль страшна и потрясающа своей значительностью, но она сладостна и возвышающа своей утешительностью. Она воистину ставит нас перед Лицо Христово, делает Его присутствие не далёким и отвлечённым, но близким и конкретным. Христос принял на Себя грех мира и скорбь его, Он на страдание человеков ответствует Своим собственным страданием, Он, Бог, так оплачивает Своё дело сотворения мира ради любви к творению. С нами Бог!

[Русская Голгофа]

Эту дивную, эту святую, эту страшную и странную, эту спасающую мысль тебе я посвящаю, страдающий народ русский, потому что ты не один в твоих страданиях, с тобою страждет Христос, живущий в тебе. Твоя Голгофа есть Его Голгофа, с твоею кровию изливается Его кровь. В этом тайна твоего страдания, и смысл, и оправдание, потому что человеческое страдание есть и страдание Христово. Когда откроются человеческие очи в День Судный, явно будет, что если попущены Богом такие страдания и скорби, то их во всю меру любви Своей к человечеству, к русскому страдающему народу и Христос принял с страждущей и плачущей Матерью Своей. И если страдания Христовы суть спасительная страсть, путь к славе и воскресению, то и твои страдания, и твоё избрание в жертву за грех и ошибки истории суть страсть спасительная, к славе ведущая. Ты не один в своей скорби, с тобою Христос, а Он говорит о себе в страдании: Я не один, потому что Отец со Мною (Ин. 16:32). Эта мысль есть великое и единственное утешение и оправдание судеб русского народа. В крови и воде, излившихся из ребра, утоляется эта скорбь, омываются эти раны, изливается свет и жизнь.

[Сила Боговоплощения]

Эта жизнь Христа в Его человечестве, совершающаяся Голгофа входит в Его дело искупления. Любовь Божия к человеку совершилась не только в Голгофской жертве, но совершается и в Его жизни с ним, в Его крестном пути. Христос пребывает во славе на небеси, но и с нами на земле. И Его Голгофа пребывает не меньше, нежели Его Рождество и славное Воскресение. Ничто из жизни Христовой не стало прошлым для человечества, Христос принял на Себя тяжесть человеческого греха и мучение человеческой скорби не только целокупно, в Гефсиманской скорби и Голгофском страдании, но и во всём их дифференцированном составе, в жизни человечества. Любовь Божия к миру, Божественное к нему снисхождение не исчерпались единократным и сверхвременным приятием его скорби и греха, но раскрываются и во временно́м процессе. Боговоплощение сделало Богочеловека сопричастным всей человеческой жизни (разумеется, различно для всякого индивидуального человека), в Его со-страждущей любви объемлется всякая человеческая жизнь. Конечно, этого не нужно понимать в смысле сентиментально-филантропического или гуманистического жаления о всяком страдании, которое, напротив, есть величайшее благодеяние для человека, но в смысле со-страдания с человечеством на крестном пути его к воскресению. «Кресту Твоему покланяемся, Владыко, и Святое Воскресение Твое славим».

Кровь и вода, излившиеся из ребра и пребывающие в мире, суть залог и сила этого пребывания Христа с Его человечеством[53], знаменующие – во исполнение Его же собственного свидетельства в вопросах Страшного Суда, – что Он Сам живёт в страждущем человечестве. Воскресение, во славе Вознесение из мира и одесную Отца сидение соединяется и с пребыванием в мире до скончания века и со-страданием человечеству также до скончания века: Когда же все покорит Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем (1 Кор. 15:28).

Но кровь и вода, человеческая жизнь Христова, пребывает в Его человечестве не только как со-страждущая любовь, но и как сила Христова с её действенностью[54] в человеческой истории, строящаяся в видимом «невидимая церковь»: Святой Грааль человеческой общественности. Сила Христова действует в мире силою Пятидесятницы: Дух Святой являет Христа, живущего в человечестве благодатно. Но сила Христова пребывает в человечестве и природно, имманентно, самым фактом Боговоплощения, чрез восприятие Им человеческой природы и пребывание в мире этой человечности в излившейся крови и воде Христовых. Если после пришествия Христова в мир «умер великий Пан» и вся природа изменилась, приобщившись человечества Христова, то изменилась и сама человечность, именно в природности своей. Она получила новые силы, новые импульсы к устроению Царствия Божия не только внутри нас, но и в нас, среди нас, ἐντὸς ἡμῶν, и притом всё человечество, как принадлежащее, так и не принадлежащее в сознании (но как-то уже принадлежащее in re[55]) к Церкви.

В человечестве загорается идея общечеловеческого свершения, «общего дела»[56], «прогресса», Града Божия на земле, который отнюдь не находится в противоречии идее Небесного Иерусалима, напротив, есть для него земное «место», исторический коррелат для эсхатологии. Это есть идея, предвозвещённая пророками и возвещённая Тайновидцем о 1000-летнем царстве Христовом на земле. Не нужно смущаться кажущимся натурализмом[57] этой идеи, ибо он присущ самому учению о Боговоплощении, о принятии Христом человеческой природы вообще, об её оздоровлении и восстановлении.

Полнота Боговоплощения включает в себя действенность его и в природе (как это свидетельствуется чудесами Христовыми и ответными движениями природного мира: Вифлеемская звезда, затмение солнца и тьма в час распятия, землетрясение и пр.).

Совершенно нельзя допустить, чтобы и природа человеческая как таковая осталась глуха и безучастна к факту её восприятия Богочеловеком. И если мы беспрекословно принимаем это действие его по отношению ко всей внечеловеческой природе в её демонизме и основанном на нём язычестве («идоли бо, не терпяще Твоея крепости, падоша»[58]), то должны принять это и относительно человеческой природы. Последняя оздоровляется Боговоплощением изнутри, органически, как бы новым её творением, которое раскроется в силе и славе своей под «новым небом» на «новой земле».

[Грааль – скрепа мира]

Кровь и вода из боку Христова в мире есть скрепа мира, его нерушимость. Ложным является натурализм язычествующий, противопоставляющий себя христианству и тем самым становящийся антихристианским, но есть и натурализм христианский, неустранимый в самом христианстве. Его отрицание является уже манихейством, там и здесь просачивающимся в псевдохристианских вариантах аскетизма.

Демонское обдержание природы («великий Пан») потеряло силу после Боговоплощения Христова, духи злобы поднебесные (Еф. 6:12 – ἐν τοῖς ἐπουρανίοις) вместе с «князем власти воздушной» (τοῦ ἀέρος – Εф. 2:2) изгнаны вон из природы и ограничиваются внешней областью «поднебесной», имея доступ к природе лишь через человека, через его обольщение. «Антихрист» с его ложными знамениями есть всё-таки человек, хотя и обольщённый сатаной, отсюда и власть «зверя» над природой, но «число его – число человеческое» (Откр. 13:18).

Человеческую, природную мощь человека, его власть над природой, которую получает он в своей истории силою экзорцизма, совершившегося в Боговоплощении, нельзя считать чуждой или даже враждебной христианскому «импульсу» в истории, напротив, и это есть раскрытие человеком человечности своей, которая есть и человеческая природа Христова. Поэтому «регуляция природы», о которой говорит Фёдоров как о христианском «общем деле», есть дело, хотя само в себе ещё не благодатное, но христианское. Она принадлежит к полноте человечества, которое есть человечество Христово, это есть уже сила совершающегося искупления. Конечно, она извращается греховностью человека, но когда эта последняя преодолевается благодатью, то и сама эта регуляция становится делом благодатным, церковным, христианской общественностью.

[Торжество человечности]

Святой Грааль, кровь и вода, воспринятые и хранимые природой и человечеством в своём лоне, хотя и невидимо и неведомо, есть священный кивот Нового Завета, залог и знамя, освящение нашей человеческой жизни, исполнение нашей человеческой истории. Она является уже не бесплодным и печальным зрелищем победы тьмы и царством антихриста, но исполняется трагического торжества как борьба человечества Христова за эту свою истинную человечность с князем мира сего, духами злобы поднебесной и стихией греха, живущего в тварной человеческой природе. Но это есть не поражение, а победа, не пустота неудачи, но полнота общего дела, земного строительства навстречу небесному. Христос есть Богочеловек, но и Человеко-бог (άνθρωπο-θεός, как Он изначально именуется в отеческой письменности).

Земная история есть не разложение (как оклеветана она была лжехристианским манихейством), но творчество – участие нашего человечества, которое есть уже Христово человечество, в спасительном богочеловеческом деле. Оно, это творчество, не есть идиллия, но трагедия, ибо оно слишком серьёзно, и трудно, и важно, оно есть борьба духовная, но именно потому оно есть радость и торжество – торжество человечности. И то, что символически обозначается в священных книгах как «антихрист» (к появлению которого манихеи сводят единственное содержание человеческой истории), есть только – эпизод истории, величайшее напряжение этой борьбы, но отнюдь не её завершение, ибо этим завершением её на земле является «первое воскресение» и 1000-летнее царство Христа со святыми. Последующее восстание Гога и Магога (Откр. 20:7), хотя и количественно обширное, но духовно бессильное, есть последний всплеск трагической волны мировой истории, которая завершается и свершается вторым, славным пришествием Христовым. И вся христианская история есть приготовление к встрече Христа Грядущего, и сила, и смысл этого приготовления, как и его пределы, раскрываются для нас и в самом историческом процессе, их осознание есть «общее дело» человечества[59].

Человечество Христово неделимо разделилось на Кресте в излиянии крови и воды, которые остались на земле как святыня всечеловеческого Грааля. Но оно имеет воссоединиться в полноту времён, во Втором Пришествии Христовом, когда упразднится разделение неба и земли, когда земля станет небом, а небо землёю, ибо Христос будет жить на ней в человечестве Своём. И тогда, по слову пророчества, приводимому именно здесь евангелистом, воззрят нань, его же прободоша (Ин. 19:37; Зах. 12:10). Воззрят – и в Нём узнают себя, а в себе узнают Его, в своей жизни, в своём делании, в сокровенном ведении Святого Грааля и служении ему. И поклонятся Ему, который неразделённо будет с ними.

И Дух и Невеста говорят: прииди! И слышавший да скажет: прииди!

Ей, гряди, Господи Иисусе!

(Откр. 22:17, 20).

IX–X. 1930

Софиология смерти[60]

Все, что может рука твоя делать, по силам делай, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости.

(Еккл. 9:10)

Человек, и в нём всё творение, есть нетварно-тварная София, сотворённое божество, тварный бог по благодати. Ему дана Богом жизнь, однако Им не дана смерть – Бог не сотворил смерти (Прем. 1:13), но лишь попустил. Смерть вошла в мир путём греха, который разрушил устойчивость человеческого существования и как бы отделил в нём нетварное от тварного. Тварное, как неимущее в себе собственной силы бытия, стало смертно, получив недолжную самостоятельность от нетварного. Такова и природа смерти. Ею полагается и граница для этой последней.

Смерть не безусловна и не всесильна. Она лишь надрывает, надламывает древо жизни, но она не непреодолима, ибо уже побеждена Воскресением Христовым. Человечество воскресает во Христе и со Христом, однако для этого и прежде этого оно со Христом и во Христе умирает.

Смерть человеческая есть и смерть Христова, и к полноте этой смерти надлежит нам приобщиться, как и Он приобщился к нашей смерти, воплотившись и вочеловечившись: «распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша и погребенна» (после приятия смерти).

Что же означает эта смерть Богочеловека, средоточие смерти, сама смертность? Как может умереть Богочеловек, в котором Сам Бог «нераздельно и неслиянно» соединился с человеком? Как в Нём Самом могло не только соединиться, но и как бы разделиться начало Божественное и тварное, Бог и человек? Или, поскольку Божество Его есть София Божественная, как могла она отделиться от Софии тварной? Образ смерти, как таковое разделение, остаётся один и тот же и у человека и у Богочеловека: Богочеловек умирает по образу человека, а человек по образу Богочеловека, в некоей дивной взаимности. Как же её понять?

[Кенозис Богочеловека]

Смерть Христова включается в общую силу кенозиса Божества как вольное Его самоуничижение и само-умаление. Бог в Богочеловеке как бы оставляет Божественную Свою полноту, как бы перестаёт быть Богом, но в то же время сохраняет во всей силе Своё Божество. Он, неизменно пребывая Богом, однако Своего Божества не суживает, напротив, Его даже как бы совлекается.

Эта антиномия кенозиса – Бог и не Бог – вообще есть предельная тайна самооткровения Божия: Бог есть абсолютное существо, имеющее жизнь в себе, но вместе и Творец, нераздельно связанный с творением и его относительной и органической жизнью. Эта антиномия пронизывает до глубины все отношения Бога к миру. Она выражается в Боговоплощении и богочеловечестве и находит предельное осуществление в Божественной смерти, которая соединяется со всей полнотой Божественной жизни: «во гробе плотски, в аде же с душею яко Бог… и на престоле был еси, Христе, со Отцем и Духом».

Кенозис не ограничивается лишь второй ипостасию, но распространяется на всю Святую Троицу, соответственно характеру каждой из ипостасей. Но он обращён к миру и человеку Второй ипостасию, в полноте раскрывается в Богочеловеке, смирившем Себя до смерти крестной (Флп. 2:8). Откровение Богочеловека для нас является поэтому неизбежно и откровением Его смерти в нас, и нам надо постигнуть всю безмерность Его жертвенной любви к нам в Его со-умирании с нами. Но это возможно лишь чрез наше со-умирание с Ним.

Смерти противоположно бессмертие, оно ей предшествует и ею предполагается как предусловие. Если смерти Бог не сотворил, то это значит, что в человеке по сотворении заложена по крайней мере возможность бессмертия и отсутствует необходимость смерти. Эта возможность перестаёт быть как таковая, но переходит в неизбежность смерти лишь силою первородного греха. Однако эта неизбежность отсутствует для Единого Безгрешного в силу свободы Его от греха, как первородного, так и личного. Смерть жертвенно воспринимается Им силою свободы, она приемлется Им ради спасения нашего от смерти – «смертию смерть поправ». Однако эта свобода не может явиться прямым насилием Божественного произвола над творением или как бы новым творческим актом. Она должна быть онтологически обоснована в творении. Иными словами, в Боговоплощении и в богочеловечестве должно быть дано место… смерти.

Боговоплощение, как принятие Богом всего человеческого естества – души и плоти, в нераздельном и неслиянном соединении с Божеством, это естество как будто уже обожает, сообщая бессмертие Богочеловека Его человеческому естеству. Во всяком случае, очевидно так это было бы в том случае, если бы Боговоплощение совершилось при отсутствии первородного греха и, следовательно, при усвоении Богом в Богочеловечестве человеческого естества не-падшего. Posse non mori[61] здесь перешло бы в non posse mori[62], возможное лишь бессмертие сделалось бы превозмогающей действительностью. Человеческое естество не носило бы в себе разложения смертного, и начало жизни умножалось бы и укреплялось бы воздействием Божества. То состояние воскресшего и прославленного человечества, которое соответствовало бы сидящему одесную Отца Богочеловеку, было бы свойственно человечеству, с Ним соединённому.

Тому переходному состоянию, которое соответствовало земному служению Господа до Его Распятия, Смерти и Воскресения и включало бы в себя posse mori, возможность смерти, не было бы места. Однако такое допущение есть лишь абстрактная возможность, её можно внести лишь как вспомогательную богословскую гипотезу, но она не имеет для себя места в действительности.

Боговоплощение совершилось прежде всего не только как обожение человека, бывшее изначальной конечной его целью, но как искупление – освобождение от первородного греха через принятие смерти Христом и победы над ней в Воскресении. Господь восприял в Боговоплощении не только человеческое естество, как тварную Софию, в связь со Своим же собственным Божеством как основой миротворения, но естество падшее, умаленное, ослабленное, смертное.

Падшее человеческое естество даже в Боговоплощении уже – или ещё – не было способно восприять божеское естество во всей полноте. Даже и оно имело пройти кенотический путь обожения – прославление: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем (Ин. 13:31). И на этом кенотическом пути человечество Христово восприняло смертность: себя умалил, зрак раба приим, послушлив был даже до смерти (Флп. 2:8).

С этой смертностью, сначала лишь как возможностью смерти, непрестанно встречается человеческое естество Христово на всём пути земного служения, начиная от Рождества Его. Царь Ирод тщится убить Богомладенца, и ниоткуда не видно, чтобы этот замысел был неосуществим, напротив, бегство в Египет оказалось необходимо для спасения Его. На протяжении евангельского повествования многократно иудеи хотят убить Иисуса, который, уклоняясь от этого, проходил среди них, причём если и можно видеть чудесность в этом прохождении, то, как уклонение, оно во всяком случае не означает невозможности самого убийства, которое, наконец, становится действительностью на Кресте.

И доступность естества Христова смерти сопровождается всей полнотой Крестных Страданий. Эта доступность не означает, конечно, греховности, которая была бы свойственна человеческому естеству во Христе и собою обосновывала бы смертность его в Едином Безгрешном. Сын Человеческий остаётся свободен от греха, как личного, так и всеобщего, «первородного»: впрочем, здесь мы имеем полное совпадение личного и всеобщего, поскольку Новый Адам является всечеловеком. Но будучи свободен от греха, Он остаётся несвободен от его силы в человечестве, поскольку Христово человечество не есть новое творение.

Богочеловек есть Сын Человеческий, и Новый Адам восприял человечество от ветхого Адама: Иисус был сын… Адамов, Божий (Лк. 3:23–38). Но быть сыном Адама, а в нём и через него всего человечества, значит восприять Адамово человечество, т. е. уже не первозданное, но падшее, поражённое грехом, хотя и свободное от личного греха в Богочеловеке Самом. Это человечество вследствие греха низведено к смертности, для человека уже непреодолимой, а для Богочеловека во всяком случае возможной: хотя и posse non mori, но и posse mori.

Сын Человеческий вступил в мир не защищённым от смерти. Адамово человечество во Христе, конечно, могло бы силою соединения с Божеством явиться свободным от внутренней необходимости смерти и силою этого оставаться бессмертным, но оно свободно было уступить смерти насильственной, от распятия, как об этом и свидетельствует Крестная Смерть Господа. Его человечество в воскресении и прославлении ещё должно было получить силу бессмертия, подвигом искупления: За претерпение смерти увенчан славою и честию Иисус, который не много был унижен пред Ангелами (как смерти не знающими. – Прим. автора), дабы Ему, по благодати Божией, вкусить смерть за всех (Евр. 2:9).

Итак, антропологически Боговоплощение само по себе не является уже преодолением смерти, которая имела ещё быть побеждена. Смерть была включена в Божественный кенозис: сделавшись подобным человекам… смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2:7–8). Освобождение от смерти всемогущим действием Божиим, как deus ex machina[63], было бы уничижением человечества, умалением его свободы, низведением его к положению объекта, пассивно восприемлюшего спасение, т. е. упразднением самого человеческого естества. Но его достойна лишь победа над смертью, чрез преодоление смертности переход от posse mori к non posse mori.

Однако это недостижимо одними лишь человеческими силами. Падение человека означает собой и его обессиление: если упадет дерево на юг или на север, то оно там и останется, куда упадет (Еккл. 11:3). Смертность в человеке может быть преодолена лишь силою Божественной, чрез Богочеловека. Однако для того чтобы быть преодолённой, смерть должна быть воспринята Богочеловеком в ипостасном единении обеих природ. Это восприятие не может ограничиваться лишь человеческой природой, но должно распространиться и на ипостасирующую её во Христе Божественную ипостась Логоса, а в Нём и через Него и на самоё Его Божество, т. е. на Божественную Софию.

Иными словами, возникает сложнейший вопрос христологии и софиологии – о смертности в Богочеловеке. Как можно понять и принять эту мысль, эту догматическую истину, которая извне кажется величайшим и как бы кощунственным противоречием, – смерть Богочеловека, человека в Боге и Бога в человеке?

[Антиномия Боговоплощения]

Надо вспомнить, чем было Боговоплощение. Оно является, с одной стороны, соединением двух «природ», божеской и человеческой. «Природа» Божества есть Божественная София, единство жизни и самооткровения трёх ипостасей. В Божественной Софии не разделяется Божие триединство во Святой Троице. «Природа» Божества и в Боговоплощении принадлежит всей Святой Троице в Её небесном, премирном бытии и в Её ипостасном единстве, единице в троице и троице в единице.

Воплощается Божество Второй ипостаси, но от этого не происходит выделения или отдаления его от всего единства Божественной Софии. Здесь тайна Боговоплощения и его антиномия: тожество Софии троичной и Сыновней. Одна и та же Божественная София принадлежит Святой Троице в «небесах», и она же есть Божество Сына в Богочеловеке на «земле».

Антиномия раскрывается и далее. В «небесах» «Божественная София» есть сущая слава Божия, которою осиявается Святая Троица, как и сущая Её Премудрость. Она есть полнота Божественной жизни, которая одинаково присуща как Божественному Триединству во Святой Троице, так и каждой из ипостасей, в частности ипостаси Логоса, Сына Божия. Она есть в этом смысле «Бог истинный от Бога истинна». В небесах эта полнота не терпит умаления славы, уничижения Божества. И однако – антиномически – она уничижается в кенозисе Сына Божия, «сшедшего с небес», в себеумалении Христовом. Христово естество, в соединении двух природ, в сошествии с небес и вочеловечении, терпит само-умаление Божества, каковым именно и является это соединение.

Человеческое естество не достигает окончательного обожения уже в самом начале Боговоплощения, поскольку оно есть только начало, а не конец пути, ещё не достигнутая цель, которою является полнота прославления: прославих и паки прославлю (Ин. 12:38), прославь Сына Твоего (Ин. 17:1), прославь Меня Ты, Отче, у Тебя Самого славою, которую Я имел у Тебя прежде бытия мира (Ин. 17:5).

Эта слава принимается Сыном от Отца в Воскресении и Вознесении, однако лишь после прохождения пути земного страдания. Этот кенозис Божественной Софии во Христе, самоумаление Божественной природы, составляет самоё основание Боговоплощения как соединения двух природ: не человеческая природа равняется по божеской, изначально до неё возвышаясь, но божеская умаляется до человеческой, хотя и оставаясь сама собою. Только при таком кенотическом самоумалении Божества возможно блюдение человеческой свободы в искупительном подвиге Христовом, который иначе становится делом Божия всемогущества, проявленного над человеческим естеством Христа. Иными словами, отпадает сама возможность жертвенного искупления.

Кенозис Божественной природы во Христе выражается не просто в восприятии человеческого естества с уравнением по нём, но естества Адамова, ослабленного первородным грехом. Поскольку это ослабление выражается в смертности человека, следует заключить, что и кенозис Божества должен выразиться в приятии именно смертного человеческого естества. Это выражает всю глубину человеческого кенозиса. Непостижимым для человека образом Божественная природа умалила себя до попущения смерти человеческого естества, с нею, хотя и неслиянно, но и нераздельно соединённого. Она не разлучается с ним даже в самой смерти, а постольку и в этом смысле соумирает с ним. Очевидно, об умирании здесь можно говорить только в совершенно особенном смысле, ином, нежели человеческий, т. е. именно как об известной пассивности, бездейственности, которая и допускает смерть человеческого естества по некоей незавершённости его обожения. Последнее наступает в полноте лишь в Воскресении и совершаемое силою Отчею чрез действие Святого Духа. Кенозис Христа выражается в приятии не только смерти, но и смертности. Последнее же включает в себя и приятие страдания, каковое осуществилось в Крестной Страсти (не говоря о способности испытывать голод, жажду, утомление, вообще немощь человеческого тела).

Всё это в совокупности свойственно способному к страданию человеческому естеству и было воспринято Господом в Его человечестве и вместе попущено было Его Божеским естеством, включено было в жизнь Богочеловека, как Сына Адамова. Отличие смерти Богочеловека от смерти сынов Адама заключается в неизбежности второй и насильственности первой. Однако даже эта насильственность своею возможностью уже предполагает восприятие Господом смертности человеческого естества, вместе со способностью воспринимать телесные страдания.

Телесность, как и вообще человечность Христова, хотя и отличается от человеческой, её превышая силою начинающегося обожения, однако изначала остается всё-таки ослабленной силою первородного греха, живущего в человеке. Человечность Христова есть тварная София, проницаемая Софией Божественной и этим соединением с нею уже пред-обожеемая. Однако эта тварность является ущерблённой в сравнении с первозданностью, которая была свободна от смертности, хотя ей и не-недоступна, как это показала сама возможность первородного греха. Тварная София, как человеческое естество Христово, допускала дальнейшее ософиение, или обожение, которое и совершалось в Воскресении Христа и Его прославлении. Последнее и есть полнота обожения, ософиение тварной Софии во Христе, её полное проницание Божественной Софией, совершившееся Богочеловечество. Над этим Богочеловечеством во славе его уже не властны смерть и страдание, но само оно уже властно над ними в применении ко всему человечеству, ибо несёт в себе силу всеобщего воскресения. То есть самая возможность воскресения, как совершившегося Богочеловечества, предполагает Софийность Христова естества, в соединении двух природ Софии, Божественной и тварной. В этом и состоит строй мироздания, как соединение вечности и времени, полноты и становления.

Но здесь мы должны сосредоточить внимание на другой стороне Боговоплощения, уже не только софиологической, но тринитарной, именно на Боговоплощение в жизни Второй ипостаси, а с нею и всей Святой Троицы. Боговоплощение в его ипостасном аспекте должно быть понято, прежде всего, как ипостасный кенозис Сына, выражающийся в приятии Им меры человеческого естества: Себе умалив, зрак раба приим (Флп. 2:7). Антиномия кенозиса состоит в том, что Сын, сохраняя пребывание «в небесах», «на престоле со Отцем и Духом», в воплощении своём живёт в мире как обожеемый и лишь в конце пути обоженный человек, точнее Богочеловек. И на путях этой жизни совершается приятие всего человеческого бытия, конечно кроме греха, приятие страданий и смерти. Это приятие надо принимать во всереальнейшем смысле, т. е. не только как попущение и согласие на него, но и как самоё изживание смерти, как умирание. Страшно даже высказать такую мысль, как умирание Бога, однако именно об этом и говорится в Евангелии, свидетельствуется в Откровении. И здесь не может быть места какому-либо докетизму, допущением которого обращается в миф всё наше упование. Речь идёт именно об умирании и смерти… Бога в человеке, Богочеловека.

Однако в какой же мере может идти речь именно о смерти Богочеловека? Берём здесь прежде всего аналогию человеческой смерти. Даже и в этой последней мы различаем смерть от уничтожения. Смерть человека не есть полное уничтожение, но лишь разрушение сложности человеческого естества, отрыв духа от (одушевлённого) тела, которое совершается чрез умирание. При этом смерть, как разделение, предполагает возможность и нового воссоединения духа и тела в воскресении. Разделение их в смерти таким образом предполагает двоякий процесс – духовный и телесный: дух после мучительнейшего отрыва от тела отдаётся в удел загробному состоянию во всей его ущербности, тело же предаётся тлению, сохраняя однако в себе жизненную силу для воскресения, и в связи с ним бессмертия. И конечно, тем более смерть Богочеловека.

[Кенозис Отца и Святого Духа]

Непостижимая тайна Богочеловеческой смерти соединяет в себе не только смерть человеческую, но и умирание Бога. И в этой непостижимости нам однако открыты некоторые черты, связанные именно с ипостасным триединством. Руководящим началом в постижении тайны Боговоплощения остаётся всё-таки то, что его надо постигать в свете троичности. Хотя и воплощается именно Сын, Вторая ипостась, но в Своём воплощении Он не отделяется от Святой Троицы, но пребывает в божественном единении со Отцем и Духом Святым. Это единение, нерушимое в вечности, в «небесах», по-своему нерушимо и в Боговоплощении, на «земле». И в нём наличествует соучастие всех трёх ипостасей, каждой по-своему: Отец посылает Сына, и это посылание есть акт Отеческой жертвенной любви, кенозиса Отца, который обрекает на Крест возлюбленного Сына, приемлющего на себя крестный подвиг. Подвиг Сына есть и самоотвергающаяся любовь Отца, который, «посылая» Сына, Себя Самого обрекает на со-страдание и со-распятие, хотя и по-иному, иначе, чем Сын. По силе того, что существует Крестная Страсть Богочеловека, существует и крестная страсть Отчая, страсть сострадающей любви, Отчего самораспятия. Надо понять «посылание» Сына Отцом не как акт власти и повеления, но согласия, инициативы, начала, ипостасно свойственных Отцу. Оно включает в себя всю полноту приятия страсти Богочеловека через Божественное отцовство.

Даже человеческое отцовство указует собой образ этого единения жизни отца и сына в судьбах их, несмотря на всю ограниченность любви отцовской и сыновней в человеке. Отец и Сын всё же имеют единую жизнь, одну радость и страдание, хотя и по-разному. Нельзя даже сказать, что Сын страдает, а Отец не страдает, или что Первый страдает больше, а Второй меньше, оба вместе со-страдают. Спасение мира и искупление, обожение человека есть единый акт Отца и Сына. Сын творит волю Отца, и это единство воли и взаимного ведения (никтоже знает Сына, токмо Отец: ни Отца кто знает, токмо Сын – Мф. 11:27) свидетельствуют о единстве жизни и о единстве страдания в общем, хотя и для каждого различном, кенозисе любви.

Но то же соучастие в искупительной жертве Сына свойственно и Святому Духу, который посылается Отцом в мир на Пречистую Богородицу, чтобы совершилось Богоматернее зачатие, и на Божественного Сына в Его служении. Дух Святой почивает на Сыне как пребывающее начало Боговоплощения. Но постольку на Него распространяется и кенозис: Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня… (Лк. 4:18). Служение Сына является вместе с тем и служением Святого Духа, точнее Его со-служением. Это со-служение есть любовь Отца к Сыну, соединяющая их в двуединство, как и само это соединение есть ипостасная Любовь, Дух Святой. Но мы должны понять и эту ипостасную любовь Духа Святого как участие в самоумалении, умирании, смерти, хотя и не крестной. Не может быть, чтобы, когда умирает Сын, не со-умирал с Ним и в Нём и почивающий на Нём Дух уже тем, что Он Его в этом умирании «оставляет». Умирание Богочеловека есть поэтому не только со-умирание Отца, но и Духа Святого, Троицы единосущной и нераздельной. В чём же выражается это троичное со-умирание?

[Одиночество на Кресте]

Остановимся на смертном томлении Сына Божия, о котором Он Сам говорит: душа Моя скорбит смертельно (Мф. 26:38). Что может означать эта тоска Сына Божия, на котором почивает Дух Святой, сама Радость и Любовь, сама Слава, которою Он прославлен от Отца? Не означает ли эта скорбь некоего действия Отца в отношении к Сыну и Духу? Это действие выражается, прежде всего, в молитве страждущего Сына:

Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты (Мф. 26:39). И еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя (Мф. 26:42), но Отец послал на страдание, повелел испить чашу, которую постольку и Сам испивал с Ним в Отеческой любви Своей. Но самоё это действие Отца выражается не только в повелении испить чашу с посыланием на Страсть, но и в оставлении Сына: около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! лама савахфани? то есть Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил? (Мф. 27:46).

Что же именно означает это оставление – для Отца, для Сына, для Святого Духа, для Святой Троицы, единосущной и нераздельной, для единого Её существа в Божественной Софии? Надо, конечно, прежде всего отказаться от такого понимания этого оставления, при котором оно означало бы выделение Второй ипостаси из Божественного Триединства, следовательно, с разделением Святой Троицы, – такая мысль была бы кощунственна. Вечное (онтологическое) триединство Святой Троицы недоступно ни умалению, ни разделению. Но и «икономическое» триединство в отношении к миротворению и искуплению, хотя и выражается в различии действия отдельных ипостасей, остаётся неколебимо и только в своём осуществлении сопровождается изменяющимся взаимоотношением ипостасей. Таким изменением является сшествие с небес и воплощение Сына, посланного от Отца, вместе с ниспосланием Духа Святого в мир на воплощающегося Сына, подобным же изменением является и оставление Сына Отцом.

Такое изменение, конечно, должно быть понято икономически, а не онтологически в применении к каждой из ипостасей. И прежде всего к ипостаси Отца. Что означает «оставление» Отцом Сына? Прекращение ли любви Отчей к Сыну? Но это невозможно и совершенно исключено. Однако не невозможно и, напротив, совершается прекращение ощутимости, явления этой любви. Любовь Отчая как бы замыкается в Себе, становится к Сыну не доходна. Сын чувствует как бы отделение или отдаление от Отца, кенотически-жертвенное одиночество на Кресте. Чаша не миновала, она имела быть испита Сыном, такова была воля Отца. Но эта воля не есть лишь властная и могущая, авторитарно повелевающая воля. Она есть раздирающий акт во Святой Троице: Отчая любовь замыкается для Сына в Его наивысшем страдании, и это есть величайшая жертвенность любви Отчей.

Отец «оставляет» Сына не тем, что перестаёт Его любить, но тем, что перестаёт являть Ему эту любовь, делает её неощутимой, сокрывается в небесах, завеса которых становится непроходимой: налегла тьма над миром, в котором одиноко вкушает Крестную Смерть Сын Божий. От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого. А около девятого часа (когда была до конца изжита тьма богооставленности. – Прим. автора) возопил Иисус громким голосом (как бы от лица всего этого богооставленного мира. – Прим. автора): Или, Или! лама савахфани? (Мф. 27:45–46). И то была уже смерть: Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух (Мф. 27:50). Повеление Отца об испитии чаши смертной было исполнено. Но приговор распространился и на Отца повелевающего: конечно уже не в богочеловеческом, но Божественном принятии со-вкушения смерти Сына любовью Отчею.

В храмовой росписи обычно изображается повергающийся в скорби Отец над Крестной Смертью Сына, но Сын одинок был в оставленности Своей, от Него сокрыта была любовь Отца и Его скорбь. Сын остаётся один в своём умирании, равно и Отец как бы лишается Сына в жертвенном Его «совершишася»: Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного… чтобы мир спасен был чрез Него (Ин. 3:16–17). Ещё недавно научал Он Своих учеников: Я исшел от Бога. Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу (Ин. 16:27–28). Но это исхождение от Отца в мир ещё не было оставленностью. Напротив, хотя вы Меня оставите одного; но Я не один, потому что Отец со Мною (Ин. 16:32). Но пришёл час, когда Отец сокрылся, и Бог Его оставил: «Или, Или! лама савахфани?»

[Ипостась Любви]

Но как можно понять эту оставленность Сына Отцом в умирании? Ответ на это может быть дан лишь в свете того, как именно может быть понята самая связь Отца и Сына в Их со-пребывании, соединении до наступления разъединения и оставления Сына Отцом. Эта связь любви есть ипостасное Их единение в Духе Святом, Он есть ипостась любви и сама ипостасная любовь. И Духом Святым, исходящим от Отца на Сына, Отец любит Сына, как и Сын, приемлющий на Себя почивание Духа Святого, в Нём любит Отца.

Оставление Сына Отцом означает удаление Духа Святого, на Сыне почивающего. Отец как бы перестаёт посылать Своего Духа на Сына. Опять-таки надо помнить, что онтологически, в «небесах», в жизни Святой Троицы, взаимная связь ипостасей нерушима, и не может быть места какому бы то ни было взаимному оставлению. Но «икономически», в отношении Бога к миру, как Творца к творению, совершается как бы разъединение ипостасей, потому что самая ипостась единения, Дух Святой, «оставляя» Сына, как бы перестаёт соединять Сына с Отцом, но остаётся у Отца. Это же можно изъяснить и таким образом: Дух Святой, как ипостась воплощающая, действием которой совершается Боговоплощение, пребывает на Сыне, но уже не в нарочитом посланничестве от Отца, как было при Крещении, а в своём собственном действии.

Мир в Богочеловеке как бы отделяется от Отца, хотя Дух Святой силою Своею и сохраняет его в бытии, даже потрясённом в своём основании. И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу (Мф. 27:51) – это символ отделения неба от земли, в котором как бы перервалось Божественное ипостасное присутствие с прекращением силы ветхозаветного храма как места присутствия Божия, именно Его и Славы Его. И это мистическое потрясение сопровождалось и не могло не сопровождаться потрясением стихий мира (хотя это и было ограничено в своей внешней видимости): и земля потряслась; и камни расселись (Мф. 27:51). Совершилось нечто, что прообразовало последний час мира пред Вторым Пришествием Сына Божия.

Но уместно остановиться мыслью и на том, чем же было это оставление Сына Отцом в Духе Святом для самой ипостасной любви. Хотя в Слове Божием прямо не говорится, однако есть все данные для заключения об этом. Коли Дух Святой есть ипостась Отчей и Сыновней любви во Святой Троице, то что же может означать для Неё Самой как бы прекращение этой любви в «оставлении Сына Отцом»? Мы можем это постигнуть лишь в аналогии взаиморазлучения Отца и Сына. Оставление Сына Отцом можно понять только как Отчее соучастие в умирании Сына, в страдании любви самоотвергающейся, жертвенной.

Но что же можно мыслить об ипостаси любви, которой стало нельзя любить, ибо для дела этой любви наступило «оставление», как бы невольное бездействие? Любовь как бы не любящая ради любви, действенность совершительная, пребывающая в бездействии, – таково непостижное противоречие ипостасному свойству Святого Духа. На человеческом языке нет даже слов, чтобы выразить эту невозможность любить для самой Любви, и нет мысли для её постижения. Дух дышит, где хочет (Ин. 3:8), но ныне Дух перестаёт дышать на Сына, как бы останавливается Его дыхание. Быть может, естественнее всего выразить эту невозможность, делающую Любовь неощутимой, как бы не существующей для Любимого, как смерть, точнее, как то же общее умирание вместе с Сыном.

С умирающим Сыном со-умирает Отец, со-умирает и Дух Святой, каждый соответственно ипостасному своему характеру, и лишь в этом тройственном со-умирании совершается умирание Сына. Именно оно есть смерть Сына, её предусловие. И со-умирание ипостаси Любви не относится лишь к этой одной ипостаси в Её наступившей отъединённости от других, Отец и Дух Святой со-умирают в своём взаимном единении, вместе с умиранием Сына, одна вместе с другою, Отец с Духом Святым. Ибо единение в любви соединяет и в смертной скорби со-умирания.

Даже и по человечеству, умирание сына и скорбь отца, теряющего сына, не есть ли вместе с тем и скорбь брата или дочери, и не только об умершем, но и о том, кто его теряет, и притом скорбь взаимная, двойственная. Потому и образ Святой Троицы в этой скорби, хотя и сохраняет свою тройственность, но как бы в затмившемся светиле. Это не есть разъединение, но единение в умирании для каждой ипостаси по-своему, в отдельности и для всех в совокупности.

Не может быть онтологического отъединения Отца и Духа Святого от Сына, хотя и оставленного Богом, но совершается в полной мере это «икономическое» оставление, настолько, что Сын взывает уже не к Отцу (что было ещё в Гефсимании – Мф. 26:39, 42), но псаломски и к Богу: Боже мой! Боже мой! для чего Ты оставил Меня? (Пс. 21:2). И ещё далее продолжается псалом: Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! я вопию днем, – и Ты не внемлешь мне, ночью, – и нет мне успокоения (Пс. 21:2–3; Мф. 27:46; Мк. 15:34). Через это оставление и происходит умирание Сына, которое заканчивается «совершишася», возвращением к Отцу в Духе Святом: Отче! в руки Твои предаю дух Мой (Лк. 23:46), Крестная Смерть.

Здесь же говорится именно об умирании, в котором проявляется сила смерти, смертность. И умирание Богочеловека для Него Самого и есть богооставленность. Если скорбь co-умирания состоит в оставлении Сына, в разлучении с Сыновней ипостасью, то само умирание заключается не только в скорби, но и в силе этого оставления: «един сый Святыя Троицы» остаётся один и одинок в нём. Это страшное одиночество для Того, кто говорит о Себе: Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного (Ин. 8:29), и Отец во Мне и Я в Нем (Ин. 10:38), ныне свидетельствует Сам, что Он оставлен Отцом, и это и есть наступление смерти, само умирание.

[Умирание Бога]

Что же значит оставление Богом Богочеловека, который есть и Бог по Божеству Своему, как может оно совершиться? Или прекратилось соединение естеств, и оставленный не есть уже Богочеловек, а только человек, так что как бы не удалось Боговоплощение, окончившись разъединением естеств. Но эта мысль, и сама по себе кощунственно-нелепая, ниспровергается свидетельством Откровения о воскресшем и прославленном Боге.

Что же значит тогда смертоносная оставленность для Самого Богочеловека? Или она означает если не разделение, то столь предельную меру кенозиса Божества во Христе, такое Его умаление, за которым наступает уже и самоё разделение естеств? И однако оно ни в какой мере не наступает и к тому даже не приближается. Но Божество кенотически низводит себя в потенции, как бы себя упраздняет. Как это может быть? Силою спасительной любви Отца и Духа, которая вполне разделяется с Сыном, согласно велению троической любви.

Сын Сам Себя кенотически опустошает, «Себя умаляет». Будучи Богочеловеком, Он Себя являет лишь как человек. И тем самым Он обнажает Себя смерти, ей становится доступен, восприемлет смертность. Но спрашивается, возможна ли такая мера кенозиса, которая не есть уже «разделение естеств»? Возможна ли такая победа смерти, за которой нет уже воскресающей жизни и наступает тление? Нет, невозможна, ибо сказано: не оставишь души Моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление (Деян. 2:27; Пс. 15:10).

Кенозис есть лишь состояние, которое может быть усвояемо Божественным бытием – временно и преходяще, как путь к Воскресению, но не само смертное бытие, в которое преизменилось бы бытие Божественное. В глубине кенозиса как бы обессиливается божество, но лишь до его прекращения, когда оно преодолевается. Такова имманентная диалектика кенозиса в богочеловечестве. Кенотически оно доступно умиранию, но Смерть Богочеловека может быть только победой над смертью: «смертию смерть поправ». И однако, если смерть невозможна для Богочеловека, то Он делается кенотически доступен умиранию. Тем не менее это умирание, не будучи подлинной смертью истления, является тем её состоянием, в котором Господь почивает во гробе. Богочеловек изживает смерть, её вкушая, хотя и не отдаваясь её силе по Своему Божеству и по обоженному человечеству. Его Богочеловечество вступает в полноту силы и славы именно через умирание.

[Добровольность умирания]

Кенотический характер умирания Христова выражается в том, что, будучи исполнением воли Отца, чрез удаление Святого Духа, оно в то же время остаётся его вольным приятием. Когда приходит Иуда со множеством народа с мечами и кольями от первосвященников и старейшин народных, Господь говорит отсёкшему ухо раба первосвященника: Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит мне более, нежели двенадцать легионов ангелов? Как же сбудутся Писания, что так должно быть? (Мф. 26:53–54).

Это таинственное допущение как бы возможности того, что Страсть Христова могла бы и не совершиться силою Его молитвы Отцу о том, и веление Отца о принятии чаши всё-таки не было насилием над Сыном, но является вольным её приятием: Не как Я хочу, но как Ты. …да будет воля Твоя (Мф. 26:39, 42). И лишь вслед за сим приятием начинаются страдания Христовы: поношение, заплевание, заушение, истощание (вплоть до крестного «жажду» – Ин. 19:28). Воля Отца и Сына встречается и отожествляется в Духе Святом: «совершишася» (Ин. 19:30). Богооставленность преодолевается.

Кенозис смертный должен быть понят не только в применении к ипостаси, но и к природе Христовой, в неслитном и нераздельном соединении Божеского и человеческого естества, Софии Божественной и тварной. В богооставленности Христа София Божественная становится как бы бездейственна в Нём, остаётся в полной силе лишь человеческое естество, София тварная, притом в состоянии страдания и смертной немощи. Это софийный кенозис, непосредственно являющийся как бы разделением естеств с утратой Божества в человечестве, есть путь к полнейшему их соединению в Воскресении: человечество, София тварная, должна была раскрыться до глубины не только в положительной силе своей, которая ей присуща, как образу Софии Божественной, но и в Адамовом естестве, ослабленном падением, приобщившемся смертности. Но в соединении с Софией Божественной она приобщается этого Божественного естества, и в этом соединении достигается предельная глубина кенозиса, до дна раскрывается глубина человеческой немощи, через вольное приятие Христом человеческого падения для его восстановления и спасения.

[Христос умирает с каждым человеком]

Однако этот кенотический характер смерти Христовой не делает её более лёгкой и, так сказать, призрачной. Здесь нет места докетизму. Именно кенотическая её противоестественность делает её смертью смертей, самой смертностью (ср. «Агнец Божий»), универсальной смертью всего человечества. Различие здесь остаётся в том, что для человека в умирании осуществляется полнота и победа смерти, чего, разумеется, нет в смерти Христовой.

Христос смертью своей победил человеческую смерть на пути к воскресению. Христос есть воскреситель, освобождающий Своё человечество от смерти, но для всей полноты этого освобождения Ему надлежит испить всю полноту чаши смертной, которую дал Ему Отец, во спасение человечества, со всей её горечью. Можно сказать, что в эту полноту смерти, точнее, умирания Христова, включена смерть всякого человека и всего человечества. Если Христос искупает и воскрешает всякого человека, то потому лишь, что Он с ним и в нём со-умирает. Отсюда следует, что Христос, прославленный и одесную Отца сидящий, и ныне страждет и умирает с человечеством, страдания и смерть которого Он в совокупности единожды принял в Себя и изжил на Голгофе.

Мы останавливаемся здесь пред мыслью о тождественности единой, единственной, личной и универсальной смерти Христовой и множественности всех личных человеческих смертей, в эту все-смерть включённых. Этот парадокс смерти необходимо приводит к заключению, что Христос продолжает вкушать смертную чашу вместе с каждым умирающим человеком, болеть с ним смертной болью и со-умирать с ним смертным истощением. Нам уже приходилось выражать эту мысль в связи с истолкованием евангельского повествования (Ин. 19:34) об излиянии крови и воды из ребра Иисусова, о Святом Граале. Она включает в себя более общую мысль о сопребывании, сожитии и сострадании Христа на земле вместе со Своим человечеством. Святой Грааль, кровь и вода из тела Христова, оставшиеся на земле, есть самый общий символ продолжающегося подвига Христова, в котором временна́я длительность отожествляется с совершившейся и пребывающей вечностью.

Как можем мы приблизиться к сей священной тайне, в какой мере она нам может быть доступна? Страшно сказать, но должно сказать, что она для нас становится доступна, в полной мере каждому, в его собственной смерти, которая есть и смерть Христова, как умирание с Ним, откровение смерти о смерти. Ибо, как умирание, смерть Христова есть именно человеческая смерть. В предельной мере кенозиса очеловечивается оставленный Богом, в умирании совлёкшийся обожения Христос. Богочеловек в умирании есть человек, Божество которого от Него Самого сокрыто, – оно сокрывается и для нас, чрез Него обоживаемых.

В смерти Христос пребывает с нами как бы на одной линии – человеческой беспомощности, страдания и ужаса во тьме сидящих: положиша мя в рове преисподнем, в темных и сени смертней (Пс. 87:7). Если Христос в восприятии почтил человеческое естество, то Он почтил его и чрез восприятие человеческой смертности, потому что без этой последней это восприятие было бы неполным, докетическим, а потому и бессильным. И насколько мы узнаём, вернее, узнаем нашу собственную смерть, в ней и через неё узнаем мы и смерть Христову. Но пока мы не достигли самого порога смерти и не испили смертную чашу, мы можем лишь предузнать смерть свою, а в ней и через неё смерть Христову. Такое пред-узнание нам доступно и нужно, ибо открывает нам наше собственное, как и Христово, человечество, в его глубинных и страшных безднах, в свете смерти являет нам нас самих. И кому дано приблизиться волею Божией к этому краю бездны, да будет он вестником оттуда, которое для каждого некогда станет туда и там.

[Опыт умирания: весна 1939 года]

Мне дано было стать этим вестником, и я чувствую зов и долг поведать о том, что мною было там изведано. Но как глубоко чувствую я своё бессилие – немоту, которая растёт по мере удаления оттуда. Немощь забвения и сила обмирщения, погружения в стихию мира притупляют откровение о смерти, точнее, об умирании. Разверзаются хляби забвения, всё больше поглощая пережитое, чувствуешь греховную немоту сказать то, что повелевает Бог. Страшно и радостно впасть в руки Бога живого…

В марте этого (1939) года определилась моя болезнь – рак гортани, требовавшая быстрой и притом двойной операции, причём наиболее вероятным исходом являлся смертный, в благоприятном же случае – потеря голоса навсегда. Я плохо понимал медицинскую сторону дела. Но могу сказать, что то, как я встретил и пережил огромную весть, было настоящим чудом Божиим. Я не испытал ни страха, ни печали, вернее это было радостное возбуждение в ответ на зов Божий. От страха (я знал уже, что обе операции будут без общего наркоза и, следовательно, сулят тяжёлые страдания) меня спасало и чувство некоего любопытства в отношении к опасности, мне свойственное. Это пушкинское:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю. .

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья[64]…

Во время первой операции я наблюдал её в зеркало, которое было надо мной в потолке и отражало все подробности разреза горла (трахеотомии), и мне было как-то всё-таки интересно, хотя и мучительно. Во второй операции против этого наблюдения были приняты меры, да и сознание было притуплено от наркотиков. Тем не менее и здесь я слушал суждения и замечания и по возможности наблюдал происходящее в полном сознании, воспринимая, конечно, всю боль, но не страх. От печали же и страха меня освобождала сила Божия, об этом вспоминаю я с радостным чувством глубокого умиления. Да, это было состояние какого-то восторга, который я мог передавать и другим.

В последнюю субботу и воскресенье перед операцией я исповедовал и причащал своих друзей, с ними прощался, и, насколько я могу судить, не было печали и в них, как и у меня её не было. Был лишь восторг любви. А я считал и считаю себя трусливым и воспринимаю эту радость как чудо Божие, действие Святого Духа. Конечно, мне было тяжело и страшно за близких, семью, но и это как-то чудесно умерялось. И в таком состоянии я прибыл в клинику накануне операции[65], так же бодро и спокойно.

Обе операции следовали одна через две недели после другой – вторая в Страстной вторник, в дни Страстной седмицы. Я потерял речь уже после первой операции и нечувствительно перешёл на карандаш. Это как-то само собой разумелось и даже не было тягостно. Страдания начались в дни Страстные, когда было вырезано горло и прежде всего мучительно затруднено было дыхание вместе с удушливыми, злыми, отвратительными перевязками, которые превращали меня в какой-то неподвижный свёрток, лишая движения и сна. Само собою разумеется, что я был лишён и еды, ибо не мог раскрыть рта для глотательных движений, а тем более глотать через разрезанное горло. Мне была вставлена в нос отвратительная трубка, через которую вливалась какая-то жидкость. «Жажду». И вкусил уксуса (Ин. 19:28, 30). Но не это было самое мучительное – не боль, но удушье, отсутствие воздуха, соединённое со смертной, невыносимой слабостью. Было несколько раз – преимущественно ночью, страшного, убийственного удушья, когда я и объективно был на границе смерти. За всё время своей болезни я не переживал ничего, по силе мучительности равного этому. Иногда это было сравнительно коротко, но бурно, а порой длительно, сопровождаясь состоянием затемнённого полубредового сознания, да и вообще я не выходил из состояния унизительной зависимости от аппарата, освобождавшего (чаще же не освобождавшего) дыхание от слизи. Это было умирание с перерывами, но без просвета. Я погружён был в какую-то тьму, с потерей сознания пространства и времени и лишь со смутной памятью о том, что идут Страстные дни, наступает Страстная Пятница с Благовещением. Хронологически сознавал я наступление Пасхи, принимал пасхальные приветствия, но Голгофская тьма не рассеивалась и была непосильна, отсутствовала пасхальная радость для умирающего, которому однако не дано было вкушения смерти.

Да, приближения смерти не было, было лишь одно умирание. В дни былые мне дано было изведать смерть с её радостью и освобождением, здесь же тяготели только её оковы и мрак. Что сделалось с той радостью и что осталось от того восторга, который дано мне было изведать перед операцией? Как будто ничего, вернее, хуже, чем ничего, одна лишь смертная сень в рове преисподнем. Свет жизни погас, наступило безблагодатное бесчувствие, то, о чём сказано: «…вскую Меня оставил?» Оставалось, правда, тупое сознание, что я пребываю в воле Всемогущего, и именно эта воля определила меня к страданию или как-то попустила его как неизбежное. Насколько могу себя вспомнить, не было мысли о смерти, кажется, ни на одно мгновение. Не было её ожидания, ужаса перед ней – слишком подавлено было сознание и тупа мысль. Слишком был далёк я от света смерти в своём умирании, слишком погружён был в своё задыхание, слишком опустошена была телесным страданием душа моя. Уже не было и молитвы, как пути восхождения к Богу, как не было восхождения у «оставленного». Была безрадостная ночь без зари, без утра. Оставалось чувство физических страданий, но даже и это бледнело перед общим чувством утраты силы духа, оставленностью… может быть, это и было самое страшное…

И что же во мне оставалось ещё человеческого и оставалось ли что? Да, оставалось, и это было какое-то последнее чудо в страждущей душе моей – оставалась любовь. Я любил братьев своих, и всех любил. Я перебирал любящей мыслью знаемых в прошлом, как любимых, так и не любимых – как тех, кого мне легко и радостно было любить, так и тех, кого любить было трудно. Но я только любил, и всех, кого помнил. Не знаю, была ли это любовь в Боге. Кажется, да, и, вероятно, да – как же бы иначе мог я любить. Конечно, из находившихся около моей постели одни больше, другие меньше радовали меня, одни утешали собой, другие утомляли, но никто не мог нарушить гармонии любви, которая как-то прорывалась через диссонансы моего смертного дня.

Но где была моя мысль, никогда во мне не угасавшая? Где «проблематика», всегда меня сверлившая? Где комплекс идей, вдохновляющих и радующих, с которыми я переступил порог даже и этого госпиталя? Всё это как будто угасло, перестало существовать. Я стал пуст, мне была, очевидно, мысль уже непосильна. Моё существование оскудело, упростившись до телесного бытия, ставшего лишь возможностью страдания.

Чувствовалась ли близость Божия? Да, она была ощутима, поскольку меня ничто от Бога не отдаляло, кроме телесного страдания, потому что отошло всё другое. Эта близость Божия, стояние пред Ним лицом к лицу, было трепетно. В своей болезни ни раньше, ни после, никогда и ни в чём я не противился воле Божией, не роптал, не просил Его о помиловании и освобождении от страдания, принимал его как неизменное и несомненное Божие определение. И в этом смысле была близость страшная и святая, как у Иова. Но… она не была радостная, ибо… была насквозь пронизана одним чувством: вскую меня оставил?

[Умирание во Христе]

Однако наряду с этим ещё одно, чего я не ведал доселе и что явилось для меня настоящим духовным событием, которое останется навсегда откровением – не о смерти, но об умирании – с Богом и в Боге. То было моё умирание – со Христом и во Христе. Я умирал во Христе, и Христос со мною и во мне умирал. Таково было это страшное и потрясающее откровение, которое тогда я, пожалуй, не мог бы выразить в словах и понятиях и сознал только позднее. Одно лишь не поддающееся исчислению времени мгновение прошло между «вскую Меня оставил» и «испустил дух», между умиранием Христа в Его богооставленности и смертью. Но оно содержит в себе безвременную длительность и полноту умирания для всякого человека, поскольку Он им и в нём умирает. Иначе как в богооставленности человеку и нельзя умереть, как нельзя было умереть Всечеловеку, Новому Адаму, в Богочеловеке.

Я ведал Христа в своём умирании, мне была ощутима Его близость ко мне, почти телесная, но… как лежащего со мной «изъязвлена и ранена мертвеца». Он мог помочь мне в моём страдании и умирании, только сострадая и умирая со мной. Я видел этот образ внутренним зрением, я чувствовал Его так, как Его почувствовал Гольбейн, а за ним Достоевский в своём страшном образе смерти Христовой, в котором передана, однако, не смерть, но умирание, не сила посмертного преображения, грядущего с Воскресением и на пути к нему, но застывшая, остановившаяся на умирании смерть. Это именно соответствовало смертным дням Страстной седмицы, которые входили и проникали в моё существо. Раньше, в дни здоровья, я противился гольбейновскому трупному образу, как неверующему и хульному изображению. Теперь оно для меня ожило именно в этом образе смерти как умирания, откровения о смерти в человеческом умирании в Богочеловеке.

Есть ещё один, также раздирающий душу образ страдания Христова, – грюневальдский Христос. Однако это было другое, а потому не вспомнилось: Распятие Грюневальда есть лишь момент в диалектике смерти, неразрывно связанный с Воскресением во славе, что и даётся рядом другими изображениями в полиптихе. Грюневальд даёт страшный образ смерти в её трупности после совершившегося уже и тем обессилившего себя умирания. Но у Гольбейна, хотя и в трупном образе, дано почувствовать не совершившееся, но ещё лишь совершающееся умирание, самую его силу. Так я это чувствовал – не мыслью, но внутренним ведением – тогда, когда я сам лежал вместе с Ним, не мёртвый, но лишь умирающий, и ещё не труп, но в трупности не живой, хотя и не мёртвый.

Этому Христу я не мог – или не умел ещё тогда – молиться, я лишь мог Его любить и с Ним сострадать, поскольку и Он сострадал со мною. Чрез моё, человеческое, умирание для меня открывалось Его, человеческое в Богочеловеке, умирание. Божественность как бы угасала в богооставленности, а человечность умирала. Умирание, совершившееся в смерти Богочеловека, только и могло совершиться человечески, т. е. в богооставленности человека. Оно отожествлялось со всяким человеческим умиранием и в этом смысле было универсально, включая в себя все его образы, все смертные болезни, было их синтезом. И общим содержанием всех этих многоразличных умираний была смерть.

Богочеловек в богооставленности Своей открыл Себя, сделал Себя доступным умиранию. Смерть приступила к Нему в Его человечности. И это умирание было мукою всех человеческих мук. В человечности своей оно было естественно, т. е. не было облегчено растворением с силой Божественной. Совершилось в предельном кенозисе как бы разделение естеств, которое не могло, конечно, явиться таковым в онтологическом смысле в силу нераздельности обоих естеств во Христе, но при бездейственности одного естества оставалось в своей собственной силе другое.

В этом самоуничижении Богочеловека и заключается спасительная сила Его смерти, её человечность является путём её богочеловечности. Христос умирал нашей, человеческой смертью, чтобы принять через неё смерть Богочеловека. Поэтому-то и наше умирание, как со-умирание с Ним, есть откровение о смерти Христовой, хотя ещё не об его славе. Здесь я познал, что значат слова апостольские: Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. Ибо мы живые непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась смертной плоти нашей, так что смерть действует в нас, а жизнь в вас (2 Кор. 4:10–12). И ещё: вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего (Рим. 8:22–23).

В умирании я не умер и не познал света смерти (как мне это дано было ранее), но так в нём и остался на некоторое, длительное, время, если не навсегда. И когда доктор после одного из очередных осмотров неожиданно сказал мне: «Vous кtes guйris»[66], и предложил взять меня из больницы домой, я не ощутил никакого выздоровления, разве только легче стали перевязки. И мучительное бессилие, отсутствие чувства жизни, как в умирании, сопровождало меня тем более, что теперь иногда приходилось двигаться, вообще жить. Я стал вымогать от себя какое-нибудь занятие, вроде чтения, причём как в тумане, полусознательно воспринимал привычные религиозно-философские сюжеты. Это было ещё переносимо и как-то естественно.

Но продолжающимся умиранием было не оставлявшее меня чувство богооставленности. В мрачном молчании томилась душа моя, нема была молитва, безрадостна и безблагодатна жизнь. О, и тогда во всём моём существе не было места для ропота. Напротив, «да будет воля Твоя» и «слава Богу за всё» несокрушимо звучали по мне, настолько несокрушимо, что не допускали проверки или сомнения. Если можно назвать эту несокрушимость радостью, какою-то благодатью веры, то мне была дана эта радостная твёрдость в вынесении посланного. Но она не сопровождалась радостью встречи с Богом в той близости Божией, которую я всё-таки познал даже в своём умирании. Моя жизнь оставалась безрадостной. И главное – потерялась радость церкви – церковной молитвы и праздника.

Шли недели Пятидесятницы, и я сознавал это умом, но не сердцем. Моя жизнь была окутана мраком, тяжело лежал на мне крест моей немоты. Я должен был записками говорить в семье, с женой, сыном, близкими, и это создавало особое страдание унижения и как бы стыда. Главное же страдание было от сознания, что никогда я не смогу стоять у Святого Престола и совершать литургию. Этого словами нельзя передать. Правда, даже и оно не исторгало из моего сердца ропота, и оно разрешалось в покорное: «Бог дал, Бог и взял, да будет благословенно имя Господне»[67], но мрак его оставался нерассеянным. Особенно же он сгустился после того, когда мне было сказано якобы из компетентного источника, что я могу рассчитывать на восстановление речи. Хотя мне говорили и противоположное, но это не доходило до моего сознания. Продолжающееся умирание тёмной тенью лежало на моей церковной жизни. Я был не в состоянии ещё ходить на богослужение. Но в этом и не чувствовалось потребности. Я не мог ещё приступить к Святому Причащению. Близились дни Святой Троицы и Святого Духа, 21 мая, годовщина моего рукоположения, – и я думал об этих днях, таких для меня всегда торжественных и светлых, со страхом и тоскою, как мёртвый… В этом чувстве, казалось, сосредоточивалось моё страдание, умирание без смерти…

И вдруг оно прервалось милостью Божией. Это чудо совершилось чрез посредство верного, любящего друга, который принёс мне радостную весть от доктора, что он клянётся о возвращении моего голоса. Конечно, теперь я знаю всю преувеличенность этой клятвы. Но как тогда я был потрясён и обрадован этой вестью, которая всё-таки обещала мне преодоление молчания. Как будто небесный свет прорвался чрез мрак моего существа. Бог явил мне Свою милость. Радостными слезами рыдал я, как никогда ещё в жизни. Да будет благословенно Имя Господне!

В канун и в день Святой Троицы я был в храме, а в день Святого Духа причастился Святых Таин (после исповеди) у себя на дому. День моего рукоположения был для меня радостным, как, кажется, никогда ещё раньше. Друзья мои переполнили дом мой собою и цветами, приветствуя моё возвращение к жизни. Умирание кончилось. Началась жизнь со своими новыми задачами и трудностями. Умирание не разрешилось в смерть, но осталось лишь откровением о смертном пути, который предлежит всякому человеку вслед за Христом, хочет ли он того, или не хочет.

Смертность заключена в самой падшей человеческой природе, которую воспринял Христос в смертном человеческом естестве. Всякая болезнь есть уже ведение смертности, откровение о ней, которого никто не может миновать, и мера его определяется силою болезни, приближением к смерти. Объективно я был на волосок от неё в первой половине болезни, субъективно же я был почти всецело охвачен смертностью и потому познал её. Познал как крестное умирание Господа в Его Богооставленности даже до смерти, от «вскую Меня оставил» до «в руки Твои предаю дух Мой».

Умирание не содержит откровения о смерти самой, оно даётся только её вкушением, и тем самым безвозвратно этот мир оставившим. За гранью смерти следует откровение загробной жизни как начала нового бытия, о нём не говорит нам посюсторонний человеческий опыт. Умирание само по себе не знает откровения и о загробной жизни и о воскресении. Оно есть ночь дня, сам первородный грех. Можно забывать о смерти, отворачиваясь от неё, и, конечно, не следует наполнять жизнь одним лишь предчувствием смерти. Однако и забвением о ней нельзя уйти от него – оно приходит рано или поздно ко всякому человеку, и это есть вопрос только времени.

Однако если в самом умирании остаётся недоступен нам опыт смерти в её реальности и полноте, то всё же является возможным предварение такого опыта.

Оно не связано даже с последовательностью времени между умиранием и смертью. Странным образом мне дано было испытать именно это предварение смерти, примерно за 15 лет до последней болезни. После смертоносных мук умирания тогда казалось мне, что я перешагнул уже порог смерти, с её светом, радостью, законченностью, исходом и освобождением от умирания. Тогда всё стало иначе: вместо тьмы – свет, вместо богооставленности – богоявление. Я не могу об этом рассказать иначе, как только воспроизведя мою запись, сделанную тогда, непосредственно после болезни, когда это позволили силы.

МОЯ БОЛЕЗНЬ (ЯНВАРЬ 1926)[68]

Я не перенёс в жизни никогда серьёзной болезни. И часто, особенно последнее время, я испытывал смущение, что все кругом болеют, я же всегда здоров, особенно когда мне иногда указывали это со стороны. И это становилось особенно трудно потому, что на меня всё тяжелее ложилась туча моих грехов. Я чувствовал гнев Божий и спасающую любовь Его, и невольно чего-то ждал, зная, что Бог поругаем не бывает. Я жил, чувствуя над собою руку Божию.

Я заболел в день преп. Серафима[69], и первые два дня оставался на ногах и чувствовал себя легко. Но с третьего дня поднялась температура[70], и я почувствовал, что я вступил в тяжёлую и опасную болезнь. Изо дня в день поднималась температура. Страдания были очень велики, особенно ввиду того, что я не спал ночью, и сознание моё, как мне, по крайней мере, казалось, не затемнялось ни на минуту. Время стало. Я не знаю, месяц или год продолжалось моё горение. Во всяком случае, того, что в нём совершалось, нельзя измерить временем, тем более столь кратким. Я жил с такой интенсивностью и напряжённостью, всеми силами своей грешной и кающейся души, что минуты вмещали просветы в вечность, был Бог, и я перед Ним со своим грехом. Вообще утратилось сознание ограниченного места в пространстве и времени, осталась только временность и пространственность. Я совершенно терял сознание того, что моё тело, чувствилище моё, помещается на кровати, потому что оно для меня расплывалось в другие комнаты и вообще в пространство, и я с трудом находил малую часть себя в непосредственном своём обладании. Также расплывалось и единство моего я, потому что я ощущал себя как некое мы, множество, и в него с трудом входило какой-то смутной точкой моё собственное я. Время для меня вообще наступало только в просветах, когда со мной что-нибудь делали, особенно операции с уриной, которая остановилась, и они мне были очень мучительны.

Словом, моё я расплавилось в жару и сделалось жидким и плавким. Но моё духовное я достигало всё большей остроты и сознательности. Оно было неумытным судьёй моей жизни. Я был в страхе и трепете. То было как бы хождение по мытарствам, в котором вскрывались жгучие раны моей души. Но Господь помиловал меня тогда и оградил от демонских видений.

Но состояние жара вместе с духовными мучениями создавало огненную пещь. Я теперь только понял, почему это Церковь так возлюбила образ огненной пещи и пещного горения, и что она говорит об этом образе. Ибо я горел в ней, но я спасался как бы из огня. В этой огненной пещи появлялась некая прохлада. Ангел-хранитель, который спускался в пещь к отрокам[71], он и ко мне приближался и прохлаждал пламенеющее тело и спасал. Нельзя этого выразить словами, но отныне я знаю, как можно сгорать в огненной пещи, не сгорая.

В первое время болезнь моя – долго ли, коротко ли, я не знаю – была этой огненной пещью…

И вдруг – после этого горения – прохлада и утешение проникли в огненную пещь моего сердца. Как поведать это чудо милости Божией, чудо прощения? Но я ощутил его всем своим существом, его безмерную радость и лёгкость. Ангел-хранитель, бывший со мной неотлучно, вложил мне это в сердце. Я вдруг почувствовал, что ничто не отделяет меня от Господа, ибо я искуплён Господом… Даже во время исповеди я чувствовал, что уже имею прощение. Было чувство: грехи мои сгорели, их нет.

Но эта тайна прощения была явлена мне лишь в связи с тайной смерти, ибо одновременно я почувствовал, что жизнь моя окончилась и я умираю. Но где же он, страх смерти? Его нет, есть только радость смерти, радость о Господе. Небесная, невыразимая на человеческом языке радость исполнила всё моё существо.

Это было так. В субботу 10-го (весь этот перелом совершился в субботу 10-го – воскресенье 11-го, когда Церковь молилась о моём выздоровлении) я почувствовал себя вконец обессиленным болезнью – и ужаснулся мысли о смерти. Этот ужас был более всего связан с мучительной заботой об оставляемой семье, её жизни после меня и без меня. Сердце моё исполнилось малодушия и маловерия. Но в это время мне была послана поддержка, одно только дружеское слово, что всё в воле Божией и не нужно о них беспокоиться. Мне прямо в сердце вошло это слово, и я с радостью почувствовал, что Бог, меня милующий и спасающий, спасёт и помилует и их, что я должен предать их Богу. И когда это предание совершилось в сердце моём, я почувствовал неведомую радость, покой и свободу «ныне отпущаеши»[72].

И в этот же миг почувствовал, как семья моя, всё время неразрывно связанная любовью и заботой в сердце моём, вместе со всеми моими любимыми, от меня отделилась, куда-то отошла, я умер и оказался за гранью этого мира. Во мне всё светилось особенной радостью. Явилось сознание, что живы и близки одинаково все, и живые и умершие. Я всех духовно чувствовал с собою, а вместе с тем как-то сознавал, что физические страдания всё равно не позволяют мне телесно общаться с находящимися у моей постели. Я по очереди вызывал к себе, духовно лобызал давно, давно умерших, так же как и живых, и было для меня так же свободно и чувство места: я был в любимом, родном Крыму, лето смерти сына 1909 года[73] с его солнечными лучами. Но и этим местом я не был связан. Над всем же царило присутствие Божие.

Навсегда я познал, что есть только Бог и милость Его, что жить надо только для Бога, любить только Бога, искать только Царствия Божия, и всё, что заслоняет Его, есть самообман. Я призывал и чувствовал близость Пречистой Матери Божией, но у меня не хватало силы для восхождения. Затем я двинулся, словно по какому-то внутреннему велению, вперёд, из этого мира туда – к Богу. Я нёсся с быстротой и свободой, лишённый всякой тяжести. Я знал каким-то достоверным внутренним чувством, что я прошёл уже наше время и теперешнее поколение, прошёл ещё следующее поколение, и за ним уже начал светиться конец. Загорелись неизреченные светы приближения и присутствия Божия, свет становился всё светлее, радость неизъяснимее: «несть человеку глаголати»[74].

И в это время какой-то внутренний голос спутника – я был один, но вместе с неким мы, то был Ангел-Хранитель – сказал мне, что мы ушли слишком вперёд и нужно вернуться к жизни. И я понял и услышал внутренним слухом, что Господь возвращает меня к жизни, что я выздоравливаю. Я не могу теперь уже постигнуть, как это было, но один и тот же зов и повеление, которое освободило меня от жизни этого мира, одновременно и тем же самым словом определило мне возвращение к жизни. Внутренно я уже знал, что я выздоровлю. Мне ещё не было лучше, однако я был совершенно спокоен, потому что услышал Божие повеление. Но я вернулся к жизни из смерти, всё моё греховное существо прожжено огненной пещью. Я чувствую себя освобождённым от тяжести греха и стараюсь не держать его даже в памяти. Я чувствую себя как новорождённый, потому что в моей жизни произошёл перерыв, через неё прошла освобождающая рука смерти. Я не могу уразуметь и не хочу греховно допытываться, что Господу угодно было сотворить со мною, но свидетельствую немотствующим языком дела и чудеса Божии. Господи, твори волю Твою. Каждый день моего бытия, каждое любимое человеческое лицо встречаю новой радостью. Лишь бы Господь дал мне и им жить светом, Богом явленным. «Кто Бог велий яко Бог наш, Ты еси Бог творяй чудеса!»[75]

[Откровение будущего века]

Мне предоткрылась тогда загробная жизнь и радость будущего века, вместе с продолжением и концом истории. Это было совсем иное, чем умирание. В умирании я ещё не чувствовал себя до конца одиноким, поскольку и одиночество всё же содержит в себе чувство утраченной связи, а здесь же не было даже и этого, я оставался просто один. Тогда я был выделен из связи людей и событий, идей и упований, из истории, было пусто, темно, темно и страшно. Напротив, в смерти, насколько она мне приблизилась, я познал себя включённым в полноту, в апокалипсис, в откровение будущего века. Смерть была снята как покрывало, сокрывавшее жизнь будущего века. Разумеется, только начало её было приоткрыто умиравшему, но ещё не умершему. Однако и это начало было уже качественно иным, нежели тьма умирания. В нём был дан и опыт ведения духовного мира в связи с человеческим (не недоступный и в пределах здешней жизни). Конечно, каждый человек умирает по-своему, как различны и загробные его судьбы и состояния. Но, наряду с ужасом умирания, здесь опытно открылась и радость смерти, как продолжающейся жизни, её торжество, победа над смертью со Христом, «смертью смерть поправ».

Конечно, эти образы откровений отрывочны и неполны, и именно эта разорванность и незавершённость их оставляет нас в неведении и затем погружает их снова в волны забвения. Но некоторое ведение и постижение всё же остаётся. И оно необходимо есть софиологическое. Как можно понять умирание и смерть в свете софиологии?

Умирание человеческого естества во Христе соотносительно Его оставлению Божеством. Это оставление, как мы уже постигли, выражается не только в страдании вочеловечившегося Сына, посланного Отцом в мир через Духа Святого, но вместе с Сыном в со-страдании этих обеих ипостасей, соответственно ипостасному характеру каждой. Это совместное страдание всех трёх ипостасей в оставленности Сына есть триединый акт Божества, который и выражается в его софийном самоопределении. Божественная София в её соотношении с тварной, хотя и не отделяется от неё, что было бы невозможно, ибо упраздняло бы самоё бытие творения, но становится как бы бездейственной, в чём и состоит его умирание.

Человеческое естество, или тварная София, хотя и носит образ Софии Божественной, являя в ней черты Божественного триединства, но пребывает в этом своём человеческом единстве, хотя ослабленном и как бы опустошённом. Для падшего человека эта ослабленность и опустошённость является состоянием естественным. Его связь с Божественной Софией ещё не содержит в себе той неизменной прочности, которая обеспечила бы бессмертие. Человеческое же естество в Богочеловеке, разделяющее с человеком возможность смерти, хотя и носит в себе образ Божественного триединства, но в умирании также страждет от богооставленности человека. Связь Божественной Софии с тварной, конечно, сохраняется, ибо иначе совершилось бы разделение естеств, что исключается в силу нераздельности их вместе с неслиянностью. Но её действенность приостанавливается. Такая приостановка возможна именно на основе неслиянности обоих естеств, благодаря которой каждая из них себя сохраняет, ни в каком случае не растворяясь в другом. Поэтому-то и возможно такое их соотношение, при котором каждое из естеств, оставаясь в соединении с другим, пребывает взаимно бездейственным, и тварная София во Христе является приемлющей умирание, хотя и не смерть. Она, так сказать, отпускается для этого умирания, однако с тем, чтобы эту возможность утрачивать в воскресении, в котором восстанавливается актуальность Божества через его действие в Богочеловеке. Бог Духом Святым воскрешает Богочеловека, который и Сам воскресает силою Своего спасительного подвига. Воскрешение-воскресение именно означает преодоление смерти через восстановление полноты соединения Софии Божественной и тварной, во Святой Троице: Отец воскрешает Сына Духом Святым, и Сын воскресает в Нём для Отца. Восстанавливается в полноте Своей Богочеловечество.

[Почему попущена смерть?]

Возникает последний, самый страшный и трудный вопрос христо-софиологии: почему же допущена смерть во Христе, со всей мукой Его умирания и богооставленности? Разве не могла она быть устранена силою Божества в соединении Божеского и человеческого естества? Разве не естественнее казалось бы не победить смерть смертью, о чём свидетельствует Церковь: «смертию смерть поправ», но бессмертием её упразднить?

Христос принял в Своём вочеловечении Адамово, смертное естество, падшую Софию. Это падение и смертность человеческого естества лично обессиливалось в Нём Его святостью, как Единого Безгрешного. Они возведены были в posse non mori, к возможности личного невкушения смерти. Однако это невкушение было, так сказать, лишь фактическим состоянием всё же смертного Адамова естества, но ещё не победой над смертью. Преодоление смерти силой Божией было лишь фактическим её отстранением, а вовсе не внутренней над нею победой. Такое насилие над человеческим естеством было бы не чем иным, как упразднением самого вочеловечения, которое предполагает восприятие подлинного и неизменного божественным насилием человеческого естества. Таковое и не было бы истинным Богочеловечеством, которое было призвано к спасению и искуплению человечества.

Господь имел восприять человечество таким, каким оно фактически стало после своего падения, ослабленного до состояния смертности. Только обессмертив смертное человечество, «смертью смерть поправ», Господь имел восстановить падшее человеческое естество и, приняв смерть, возвести его к бессмертию. Не новую, заново созданную или насильственно освобождённую от смертности тварную Софию имел приять Господь для восстановления и обновления падшего её образа в человеке, но именно подлинную, падшую.

Принятие Христом падшего человечества имело задачей возвести его до способности совершенного исцеления с отсутствием внутренних врат, затворённых грехом. Это было возможно не на основе Божественного насилия или как бы нового творения, но свободного подвига любви, послушания и жертвы. Крестная жертва и явилась тем «совершишася», которое открыло врата бессмертия и исцелило тварную Софию от падения Адамова. Однако предмет восстановления должен быть принят в своём падшем образе до вопля «жажду», и только через божественное утоление этого «жажду» осуществилось и богочеловеческое «совершишася», совершилась жертва любви, явленная тварным человеческим естеством в отношении к Богу и человеку.

Божественное естество в Богочеловеке, Божественная София, в кенотическом самоумалении, чает этого спасительного человеческого «жажду» умирающего Богочеловека, чтобы «совершившимся» соединением естеств попрать смертью смерть, даровать бессмертие человеческому естеству. Не всемогуществом нового Божия творения, но жертвой любви совершилась победа над смертью, преодоление кенозиса с полнотой обоих естеств в жизни Богочеловека. Тем самым совершилась и победа – не только над смертью, но и над самой смертностью.

Тем самым и выясняется и софиологическое значение понятия смертности в Богочеловеке. Тварная София, падшее человечество Адама, было воспринято в Софию Божественную через соединение естеств, имела быть возведена именно из глубины своего онтологического падения, каковым именно явилась смертность в Богочеловеке. Эта глубина должна была быть исчерпана до дна, со вкушением Христом смерти всечеловеческой и вместе личной. Вся полнота человеческого естества в его совершенстве была явлена в тварной Софии в человеческом естестве Богочеловека, однако с ослабленностью её жизненной силы, смертностью, которая именно и имела быть преодолена в Богочеловеке. Этим и выясняется софиологическое значение смерти Христовой, её необходимости как пути к славе. Ныне прославися Сын Человеческий (Ин. 13:31), ибо зерно пшеничное не оживет, если не умрет[76].

[Как Бог стал смертным?]

Но возникает ещё и дальнейший вопрос. Человеческое умирание, которое принял Господь для спасения человеков, оканчивается смертью: Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь…Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению (Ис. 53:8, 10). Это ясно, но когда и как это начинается?

Здесь перед нами стоят два факта во всей выразительности своей. Первый факт состоит в природной безболезненности Господа, связанной с Его святостью и неподверженностью смерти: posse non mori. В Евангелии нет прямого указания на то, чтобы Господь, хотя и испытал силу телесной немощи (голод, усталость, жажду), был подвержен личным болезням, присущим Его собственной жизни. Напротив, можно сказать, что собственный путь Его жизни мог бы протекать с такой же безболезненностью, как и бессмертием. И однако Он оказался доступен смерти и умиранию. Как же это оказалось возможным?

Однако известно, что смерть Господа была не естественной, но насильственной. В этом смысле она была и безболезненной, т. е. не явилась следствием какого-либо заболевания телесного или душевного. Правда, о Нём сказано: Муж скорбей и изведавший болезни (Ис. 53:3), Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни (Ис. 53:4), обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его – паче сынов человеческих! (Ис. 52:14). И пророчество Исаии подтверждается святым Матфеем: привели многих бесноватых, и Он изгнал духов словом, и исцелил всех больных, да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: Он взял на себя наши немощи и понес болезни (Мф. 8:16–17). Что же означает здесь это принятие Господом наших немощей и понесение наших болезней?

Он предал душу Свою на смерть (Ис. 53:12). Не было и не могло быть другого пути к смерти, как это предание Себя на мучение, понесение немощей и болезней. Однако это не были в точном смысле болезни, как неизбежные телесные заболевания, которые свойственны человекам во всём многообразии своём. Напротив, это было принятие их добровольное – Он истязуем был, но страдал добровольно (Ис. 53:7), ибо Господу было угодно поразить Его, и Он предал Его мучению (Ис. 53:10). Для этого не было необходимо, чтобы человеческое естество в Богочеловеке стало доступно смертному страданию, и для этого прежде всего была Его воля, согласная с волей Отца: Господу было угодно поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления… воля Господня благоуспешно будет исполняться рукой Его. На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; чрез познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих, и грехи их на Себе понесет (Ис. 53:10–11). Это значит, что Господь стал доступен смертному страданию, однако не потому, что оно было для Него неизбежностью, но оно было вольно Им принято. Потому оно должно было иметь для себя и начало, которое совпадает с обречённостью крестной, принятием Чаши.

Это духовное событие совершенно ясно обозначено в Евангелии, сначала как внутренне происшедшее после исповедания Петра и на горе Преображения (беседа с Илией и Моисеем о грядущем «исходе» – Лк. 9:31), а затем в Гефсимании: начал скорбеть и тосковать…душа Моя скорбит смертельно… Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия, впрочем не как Я хочу, но как Ты (Мф. 26:37–39); Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя (Мф. 26:42); Вот приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников… вот, приблизился предающий Меня (Мф. 26:45–46).

Если бесстрастность Иисуса, как и Его бессмертие, были вышеестественны, как имевшие основание в соединении двух естеств, то в кенозисе Христа, осуществлённом в Крестном Страдании, эта вышеестественность оставляет место немощи человеческого естества, вступающего в свои права. Страсти Христовы совершаются уже на основе и в пределах человеческого естества. О Христе, предстоящем в терновом венце и в багранице после избиения, говорится Пилатом: се, Человек (Ин. 19:5), и Человеком по-человечески изживаются человеческие страдания и смерть.

[Целительство Спасителя]

Однако это относится к Страстному кенозису, силою которого Иисус Христос сделался подобным человекам, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2:7–8), во всем уподобившись братьям (Евр. 2:17). Было же время, до принятия Чаши, когда Иисус не был подобен братьям, но лишь в Себе таил эту возможность, когда Он отличался от всего человечества безболезненным совершенством своего человеческого естества, когда Он являлся целителем человечества. Большая часть евангельских повествований относится к этим целениям: изгнания бесов, освобождение от разных болезней и даже воскрешение мёртвых (хотя это не было общей победой над болезнью и тем более смертью). Количественные размеры этих целений описываются в Евангелиях в самых сильных выражениях, заставляющих думать о всеобщем исцелении, если бы это было совместимо с другими свидетельствами Евангелия и общим течением человеческой жизни. Говорится: Ходил по всей Галилее… исцелял всякую болезнь и всякую немощь в людях (Мф. 4:23), то же и по всей Сирии и под[обное]. Эта же власть давалась и апостолам врачевать всякую болезнь и немощь (Мф. 10:1 с парал.). Но что же именно означает это врачевание, в какое отношение с врачуемым ставит оно самого Исцелителя, свободного от болезней?

С одной стороны, здесь очевидно устанавливается грань между Ним и исцеляемыми, но вместе с тем и соединяет их, и не только самим фактом целения, а и «взятием на Себя наших немощей и понесением болезней». Господь принял человечество Адама, ослабленное смертностью и отягчённое грехом, в то же время лично оставаясь от него свободным. При этой свободе Адамово естество во Христе сохраняло силу и связь с Его Божеством. Именно на основании этой связи и возможно было целительство во Христе, которое Он сообщал и апостолам, как оно же свойственно бывало и святым человекам в Ветхом и Новом Завете.

Господь совершал исцеления силой человеческой, хотя и обоженной, – богочеловеческой святостью, но не Божественным всемогуществом Творца, которое полагает начало совершенно новой жизни. Решающим свидетельством в пользу того, что здесь мы имеем только целительство, а не новое творение, является наличие немощей и болезней в человеке.

В евангельском повествовании мы видим Христа, неизменно окружённого больными и подающего им исцеление. Их количество определяется в самых сильных выражениях: «исцелял всех немощных» («всякую болезнь и немощь»). Однако это определение не может быть понято буквально, потому что снова и снова появляются упоминания об этих болезнях. Следовательно, исцеления получали больные, но не искоренялась болезнь в человеках, которая оставалась и остаётся в них во всей своей силе, – Христос пришёл к больному человечеству, и им был Он окружён. Болезни связаны с самой природой человека во всём их многообразии. Иногда это просто телесная болезнь, которая появляется по неизвестным причинам, как и теперь, иногда же указуется её источник – в действии злой силы, калечащей и искажающей человеческую жизнь. Но в конце концов нет и не может быть человека, свободного от болезни, и этот основной факт не упраздняется и явлением Христа миру. Господь не устраняет самого факта, а лишь подаёт частичные исцеления, так же как отдельные случаи воскрешения мёртвых не уничтожают общей смертности, царившей вокруг, как и прежде. Кладбище и госпиталь являются неизменными спутниками человеческого существования, причём одно не упраздняет другого.

Хотя Господь применял разные образы исцеления больных (и воскрешения мёртвых), но все они совершались не всемогуществом, но силою молитвы Богочеловека[77], так же как и иные ветхо– и новозаветные исцеления. Хотя болезнь и смерть для каждого отдельного человека являются следствием ему неведомых причин, как бы некиим личным фатумом, подобным судьбе Иова, но они остаются доступны – опять-таки в неведомой для нас мере – силе молитвы. Она сопровождает человека в его болезни и умирании. Христос пребывает с ним у болезненного и смертного его ложа, таков необходимый постулат веры.

Мы молимся Христу, Богочеловеку, Целителю и Воскресителю, Богу, восшедшему на небеса и сидящему одесную Отца, Богу, во Святой Троице сущему (а также и Пресвятой Богородице, вместе со святыми). Мы молимся Ему нашей человеческой молитвой. Но если верно всё то, что сказано выше о нашем умирании в Господе, то необходимо прийти к заключению, что нас в нашем умирании сопровождает и Его богочеловеческая молитва в человеческой богооставленности. «Вскую Мя оставил еси», – произнесено было Им не только о Себе и от Себя, но и от лица всего человечества. Нет основания для исключений, если только сам человек своим противлением не способен сделать для себя исключения.

Однако является тайной смерти, в какой степени возможно это тогда, когда человек видит себя пред лицом Божиим. Думается, что возможности человеческого неверия и бунта за гробом не так неограниченны, как они иногда считаются. Но повторяем, что личный жребий человека, образ его участия в болезнях, есть тайна, которая остаётся закрыта. Особенно это очевидно относительно болезней наследственных. Нет слов, чтобы выразить человеческую скорбь о них и раздирающую их непостижимость. В Евангелии многие болезни, особенно душевные, объясняются прямым воздействием злых сил. Но и самоё попущение этого воздействия есть тайна (как это показано и в истории Иова). Но не только душевные, но и всякие иные наследственные болезни имеют большей частью характер тяжёлого, злого рока, тяготеющего над человечеством по силе первородного греха (в болезни будешь рождать детей – Быт. 3:16, может относиться не только к разрешению от бремени, но и к болезненности рождаемого).

Господь пребывал в мире, «исцеляя и благотворя», к тому посланный Духом Господним (Лк. 4:18; Ис. 61:1–2). Однако это относится лишь к тем, кто встречались на Его пути, но болезненность человечества остаётся в полной силе и после таких исцелений, которые имели значение лишь личного, частного благотворения. И эта сила сохраняется и доныне неумалённой. Она принадлежит самому состоянию человечества, которое и было воспринято Господом. Поэтому, если Господь Сам лично был свободен от болезней, то Он не отвергнул и для Себя возможности немощи, присущей ослабленности человеческого естества. Поэтому только Он и мог восприять её, «понести наши болезни». Он сделал Себя им доступным, так сказать, по Воплощению. Немощи и болезни были путём к смерти, которая является как бы их интегралом. Господь принял немощи для того, чтобы их победить в Себе: поправ немощи немощами и смерть смертью.

Отсюда следует заключить, что страдания Христовы, телесные и душевные, в своей совокупности включены были в Его умирание и Крестную Страсть. Они содержали в себе всю полноту человеческих болезней – не количественно, конечно, как некую сумму их (что, очевидно, нелепо), но качественно, как муку всех мук. Это значит, что умирание и смерть всякого человека, как и страдания от всякой болезни, включены в страдания и смерть Христову. И это делает понятным, что каждый человек умирает со Христом, а Христос со-умирает с каждым человеком его болезнью, его страданием. Это есть как бы цена искупления.

[Богомыслие художника]

И когда я возвращаюсь снова к моему личному, жалкому и несчастному состоянию в болезни и умирании, становятся уразумительны те смутные мысли и переживания, которые были мне доступны на ложе несовершившегося моего умирания и после него, даже до настоящего дня. Они говорят мне, что моя болезнь (с операцией включительно) была и болезнью во Христе Его богооставленности, и я мог как бы прислонить своё несчастное, раненое тело к Его страждущему человеческому естеству. То было и есть не кощунство, но откровение. И разве могло бы быть иначе, разве мог бы отделиться от каждого из них Христос вочеловечившийся, соединившийся с нами? Если Он исцелял болящих в Своём земном служении прикосновением, взглядом, словом, то здесь, в смертоносной болезни, ужели Он не касается нашего бренного умирающего тела? И поэтому снова говорим: в больном, умирающем человеческом теле сострадает и соумирает Христос.

Эта мысль, недостаточно осознанная в богословии, иногда открывается интуиции художника. В иконописи Господь во гробе обычно изображается чертами известного условного благообразия, даже и в биении, истязаниях и крестных муках, или же в состоянии посмертного покоя, в тихой победе духа над смертью. Потребность благочестивого созерцания закрывает для глаза раздирающую и для человека непереносимую картину Страстей Христовых, и для молитвенного настроения такую стилизацию можно признать и соответственной. Но, кроме потребностей иконописного изображения, остаётся ещё возможность художественного богомыслия, находящего своё выражение в религиозном искусстве, в котором отпечатлевается это созерцание.

Не притязая исчерпать эту необъятную тему, не можем ещё раз не коснуться в этой связи изображений Христа у Гольбейна и Грюневальда. В обоих изображениях, в каждом по-своему, потрясает израненность и искажённость человеческого образа Христова, «нага и изъязвлена мертвеца» (плач Богоматери), обезображенного паче всякого человека (Ис. 52:14), нет в Нем ни вида, ни величия… не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему (Ис. 53:2).

Здесь в мучительно натуральных анатомических чертах до ранений и болезней изображено человеческое мёртвое тело[78]. Что это? Усилия ли импрессионизма достигнуть наибольшего впечатления, сильнее ударить по нервам, т. е. нечто надуманное? Или же спасительная, хотя и страшная мысль о том, что Он подлинно «взял на Себя наши немощи и понёс наши болезни», во всей её жестокой, беспощадной действительности, от которой мы не можем отвратить лицо своё и отклонить свою мысль, хотя и не всем, вернее лишь немногим, она посильна?

Во всяком случае здесь запечатлено первостепенной важности созерцание, которое по-своему выражено и в наших богослужебных книгах (в особенности в богослужении Страстной седмицы). Здесь оно облекается в художественную форму, которой как бы обессиливается страшная, беспощадная мысль. У обоих художников красота принесена в жертву беспощадной правде и потрясает именно уродливость. Это и есть страшная правда о человеческом умирании… И тому, кому дано было однажды познать со-умирание со Христом, уже невозможно пройти мимо этой правды, свидетельствуемой искусством, и предпочесть ей сентиментально приукрашенные изображения, так же как и иконные схемы в абстрактной условности теологем, но вне антропологических данных. Иконы существуют для богомысленной молитвы, религиозное искусство – для человеческого постижения…

[Икона и картина]

Есть глубокая причина, вследствие которой изображение человеческих страданий Христовых и Его умирания стало преимущественно уделом религиозного искусства, в отличие от иконописи. Дело в том, что иконные изображения Христа имеют предметом Его богочеловечество: через человеческий лик здесь просвечивает Его Божество, а всё человеческое становится символом Богочеловеческого. В этом смысле икона символична. Она имеет своим предметом неизобразимое, трансцендентно-имманентное бытие, которое стремится трансцендировать образ. И сюда принадлежит всё, что относится к славе Христовой, прославленному Его состоянию, к Воскресению и всему, что следует за Воскресением и связано с ним: явление Христа на земле, Вознесение и одесную Отца сидение. Здесь неуместна и даже невозможна картина, а только символ, хотя это есть символ Богочеловечества, т. е. включает в себя и просветлённые Божественным сиянием человеческие черты.

Но подобное же имеет место в иконных изображениях всей земной жизни Спасителя, от Рождества Христова и до Крестной Смерти. С одной стороны, здесь могут быть картины хотя и на евангельские темы, но лишённые задания символического, относящегося к Богочеловечеству Христову. Сознательно ограничивающиеся человеческим образом определённого исторического лица, они могут не иметь отношения к религиозной вере и быть ей даже чужды. С другой стороны, в них может быть и религиозно-символическое задание – явить лик Богочеловека, Воплощение Бога на земле.

Здесь очевидно для натурализма полагается граница, поскольку устраняется самая его задача: все исторические события изображаются как метаисторические или метафизические. Кенозис Воплощения не сокрывает в них сияние Божества. Это же самое применимо и к изображению Страстей Христовых, не в их человеческой богооставленности, в глубине кенозиса, но в их Богочеловечности, в которой светит сияние Божества. Сюда относятся разные виды образов Страстей Христовых, «Положение во гроб», плащаница. Во всех них нет и не может быть того изображения страдания и смерти, которое свойственно религиозной живописи в вышеуказанном смысле или даже просто исторической картине.

Можно сказать, что в том и другом случае самая тема или задание будут различны: в одном преобладает человеческий кенозис, хотя и не лишённый видения и ведения Божества, во втором же покрывало кенозиса является совершенно прозрачным, оно упраздняет те страшные черты человеческого страдания, которые свойственны человеческому умиранию. Поэтому становится совершенно ясно, что первые изображения или вовсе не могут иметь значения иконы (как Гольбейн), или же получают его лишь в связи с другими иконно-символическими изображениями (как в триптихе Грюневальда, где Распятие есть лишь одна из нескольких картин, а другие относятся к Воскресению и прославлению).

[Всякой ли болезни состраждет Христос?]

Вопрос может быть, наконец, поставлен ещё иначе, именно о характере болезней и немощей, подъятых Господом. В книге пророка Исаии вообще говорится о принятии Господом наших немощей и болезней, без всяких ограничений (Ис. 53), о лике Его, обезображенном паче всякого человека, и виде Его паче сынов человеческих (Ис. 52:14). Может быть, это именно и дало библейское основание для изображения Христа у Грюневальда и Гольбейна, которые пошли здесь дальше других живописцев. Они действительно дают впечатление самых ужасных и отвратительпых болезней, обезображивающих паче всякой меры человека.

Но есть ли однако основание в число этих болезней включать даже такие, которые имеют происхождение от греха и порока? Нет целого места в плоти моей от гнева Твоего; нет мира в костях моих от грехов моих. Ибо беззакония мои превысили голову мою, как тяжелое бремя отяготели на мне. Смердят, гноятся раны мои от безумия моего…Ибо чресла мои полны воспалениями, и нет целого места в плоти моей (Пс. 37:4–6, 8). Что здесь псалмопевцем описывается чертами болезни Иова и связывается при этом с грехами своими и гневом Божиим на них? И однако он молит Господа о помощи и спасении (Пс. 22–23). Но как же может быть дана эта помощь иначе как через принятие его в лоно Господне?

Может казаться дерзновенным и кощунственным, если отсюда делают прямолинейные выводы о теле Господнем, какие сделали в художественном творчестве Грюневальд и Гольбейн. Здесь художественное «удобее молчание»[79]. Но можно ли просто уклониться здесь хотя бы от молчаливого ответа и ограничить принятие болезней человеческих, заранее исключив из них известные разряды? И значит ли это, что они остаются неисцельны и за гранью воскресения, так что страждущие ими будут обречены на вековечное «поругание лядвий», а Иовы остаются на ложе страданий?

Но тогда возникает и дальнейший, ещё более безответный вопрос: если можно всё-таки как-то понять, хотя и не принять, вечное гниение самих согрешивших, то что же сказать о чадах их или чадах чад их, изнемогающих от непосильной ответственности и также гниющих от болезней. Такая мысль недопустима. И если сначала говорилось: отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина (Иер. 31:29), т. е. оправдывалась сила дурной, тяжёлой наследственности, то позднее прямо отвергается эта слепая судьба и утверждается личная ответственность[80]. Но от этого ещё трагичней и непонятней становится наследственная передача болезней и роковая сила наследственности.

Остаётся признать, что нет и не может быть никакой границы для восприятия Христом человеческих болезней и страданий. Однако в то же время вообще должна быть оставлена самая мысль о каком-либо перечислении принятия тех или других болезней, их каталог. Надо просто верить, что Господь принял все болезни, как Болезнь или болезненность всего падшего человеческого естества, без всяких ограничений, и Собой или в Себе его исцелил и искупил.

Но это отнюдь не может значить, что Господь, так сказать, переболел всеми этими болезнями в их эмпирической раздельности, чего, очевидно, и не было и быть не могло в пределах данного времени, да и совершенно не было необходимо. Но Господь воспринял и пережил всю силу всех болезней и страданий в образе Своей Крестной Страсти, таящей её в себе как некий интеграл человеческой болезненности и смертности. В Нём нашла себя всякая болезнь и страдание человека, и этого было достаточно. Не нужно, чтобы Господь самолично испытал все заболевания в отдельности, но нужно, чтобы Сам Он не оставался чужд никакому человеческому страданию, не извне, но изнутри, его воспринимая и разделяя. Все болезни суть одна болезнь падшего Адама, которого пришёл исцелить и спасти Сын Человеческий Крестом Своим.

[Одоление смерти]

Итак, что же есть смерть в свете софиологии? Есть ли она некое онтологическое недоразумение, которого могло бы не быть и даже должно было бы не быть?

И тогда оно может быть просто устранено актом Божественного всемогущества, поправкой в мироздании. Но в таком смысле и сама жертвенная смерть Христова не есть ли только эта поправка? Очевидно, такое её разумение недомысленно и кощунственно. Оно должно быть отвергнуто без обсуждения, как умаляющее Божественное творение, а вместе с ним и Творца. Смерть должна быть понята не отрицательно, как некий минус мироздания, но положительно, как вытекающая из самого его основания.

Её истинным источником является первородный грех, ослабивший и повредивший человечество, источником же греха, определившим самую его возможность, является тварная свобода как высшее благо и ценнейшее достояние человека. Человек не выдержал обладания свободы, которой почтил его Творец, и в падении своём он утратил своё духовное равновесие, сделался рабом своего естества, а это рабство и есть смерть и смертность.

Чтобы спасти Человека от смерти и восстановить его человечность победой над смертью, были возможны два пути: первый, если только можно его считать путём, возможным для Творца, есть упразднение ветхого Адама, преодоление падшего человека через создание нового, перетворение человека. Эта мысль, в сущности, означает некое признание Богом как бы своей неудачи в творении и необходимости его исправления. Но если так, то как же может быть сотворено новое творение? Если оно снова было бы повторено, то где же залог того, что и новый человек окажется достоин этой свободы и снова не совершит греха, причём такое его повторение может иметь место без конца? В таком случае единственный отсюда вывод оказывается таков, что человек вообще недостоин свободы и не способен ею воспользоваться иначе как на путях греха и осатанения, вместо обожения.

Устранение смерти из мира (в качестве мнимой победы над нею) может ещё мыслиться и иначе, не только в качестве действия Божественного всемогущества, являемого в новом творении, или пере-творении человека, но человеческого могущества, общего дела, физически побеждающего смерть. Нельзя не преклониться перед энтузиазмом великого мыслителя, почувствовавшего смерть как главную, средоточную, неустранимую задачу для всего человечества и не допустившего здесь никакой уклончивости мысли. В центре человеческого творчества им была поставлена именно победа над смертью как всеобщее воскрешение. Если быть точным, речь идёт о воскрешении мёртвых тел через собирание и оживление (сперматозоидами?) их распавшихся частиц. Здесь мыслится в известном смысле техническая победа человеческой жалости, родственной любви сынов к отцам. Но при этом отсутствует победа над смертностью в свободе, попрание смертью смерти. Для Фёдорова так и осталась до конца не осознана проблема победы над смертью в свободе, она всегда мыслилась в пределах механически-натуралистического достижения, как «регуляция природы».

Фёдоров негодовал по поводу того, что ему приписывалась (Вл. Соловьёвым) мысль о воскрешении предков в том состоянии, в котором они жили на земле. Он понимал, что такое воскрешение не было бы воскресением как новой бессмертной жизнью. Однако он не имел в своём распоряжении средств для преодоления смерти иначе как механической «регуляцией», а это не было воскресением, которое должно совершиться не извне, но внутри, не телесной победой, но духовным одолением.

Сила смерти есть сила первородного греха, который сказался через свободу принятием неволи мира и, в конце концов, рабством смертности и смерти. Одоление смерти может совершиться только через восстановление свободы, через поединок между рабством смерти и свободой от неё. Эта свобода есть возвращение к безгреховному и догреховному состоянию человека, хотя уже наступающему в состоянии греховности человека после его греха.

Христос, приняв грехом отягчённое и порабощённое тело, не подчинился этому рабству, но исполнил волю Отца подвигом свободы духа во плоти. Эта свобода осуществлена была принятием смерти, которое явилось, однако, делом свободы, а не рабства плоти: «смертию смерть поправ». По употребительному у отцов сравнению, диавол восхотел хищнически поглотить живого Мертвеца, но сам оказался пойманным на удицу[81]. Из гроба воссиял свет бессмертия, новая сила жизни, которая дана была всему человечеству. Поэтому и стала вовсе не нужна «регуляция природы», потому что уже нечего и не для чего было регулировать. Тяжёлый покров смертности, который тяготел над миром, уже снят, хотя до времени ещё являет бывшую утраченную силу.

Но для победы над смертью надо, чтобы она была явлена до конца и до глубины, т. е. не только как всеобщая смерть, от которой никто не может уклониться, но и как Христова смерть, для которой уже нет основания в Его человеческой свободе, как исполнение воли Отчей. И только эта свобода явилась обратным путём к осуществлению образа первого Адама: «да свой паки обновит образ истлевший страстьми»[82]. Об этом говорят златые уста в слове Воскресения: «никтоже да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть. Угаси ю, иже от нея держимый. <…> Воскресе Христос, и жизнь жительствует»[83].

Но это открывает нам основную истину софиологии смерти. Она является вратами бессмертия. Смерть, именно смерть Христова, а с нею и в ней смерть всечеловеческая, раскрывается в этом свете как необходимое, а потому и благодатное и радостное событие в софиении мира: «Где твоё, смерть, жало? Где твоя, аде, победа?»[84] Зачем нужно было и почему можно было умирать Христу, и почему необходима смерть для всего человечества? Не является ли эта всеобщая смерть умалением софийности мира и как бы свидетельством о бессилии Бога создать совершенный, софийный, бессмертный мир, который был бы «добро зело»? Перед лицом смерти нельзя ли усомниться в софийности мира и самой её возможности?

В ответе на этот вопрос надо, конечно, различать оба аспекта софийности: Божественное основание мира и его тварный лик. Первое же не может быть умалено, ибо это есть самоё Божество: Божественная сущность, природа, слава – Божественная Премудрость, – оно и есть нерушимая и вечная основа всякого бытия тварного. Второй аспект – тварная, или становящаяся, София – осуществляется во времени. Она, конечно, есть «добро зело», однако как ещё совершающаяся, о которой ещё может быть сказано: будет Бог всё во всём (1 Кор. 15:28). И это «да будет» грядущего обожения имеет быть богочеловечески совершено, с участием силы Божией, действующей в творении, в Софии тварной. И если Бог почтил творение свободой, допускающей и падение, первородный грех, и это состояние оказалось определяющим для бытия Софии тварной, то оно именно и было богочеловечески воспринято в Боговоплощении. И на этом богочеловеческом пути вольное приятие смерти, а не насильственное её устранение Божественным всемогуществом является подлинным, глубинным срастворением Божества с творением, софиением этого последнего.

Если бы смерть не была воспринята, то не могло бы быть и воскресения, ибо лишь «смертью смерть поправ». И далее: для каждого из человеков не только неотвратимо, но и спасительно это вкушение смерти, ибо лишь только так может осуществиться приобщение к смерти Христовой, а стало быть и к Его Воскресению. Зерно пшеничное не оживёт, если не умрёт. Воскресивший Господа Иисуса воскресит через Иисуса и нас (2 Кор. 4:14). Наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8:17).

Победа над смертью может совершиться, и внутренне уже совершилась силою Христова Воскресения, а не человеческого воскрешения механической регуляцией природы. В ней и через неё не может совершиться необходимый шаг к ософиению мира. Регуляция природы, как и всё вообще развитие человеческой жизни, остаётся миру имманентной. Она раскрывает его возможности (что по-своему также необходимо для изживания мира на путях к его концу), но бессильна приблизить и осуществить его преображение, трансцензус к новому бытию, новому небу и новой земле – се, творю все новое (Откр. 21:15), и образ этого нового творения есть воскресение.

Конечно, нельзя сказать о смерти, что она софийна, – это было бы смешным и странным парадоксом, похожим на то, что софиен и первородный грех, поскольку и он включён в пути тварного бытия. Однако можно и должно смерть включить – в падшем состоянии мира – в необходимые пути жизни мира в его ософиении, к освобождению от рабства миру.

Смерть даёт свободу от тяготы мира, и без неё эта свобода недостижима и неосуществима.

Смерть есть выход из падшего мира ради возвращения в мир обновлённый.

Смерть имеет два лика: один тёмный и страшный, обращённый к небытию, это есть умирание или собственно смерть. Ради жертвенного его принятия Христос пришёл в мир. Другой её лик – светлый, мирный и радостный, ведущий к свободе, к Божественному откровению и грядущему воскресению. Разумеется, в этом переходе не может быть места автоматизму. В раскрытии своей свободы человек даже и в смерти обретает путь к свету лишь в той мере, в какой он сам осуществил своей жизнью такую возможность, и лишь в таком контексте раскрывается софийность смерти.

Умирание есть единственный путь окончательного преодоления первородного греха и смерти. Она есть последний враг (1 Кор. 15:26). Однако она побеждена Христом: Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых. Как во Адаме все умирают, так во Христе все оживут (1 Кор. 15:21–22). В умирании смерть становится для нас самой ужасающей действительностью, но за её порогом она теряет свою силу. «Никто же да убоится смерти, свободи бо нас Спасова смерть. Угаси ю, иже от нея держимый» (святой Иоанн Златоуст, слово Пасхальное).

Однако не следует ли отсюда, что смерть есть благо, которое можно предпочесть и самой жизни, а потому добровольное её прекращение через самоубийство не есть ли единственный последовательный отсюда вывод? Но и не говоря уже о том, что в защиту жизни говорит её могущественнейший инстинкт, самое главное – до смерти надо созреть, как к состоянию жизни, каковым она является, и попытка насильственно и своевольно, преждевременно прорваться к смерти, как нарушение органического строя жизни, несёт в себе и своё внутреннее осуждение и наказание (ибо жизнь дана нам Богом). Есть естественная норма жизни для разных людей, которая оправдывается различно в соответствии их возрастов и судеб. Здесь мы снова становимся перед тайной индивидуальности и личной судьбы. Её мы можем уразуметь лишь по аналогии, на основании образа умирания, который посильно нам эту тайну открывает.

Не бойся: Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь (Откр. 1:17–18).

Христос в мире[85]

…И се, Аз с вами

есмь во вся дни до скончания века.

(Мф. 28:20)

Вся Тем быша,

и без Него

ничтоже бысть…

В Том живот бе,

и живот бе свет человеком.

(Ин. 1:3–4)

I. Христос в человеке[86]

Начало явления Христова в мире, а вместе и начало христианства обычно приурочивается к Рождеству Христову или же к Пятидесятнице, как основанию Церкви христианской (ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами – Деян. 11:26).

И то и другое словоупотребление, конечно, имеет для себя полное основание, поскольку относится к таким событиям в истории, в которых проявляется совершившееся Боговоплощение, сила Богочеловечества.

[Боговоплощение как основа мира]

Однако было бы совершенно ошибочно ограничить эту силу и это свершение лишь определённой исторической эпохой или событием. Напротив, надо с самого начала установить, что Боговоплощение в мире не знает для себя ни начала, ни конца, но есть самое общее его основание, его Альфа и Омега. Оно вовсе не есть лишь некий эпизод в истории мира, в качестве средства (может быть, даже одного из возможных средств наряду с другими, как это допускалось даже некоторыми Отцами Церкви), оно есть самоё бытие мира, его целепричина. И, прежде всего, самоё сотворение мира и в нём человека не является чем-то как бы случайным для Бога, чего могло бы и не быть, так что Бог мог бы и не явиться Творцом, навсегда оставаясь в одиночестве вечности. Быть Творцом мира и человека – в качестве его центра – свойственно Богу, Который иначе не был бы совершеннейшим Существом. Мир в этом смысле необходим для Бога, однако не той механической, принудительной необходимостью, которая была бы для Него ограничением, но абсолютно свободным самораскрытием Божества.

Бог есть любовь, и любовь не может не любить. Однако в этой необходимости любви не только нет принудительного ограничения, но, напротив, осуществляется свобода Его самоопределения.

Бог есть Премудрость, которая раскрывается в творении.

Бог есть совершенная и святая Воля, которая волит в полноте своего самооткровения. Но таковым является не только имманентное бытие Божие, собственная жизнь Божества, но и тварный её образ.

Таким образом, творению отводится место как бы в самом бытии Божием в качестве отблеска и сияния славы Божества. Бытием Божиим постулируется бытие мира, как и наоборот, бытие мира уже с необходимостью возводит к бытию Божию, творение к Творцу.

Поэтому недостаточно и даже неправильно ограничиваться лишь видимым со-положением Бога и мира как двух взаимно чуждых, различных и даже исключающих друг друга образов бытия, напротив, необходимо установить и их взаимное соотношение: Бога в мире и мира в Боге.

[Граница тварности]

Между Богом и миром пролегает граница тварности. Эта граница есть не-бытие, пустота, «тьма кромешная», ничто. Оно должно быть понимаемо не в смысле нечто, т. е. хотя и не определившегося, однако бытийного начала μὴ ὄν, но полного до-бытийного ничтожества (οὐκ ὄν). Творческий акт Божественного всемогущества наполняет пустоту, полагает в ней бытие, исполненное всякого что. Сам по себе этот акт творения, как действие всемогущества Божия, непостижим, трансцендентен для твари. Последняя самим своим бытием предполагает этот творческий акт уже свершившимся.

Творение никогда не может познать своего собственного возникновения, поскольку оно в своём бытии уже находится по сю сторону его. Оно может лишь его постулировать силою собственного бытия, сделать его очевидностью веры: верою познаем, что веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое (Евр. 11:3). Однако тварность для твари есть внутренняя очевидность ограниченности бытия, его неабсолютности. Всякий образ тварного бытия погружён в пустоту небытия и в ней находит для себя границу. Но в то же время, за пределами этой границы, он пребывает в связи с другими образами творения, тем самым вступает в космическую связь, выходит за пределы своего собственного частного бытия в другое, перестаёт быть только отдельным непроницаемым атомом бытия.

Эта положительная сила тварного бытия божественна в своём происхождении, она создаётся «словом Божиим» и повелением Божиим: да будет, которое всегда звучит во вселенной. Как Божественное, оно не имеет для себя начала во времени, но существует вечно в Боге, и однако для мира, в творении, оно раскрывается во времени, осуществляется в последовательности развития.

[Человечность мира]

О творении мира Богом вере нашей поведано в Откровении. Во Святой Троице Сущий творит Своей силой и Премудростью (Притч. 8:22; Прем. 7). Иерархия творения образно раскрывается в Шестодневе (Быт. 1). В этой иерархии всё творение возводится как к вершине своей к человеку, так что весь Шестоднев есть последовательное сотворение человека, человек же есть «образ и подобие» Божие. Этим установляется уже не только Божественное начало творения, но и его конкретный, положительный принцип: человечность мира, а в силу прямого соотношения между первообразом и образом – и также со-образность творения Творцу, т. е. его богочеловечность. Мир сотворён богочеловечно, творение сообразно своему Творцу. Бог пребывает не только выше мира, будучи ему трансцендентен, но Он ему и имманентен в Богочеловечности Его.

Как можно ближе определить эту богочеловечность мира? К чему она относится и как осуществляется? Согласно учению Откровения, воспринятому христианской догматикой, Бог есть личное существо, т. е. имеет ипостась и природу. Образ ипостасности осуществляется в личности человека (как и всего ангельского мира), образом же природного бытия определяется человеческая жизнь. Полнота мира и создана Словом Божиим: Вся тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть (Ин. 1:2).

Творение мира описывается как слова Божии, содержащие творческое определение, скреплённое творческим да будет. Слова имеют творческую силу, это не мысли только или символы её, но идеи силы, творческие начала бытия. Отдельные «дни» творения раскрывают его множественность, связанную, однако, в многоединстве ступеней бытия, так что всё предыдущее включается в последующее: вещество неорганическое – в жизнь органическую, низшие его виды – в высшие. Наверху же лестницы мироздания, как его обобщающее целое, макрокосм, находится человек.

Мир человечен в том смысле, что он смыкается в человеке, в нём находит свою полноту и высший смысл и оправдание. И сотворил Бог человека по образу Своему (Быт. 1:27, ср. Быт. 1:26), поставив его выше всего творения, для «обладания» и «владычествования» им (Быт. 1:28), что, несомненно, указывает на онтологическую иерархичность творения с первенством человека.

«Наречением имён» всему животному миру человек раскрывает себя как всеживотный всеорганизм, стоящий в то же время над всей тварью и призванный возделывать и хранить её. Печать человечности полагается над всем миром в самом его творении, мир онтологически есть человек. (Даже ангельский мир создан в соотношении с этим человеческим миром и для служения ему. Поэтому мир бесплотных духов хотя и выше человека своею близостью к Богу, но онтологически он скуднее его, ибо бесплотные духи не имеют собственного мира, но «служат» человеческому.)

[Образ Божий в первом Адаме и во Христе]

Однако эта человечность мира уже в самом сотворении своём таит в себе богочеловечность, как и «первый» Адам создан уже по образу «второго Адама», Христа, есть человеческий образ грядущего в мир Богочеловека. В новозаветных писаниях эта мысль, которая могла найти в ветхозаветной письменности сокровенное выражение, получает полное и настойчивое раскрытие. Здесь говорится о возлюбленном Сыне, Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всей твари, ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое… все Им и для Него создано. И Он есть прежде всего и все Им стоит (Кол. 1:15–17), и в Нем обитает вся полнота (Кол. 1:19; 2:9–10). Это есть и основная мысль в прологе Евангелия от Иоанна (1:1–3). Бог Сына Своего поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил. Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси Его, держит все словом силы Своей (Евр. 1:2, 3). В Послании же к Ефесянам прямо говорится о домостроительстве тайны, сокрывшейся от вечности в Боге, создавшем всё Иисусом Христом[87] (Еф. 3:9–16).

В приведённых текстах мы имеем троякое применение выражения «образа»: во-первых, человек создан по образу Божию (и подобию); Сын Божий есть образ и сияние славы и образ ипостаси Отчей, Бога невидимого; и, наконец, также и Богочеловек Иисус Христос. Поэтому утверждается единство и тожество вечного образа Божия в небесах, во Святой Троице, и во Христе в человеческом явлении Его. С этим единством напрашивается как сопоставление – образ Божий в человеке, который очевидно сохраняет силу и в Человеке Иисусе Христе (Рим. 5:15).

Теперь возникает вопрос о значении этого единства и даже тожества образа Божия во Адаме и во Христе, в человеке и Богочеловеке. Как понимать его: в качестве ли изначального, онтологического человеческого свойства или же лишь полноту времён, после Боговоплощения получающего силу факта?

На этот вопрос могут быть даны два разных ответа: в одном из них, который является притом даже преобладающим в богословской письменности, Боговоплощение, а следовательно, и самоё Богочеловечество, явилось нарочитым средством, лишь одним из возможных, для спасения человека от первородного греха; следовательно, самого по себе его могло бы и не быть. Между образом Божиим в человеке, данным ему по сотворении и принятом в Боговоплощении, нет прямого тожества, и Боговоплощения могло бы и не быть; в нём нет онтологической необходимости, в известном смысле основанием его является по предвечному определению, которое Он исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем. (Сокращение Kpl, на которое ссылается о. Сергий Булгаков, пока не удаётся расшифровать. – Прим. ред.) лишь падение Адама, нуждающегося в нарочитой Божественной помощи. В таком понимании возникает, конечно, различие между двумя понятиями образа Божия во Адаме до его падения и во Христе, в первом и втором Адаме. Значение этого различия, насколько нам известно, никто из утверждающих его богословов не пытался изъяснить, и мы сомневаемся, чтобы это было возможно.

Второй же ответ на вопрос как раз противоположен, он заключается в признании тожества образа Божия в первом и втором Адаме: Адам как всечеловек, которым и «веки сотворены», есть одно и то же начало, лежащее в основе как миротворения, так и Боговоплощения. Если есть человек перстный и человек небесный (1 Кор. 15:47), Адам ветхий и новый, то этим не упраздняется единство их человечности. Может возникнуть вопрос о соотношении нетварного первообраза небесного человека с тварным (он включает в себя и общий вопрос об отношении Творца к творению), однако и здесь предполагается единство человека в небесах и на земле. Если принять эту мысль – а её нельзя не принять – как на основании Откровения, так и богословского умозрения, то получается ряд необходимых выводов относительно изначальности Богочеловечества, как положенного в основание самого творения мира и первого Адама по образу Второго, Небесного.

Итак, следует заранее исключить мысль о том, что вочеловечивание Сына Божия является только средством, как бы нарочито найденным для спасения человека после его падения, причём этого средства могло бы и не быть, если бы не было этого падения – «beata Adamae culpa»[88]. Напротив, мир же и создан как миро-человек, а человек есть тварный образ Человека Небесного, Сына Божия. Этот образ предначертан в мире по сотворению.

Боговоплощение не есть только средство спасения, хотя благодаря падению человека оно же и явилось таковым, – оно есть исполнение изначального, предвечного творения мира как становящегося Богочеловечества. Логос, Небесный Человек, Сын Божий уже изначала присутствует в мире Своим образом в «первом Адаме»: творение мира уже является Его пред-воплощением. Все человечество предназначено вместить Богочеловека.

[Смысл родословия Христа]

Отсюда проистекает в высшей степени важное заключение, которое и выражено на библейском, именно новозаветном языке; история человечества до Христа есть и Его родословная, живой мост, ведущий человека от сотворения к Боговоплощению. Здесь раскрывается глубочайший смысл обеих евангельских родословных: по Евангелию Матфея и Луки. Как вообще возможно «родословие» Христа Спасителя? Что оно означает?

В узком смысле оно относится к святому семени избранного народа, есть родословие Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авраамова, причём оно заключено в три цикла по 14 родов: от Авраама до Давида, от Давида до переселения в Вавилон и от переселения в Вавилон до Христа. Здесь мы находимся на почве истории избранного народа, который представляет собой сердцевину всего человечества. Но вторая родословная, по Евангелию от Луки, построена совсем по другому плану: она не нисходящая, как у св. Матфея, но восходящая. И далее, хотя она также содержит в себе историческую лествицу (с отличием отдельных ступеней), но план её не исторический, но прежде всего антропологический. Она не останавливается на Аврааме, но восходит выше, включая в себя и патриархов. Но что самое главное, она вмещает самоё изначальное происхождение человека: Сифов, Адамов, Божий (Лк. 3:38).

Что же оно значит, это последнее: «Адамов, Божий»? Это, конечно, относится прежде всего к самому сотворению человека, Адама, Богом. Здесь идёт речь не только о человеческой родословной (пределами которой ограничено повествование Ев. Матфея), но о самом происхождении человека от Бога, конечно, чрез сотворение Им. Казалось, что Бог, как Творец человека, не должен быть включён в его родословную, ибо творец не есть и родоначальник. Однако именно это включение придаёт совсем особый смысл всей этой родословной.

Если Творец включается в генеалогию человека как его последний родоначальник, то это указует на связь Бога с человеком не только по сотворению его всемогуществом Божиим, но и в его своеубразности Богу. Иначе нельзя понять особого смысла родословной Ев. Матфея. Она относится к общей мысли о человечности творения в образе Божием. То откровение о творении человека по образу Божию, которое содержится в I главе Бытия, здесь применяется к Богочеловеку, которого рождение возводится к Богу. (Кстати сказать, генеалогия Ев. Луки достаточно устраняет мысль о том, чтобы Боговоплощение могло рассматриваться лишь как средство или как даже одно из возможных средств для спасения человека от греха: его основание возводится здесь не к сотериологии, но к антропологии и связанной с ней христологии.)

Понимание генеалогии Христа как Его связи по человечеству с человеческим родом нельзя также ограничить одним лишь избранным народом, из которого происходят прямые предки Спасителя, именуемые в особых Его родословных. Она распространяется и на весь человеческий род в его многоединстве, так что в лице избранных родоначальников весь он благословляется. Здесь останавливают наше внимание соответственные тексту Слова Божии, в которых это свидетельствуется.

[Родство Спасителя со всем человечеством]

И прежде всего, мы это находим в неоднократных благословениях Божиих праотцу Аврааму, от которого начинается Матфеева родословная Иисуса Христа как «сына Авраамова». Посылая Авраама из Харрана в обетованную землю, Господь говорит ему: Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое; и будешь ты в благословение.

Я благословлю благословящих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные (Быт. 12:2–3).

Авраму (который был уже переименован Авраамом), в богоявлении у дуба Мамврийского сказано было: От Авраама точно произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли (Быт. 18:18; ср. Пс. 71:17) в применении к мессианскому царю: «благословятся в нем (племена)». И после жертвоприношения Авраама, которое совершено было над овном вместо Исаака, Господь ещё раз говорит Аврааму: благословятся в семени твоем все народы земные за то, что ты послушался гласа Моего (Быт. 22:18). И ещё раз то же благословение, уже после смерти Авраама, дано было Исааку: умножу потомство твоё, как звезды небесные; и дам потомству твоему все земли сии; благословятся в тебе и в семени твоем все народы земные (Быт. 26:4; ср. Деян. 3:25).

Что означает это благословение всех племён земных в лице Авраама, Исаака и Иакова? Оно может быть понято, конечно, прежде всего в прямом смысле генеалогии Христовой: во Христе, который произойдёт от праотцев избранного народа, благословятся входящие в Христову Церковь, в которой нет эллина и иудея, но призываются все народы. Это относится к грядущей Христовой Церкви, пророчески предусматриваемой из глубины Ветхого Завета патриархами. Однако это будущее основывается и на прошлом, имеет для себя основание в самом сотворении человеческого рода в лице Адама, как земного родоначальника, начинающего собой земное родословие Христово.

Иными словами, не умаляя значения избранного народа, как приуготовленного явить земных предков Спасителя, мы должны расширить человеческое родство Спасителя, включив в него весь человеческий род, который призывается, если не непосредственно в предках, то по крайней мере в потомках, к включению в человечество Христово. Это приводит нас к мысли, что Ветхозаветная церковь вмещает в себя не только избранный народ, связанный установлением обрезания, жертв и закона, но в известном смысле и весь человеческий род (по слову церковной песни: «языческую неплодящую церковь»[89]). Некоторые церковные писатели (св. Иустин Философ, Климент Александрийский) говорят в этом смысле о «христианах до Христа», о чём свидетельствует иконографически и Православная церковь (по крайней мере, русская), помещая изображения древних мудрецов – Сократа и Платона, Аристотеля и Птолемея, даже сивилл и др. – в притворе храма[90].

Таким образом, дано и язычникам быть сонаследниками, составляющими одно тело, и сопричастниками обетования Его во Христе Иисусе посредством благовествования (Еф. 3:6). Неужели Бог есть Бог Иудеев только, а не и язычников? Конечно, и язычников (Рим. 3:29). И если во Христе нет уже Иудея, ни язычника (Гал. 3:28), то их нет и в известном смысле и до Христа, вернее, до Его земного явления: Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово (Гал. 3:29), принадлежите к родословной Христа Спасителя, по крайней мере связаны с нею, ибо, по свидетельству ап. Петра, Сердцеведец Бог дал им свидетельство, даровав им Духа Святаго, как и нам; и не положил никакого различия между нами и ими (Деян. 15:8–9).

Это обращение апостолов, особенно апостола языков, с проповедью к язычникам, которое явилось потрясающим и соблазнительным даже для иудео-христианского сознания, имеет для себя основание в известной к тому предустановленности языков, судьбы которых вплетены в христианские, как и всего человеческого рода. От одной крови Он [Бог] произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога (Деян. 17:26–27).

[Христианство до Христа]

История человеческого рода представляет собой некоторое единство, которое выражено и в Ветхом Завете, где судьбы языков нераздельно сплетены с жизнью избранного народа и являются предметом нарочитого водительства Божия с особым с тем пророчествованием. Только до времени они остаются как бы выключены из Церкви, ветхо– и новозаветной, хотя и проходят свой особый путь приготовления к христианству. Волхвы от Востока приносят родившемуся Христу свои дары, и эллины приходят видеть Иисуса (Ин. 12:21). Можно без всякого преувеличения сказать, что всё доброе, и в язычестве принадлежащее Христу, есть природный Ветхий Завет в нём.

До-христианская и вне-христианская история на глубине своей есть христианство, начало которому полагается в самом сотворении человека и его пребывании в раю ещё до грехопадения. Или кто решится утверждать, что «первый Адам», который беседовал с Богом, не знал уже Христа, конечно, тем знанием, которое было дано человеку, хотя бы, например, в пророках? Или это он не сознавал в себе самом того Божественного образа, который составляет самую основу его творения? Грехопадение явилось, конечно, катастрофой и для его боговедения, однако не в той окончательной мере, которая бы исключала всякую его наличность. Вообще человечество, не только в избранном народе, однако и в язычестве, представляет собой искажённое, больное состояние, но сохраняющее свой образ, который всё-таки есть образ Божий, по первообразу Христову. Таков онтологический смысл обетования: в тебе благословятся все племена земные – благословятся во Христе, в мире грядущем, к вочеловечению.

Но отсюда следует заключить, что Сын Божий присутствует в мире по его сотворению и до Своего сошествия с небес и вочеловечения. Христа нельзя мыслить трансцендентным миру, если все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков (Ин. 1:3–4). Можно на это возразить, что Слово до воплощения не есть Иисус Христос, Богочеловек. Однако образ Божий, сущий в человеке, есть уже образ Христа, грядущего в мир. В Своём образе Он присутствует в мире до Своего сошествия с небес и открывается именно в человеке. Премудрость Божия и сила, откровение Слова и Духа Святаго, являет Бога в творении.

Эту же мысль о христианстве до Христа можно применить и к тому образу христианства, так сказать, без Христа, который имеется в состоянии языческого мира уже во время пришествия Христова в мир, Его сошествия с небес и вочеловечения, хотя Он и остаётся неведом всему язычеству. Христос жил, действовал и проповедовал в Палестине, но Рим и Восток оставались в Его неведении, как бы до или вне Его пришествия. Его не знали ни Сенека, ни Филон, ни Марк Аврелий, ни другие светочи язычества, не говоря уже о немногих из тех, которые были затем призваны апостольской проповедью и удостоены крещения. Значит ли это, что и они в полной мере исключены и отвергнуты христианской Церковью, или же, наоборот, они в своём неведении Христа оставались христианами до Христа, проходившими свой особый путь к Христу? Если в Аврааме благословятся все племена земные, то явление «Сына Авраамова» имеет силу универсальную, а не местную ограниченную и, так сказать, провинциальную. С пришествием Христа на землю, независимо от того, куда Он приходил, начинается Его царство на земле.

II. Христос на земле

1. Пророческое служение

Пришествие Христа на землю включено в грани истории, совершилось в определённом пространстве и времени. Значит ли это, однако, что оно, как событие земной жизни, ими и ограничено? В известном смысле на этот вопрос можно ответить и утвердительно: конкретность сошествия с небес и воплощения от Духа Святого и Девы Марии, вместе со всеми его событиями до «распятия при Понтии Пилате» включительно, предполагает эту определённость, а потому и ограниченность. Однако эта ограниченность даже и в историческом смысле есть только кажущаяся, ибо сила и значение пришествия Христова простирается за пределы данного пространства и времени, именно Палестины в дни нашей эры, но имеет силу на все времена всего земного бытия.

Строго говоря, это можно сказать даже про всякую человеческую жизнь и земное событие во всём контексте истории. Цезарь и поныне переходит Рубикон для всемирной истории, которая никогда не может забыть этого события, как определённого своего звена, и это же может быть сказано вообще обо всех событиях, великих и малых, в их неизгладимости. Но в особом, единственном и исключительном смысле может и должно быть это сказано о том, что представляет собой самую сердцевину человеческойистории, её духовный центр.

Можно сказать, что история земной жизни Господа нашего Иисуса Христа продолжается и пребывает не только в памяти мира и человечества, но и в их конкретной действительности. Сюда также применимо слово Его: Се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века (Мф. 28:20). Образно это выражается в последовании церковного года, который включает в свою память события земной жизни Спасителя и Его слова, как очередные евангельские чтения. Если мы и не были их современниками в прямом и непосредственном смысле, то мы их вмещаем в полноту нашей собственной жизни. В этом смысле мы все, каждый по-своему и в свою меру, являемся современниками Христа и Его сотаинниками. Ведь и среди прямых Его современников различно было приближение к Нему и восприятие Его жизни у разных лиц, и это же различие остаётся и теперь в разной мере приближения к Нему и проникновения Его жизнью.

[Вознесение как завершение Воплощения]

Но и помимо этого, воздействие силы Христовой в мире, неведомое и таинственное, распространяется как основной импульс истории. Он направляет её по определённому пути, не насилуя человеческой свободы, но в сочетании с ней, пока не исполнится полнота времен в явлении Иисуса Христа (1 Петр. 1:7, 13; 4:13; 1 Кор. 1:7; 2 Фес. 1:7; 1 Тим. 6:14; 2 Тим. 1:10; 4:1, 8). Разумеется, это, видимо, относится только к христианам, познавшим Господа, но неведомо это же относится ко всему миру. Здесь мы становимся лицом к лицу пред антиномической трудностью догмата Вознесения Христова как факта, противоположного Его сошествию с небес.

Вознесение есть удаление Христа из мира до той поры, пока не наступит время Его Второго Пришествия, или возвращения на землю. Но в то же время Вознесение есть не развоплощение, но, напротив, окончательное завершение Воплощения чрез Вознесение Христа во плоти. Это Вознесение и одесную Отца сидение не означает удаления Христа из мира. Лишь у двух евангелистов, Марка и Луки (в Евангелии и Деяниях Апостольских), говорится о Вознесении на небо как об удалении из мира, у двух же других об этом не только не говорится, но, напротив, прямо утверждается сопребывание Христа с человеками во все дни до скончания мира (Мф. 28:20) в некоем духовном присутствии Его: не оставлю вас сиротами; приду к вам (Ин. 14:18). Нам надо постигнуть это со-пребывание с нами Господа в Его Вознесении.

[Непрерывность благовестия]

Догматическое богословие различает три разных служения Господа: пророческое, первосвященническое и царское. Пророческое служение есть Св. Евангелие, те слова и речи Господа, которые, сохранившись в нём, звучат в мире своей силой. Господь и ныне проповедует так, как это было при жизни Его, хотя мы и не слышим Его сладчайшего гласа. Эта проповедь доступна для нас не только в Евангелии, но и в тех апостольских посланиях, которые вдохновлены Христом и являют применение и раскрытие проповеди Евангельской. Но не только в книге Нового Завета, но и за его пределами, в писаниях мужей вдохновенных, мы имеем продолжение пророческого служения Господа, Который посылал на проповедь и двенадцать апостолов, и семьдесят, а в лице их и неопределённое число проповедников научить все языки… уча их соблюдать все, что Я повелел вам (Мф. 28:19–20).

В этом смысле продолжается и ныне и во все времена пророческое служение Христово, благовестие Евангелия. Это же можно применить не только к учению, но и к пророчествованию в собственном смысле слова как свидетельству о грядущем. Проникновение в судьбы мира и человечества, которое имеется в ветхозаветных и новозаветных пророчествах, совершается чрез пророческое восприятие событий истории. Последняя книга Библии есть откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре (Откр. 1:1), и блажен читающий и слушающий слова пророчества сего (Откр. 1:3).

Христиане, помазанные Духом, призваны к пророчествованию: О, если бы все в народе Господнем были пророками, когда бы Господь послал Духа Своего на них (Числ. 11:29), ибо «иных» Бог поставил пророками (хотя и не всех) (1 Кор. 12:28), имеешь ли пророчество, пророчествуй по мере веры (Рим. 12:6), ревнуйте о дарах духовных, особенно же о том, чтобы пророчествовать (1 Кор. 14:1). Апостол нарочито призывает к пророчествованию: лучше, чтобы вы пророчествовали (1 Кор. 14:5), видя в этом даре Духа особое служение Христово, продолжающееся в Церкви. В отличие от священства, оно не имеет для себя особого церковного чина и даётся харизматикам как особый дар. Но таково было и ветхозаветное пророчествование, и Моисея, и Илии, и Крестителя. И о Христовом пророческом служении возвестил Бог служителю Своему Моисею: Я воздвигну им Пророка из среды братьев их, такого как ты, и вложу слова Мои в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему (Втор. 18:18). Этому соответствует слово Христово о Себе Самом: Как научил Меня Отец Мой, так говорю (Ин. 8:28), Я говорю, что видел у Отца Моего (Ин. 8:38), говорю, как сказал Мне Отец (Ин. 12:50), сказал все, что слышал от Отца (Ин. 15:15).

[Конфликт священства и пророчества]

Пророчествование связано с учительством: Господь не возбранял называть Его Равви, Учителем и Пророком из Назарета, и это служение заповедал апостолам. К тому и другому относится не только ведение будущего и глаголание о нём, но и учение о Боге и тайнах Божиих, богословие не школьное, но вдохновенное и вдохновляющее.

Следует различать, но не смешивать служение пророческое и иерархическое[91]. Поглощение первого последним является злоупотреблением священства, «клерикализмом». Конечно, задачей пастырского служения в его высших органах является блюдение правой веры и соответствующая власть церковного учительства. Однако это охранение уже обретённой и провозглашённой истины (каковы догматы, символы и исповедания веры) не должно являть препятствием дальнейшего догматического развития.

В противоположность римо-католичеству Церковь не имеет органа церковной непогрешительности иначе как в образе условной: donec corrigatur[92], при условии принятия Церковью, и опасность поглощения или удушения пророчества иерархией всегда остаётся как возможность злоупотребления иерархического. Остаётся также всегда возможно личное совмещение служения иерархического и пророческого. Однако сила и авторитетность суждения не связана с иерархическим положением, но опирается на личные качества данного лица, облечённого пророчеством. Вообще соотношение учительства, как оно осуществляется через священство и пророчество, всегда было и есть очень деликатное и колеблющееся, приводящее к борьбе и конфликтам. И если Христа, как Учителя истины и самоё воплощение её, осудили именно первосвященники за богохульство, то сама эта возможность столкновения священства и пророчества остаётся в силе и для Новозаветной Церкви и не устраняется учением римского и романизирующего богословия о примате иерархии в пророчестве и даже её непогрешимости[93].

[Способность к пророчеству как природное свойство человека]

Относительно пророческого служения Христова можно поставить ещё следующий вопрос: ограничивается ли оно новозаветным откровением или же простирается и за его пределы, как даже и самого христианства? Если Сократ и Платон именуются «христианами до Христа», то не значит ли это, что они оказывались доступны пророческому воздействию Христову, знали христианство, не ведая Христа? И не позволительно ли распространить эту мысль даже за пределы самого христианства на те великие нехристианские религии (конфуцианство, буддизм, браманизм) в их высших достижениях? Останавливается ли в бессилии действие пророческого служения Христова перед этой границей, или же нечестивым является даже самое такое вопрошание, и остаётся признать, что, хотя яко зерцалом в гадании, частично и извращённо, но доступна этим народам истина, возвещающая об Истине? И если так, то мы должны ещё более расширенно понять пророческое служение Христово.

На этот вопрос следует дать и более общий ответ, основанный на признании его до Христа и вне христианства как установления церковного, что в свою очередь предполагает ве́домость образа Христа, грядущего в мир, ещё до Его пришествия. Эта идея выражена в церковном учении о человеческих прообразах Христа, которые указуются в отдельных ветхозаветных лицах (как Иов, Давид и Соломон, Исаия) и пророчествах (как о страждущем рабе Божием – Ис. 53) и др. Все они возводятся и обобщаются в человеческом первообразе Христа, «первом Адаме». Ему же свойственно было и пророчествование, по крайней мере до грехопадения. Оно включено было в силу общего благословения Божия, данного мужу и жене, с чем связана власть над всем творением: обладайте землею и владычествуйте (Быт. 1:28).

Пророчество первого человека о твари выразилось в именовании всех животных: как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей (Быт. 2:19), как и прямого пророчествования о своей жене (Быт. 2:23). И даже после падения мы видим акт пророчествования жены: и нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала материю всех живущих (Быт. 3:20).

И подобным же пророческим актом явилось и именование Сифа (в отличие от Каина). Здесь именование с особой наглядностью изображается как пророчествование в прямом сопоставлении с именованием от Бога: Бог сотворил человека, мужчину и женщину сотворил их, и благословил их, и нарек им имя: человек, в день сотворения их (Быт. 5:2). Адам же, родив сына по подобию своему, по образу своему, нарёк ему имя Сиф (Быт. 4:25). Оба они, и Адам, и Сиф, заканчивают возводимую к Богу земную генеалогию Христа (Лк. 3:38), и тем закрепляется образ Божий в человеке. Если Христу свойственно пророческое служение, то постольку оно свойственно и человеку.

Генеалогия патриархов до Авраама (Лк. 3:34–38), очевидно, не имеет ограничительного смысла, который ещё может быть приписан ей после него (в генеалогии Мф. 1), она имеет не иудейский только, но всечеловеческий смысл. На этом основании идея христианства до Христа во всём человечестве, как и первообраза Божия в нём, должна быть признана, в частности, и в применении к пророческому служению, к тем прозрениям истины, которых достигало и благочестивое язычество до пришествия Христа в мире и до Его проповедания всем языкам.

[Пророчество в Духе Святом]

В отношении к пророческому служению Христа надо ещё выявить пневматологический и тринитарный его аспект. В предвечном исхождении Своём Дух Святой исходит от Отца чрез Сына, Он почиет на Сыне, как совершительная ипостась в отношении к Слову. В Боговоплощении же, и, в частности, в пророческом служении, Христос, как помазанник Духа, действует в диадическом единении с Ним, поэтому в ветхозаветном пророчествовании говорится: «глаголавшаго пророки» – в применении к Духу Святому. Слово Божие речется Духом Святым, в Их нераздельном и неслиянном единении. Боговоплощение Слова совершается Духом Святым, сошедшим на Приснодеву: «воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася». Но не только самоё Вочеловечение изначально совершается Духом Святым, но оно сопровождается Его схождением на воплотившегося Христа (Лк. 2:40, 52), доколе в Крещении не совершилась над Ним Христова Пятидесятница, схождение Духа Святого в виде голубя (а позднее в Преображении), так что Он, исполненный Духа Святаго, возвратился от Иордана (Лк. 4:1) и Сам применил к Себе слова: Дух Господень на Мне, и далее (Лк. 4:18–19; Ис. 61:1–2). И, как Сам Господь свидетельствовал о Себе, Он Духом Божиим прогнал бесов[94].

Этот факт двуединства Слова и Духа в служении Христовом имеет то значение, что им ещё более определённо подтверждается ветхозаветное пророческое служение в его сродстве и предшествии Христову. При всём количественном и качественном различии в служении пророков и Христа, всё-таки это есть действие того же Самого Духа, Который действовал и во Христе по Его Воплощении. Но можем ли мы ограничить действие Духа лишь пределами избранного племени или же оно распространяется, хотя и в меньшей степени, за пределами его, на том общем основании, что человек носит образ Божий, образ грядущего или пришедшего Христа? Здесь мы имеем то общее подтверждение той мысли, что язычники находят в себе предведение и предчувствие Христова образа, которое пробуждается в них при первом прикосновении духовном уже сознательно (как было с Самарянкой и её присными или сотником Корнилием, по поводу приглашения которого ап. Петру Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым (Деян. 10:28), и что во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему (Деян. 10:35)).

Итак, пророчествование или пророческое служение надо поставить в связь с самой человечностью человека, которая в нём есть и его богочеловечность, как сила Христова образа. Сын Божий есть Слово Отчее, Мысль Божия в Боге Самом, которая становится Божественной Жизнью и Действительностью силою Духа Святого, на Сыне почивающего. Таково предвечное соотношение Сына и Духа Святого в небесах. Слово есть пророчествование Божие о Боге и в Боге Самом, Дух Святой есть сила и действительность. Но таково же соотношение в мире тварном.

Христос есть пророческое Слово в мире о мире, в человеке о человеке. Но это Слово звучит в мире как Его действительность и жизнь силою Духа Святого. Поэтому именно Духом «говорили пророки», хотя Дух и не есть Само Слово. Поэтому и пророческое служение Христа совершается Духом Святым: Дух Господень на Мне, ибо Он помазал Меня, и далее (Ис. 61:1–2; Лк. 4:18–19). Но творческое слово Слова звучит во всём мире как его онтологическая основа, и оно же звучит в человеке, становится его словом. Поэтому-то пророчествование и присуще человеку по силе его сообразности Христу на почве пророчествования или словесного ведения мира. Человеку доступно пророчествование Божие, слово Слова, лишь по силе наличия в нём его собственного слова, которое едино во Христе и в человеке как логосе мира.

Пророческое слово, обращённое к человеку, пробуждает в нём сокрытое в нём собственное слово мира о мире (подобно тому, как вид животных вызывал в Адаме их имена). Знание и мышление есть в этом смысле также «пророческое служение». Но не только это, как свидетельство о бытии, но и его внутренняя сила, не только статика, но и динамика его вложена в человека как пророка мира и о мире.

Человеку доступно не только настоящее, уже раскрывшееся и в этом смысле сказанное, но и будущее, ещё не раскрывшееся и несказанное, и однако уже сущее. Такова познавательная сторона пророчествования. Но в нём же заключается и действенно-практическое отношение к Истине, её исполнение: блаженны алчущие и жаждущие правды... Этот пафос истины как Добра, осуществляемого в жизни, есть начало человеческого творчества: огонь пришел Я низвести на землю (Лк. 12:49), и лик Христов есть огненный от ревности, снедающей Его, и это есть священная ревность пророка, который не довольствуется словами или мыслью, но зовёт к действию. Евангелие не только должно быть услышано, но и воспринято к исполнению. Оно есть не только книга для чтения, но Книга жизни, Евангелие вечное. И человек восприемлет его как истину потому, что слышит его в себе и чрез себя как таковую, как свидетельство правды, как совесть.

Одним словом, пророчествование Христово подобно человеческому пророчеству вообще и должно быть воспринимаемо не как извне данное повеление, которое требует повиновения, хотя и не убеждает, но именно силою созвучности тому, что присуще человеку как его внутренний голос. Я есмь путь и истина и жизнь (Ин. 14:6), искомая истина жизни, её внутренний свет… Свет Христов просвещает всех, и Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете. Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1:7–9). Этот свет Христов в человеке и делает его причастным пророчествованию Христову.

2. Первосвященническое служение

Пребывание Христа в мире та́инственно осуществляется в Евхаристическом жертвоприношении, в котором Он есть и Жертва, и Жрец, в полноте Его praesentia realis[95]. Он присутствует как Первосвященник, совершающий таинство чрез человеческого жреца, священника. Он Сам приносится Богу как жертвенно закалаемый на алтаре, и Он даётся в причащение верующим как Хлеб Жизни. В Таинстве Евхаристии мы имеем Евхаристическое присутствие Христа на земле, преодолевающее наше разлучение с Ним в Вознесении.

[Вечность первосвященнического служения Христа]

Чтобы понять всю силу и значение евхаристического пребывания Христа на земле, мы должны вникнуть во всю силу Его первосвященнического служения, как оно раскрывается в Послании к Евреям. И прежде всего, первосвященническое служение Христово именуется здесь предвечным. В отношении к нему применяется псаломский стих: Ты священник вовек, по чину Мелхиседекову (Пс. 109:4, повторяется в Евр. 5:6; 6:20; 7:17, 21).

Возникает вопрос: какова же эта вечность? Есть ли это лишь бесконечность (aeviternitas), которая, однако, имеет для себя начало, как это обычно и принимается в католическом богословии[96], или же речь идёт и о безначальности Божественной вечности? Здесь надо прежде всего отметить, что в отношении ко Христу со всей силой здесь применяются выражения, свидетельствующие о Его первосвященстве и священническом служении. Он есть великий священник над домом Божиим (Евр. 10:21), милостивый и верный первосвященник пред Богом для умилостивления за грехи народа (Евр. 2:17), посланник (апостол – греч.) и первосвященник исповедания нашего (Евр. 3:1), великий первосвященник (Евр. 4:14), первосвященник святый, непричастный злу, непорочный, отделенный от грешников и превознесенный выше небес (Евр. 7:26), первосвященник будущих благ (Евр. 9:11). Этот первосвященник воссел одесную престола величия на небесах (Евр. 8:1). Со всей силой здесь священство Христово противопоставляется священству по чину Ааронову с его временностью и относительностью. Основное же определение первосвященства Христова таково, что Он наречен от Бога Первосвященником по чину Мелхиседекову (Евр. 5:10), причём Он пребывает священником воочию навсегда (Евр. 7:3).

Надо остановиться на смысле этого определения. Каково же здесь это значение вечности первосвященнического служения Христова? Является ли это служение Христово онтологически акцидентальным, которое лишь принято как средство, даже одно из средств, так что его могло бы и не быть? Однако оно непосредственно связано с Вочеловечением Господа с небес: сшедший с небес Сын Человеческий сущий на небесах (Ин. 3:13), Первообраз Адама первого (1 Кор. 15:47).

Вочеловечение Господа в Его сошествии с небес есть осуществление Его образа в творении, в Богочеловеке, как Сыне Божием – Сыне Человеческом. Отсюда необходимо заключить, что в человеке нет и не может быть ничего онтологически нового, чего бы не было в первообразе небесном. А следовательно, Его первосвященство вечное должно быть понято в свете первосвященства Сына Божия в небесах: По подобию Мелхиседека восстает Священник иной, Который таков не по закону заповеди плотской, но по силе жизни непрестающе. Ибо засвидетельствовано: Ты священник вовек по чину Мелхиседека (Евр. 7:15–17). И там же явление Мелхиседека истолковывается так, что этим истолкованием он выводится вообще за пределы земной жизни: без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда (Евр. 7:3).

Образ Мелхиседека в своём значении вообще двоится (о чём ниже), но в данном случае ему определённо усвояются черты вечности небесной, а не земной. Но тем самым и первосвященство Христово истолковывается не только как временное, т. е. имеющее для себя начало, хотя и в Боговоплощении, но и как вечное, сверхвременное или довременное, «навсегда».

Надо ещё вникнуть в общий контекст Послания к Евреям, его христологию. Оно начинается, по аналогии с прологом Иоаннова Евангелия, учением о Сыне как начале и конце творения: Сыне, Которого поставил наследником всего (свершения творения), чрез Которого и веки сотворил (его предвечное основание) (Евр. 1:2), и далее указуется Его ипостасный образ во Святой Троице: Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси Его и держа всё словом силы Своей, совершив собою очищение грехов наших, воссел одесную (престола) величия на высоте (Евр. 1:3). Логология (как и у Иоанна) переходит в христологию с тем, чтобы затем раскрыться применительно к со-териологии. Псаломскими текстами здесь ещё раз подтверждается общее учение о Сыне как Помазаннике, и Творце, и Промыслителе (Евр. 1:10–11) при собственной неизменности Его: они (земля и небеса) погибнут, а Ты пребываешь… изменятся, но Ты тот же (Евр. 1:11–12).

Здесь со всей силой указуется предвечная полнота жизни Божией, раскрывающаяся и в жизни творения, и в спасительном принятии искупительной смерти: надлежало, чтобы Тот, для Которого всё и от которого всё, приводящего многих сынов в славу, вождя спасения их совершил через страдания.

Ибо и освящающий и освящаемые, все – от Единого; поэтому Он не стыдится называть их братьями (Евр. 2:10–11, далее: ст. 12–13). А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные (Евр. 2:14). Посему Он должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником… за грехи народа. (Евр. 2:17).

Таким образом, здесь даётся, как основная тема послания, изначальное двуединство небесного и земного образа Сына Божия; как Слова, от Которого всё и Которым всё, им же вся быша, и как со-человека, именующего человеков Своими братьями и приемлющего страдания для их спасения. И это двуединство выражается в идее единого первосвященства по чину Мелхиседекову.

[Творение мира как небесное священнодействие Христа]

Надо усмотреть небесное основание первосвященства Христова. Нельзя понять, что первосвященство вечное возникает во времени или, допустим, даже вместе со временем. Для него надо найти основание и во внутритроичной жизни, каковая есть жертвенная любовь троичного триединства. В ней каждая из Ипостасей отдаёт Себя Другим во взаимном самооткровении: Отец Себя выражает не в Себе, но в Сыне, Который есть Образ Отца. Он предвечно рождает Сына, или ипостасное Слово. Сын же рождается от Отца или, что то же, Его Собою открывает, не как Себя Самого, но как Слово Отчее. В Духе же Святом это самоотвержение любви открывается как ипостасное единство Жизни. «Amor unitivus amborum» (Augustinus). Таким образом, ипостасный характер Сына есть Его предвечное самозаклание, в котором Он Своё собственное ипостасное Слово приносит Отцу как Его самооткровение, и Духу Святому как содержание Его жизни. Будучи всем, Он имеет это всё не для Себя, но лишь в Себе. Эта жертвенность Сына есть небесный первообраз первосвященнического служения, и это же самое соотношение воспроизводится в тварном мире, который получает своё бытие творческим актом Святой Троицы.

Отец есть Вседержитель и Творец, Который, однако, творит мир Сыном и в Сыне: вся тем быша и без Него ничтоже бысть еже бысть (Ин. 1:3). Сын отдаёт Себя во исполнение творческой воли Отца, и предвечное Слово Отчее становится Логосом мира. Он Собой определяет и скрепляет всё тварное бытие, причём это самооткровение Сына получает полноту бытия в Божественном да будет Духом Святым.

Сотворение мира Сыном и в Сыне есть жертва любви сыновней. Как Творец мира, Сын Божий есть уже первосвященник, приносящий жертву – Самого Себя: не Отец, Которому Он творит послушание, не Дух Святой, Который совершительно почивает на Сыне, но именно Сын. Творя всё, Он Сам как бы оскудевает бытием, чтобы дать в нём место этому всему.

Творение мира есть действие первосвященнического служения самого по себе, независимо от искупления. Оно есть уже кенозис Сына, предполагающий наличие «страдания» как вольного самоумаления в любви. Поэтому Христос не Сам Себе присвоил Славу быть Первосвященником, но Тот, Кто сказал Ему: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя (Пс. 2:7, Евр. 5:5). Слава Первосвященника здесь сначала приравнивается предвечному сыновству. Отсюда же делается переход к Его служению во дни плоти Своей (Евр. 5:7). А далее объединяются оба служения первосвященнические, небесное и земное, которые связаны именно с Его Сыновством: Хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию; и, совершившись, сделался для всех послушных Ему виновником спасения, быв наречен от Бога Первосвященником по чину Мелхиседека (Евр. 5:8–10). (И апостол прибавляет, как бы намекая на всю глубину и значительность излагаемого учения о первосвященническом служении: О сем надлежало бы нам говорить много – Евр. 5:11.)

[Боговоплощение как Жертвоприношение]

Это двуединство первосвященства по чину Мелхиседека, небесного и земного, подтверждается далее учением главы 10 о Боговоплощении как жертве Христовой. Противопоставляя ветхозаветные жертвы жертве Христовой, священный писатель далее говорит: Христос, входя в мир, говорит: жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне.

Всесожжения и жертвы за грех неугодны Тебе. Тогда Я сказал: вот, иду… исполнить волю Твою, Боже (Евр. 10:5–10, Пс. 39:7–9). (И эта же мысль далее повторяется ещё раз и тем подчёркивается в следующих стихах: Евр. 8–9.) Здесь определённо в качестве жертвоприношения, которое есть угодное Богу (Отцу) исполнение воли Его, указуется принятие тела[97], т. е. Боговоплощение как таковое: уготование тела.

Эта мысль также двоится здесь или, точнее, последовательно раскрывается сначала как «уготование тела» или вочеловечение вообще, а далее как принесение его в жертву (Евр. 10:10) во исполнение воли Отца, пославшего Сына (Ин. 5:30, 37; 6:39; 8:16; 14:24): не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца (Ин. 5:30). И этот общий ответ Сына на веление Отца, выраженный псаломским словом: вот, иду… исполнить волю Твою, Боже (Евр. 10:7, Пс. 39:9) и относящийся к вочеловечению вообще, подтверждается далее почти теми же словами в молении о чаше: да будет воля Твоя (Мф. 26:42). Но из этого двойственного оттенка именно следует мысль (свойственная и многим богословам: см. выше), что воплощение и само по себе уже является принятием первосвященнического служения, которое в искупительном подвиге Христовом осуществляется в крестной смерти, но, однако и помимо искупления, совершалось бы в вочеловечении, явлении Первообраза в человеческом образе и подобии. Первосвященническое служение Христово связывается с сотворением человека, первого Адама, по образу и подобию Второго, с Ним навеки соединённого и в этом смысле отождествлённого (живет во мне Христос (Гал. 2:20) – по слову ап. Павла) и далее и с его искуплением.

[Образ Мелхиседека]

В связи с этим раскрывается и таинственное значение «чина Мелхиседекова». Что есть Мелхиседек уже в Ветхом Завете? И здесь это есть некая тайна, облечённая в символический образ исторического лица и однако таинственного в непонятности своего авторитета. Имя его упоминается однажды в связи с поражением Авраамом (впрочем, тогда ещё Аврамом) Кедарлаомера и бывших с ним (Быт. 14). Аврам при возвращении был встречен сначала царём Содомским:

И Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино. Он был священник Бога Всевышнего. И благословил его, и сказал: благословен Аврам от Бога Всевышнего, Владыки неба и земли; и благословен Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои, Аврам дал ему десятую часть из всего (Быт. 14:18–20).

Это и всё. И ещё в Пс. 109:4. Больше совсем не встречается это имя ни в Ветхом, ни в Новом Завете, кроме Послания к Евреям, где даётся следующее истолкование этому таинственному образу:

Мелхиседек, царь Салима, священник Бога Всевышнего, тот, который встретил Авраама и благословил его, возвращающегося после поражения царей, которому и десятину отделил Авраам от всего, – во-первых, по знаменованию имени царь правды, а потом и царь Салима, то есть царь мира, без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда. Видите, как велик тот, которому и Авраам патриарх дал десятину из лучших добыч своих. Получающие священство из сынов Левииных имеют заповедь – брать по закону десятину с народа, то есть со своих братьев, хотя и сии произошли от чресл Авраа-мовых. Но сей, не происходящий от рода их, получил десятину от Авраама и благословил имевшего обетования. Без всякого же прекословия меньший благословляется большим. И здесь десятины берут человеки смертные, а там – имеющий о себе свидетельство, что он живет. И, так сказать, сам Левий, принимающий десятины, в лице Авраама дал десятину: ибо он был еще в чреслах отца, когда Мелхиседек встретил его (Евр. 7:1–10) и далее.

Имя Мелхиседека неожиданно встречается в Пс. 109:4 как определение чина Мелхиседекова, откуда оно берётся и в Послании к Евреям. Очевидно, что экзегеза автора Послания к Евреям значительно ещё усиливает черты библейского повествования о Мелхиседеке, делает его образ ещё более таинственным, причём это богословское истолкование имеет для нас всю силу Божественного откровения, которым мы и должны руководиться в уразумении образа Мелхиседека, а также и чина Мелхиседекова.

В этой экзегезе прежде всего бросается в глаза, что отсутствие известных указаний истолковывается в смысле положительном. Это само по себе не может не казаться произвольным, если только не видеть здесь нарочитого нового откровения. Оно относится именно к генеалогии Мелхиседека, отсутствующей в повествовании Бытия. Здесь же это отсутствие истолковывается в смысле безначальности и вечности: без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда (Евр. 7:3).

Однако и Христос имеет родословную, которая возводится к Иосифу, мужу Марии (Мф. 1:16) (был, как думали, сын Иосифов – Лк. 3:23). Впрочем, генеалогия по Евангелию от Луки двойственна: она, будучи генеалогией Иисуса (Лк. 3:23), вместе с тем возводится прямо в небеса; Сифов, Адамов, Божий, заканчивается рождением от Бога, т. е. предвечным рождением Сына Божия. Таким образом, она зараз содержит откровения о предвечном рождении как и о Боговоплощении. И этой особенностью она сближается с Посланием к Евреям, где также говорится об «уподоблении» Мелхиседека Сыну Божию, пребывающему священником навсегда (Евр. 7:3). В этом же смысле должна быть истолкована и другая черта Послания к Евреям, где говорится не только: без отца (что, конечно, может относиться лишь к Иисусу как Богочеловеку), но и без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни (Евр. 7:3), – все черты, которые могут быть отнесены лишь к Сыну Божию безотносительно к Его вочеловечению. В нём Он, напротив, имеет родословную, как и начало и конец дней земной жизни.

Что следует видеть в этом изложении – только ли аллегорическое выражение общей мысли о таинственности явления Мелхиседека, что, однако, крайне затруднительно, или же здесь следует различать одновременное свидетельство как о Божестве, так и о человечестве Богочеловека, Который облечён служением по чину Мелхиседека? Видеть ли здесь фразеологию или же… христологию? Несомненно, последнее. И это же подтверждает утверждение, что Мелхиседек, уподобляясь Сыну Божию, пребывает священником навсегда (Евр. 7:3). Этого уже никак нельзя сказать о Мелхиседеке как образе историческом, но может быть отнесено лишь к небесному его первообразу – Сыну Божию.

[Мелхиседек как Христоявление]

Характерно далее, что автор Послания к Евреям использовал и именования «царь правды» и «царь мира» для того, чтобы истолковать явление их носителя в вышеестественном смысле, так же, как и соединение в нём обеих черт: принятие дара десятины и благословение, данное им Авраму, как соединение царского и священнического служения по чину Мелхиседекову.

Аврам, получивший благословение Мелхиседека, уже имел о себе пророчество, касающееся всего человеческого рода: благословятся в тебе все племена земные (Быт. 12:3). Здесь особо ещё раз разъясняется, как велик тот, которому и Авраам патриарх дал десятину (Евр. 7:4), без всякого прекословия меньший благословляется большим (Евр. 7:7), и здесь противопоставляется в этом смысле священник по чину Мелхиседекову, а не по чину Ааронову (Евр. 7:11), по подобию Мелхиседека восстает Священник иной, Который таков не по закону заповеди плотской, но по силе жизни непрестающей. Ибо засвидетельствовано: Ты священник вовек по чину Мелхиседека (Евр. 7:15–17).

И к этому же ещё присоединяется символика происхождения от колена Иудина, а не Левиина, хотя, очевидно, в конкретно-историческом смысле об этом также не могло быть и речи до рождения одинаково как Левия, так и Иуды. Итак, ещё раз спрашиваем себя, что же разумеется в явлении Мелхиседека и в его чине, кто был Мелхиседек?

Если бы в уразумении этого образа ограничиться только повествованием Бытия (14:17–20), то можно было бы видеть в нём историческое лицо, хотя и наделённое некоторыми непонятными в своём значении и происхождении чертами («священник Бога Вышнего», дающий благословение Авраму и приемлющий от него десятину в знак почтения). Однако этот конкретный исторический образ как бы тает и опрозрачнивается: в толковании Послания к Евреям (7) он принимает черты богоявления. Авраам имел ряд богоявлений, о которых говорится в Библии: и явился (являлся) Господь Аврааму (Быт. 12:7; 17:1; 18:1), как и другим патриархам: Исааку (Быт. 26:2) и Иакову (Быт. 28:13), а позднее Моисею (Исх. 3:2–11), Соломону (3 Цар. 9:2, Пар. 7:12). По поводу этих явлений обычно не говорится о каком-либо образе, однако, кроме явления Бога в образе трёх мужей у дуба Мамврийского (Быт. 18:2–12), продолжавшегося и в Содоме (где, впрочем, говорится уже о «двух ангелах» (Быт. 19:1). Подобно и богоявление на горе Хориве сначала было в образе ангела Господня (Исх. 3:2), в пламени огня из среды тернового куста, горящего и не сгорающего. Богоявление Аврааму у дуба Мамврийского (как и Моисею на горе Хориве) описывается в таком массивном образе, который вполне аналогичен явлению Мелхиседека.

Поэтому конкретность этого последнего явления сама по себе отнюдь не препятствует ему быть богоявлением. Но именно к такому его изъяснению и понуждает нас толкование Послания к Евреям. Даже больше того.

Это ветхозаветное богоявление получает богодохновенное новозаветное истолкование, имеющее для себя особенную и в своём роде единственную черту: оно изъясняется в свете новозаветного богоявления, точнее, христоявления, как образа новозаветного первосвященника, которым является происшедший из колена Иудина в земном Своём воплощении Сын Божий. Мелхиседек является ветхозаветным явлением Христа прежде Его пришествия на землю, ранее Боговоплощения. Однако и этого ещё недостаточно для полного истолкования этого образа.

Мы видели, что ему приписываются некоторые черты, даже несвойственные Боговоплощению во всей его конкретности, ибо Мелхиседек не имеет ни отца, ни матери, ни родословия, ни начала дней, ни конца жизни и уподобляется Сыну Божию. Эти черты действительно уподобляют его Сыну Божию в вечном Его бытии, Который пребывает священником навсегда (Евр. 7:3), именно как жертвенно приносящий Себя во внутритроичной любви как Отчее Слово. Итак, черты его двоятся: одни могут быть отнесены к Сыну Божию, так сказать, до вочеловечения, другие – к Нему же, как вочеловечившемуся Христу, Сыну Человеческому. Это двоение, конечно, не случайное недоразумение, но преднамеренное, хотя и облечённое таинственным покровом откровения о Сыне Божием – Сыне Человеческом, Первосвященнике вовек и восстающем, воссиявающем из колена Иудина (Евр. 7:11, 14), колена, из которого никто не приступал к жертвеннику (Евр. 7:13), но по подобию Мелхиседека восстает священник иной, который таков не по закону заповеди плотской, но по силе жизни непрестающей (Евр. 7:15–16). Сей, как пребывающий вечно, имеет и священство непреходящее (Евр. 7:24), Который воссел одесную престола величия на небесах (Евр. 8:1).

Итак, мы принуждены прийти к заключению, что «чин Мелхиседека», или, по другому выражению, подобие Мелхиседека (Евр. 7:15), означает не только Сына Божия или Сына Человеческого, но относится и к тому и к другому. Мелхиседек в их двуединстве (Халкидонском соединении двух природ при одной ипостаси) есть Богочеловек, чин же или подобие Мелхиседека есть совершенное богочеловечество. В примрачности Ветхого Завета оно созерцалось преимущественно в своём человеческом естестве, в новозаветном же откровении – во всём сиянии Боговоплощения, а сам Мелхиседек – как таинственный образ Христа. И в таком случае, при всей исторической конкретности этого образа, которая даётся ему в Быт. 14, надо её истолковать как символическое лишь облачение чина духовного богоявления, а «царь» Салимский, «царь мира» – не как географически-историческое оправдание, но лишь как аллегорическое. Следует ещё прибавить, что это богоявление носит совершенно явные черты, свойственные именно Второй ипостаси, имеющей прийти в мир, вочеловечиться и дать Себя вкушать как хлеб жизни, как священник, установляющий Божественную Евхаристию: и Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино. Он был священник Бога Всевышнего (Быт. 14:18). (Эта черта приношения хлеба и вина отсутствует в Евр. 7, но здесь она, очевидно, подразумевается и, так сказать, поглощается общим служением священства, которое является главным предметом внимания.)

[Ветхозаветное присутствие Христа в мире]

Остаётся последняя и самая важная и таинственная черта в образе Мелхиседека – это соединение в нём царя Салимского и священника Бога Вышнего, который открывается вне установленной религии. Это также свойственно Второй ипостаси Святой Троицы в особом Её образе – одновременно как кенозис и царство: вся Тем быша и без Него ничтоже бысть, еже бысть (Ин. 1:3). Всё из Него, Им и к Нему (Рим. 11:36). Такое соединение царства и священства не только не свойственно, но прямо противоречит установлению Ветхого Завета. Но и другое в Мелхиседеке открывается как премирное ипостасное свойство Сына Божия во Святой Троице и Его служение в вочеловечении в качестве Первосвященника и Царя из колена Иудова, родившегося на земле Царя Иудейского.

К этому надо ещё присоединить мысль, которая, хотя прямо и не выражена, но, несомненно, содержится в чине Мелхиседека: это – пророческое служение Христа. Самым делом, своим явлением и новым священством, с ним связанным, царь правды и царь мира является облечённым пророческим служением, установителем Нового Завета, о чём и делается ссылка на текст пророка Иеремии (Иер. 31:33–34): Вложу законы Мои в мысли их, и напишу их на сердцах их; и буду их Богом, а они будут Моим народом. И не будет учить каждый ближнего своего и каждый брата своего, говоря: познай Господа; потому что все, от малого до большого, будут знать Меня (Евр. 8:10–11). Вообще пророческое служение не является здесь нарочито выделенным в отношении к царскому и первосвященническому, оно подразумевается уже в самом явлении Христа, как Его действие непосредственно на души, как воцарение духовное и «знание» Господа. В этом смысле и Мелхиседек, царь правды и мира, есть вместе с тем и образ пророка, свидетельствующего о благословении Аврама Богом, Который предал врагов его в руки его (Быт. 14:19).

Таково значение ветхозаветного явления Мелхиседека и его «чина»: согласно сказанному, оно есть явление Богочеловека и богочеловечества одновременно. Но спрашивается, как возможно или что же означает явление Богочеловека в Ветхом Завете, т. е. до Боговоплощения? Есть ли Мелхиседек человек, определённая человеческая личность, или же «ангел» как явление Бога в человеческом образе, подобно явлению у дуба Мамврийского и иным теофаническим ангелофаниям? Очевидно, последнее. Притом в данном случае эта теофания имеет вполне определённый характер как явление Второго Лица Святой Троицы, имеющего воплотиться и вочеловечиться, так что она как бы предвоплощается в человеческом образе, который есть и образ Божий в человеке, а следовательно, и человеческий образ в Боге. Здесь теофания есть и христофания.

Однако главное ударение в этом христологическом откровении лежит не столько на ипостаси, сколько на естестве Богочеловека, Его служении. Мелхиседек есть в этом смысле прежде всего откровение богочеловечества, в котором соединяются оба естества, Божеское и человеческое, взаимно опрозрачниваясь. И что есть самое важное, здесь соединяются царство, священство и пророчество как единое богоявление, единое служение, как в страдании и послушании прославленное человечество. Откровение о чине Мелхиседекове есть откровение о жертве Христовой, которой Он открыл нам путь новый и живой чрез завесу, т. е. плоть Свою (Евр. 10:19–20).

Явление Мелхиседека, в котором открывается одинаково как ветхо-, так и новозаветное присутствие Христа на земле, имеет первостепенное догматическое значение, постольку им подтверждается самая возможность такового. Основное положение наше состоит в том, что Христос как был в мире уже ранее Своего воплощения, так и пребывает в нём и ныне, после Своего Вознесения на небо. Это пребывание связано и с почиванием на Нём Духа Святого. Эта же духовность осиявает образ Царя-Первосвященника-Пророка и в кенотическом откровении Его, по чину Мелхиседекову.

3. Евхаристическое присутствие Христа в мире (praesentia realis)

Остановимся в начале на сакраментальном. Оно осуществляется во всех таинствах, тайнодействиях и священнодействиях, которые совершаются силою первосвященнического служения Христова, по чину Мелхиседекову, подобно тому, как они совершались в Ветхом Завете по чину Ааронову священством ветхозаветным. Тайносовершитель есть Христос, Который как пребывающий вечно, имеет и священство непреходящее (Евр. 7:24). Он есть Первосвященник священников, в них и через них всё совершающий.

В то же время должно сказать, что всё священнодействие и тайнодействие церковное совершается благодатию Святого Духа, сошедшего в мир и пребывающего в Церкви: Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек… Он с вами пребывает и в вас будет (Ин. 14:16–17). Но в пребывании Духа таинственно пребывает и Христос по силе Его же обетования: Не оставлю вас сиротами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить (Ин. 14:18–19). Сопребывание Сына и Духа в Церкви нераздельно. Христос после Вознесения и Пятидесятницы пребывает в Церкви Духом Святым. Конечно, это иное, духовное, пребывание отличается от пребывания во время Первого Его пришествия, так же как и Второго, в парусии. Но двоица Сына и Духа, как открывающая Отца, предполагает от Него ниспослание, и тем самым всё тайнодействие получает и троичный характер: В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне и Я в вас (Ин. 14:20).

Однако наряду с духовным присутствием Христа в Церкви как Первосвященника, Совершителя тайн, есть ещё Его особое, духовно-телесное присутствие, именно: Евхаристическое, к которому преимущественно относится Его первосвященническое служение, как принесение жертвы, прохождение через завесу, т. е. плоти Своей с кровию (Евр. 10:10) – Христос, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу (Евр. 10:14).

[Отличие Тайной Вечери от литургии]

Таинство Евхаристии совершено впервые на Тайной Вечери Господом, Который преложил хлеб и вино в Своё Тело и Кровь и ими причастил Своих учеников, а затем установил сие творить в Его воспоминание, когда уже Его не будет на земле, «дондеже приидет». Поэтому в Евхаристическом присутствии Христа нужно прежде всего выделить это Его Первосвященническое тайнодействие, которое выражается в преложении – μετουσίωσις (transsubstantiatio) Святых Даров.

На Тайной Вечери Господь лично присутствовал как Тайносовершитель, прелагавший – «сие есть» – хлеб в Тело и вино в Кровь Христову. Присутствие Самого Христа было не таинственным, но явным, причём самоё же установление таинства Тела и Крови было совершено прежде, чем принесена была сама Голгофская жертва – со снятием грани времени. Сама же Евхаристия совершается лишь по силе её и, следовательно, после неё: Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет (1 Кор. 11:26).

Господь, хотя и в личном Своём присутствии установил таинство и совершил сакраментальное преложение, однако Он причастил учеников не Своим собственным Телом и Кровию, но та́инственно преложенными хлебом и вином («под видом»). Поэтому самоё причащение учеников, хотя и присутствовавших на Тайной Вечери пред лицом Христовым, постольку не отличалось в этом смысле от того причащения, которое имеют все христиане до скончания века, «в воспоминание» и «возвещение» смерти Господней. Таким образом, Тайная Вечеря продолжается во всех многочисленных литургиях, повсюду совершаемых как единое навеки данное таинство.

Однако остаётся то отличие Тайной Вечери от всех литургий, что эти последние совершаются после Христова Вознесения, после сошествия Святого Духа. Поэтому здесь мы имеем уже та́инственное присутствие Христа как Совершителя таинства в Духе Святом, силою Которого оно и совершается. Это выражается в восточных литургиях в эпиклезисе как призывании Святого Духа после произнесения установительных слов Христовых. И если на Тайной Вечери в известном смысле различается причащающий Христос от подаваемого Им же Своего причастия, хотя Он и един и тожественен, то и в литургийном таинстве Евхаристии мы должны различать эти оба та́инственные образа евхаристического Его присутствия: как Первосвященника, Совершителя таинства, и его же praesentia realis в Святых Его Дарах.

[Священник как совершитель Евхаристии]

Первый образ присутствия Христа соответствует Его священству по чину Мелхиседекову, хотя «литургисающий священник» не отождествляется здесь ипостасно со Христом и не есть в этом смысле «in persona Christi»[98] (по католическому учению), но он приемлет силу Богочеловечества в причастности Его Первосвященству «по чину Мелхиседекову» к совершению таинства Духом Святым.

Христос как Совершитель таинства на Тайной Вечери уже имеет в Себе помазание Святого Духа, которое и есть как [бы] рукоположение в полноту Его служения. Им же и священник рукополагается «по чину Мелхиседекову», т. е. действием Святого Духа получает силу Христову для совершения таинств, в частности Евхаристии. Однако священник является лишь посредником между та́инственно присутствующим в тайнодействии Христом и Его Церковью. Он принимает силу священства Христова, но не отожествляется с Его ипостасию. В таком случае он мог бы лишь причащать, сам не причащаясь. Важное заключение, которое отсюда проистекает, состоит в том, что совершение таинства силою Христовой отнюдь не заменяет и не устраняет та́инственного присутствия Самого Христа как Первосвященника, приносящего жертву.

[Приносяй и Приносимый]

Итак, в самом евхаристическом тайнодействии мы имеем, прежде всего, принесение жертвы великим Священником над домом Божиим (Евр. 10:21) со Своею Кровию, вошедшим однажды и не в рукотворённое святилище (Евр. 9:12), но в самоё небо, причём это жертвоприношение в единственности своей в небесах не повторяется, однако становится повторно доступным на земле. В то же время, потому как жертвоприношение сопровождалось вкушением жертвы мяса[99], так и евхаристическое приношение включает в себя причащение всех, таинство Евхаристии в собственном смысле.

В первом смысле мы имеем Первосвященническое служение Христа, которое выражается в действии, в самом жертвоприношении, а во втором же Он Сам есть и Жертва: «Ты бо еси Приносяй и Приносимый, Приемляй и Раздаваемый» (молитвы на литургии св. Иоанна Златоустого). Здесь свидетельствуется двоякое присутствие Господа на трапезе Господней: как жертвоприносящего и самой Жертвы. Однако первое присутствие, выражающееся лишь в невидимом действии силой Святого Духа, отличается от второго присутствия во Святых Дарах, в самой Жертве, к которой собственно применяется понятие praesentia realis.

Здесь утверждается хотя и таинственное, однако реальное пребывание в ней Христа на земле. Это последнее, конечно, отличается от присутствия во время Его земного служения, в котором Он был виден и доступен в Своём Богочеловеческом образе, как таинственное, т. е. этого образа не имеющее. Но в то же время оно связано с земным веществом, хлебом и вином, плотию этого мира.

[Западное богословие Евхаристии]

Вопрос об евхаристическом присутствии Господа чрезвычайно запутан и извращён в западном богословии. В течение первого 1000-летия восточное богословие довольствовалось общим утверждением, что в евхаристическом вкушении хлеба и вина верующие причащаются истинного Тела и Крови Христовых и чрез то благодатно соединяются со Христом. Евхаристическое сомнение, которое впервые появилось на Западе в XI веке (в ереси Беренгария[100]), относится к истинности этого верования, которое подменяется, отвергается, умаляется на разные лады, в особенности начиная с Реформации. Защита же этого верования в богословии Фомы Аквината, а далее в определениях Тридентского Собора направлена к тому, чтобы не только утвердить, но и разъяснить (в терминах философии Аристотеля), что в таинстве Евхаристии происходит «трансубстанция».

Догмат получил следующее выражение: in sanctissimae Eucharistiae sacramento vere realiter et substantialiter corpus et sanguine una cum anima et divinitate Domini nostri J. Christi, ac proinde totum Christum[101], причём в каждой отдельной части его и под каждым видом[102]. Поэтому в таинстве Евхаристии Единородный Сын Божий должен быть поклоняем и внешним Богопочитанием[103]. Отсюда проистекает, что Божественная Евхаристия может быть сохраняема в святилище после освящения Святых Даров[104] не только для причащения больных (reservatio), но и для такого поклонения. Церковная догматика имела здесь в виду утвердить всю силу и подлинность причащения Тела и Крови Христовых во вкушении евхаристических хлеба и вина, что подвергалось сомнению и отрицанию со стороны противников.

Однако в течение векового спора незаметно получился подмен его первоначальной темы (ignorantia [нрзб.][105]). Вместо того, чтобы утверждать подлинность причащения согласно повелению Господню: приимите, ядите, сие есть Тело Мое и пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя, стали утверждать не только это, но и гораздо большее и даже существенно иное: присутствие в каждой части Святых Даров totus Christus[106].

Евхаристический догмат по существу относится к истинности причащения: Господь и после Своего Вознесения «на небо», т. е. удаления из мира, сохраняет с ним связь, в такой мере, что вещество этого мира силою Духа Святого становится Телом и Кровию Христовыми, включаются в Его человечность, и вкушающие этот хлеб жизни (Ин. 6) соединяются со Христом. Но в католической доктрине о totus integer Christus, как присутствующем в каждой части Святых Даров со всеми частями тела, которое Ему было свойственно на земле и с которыми Он пребывает на небе одесную Отца, заключается скрытое отвержение или, по крайней мере, умаление силы догмата Вознесения, причём евхаристическое присутствие Христа уподобляется Второму Его пришествию, в качестве возвращения на землю. Собственно [по]этому преувеличенно развивается и «latria» – нарочитое поклонение Святым Дарам как пребывающему на престоле Христу.

[Святые Дары – для причащения, а не для поклонения]

Здесь есть существенная разница в практике благочестия Восточной Церкви в сравнении с Западной: Восток, исповедуя подлинность евхаристического преложения, хотя и сохраняет Святые Дары для причащения вне Литургии, однако нарочито сокрывает их от всякого особого поклонения вне Литургии.

Напротив, Запад чем дальше, тем больше развивает практику «адорации» Святых Даров, в которой Святые Дары приравниваются «явлению» Христа, каковым они однако не являются, так же как и евхаристическое преложение отнюдь не является сошествием Господа с небес.

Как говорит св. Иоанн Дамаскин: «не вознесшееся тело сходит с небес, но самый хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Божию… как хлеб чрез явление, а вино и вода чрез питие естественным образом прелагаются в тело и кровь ядущего и пиющего и делаются не другим телом, отличным от его прежнего тела, так и хлеб и вино, чрез призывание и наитие Святого Духа, сверхъестественно претворяются в Тело и Кровь Христову и составляют не два тела, а одно и то же»[107].

В уразумении Святых Даров главное ударение должно быть делаемо на том, что они для причащения, с которым связано и духовное соединение со Христом действием Святого Духа, а не на том, что в них совершается явление Христа на земле. Даже и таковое, поскольку оно действительно имело место после Вознесения (первомученику Стефану, ап. Павлу и разным святым), остаётся духовным и тем отличается даже от тех явлений Христа, которые были по Воскресении, но до Вознесения: Господь в этих духовных явлениях не предлагал коснуться Его тела и костей Его, не вкушал пред ними пищи, как было в явлении апостолам, а был видим только очами. При этом, конечно, можно спрашивать даже и о том, было ли это видение очами подобно обычному телесному видению или же отличалось и от него, оставаясь сугубо духовным.

На Тайной Вечери Господь Сам отличил Своё личное присутствие от Своего же присутствия в Святых Дарах, которыми Он причастил учеников. Господь был зрим и осязаем, вообще лично присутствовал на Вечери, однако Он причащал учеников та́инственно. Поэтому в таинстве Евхаристии мы имеем не явление Христа, но преложение хлеба и вина, которое сохраняет весь свой природный «вид», [нрзб.][108] «вместообразныя» (по выражению литургии св. Василия Великого), так что Христос в них остаётся невидимо-видимым[109]. Конечно, это присутствие Христа в Его Теле и Крови неотделимо от Него Самого, однако мы не должны расширять его более, чем это дано нам при самом установлении таинства и изъяснено Господом в VI главе Евангелия от Иоанна. Неотделимость не означает ещё личного присутствия, как «totus Christus integer».

В причащении мы соединяемся со Христом духовно и телесно, чрез вкушение, однако не имеем Его явления, в которое превращает его католическое истолкование praesentia realis с соответствующей практикой адорации. Это есть благочестивое злоупотребление: Святые Дары прелагаются для причащения, а не для поклонения явльшемуся Христу (для каковой цели у католиков заготовляется и освящается даже особая гостия). Отсюда проистекает важное общее заключение относительно евхаристического присутствия Христа: в нём мы имеем не личное явление Господа, но Его Богочеловечество, которое в причащении становится и нашим, в нас ипостасируется.

[Исключительность Евхаристической Жертвы]

Таковое и вообще действует в мире силою Боговоплощения: в нём Господь соединил с Собою весь природный мир, который в этом расширенном смысле и является уже телом Христовым, воодушевлённым Его кровию, как это и явно станет во Втором Его пришествии.

Присутствие Святых Даров в мире делает его христоносным. Но, конечно, лишь в Святых Дарах эта христоносность совершается в полноте чрез та́инственное преложение. В будущем же веке эта христоносность мира будет осуществляться во всеобщем явлении Христа: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними (Откр. 21:3). Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель – храм его, и Агнец (Откр. 21:22). Но престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему. И узрят лице Его, и имя Его будет на челах их (Откр. 22:3–4).

Лишь тогда можно говорить и о praesentia realis в том смысле, как уже теперь иногда, но неточно и неправильно говорится: в смысле praesentia personalis, личного и вместе человеческого явления. Тогда оно будет иметь место в полной и окончательной силе.

Богочеловечество Христово, сущее во Святых Дарах, подаётся Христом не только для причащения хлеба небесного, но и как жертвоприношение, которое лишь завершается на Тайной Вечери и Голгофе, но происходит в течение всей земной жизни Спасителя, по согласному истолкованию церковных писателей и богословов Востока[110] и Запада[111]. Учение о жертве, приносимой на жертвеннике небесном, излагается в Послании к Евреям в связи со священством Христовым по чину Мелхиседекову. Богочеловечество Христово приносится на алтаре не просто как Его естество, но как Агнец закланный, и чудо преложения Святых Даров включает в себя и эту его закланность[112].

Божественная Евхаристия является одновременно повторяющимся на всех алтарях жертвоприношением Тела Христова, единожды закланного, и вкушением жертвы: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое… пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя… яже за вы и за многия изливаемая… елижды бо аще ясте хлеб сей и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дондеже приидет (Мф. 26:26–28; 1 Кор. 11:24–26). И в этом вкушении соединяется во Христе Церковь как Тело Христово[113]. Указанный характер жертвоприношения ничего не изменяет и не прибавляет в отношении к евхаристическому присутствию Христову. И в этом смысле оно не становится личным Его явлением, но остаётся та́инственным откровением в действии жертвоприносящего Первосвященника по чину Мелхиседекову и в Его Богочеловечестве как Жертве[114].

Римская идея евхаристического явления Христа, totus integer Christus, и здесь не имеет для себя подтверждения. Жертва, принесённая на земле, восходит в Небо как единственная и, в противоположность жертвам ветхозаветным, не знающая для себя повторений[115]. Первосвященническое служение Христово прямо поставляется в связь с тем, что Он воссел одесную престола величия на небесах (Евр. 8:1), превознесенный выше небес (Евр. 7:26), однажды вошел в святилище и приобрел вечное искупление (Евр. 9:12). Христос вошел в самое небо, чтобы предстать ныне за нас пред лице Божие (Евр. 9:24) и, принеся одну жертву за грехи, навсегда воссел одесную Бога (Евр. 10:12).

Из всего сказанного следует, что Христос в Своем первосвященническом, жертвоприносящем служении остаётся в небесах для мира трансцендентен, но даёт нам дерзновение входить в святилище посредством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым, который Он вновь открыл нам чрез завесу, то есть плоть Свою, и (имел) великого Священника над домом Божиим (Евр. 10:19–21). Силою этого небесного священства земные священники получают власть не повторения этой единственной и единократной жертвы, но повторного припадания к ней с усвоением её плодов, прощения и причащения. здесь же говорится как о принесении Тела Христова (10:5–10), Крови Христа (4:9; 9:14), Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу, очистит совесть нашу, и далее. И это есть Кровь завета (10:29).

4. Святый Грааль

В святоотеческом толковании Божественная Евхаристия символически приводит в «воспоминание» всю земную жизнь Христову. В ней изображается домостроительство Спасителя, вся она «есть как бы один образ единого тела царства Спасителева – образ, представляющий все его части от начала до конца во взаимном порядке и согласии» (Николай Кавасила. Изъяснение Божественной Литургии. Т. 1)[116]. И это не есть только субъективное воспоминание, но та́инственно пребывающая в памяти мира и человечества полнота земного пребывания Господа.

[Соевхаристические события Евангелия]

Подобно этому и значение «Господских» праздников, в которых тоже воспоминательно и реально переживается, как бы сызнова происходит празднуемое событие, это становится для нас некоей духовной очевидностью. Тайнодействие расширяется до пределов всей земной жизни Спасителя, и не только в воспоминании, но в силе, в соответствии особому характеру и значению каждого такого события. Особо должны быть выделены события жизни Христовой, так сказать соевхаристические. Таковыми являются особые случаи благословения евхаристических элементов, хлеба и вина, которое, хотя и не имеет силы преложения, но мистически есть некая ступень к преложению, да и находит для себя такое истолкование в соответствующих словах или действиях Господних.

Сюда относятся, прежде всего, случаи чудесного умножения хлебов и насыщения ими один раз 5000 (Мф. 14:13–21; Лк. 9:10–17), а другой – 4000 народа (Мф. 15:32–39; Мк. 8:1–10). В первом случае говорится, что Господь, воззрев на небо, благословил, дал хлебы ученикам, и ученики народу (Мф. 14:19; Лк. 9:16; у Матфея благословение определённо относится к хлебам, у Луки – вообще хлебы и рыбы); во втором случае благословение относится отдельно к хлебам: воздав благодарение (Мк. 8:6), и отдельно к рыбам (Мк. 8:7: благословив). Это благословение не соответствует ли особому церковному чину благословения хлебов, существующему в Православной Церкви, с прямой ссылкой на это в молитве чинопоследования?

Но подобный же случай уже после Воскресения Христова, именно благословение хлебов двум ученикам на пути в Эммаус, которое особо подчёркивается в повествовании: Христос благословил, преломил и подал, Он был узнан ими в преломлении хлеба (Лк. 24:30, 35), уже более приближается к евхаристическому благословению, именно в проскомидии как приготовлении вещества таинства. Чудесное насыщение 5000 народа пятью хлебами и двумя рыбами в VI гл. Евангелия от Иоанна сопровождается далее на том месте, где ели хлеб по благословении Господнем (Ин. 6:23), беседой евхаристической, так что первое ставится в прямую связь со вторым, хотя одно с другим и не отожествляется. Относительно же вина мы также имеем евхаристически звучащее повествование в рассказе об умножении его в Кане Галилейской: Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской и явил славу Свою (Ин. 2:11). Во всех указанных случаях мы имеем как бы прообразование Божественной Евхаристии в разных её духовных аспектах.

[Святой Грааль]

Однако всё это не может сравниться по важности и таинственной значительности с излиянием крови и воды из пронзённого ребра Иисусова, о котором говорится в Иоанновом повествовании о крестной смерти Его: один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас же истекла кровь и вода (Ин. 19:34). Мною дано уже богословское истолкование этого события в этюде «Св. Грааль», и здесь остаётся привести лишь главные его выводы применительно к основной нашей теме о земном пребывании Господа.

В общем можно сказать, что событие это оставалось и остаётся как бы незамеченным в богословии, несмотря на то, что Евангелист хочет привлечь к нему особое внимание: и видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы Вы поверили (Ин. 19:35). Но что же он именно говорит и какую истину возвещает? Чему поверить он призывает? Сам он даёт лишь намёк на это, приводя в качестве истолкования два ветхозаветных текста (о чём ниже).

Но тщетно стали бы мы искать на это ответа в богословии, его нет и не было в течение веков. Событием этим овладела благочестивая легенда о Св. Граале, которою отозвался на него религиозный гений западного христианства, преимущественно Англии. Ей именно усвоила легенда честь принятия в свою землю святой чаши, в которую, согласно преданию, излилась честная Кровь, излившаяся из ребра Иисусова. В эту чашу собрал её у Креста, согласно преданию, св. Иосиф Ари-мафейский. Восточное христианство до сих пор оставляет также без истолкования эту черту повествования о смерти Спасителя, которая, конечно, по меньшей мере, так же важна и драгоценна, как и все остальные.

Правда, упоминание о нём введено в евхаристическую символику, именно: в последовании проскомидии эти евангельские слова произносятся при «прободении» Агнца копием, что сопровождается вливанием вина в евхаристическую чашу. Однако очевидно, что эта символика берёт событие лишь с внешней стороны, само же по себе оно евхаристического значения не имеет и с Тайной Вечерей не связано[117].

Спрашивается, что же содержится в автентичном[118] истолковании рассматриваемого события, в истинности которого с такой исключительной настойчивостью заверяет Евангелист на основании приводимых им двух ветхозаветных текстов. Первый из них, из 12-й главы Исход, целиком относящийся к установлениям относительно пасхального агнца, очевидно, имеет подтвердить жертвенный характер смерти Христовой как Агнца Божия: «Христос – новая Пасха, Жертва живая, Агнец Божий, вземляй грех мира» (пасхальный гимн)[119]. В символике же несокрушения костей здесь можно прозревать и указание на то, что каждый состав, определяющий собой строение тела, сохраняется нерушимым, даже когда съедается мясо. Агнец-Христос пребывает в каком-то особом смысле в среде народа Своего.

Другой же текст относится к мессианскому пророчеству об Израиле и его прославлении, именно царственному величию дома Давида и его служению: Дом Давидов будет как Бог, как Ангел Господень пред ними. <…> А на дом Давида и на жителей Иерусалима изолью дух благодати и умиления, и они воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем, как рыдают об единородном сыне, и скорбеть, как скорбят о первенце (Зах. 12:8, 10). Общий контекст, из которого берётся пророчество, относится к земному царству Израиля, дома Давидова, который как бы воплощается в одном лице, и таковым для Евангелиста является Христос.

Таким образом «прободение» на Кресте неожиданно истолковывается в смысле победного земного царственного служения, одоления врагов, всеобщего признания и любви. Таким образом, если первый текст относится к тому, что в Послании к Евреям истолковывается как первосвященническое служение Христово, в котором Он есть и Жрец Приносящий и Приносимый, то во втором Он же свидетельствуется как Царь Иудейский в Своём царском служении. Первое истолкование является очевидным и как бы само собою разумеющимся, второе же, напротив, неожиданным, указующим на особое та́инственное значение события.

В своем очерке «Св. Грааль» я с разных сторон рассматриваю это излияние крови и воды из пронзённого ребра Спасителя и не могу здесь повторяться. Основной факт, здесь привлекающий, таков, что излившаяся кровь и вода Христовы остаются в мире как бы в отдалении от Его тела, погребённого, воскресшего, вознесённого на Небеса и сидящего одесную Отца. Человеческое естество Христово здесь как бы раздвоилось на небесное и земное.

Как и все события земной жизни Спасителя, и оно имеет пребывающее значение, притом особой, исключительной важности в ряду событий Боговоплощения. Крестная смерть, Воскресение и Вознесение осуществляют удаление Христа из мира, которое, однако, не упраздняет Его связи с ним (се Аз с вами есмь). Эта же связь и после удаления Христа из мира осуществляется в Божественной Евхаристии как «воспоминании», но также и в излиянии крови и воды из ребра Иисусова, как пребывающих в мире, чрез Св. Грааль.

Никоим образом нельзя понимать это излияние только как знак совершившейся смерти Иисуса, хотя воины пришедши ко Иисусу, увидели Его уже умершим (Ин. 19:33). Смерть есть отделение духа, который Он предает в руки Отца (Лк. 23:46; Ин. 19:30), от души и тела, которое не было оставлено духом Христовым и потому и остаётся нетленным (Деян. 2:31; Пс. 16:10). Душа же вообще не умирает в естественной смерти, а лишь замирает, обессиленная для жизни. Но душа и есть кровь, согласно учению Моисея (Быт. 9:4; Лев. 17:14), в ней выражается посредство и связь между духом и телом, энергия жизни. В излившейся в мире крови пребывает человеческое естество жизни Христовой, «вода» же есть первоэлемент, из которого создана вселенная (Быт. 1:16), живая телесность Христова тела.

Одним словом, излияние крови и воды означает, что Господь и в смерти Своей оставляет в мире Свою человечность в том состоянии, которое ей свойственно на земле ранее прославления в Вознесении. Мир не расстаётся с Богочеловеком и после Его удаления из мира силою Его прославления, но сохраняет в себе эту Его человечность. Он сам есть Св. Грааль, в себе имеющий пришедшего Христа.

Это излияние крови и воды из ребра Иисусова, поэтому было бы нечестиво и слепо рассматривать только как момент смерти Христовой. Напротив, оно есть особый таинственный образ сохранения на земле Христова человечества наряду с его прославленностью в Вознесении (как и свидетельствуется Православной Церковью в кондаке Вознесения: «Еже о нас исполнив смотрение, и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами и никтоже на вы»).

[Чаша Грааля и Чаша Евхаристии]

Для правильного уразумения чаши Св. Грааля её нужно не отожествить, но отличить от чаши евхаристической. Разница здесь состоит не только в нарочитом предназначении Даров Евхаристических (приимите, ядите, пийте от нея вси), но и в том, что Евхаристические Дары та́инственно принадлежат к прославленной человечности Христовой, между тем как Чаша Св. Грааля принадлежит к Его человечности природной. Кровь евхаристического причащения на Тайной Вечери была уже эта прославленная Кровь, которою – упреждая события прославления, со снятием граней времени – Господь причащал учеников ещё в то время, когда Его собственная кровь ещё пребывала в том же состоянии, в каком излилась из ребра Его при пронзении копием, т. е. до Его прославленности. Иначе можно сказать, что Кровь причащённая была преподана чрез та́инственное преложение вина, в отличие от природной крови человеческого естества, которая была свойственна Самому Христу на Тайной Вечери, позднее же явилась из ребра Его от удара копием.

Эти два образа спасительной крови Христовой соответствуют разным образам Его пребывания в мире после Вознесения. Первый, та́инственно-евхаристи-ческий, как praesentia realis чрез вкушение соединяет верующих со Христом, вселяет их в Него или Его в них силою Духа Святого – это есть духовное единение с Ним, которое осуществляется однако чрез духовно-телесный акт причащения: Христос и Дух Святой в Двоице преложения соединяются нераздельно и неслиянно, подобно как человеческое и Божеское естество во Христе Самом. Praesentia realis, совершившееся преложение, обеспечивает возможность причащения, т. е. евхаристическое пребывание Христа в мире, невидимое и видимое, таинственное и ощутимое, но лишь в причащении и только для него. Но есть ещё и иное присутствие Христа в мире, невидимое, но ощутимое, не тaинственное (сакраментальное), но тайное, недоведомое, слышимое сердцем, зримое лишь очами веры, земное Его присутствие, как продолжающего Своё земное служение по чину Мелхиседекову не только как первосвященника-царя, но царя-первосвященника, в продолжающейся человеческой жизни, в истории. Это соответствует Его пребыванию на земле вне Тайной Вечери.

Нелепо и злочестиво почитать кровь и воду, излившуюся из тела Христова после Его смерти, мёртвою или омертвевшею, ибо и смерть Христова не была окончательной смертью, свойственной всем человекам, но лишь перерывом, или обмороком жизни, поскольку тело Христово, сохранившее и во гробе связь с Божественным Его духом, не знало истления. Таким образом, излияние крови Христовой в мир, который, прияв её, сделался в этом смысле Св. Граалем, означает пребывание в мире жизни Христовой и силы Христовой в этой крови. Если чин Мелхиседека существовал уже в Ветхом Завете, т. е. до пришествия Христа на землю, и существует навеки в небесах, то и после Вознесения на земле продолжается это же служение. Вознесение с удалением из мира означает свершение спасительного дела Христова в его полноте, интеграл истории, но он не снимает его дифференциального ряда, т. е. продолжающейся истории. Надо принять praesentia realis Христа в мире не только таинственное, сакраментальное, но и тайное для мира.

Как Слово, имже вся быша, как Премудрость, Христос имманентен миру, оставаясь, как Бог, трансцендентен ему; пребывая в вечности, Он присутствует и в каждом моменте времени. Его спасительная жизнь на земле, от рождения до вознесения, содержит в себе всю полноту искупления её всей тяжестью Креста и крестного «совершишася», интенсивно, так что в трёхлетии земного служения свились все времена мира, и сияние Креста своими лучами до глубины и до пределов проницает тьму греха его. Однако эта интенсивная исполненность не исключает экстенсивного совершения дела Христова в мире, не только ноуменального, но и феноменального Его везде– и всегда-присутствия, а следовательно, и всегда-действия, этого излучения Св. Грааля, света Монсальвата.

[Голгофа Христа и боль мира]

Но если признать, что Христос незримо присутствует в мире в Своём человеческом естестве, то не означает ли это и того, что Он разделяет и человеческую скорбь, и страдания, ибо чем же иным может быть это Его пребывание в мире, как не продолжающимся уничижением? Не кажется ли эта мысль странной, почти кощунственной?

Однако не является ли таковою же именно противоположная мысль? Если Голгофская Жертва признаётся продолжающейся в принесении своём, то противоречит ли этому пребывание Христа в Небесной Славе? И если Господь вознёсся на небо и воссел одесную Отца, то противоречит ли это Его пребыванию с нами всегда, ныне и присно и во веки веков? Не разделяется ли Им при этом наше страдание, всякое человеческое страдание? Образ безучастного холодного созерцания с неба на землю, где в неизмеримости пространств в ледяной пустыне копошится жалкий род человеческий, – не ужасает ли он своим безучастием к человеческой жизни? Или совершившееся уже искупление открывает возможность торжествующего созерцания с неба на землю, на которой проходит свой греховный, но и скорбный путь человеческий род?

Но такое заключение было бы естественно, если бы совершившееся искупление уже осуществилось в совершившемся спасении, чего однако ещё нет, но лишь предстоит в будущем. В земной же жизни человечества мы имеем лишь заповедь о Кресте: каждый да отвержется себя и возьмет крест свой и по Мне грядет (Мф. 16:24; Мк. 8:34; Лк. 14:27). Является тайной будущего века даже и то, что одни прославятся в Царствии Божием, другие же будут сгорать в «огне вечном». Как это будет вмещено в любовь Божию, которая всех заключила в непослушание, чтобы всех помиловать (Рим. 11:32)?

Но даже оставляя в стороне эту эсхатологическую тайну спасающей любви Божией и ограничивая наше вопрошание лишь гранью того века, мы недоумённо спрашиваем себя: совершившееся во Христе всеобщее спасение, данное для всех, оставляет ли оно ныне небо равнодушным и безучастным к страданиям земли? Достаточно ли искупительного страдания в его интенсивности, чтобы удалиться из мира, оставив его собственной участи до самого Второго Пришествия, или же искупление в своём осуществлении, которое имело место на Кресте однажды и навсегда, продолжается в своём свершении во времени? Но этот вопрос означает: состраждет ли земному человечеству вознёсшийся и сидящий на небесах одесную Отца Христос?

В плане рационально-эмпирическом на этот вопрос как будто следует ответить отрицательно, поскольку ответ положительный включает в себя противоречия. Здесь приходится выбирать или-или, а не соединять как и-и. Однако образ рассуждения рациональный не всегда достаточен в применении к делам Божественным, когда применяется мышление антиномическое, превозмогающее противоречивость логическую. Общее же отношение Бога к миру, которое определяется как Богочеловеческое или Боготворное, насквозь антиномично, ибо совмещает в себе недвижную полноту вечности и становления во времени. Таково сотворение мира Богом, как совмещающее в себе бытие и небытие, полноту силы Божественной и ограниченность всякой тварности; таково Боговоплощение, соединяющее в Богочеловечестве Бога и человека, Творца и творение, пре-мирного Бога и тварное человечество; таково Вознесение Христово в небо и пребывание в мире всегда, ныне и присно; таково удаление Христа из мира и евхаристическая praesentia realis. Таково же и совершившееся, уже данное искупление, и оно же ещё совершающееся.

К этому ряду антиномических соотношений, отнюдь не исчерпывающему, следует отнести и тот вопрос, который нас сейчас особенно интересует: соотношение между человечеством Христа в небесной прославленности, состояние вознесения и одесную сидения, и земным Его человечеством. Это относится к та́инственному Его пребыванию в человечестве в Таинствах – и не только чрез Евхаристическое Причащение, но и чрез Крещение: елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся (Гал. 3:27), все одно во Христе Иисусе (Гал. 3:28); Покаяние (как читаем в молитве покаяния: «Се чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое»); Священство, где происходит нарочитое соединение со Христом, по чину Мелхиседекову; в Браке как тайне во Христе и Церкви (Еф. 5:32); Елеосвящение как совершающееся чудодействие Христовых исцелений; водоосвящение как действие Христова Крещения. Сюда относится и духовно-мистическое пребывание со Христом, которое получило наиболее общее выражение в словах апостола: не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20), составляем одно тело во Христе (Рим. 12:5), облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа (Рим. 13:14). Сюда же относится и сопребывание Христа земному человечеству: как Бого-человек, Христос является со-человеком всему человеческому роду, ибо от одной крови Он произвел род человеческий (Деян. 17:26), который есть поэтому род Божий (Деян. 17:29).

В этой связи мы также должны понимать земную родословную Христа в обоих её изложениях: первая (Мф.) указует центральное место Христа в избранном человеческом роде как Сына Давидова, Сына Аврамова (Мф. 1:1); вторая (Лк.) есть лествица Богочеловечества, нижний конец которой утверждается на земле: как думали, сын Иосифов (Лк. 3:23), но восходит в небо: Сифов, Адамов, Божий (Лк. 3:38), есть само являемое Богочеловечество.

Но помимо этой нарочитой генеалогии есть ещё и общая причастность Христа ко всему единому человеческому роду в единстве Его крови. В Евангелии говорится, как о чём-то само собою разумеющемся, о «братьях и сёстрах» и Матери Иисуса (Мф. 12:46–50; Мк. 3:31–35; Лк. 8:19–21), вообще о «родословии» Иисуса Христа. Христос в Своём человечестве является сродником по плоти всего человечества, целокупного Адама, есть все-человек. И этим кровно утверждается Его присутствие на земле и после Вознесения, и от него независимо, – в этом полнота и сила Его вочеловечения. Эта кровная связь имеет силу всепрощаемости относительно человеческого рода: «се, Человек».

Разумеется, эта связь ныне, когда вознёсшийся Господь пребывает в Своём прославленном теле, иначе, нежели это будет после всеобщего воскресения, когда вся человеческая телесность Ему уподобится. Однако этим различием не упраздняется возможная связь между ними, поскольку человеку дано вкушать Тело Евхаристическое, т. е. соединяться с прославленным человечеством Христовым. Эта возможность во всяком случае свидетельствует об их онтологическом единстве: прославленное человечество Нового Адама есть во всяком случае одно и то же, что и человечество Адама Ветхого. Но это телесное сочеловечество Христа с нами не есть лишь объективно-природное с нами единство, которое ещё не предполагает личной связи каждого отдельного человека в его включённости в жизнь Христову. Эта включённость всей человеческой жизни во Христе (или наоборот) прямо утверждается в речи Христа о Страшном Суде, хотя она и остаётся неведомой и недоведомой человеку, как это явствует из ответов одинаково как праведников, так и грешников. Но она ведома Самому Христу, Который прямо утверждает действительность Своей земной жизни в человеческой: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из братьев Моих меньших (знаменательно и самое это выражение о людях как о братьях Господа), то сделали Мне (Мф. 25:40) и обратно.

Здесь свидетельствуется известное praesentia realis Христа в человечестве, иное, чем евхаристическое, не чрез причащение, но как разделённое страдание. Это должно быть догматически понято глубже, нежели это делалось до сих пор. Богословие знает лишь искупительное страдание за нас, но не знает страдания Христа с нами, Его сострадания с человечеством, того, о чём свидетельствуется при последнем подведении итогов как всех индивидуальных человеческих жизней, так и всего человечества в совокупности.

Можно различить двоякое последствие грехопадения Адамова: греховная немощь всего человечества, как и личные грехи каждого человека и его же болезни; и страдания, и смерть как личные судьбы. Первые искупает Своею кровию Агнец Божий, вземлющий грех мира. Он примиряет с Богом человека и сообщает ему бессмертие и отверзает врата рая. Путь земной жизни, как несение креста и следования за Христом, является образом личного усвоения этого искупления. Но жизнь отпавшего от Бога, самочинного мира, ставшего царством князя мира сего, есть и трагедия, исполненная не только греха, всеобщего и личного, но и страдания, которое является не только прямым или косвенным последствием грехов, но и судьбой, в каждом отдельном случае непостижимой и иррациональной.

Мир есть место мучений, которые не могут найти для себя личного истолкования. Смысл их, если вообще он может быть найден, лежит в запредельности будущего века, в таинственной связи всех отдельных судеб в одной общей судьбе. Но в пределах здешнего бытия мы имеем страдание в качестве злого рока, а зло – в качестве силы, владеющей миром. Здесь прежде всего приходят на мысль страдания, болезни, смерти невинных детей, не знающих личного греха и как будто этими страданиями искупающих грехи во всём неизмеримом времени наследственности: отцы ели кислое, а у детей была оскомина (Иер. 31:29; Иез. 18:2). Детские страдания предстают во всей безответности своей. Далее следуют болезни взрослых, которые, постепенно усиливаясь, заканчиваются болезнью болезней – смертью. Далее следуют всяческие преступления и злодеяния, войны, голод, нищета, порабощение, эпидемии, безвременная гибель на суше, море и воздухе от стихий, зверей, землетрясений и прочая и прочая, что неисчислимо и неизмеримо в мысли и превосходит воображение. И пред лицом всего этого мы спрашиваем: где же ныне Христос, где любовь Божия? Он оставил нас в Своём Вознесении?

На это недоумение Сам Господь отвечает Своим свидетельством на последнем Суде, когда будут подведены итоги мировых судеб: Я с вами алкал, жаждал, был в темнице, был наг и странником, был болен; Я разделил с людьми все страдания в земной и временной жизни их. Господь свидетельствует здесь не только о Своей жертве искупительной смерти (тело Мое за вы ломимое, кровь Моя за вы и за многия изливаемая), но и о Своей сострадающей любви: ваши страдания суть и Мои страдания[120]. Творец мира разделяет с ним и его скорбные судьбы. Христос созерцает в Своём «сидении одесную Отца» земные страдания людей не из холодной и безучастной высоты, но с нами их 201 разделяет сострадательной Своей любовью. Это означает, что Его земная жизнь продолжается и Он присутствует на земле, невзирая на Своё удаление из мира в Вознесении. Христос с нами не только в жизни, но и в смерти, с нами соумирает в Своей смерти смертей.

Такова антиномия Вознесения, как она дана в Евангелиях и подтверждена в церковной письменности (кондак Вознесения). Конечно, это сострадание во всём его всечеловеческом объёме может быть вмещено только в сердце Богочеловека, как Ему же лишь Одному свойственно вместить в Своё сердце, перестрадав, оплакать и искупить все человеческие грехи в отдельности и всю силу всечеловеческого греха в целом. Всё это может быть свойственно Тому, Кто является не одним из многих, ограниченным и заключённым в личном человеческом естестве, но Все-человеку, Который знает и любит всех. И об этой антиномии Вознесения, об этой продолжающейся жизни Христа на земле сказано, что кости Его не сокрушатся на Кресте. Это и есть сила Христова Богочеловечества в Его Воплощении. Здесь в качестве Его земной человечности с нами и остаётся Его кровь и вода, излившаяся из Его ребра ранее Воскресения. Это есть земная кровь для продолжающейся земной жизни. Излившись в землю, она остаётся в ней, как и Христос таинственно чрез неё остаётся на земле и после Своего Воскресения. В Евангелии не сказано, что из ребра Иисусова излилась кровь и вода всецело, без всякого остатка, и естественнее полагать, что она как бы разделилась на две части: одна осталась на земле, другая же принадлежит к воскресшему и прославленному Его телу.

Однако Христос и вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13:8). Но это самотожество проявляется в разных образах: Христос – грядущий Мелхиседек до Воплощения; пришедший в мир – по Воплощении; воскресший и небесный – после Вознесения. И посему есть не одна, но две чаши Христовы. Первая есть чаша земной Его жизни и человеческого страдания, и это о ней Он молился в борении Гефсиманском, в поте, как капли крови, падающем на землю: Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты (Мф. 26:39–44).

Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22:42). Это и есть Чаша Св. Грааля. И вторая чаша есть евхаристическая, творимого Его «воспоминания», во всей силе совершившегося искупления, прославления и «одесную Отца сидения». И эти две чаши есть единая Чаша Христова. Есть два образа praesentia realis: незримое и тайное присутствие Христа в мире и человеке – вочеловечившегося Господа, и та́инственное присутствие Его во Святых Дарах, зримо и незримо, чрез сакраментальное преложение.

5. Воцарение Христа

Итак, мы различаем двоякое присутствие Христа в мире: прославленное в Небесах, которое сообщается нам чрез таинственное Его вселение в нас в преложении Евхаристическом, – это есть Его новое в нём пришествие, сошествие на землю Духом Святым; и Его же пребывание в мире природном, со-человечестве, в истории; и таинственным к тому основанием, как бы местом этого пребывания является излившаяся из ребра Спасителева кровь и вода, Св. Грааль.

[История как апокалипсис]

Пребывание Христово в Небесах, трансцендентное миру, завершается преодолением этой трансцендентности, Вторым Пришествием Господа в явном образе, как молния видима от востока и запада и все узрят лице Его (Откр. 22:4). Это есть действие Бога над миром, которое совершается по воле Отца.

Присутствие же Христа на земле, в истории, есть динамическое, как сила Его, действующая в мире и человеческой истории, которая есть апокалипсис, т. е. противоборство сил князя мира и Царствия Божия. Его же завершение выражается в победе Христа над зверем и лжепророком в конце истории, которая сливается и с концом этого мира, и началом будущего века. Апокалипсис растворяется в эсхатологическом свершении (как это и дано в пророческих образах последних глав Откровения 21–22, как и в «малом Апокалипсисе» синоптиков: Мф. 24–25; Мк. 13; Лк. 21). Эсхатология трансцендентна для нас, она не дана, но задана нашей вере, как христианское упование: ей, гряди, Господи Иисусе (Откр. 20:20).

Но история как Апокалипсис нам в известном смысле дана, он есть её таинственное содержание. Она есть не что иное, как воцарение[121] Христа в истории, приближение Царствия Божия, завершающееся полным его торжеством. Богочеловек во славе вознёсся с плотию, но Он же с плотию, в Своих крови и воде в Св. Граале, пребывает на земле. Царствие Христово совершилось в Его прославлении и Вознесении как основание для Его воцарения в мире, являемого в парусии. Однако оно не пришло ещё в мир, а только приходит. Должны ещё пройти времена истории, символизированные в образах Апокалипсиса, прежде чем наступает на него[122] историческое время, что будет свидетельствовано голосами в небе: Царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков (Откр. 11:15), и 24 старца, сидящие пред Богом на престолах своих, славят и благодарят Бога за то, что Ты приял силу Твою великую и воцарился (Откр. 11:17). Однако в ответ на эти небесные голоса ещё больше рассвирепели язычники (Откр. 11:18) и ещё продолжается борьба против Христа на земле, доколе не совершится победа Его, и не скован будет сатана на 1000 лет, и не явится 1000-летнее царство святых на земле. Но даже и это не будет окончательное воцарение Христово, потому что раскованный сатана последний раз воздвигнет Гога и Магога, доколе не окончатся его времена и не явлено будет царство Христово, трансцендентно-эсхатологчески, наконец, и исторически на земле. Надо понять эти образы Апокалипсиса в свете откровения о царском Его служении, которое есть Его воцарение в истории, точнее, чрез историю. Как воцаряется Христос?

Надо понять, что царское служение Христа сопровождается Его уничижением и крестоношением, как это было и в дни Его пребывания на земле. Христос, разделяющий человечность каждого человека, по Его собственному свидетельству о Себе, со-страждет с этим человечеством всеми образами его страдания, и в этом заключается образ Его воцарения. Если говорится: что не воспринято Христом в Его вочеловечении, то и не искуплено[123], – то с таким же основанием можно сказать: что не выстрадано Христом Его состраданием с человечеством, над тем Он и не воцаряется. И если нет границ для воцарения, то так же и для сострадания. И это применимо не только к отдельным человеческим судьбам, но и к истории народов. Все великие исторические события и свершения:

войны и стихийные бедствия, духовные движения, искания, заблуждения творчества – связаны с силой Христовой, как ею вдохновляемые или ей противоборствующие. Христос и в воцарении Своём оставляет человечеству свободу самоопределения.

[Радость веры]

Однако человечество уже не принадлежит себе одному, ибо соединяется со Христом: народы нехристианские и в этом смысле ещё дохристианские, бессознательно, как бы по-ветхозаветному; народы христианские – сознательно, в послушании или противоборстве. Сила Христова в них, как и в отдельных личностях, действует не только прямым вдохновением, но и внутренней логикой жизни[124]. Она накопляется в истории как сокровенная её потенция. Притом в исторической жизни имеется участие сил не только человеческих, но и со-человеческих – духовного мира, светлых и падших духов (как это раскрывается в Апокалипсисе), а также и отшедших людей. История изображается в Откровении как борьба со Христом сил христоборческих (зверя и лжепророка), но вся она совершается под знамением Христа как Его воцарение в мире чрез Церковь.

Это воцарение в мире достигает своего предела, когда наступает трансцензус с пришествием Царя Христа во славе Его со всеми святыми ангелами. Христос, пребывающий в мире кенотически, в состоянии уничижения и борьбы, в него победно приходит из отверстого неба поражать народы, как Царь царей и Господь господствующих (Откр. 19:11–16). Наступает брачная вечеря Агнца[125]. Завершается царское слу-207 жение Христа как воцарение, и начинается Царствие Божие, и престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему… и будут царствовать во веки веков (Откр. 22:3–4).

Это пребывание Христа с нами на земле и ныне, «всегда, ныне и присно», есть величайшая радость веры. Оно есть тайна, которая, однако, по воле Христовой приоткрывается человеку так, как это Ему угодно, но это есть и догматическое ведение, обетование Самого Христа. Это есть Его со-страдание с нами, и наше со-радование с Ним и о Нём, наша сила и укрепление. Христос, соединяющийся с нами евхаристически, и Христос, открывающийся нам чрез Св. Грааль, есть единый Христос, вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13:8). Но воцаряется Христос в победном уничижении, о котором сказано пророком (Ис. 42:1–9) и повторено Евангелистом: Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд. Не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его. Трости надломленной не преломит, и льна курящегося не угасит, доколе не доставит суду победы. И на имя Его будут уповать народы (Мф. 12:18–21). Ибо в смирении уничижения Своего запретил народу объявлять о Нем (Мф. 12:16), когда Сам был явно на земле, и открывается в тайне, пребывая ныне и посещая избранников Своих.

[Явления Господа]

В эти посещения входят и явления Господа. Этот вопрос подлежит особому рассмотрению[126]. Здесь нужно различить, прежде всего, явления Господа ученикам и народу после Воскресения и до Вознесения, а затем после Вознесения. Что касается первых, то их надо отнести к ещё не завершившемуся земному служению Господа. Правда, Господь уже не живёт с учениками Своими, как до Вознесения, но лишь является с особыми свойствами, присущими явлениям (дверем затворенным (Ин. 20:19 и 26)), с внезапностью появления и исчезновения (Лк. 24:31). Однако и в этих явлениях Господь свидетельствует о телесном Своём пребывании на земле, в этом мире, ибо вкушает пищу (Лк. 24:41–43), даёт Себя видеть и осязать[127]. Вознесение же Христово описывается именно как телесное удаление от земли и от учеников[128]. Отсюда приходится заключить, что телесное Его явление стало уже невозможно: Господь вознесся на небо и воссел одесную Бога (Мк. 16:19). Его телесность стала духовна и невместима для мира земного.

Но здесь-тο и возникает дальнейший вопрос относительно присутствия Христа на земле. Обычно Его пребывание на земле, с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20), истолковывается «духовно» или аллегорически. Однако такому упрощённому истолкованию противится факт неоднократных явлений Господа после Вознесения, требующий для себя, во всяком случае, догматического истолкования. Что же представляют собою таковые явления? И, в частности, возникает вопрос, все ли они равнозначны между собою? Иными словами, всегда ли, когда говорится о явлениях Господа в видимом образе, имеется в виду одно и то же, или же эти явления различны по своему характеру? На этот вопрос следует ответить утвердительно в том смысле, что среди них имеются различные явления, небесные, так же как и земные. Таких бесспорно небесных явлений Христа во славе было собственно два: первое – мученику Стефану[129], и второе – ап. Павлу на пути в Дамаск. Относительно первого сам Стефан свидетельствует, что ему были отверсты Небеса действием Святого Духа и он видел Сына Человеческого одесную Бога (Отца), т. е. откровение Святой Троицы во свете Славы, Божественной Софии. Хотя это явление и сосредоточено около образа Иисуса как Сына Человеческого.

Не напоминает ли оно явление Славы пророку Иезекиилю с подобием человека вверху на нем (Иез. 1:26), как и богоявления прор. Исаии (Ис. 6:1–5)? Во всяком случае оно не может быть понято как явление чувственное, телесными очами, но духовное, Духом Святым. В этом смысле оно не может быть сближаемо с земными явлениями Господа после Воскресения[130]. Скорее мы имеем здесь теофанию, нежели христофанию, подобно как и в явлении Купины Неопалимой (Исх. 3) и явлении Славы Божией Моисею (Исх. 33:18–23; 34:5–35). Не сюда ли также относится и свидетельство ап. Павла[131] о «видениях» и откровениях Господних? Это есть жизненный трансценз за пределы нашего мира – «в теле ли или вне тела, не знаю», в котором теряется возможность различений нашего чувственного опыта, но открывается область духоведения. В отношении к этим откровениям трансцендентного мира собственно непреложимы суждения или впечатления «тела» или «плоти», и самые выражения «видел»(εἶδεν τὴν δόζαν θεοῦ καὶ Ἰησοῦν ἑστῶτα ἐκ δεξιῶν τοῦ θεοῦ; или θεωρῶ τοὺς οὐρανοὺς διηνοιγμένους καὶ τὸν υἱὸν τοῦ ἀνθρώπον ἐκ δεξιῶν ἑστῶτα τοῦ θεοῦ) (Деян. 7:55–56) или «слышал» (ἤκουσεν ἄρρητα ῥήματα) (2 Κορ. 12:4), конечно, не имеют значения чувственного видения и слышания, как бы ни были они связаны с духовным ведением и восприятием.

Здесь снимается грань между теми и другими: «в теле ли или вне тела, не знаю». Рассматриваемые случаи, таким образом, отличаются от «явлений» Христа на земле даже и после Воскресения, которые всё ещё оставались земными и телесными, чувственными («осяжите Меня»). Если здесь мы и имеем христофанию, то это есть видение прославленного Христа в Небесах, видимое духовными очами. Они свидетельствуют именно о прославлении Христа в Небесах, а не о пребывании Его на земле, эти «видения и откровения» (ὀπτασίας καὶ ἀποκαλύψεις κυρίου) (2 Кор.12:1).

[Явления Павлу]

В ряду этих видений особое место занимает призвание ап. Павла Господом на пути в Дамаск (которое относится новейшим исследователем [арх. Кассианом] также к числу земных явлений Христа[132]. Рассказ об этом призвании даётся в Деян. 9:1–7 и дважды в речах самого ап. Павла: Деян. 22:6 и 26:13). Согласно рассказу, собственно явления Христа здесь не было, а было явление света (Небесной Славы, Софии) и голос с неба, говоривший именем Иисуса, причём люди, шедшие с ним, слышали голос, но никого не видели (Деян. 9:7).

В собственном рассказе ап. Павла в Иерусалимской речи наоборот: Бывшие же со мною свет видели и пришли в страх, но голоса Говорившего мне не слыхали (Деян. 22:9). В речи же перед Агриппой опять говорится о небесном свете, осиявшем меня и шедших со мною (Деян. 26:13), о голосе же говорится лишь: и я услышал голос, говоривший мне на Еврейском языке (Деян. 26:14). Таким образом, явления Христа (в том смысле, в каком сам ап. Павел перечисляет явления Христовы как отдельным лицам, так и «более нежели 500 братиям») здесь не было (хотя «явление» в особом смысле и поставляется в ряд других, впрочем отнюдь не исчерпывающих: нет явления Марии Магдалине и другим мироносицам, как и двум ученикам на пути в Эммаус). Мистическое явление света и голос небесный относятся к особым переживаниям духовного потрясения, откуда и сбивчивость и даже внешняя противоречивость в описании их восприятия спутниками ап. Павла. Видение приурочивается ко Христу лишь голосом, говорившим от лица Христова: Я Иисус, Которого ты гонишь (Деян. 9:5). Но это был внутренний голос без видения.

Итак, с одной стороны, событие на пути в Дамаск не может быть поставлено в ряд земных явлений Христа после Вознесения: хотя оно и ставится в ином, особом, значении в этот ряд ап. Павлом, но в точном смысле оно к ним не принадлежит. Это есть небесное видение, подобно видению Стефана. Также и видение Павлово в своём значении и смысле было доступно только ему самому, спутники же испытали лишь отражённое потрясение. И отсюда заключаем, что событие было чисто духовное, а не явление Христа в точном смысле, подобное тому, как Он являлся до Вознесения[133]. Человеку может быть доступно, по воле Божией, Небесное видение, которое выводит его за пределы земного бытия в премирное, есть transcensus в мир грядущего боговидения и боговедения, о котором и говорится в Откровении: рабы Его… узрят лицо Его (Откр. 22:3–4) – Бога и Агнца (Откр. 22:3) – и будет Бог всё во всём (1 Кор. 15:28).

Этот особый небесный характер «видения и откровения» на пути в Дамаск ещё более выясняется чрез сопоставление с другими явлениями Христа ап. Павлу, столь от него отличными. Их в Деяниях Апостолов названо три.

Первое: Господь же в видении – δι᾿ ὁράματος – ночью сказал Павлу: не бойся, но говори и не умолкай; ибо Я с тобою, и никто не сделает тебе зла; потому что у Меня много людей в этом городе (Деян. 18:9–10). Второе: Когда же я возвратился в Иерусалим и молился в храме, пришел я в исступление. И увидел Его, и Он сказал мне (ἐν ἐκστάσει καὶ ἰδεῖν αὐτὸν λέγοντά μοι): «поспеши и выйди скорее из Иерусалима» (Деян. 22:17–18) и далее.

Третье: в следующую ночь Господь, явившись ему, сказал: дерзай, Павел (Деян. 23:11) – и далее. С этим же откровением совершенно сближается и то, что было с учеником Ананией в Дамаске: Господь в видении – ἐν ὁράματι – сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи! Господь же сказал ему: встань и пойди (Деян. 9:10–11) к Павлу. Все эти описанные в Деяниях апостолов явления Христа: три ап. Павлу и одно Анании – отличаются одним и тем же характером: они суть личные явления, доступные чрез видение и слышание только тем, к кому они обращены, и в то же время им присуща конкретность, свойственная земным явлениям Господа. О них можно сказать, что они отличаются от явлений Христа между Воскресением и Вознесением, остаются надземными, хотя и не небесными, как откровение на пути в Дамаск. Им присущ характер некоего посредства между небом и землёю, в котором надмирность соединяется с эмпирической конкретностью.

Не будет преувеличением утверждать, что и явления Христа святым, которые описываются в агиографии (явления Христа за Литургией преп. Серафиму, огня в чаше преп. Сергию, рассказы о видениях закалаемого младенца при совершении Евхаристии, видения стигматов св. Франциска Ассизского и др.) отличаются тем же самым характером. Они остаются доступны только избранникам, кому они предназначены, и для них они имеют известную конкретность, подобную явлениям Господа на земле. Однако они имеют место по Вознесении, и потому возникает вопрос о догматическом уразумении их.

[Присутствие Христа в Евхаристии]

Для ясности следует их сопоставить с евхаристическим присутствием Господа на земле. Святые Тайны обладают, с одной стороны, чувственной конкретностью явления: они видимы, осязаемы, вкушаемы, и в этом смысле можно сказать, что они принадлежат к вещам этого мира со всеми другими, как ему принадлежало их вещество: хлеб и вино, до и вне своего та́инственного преложения. Но и после него они сохраняют свою хлебность и винность со всеми их свойствами (даже вплоть до физического изменения – порчи[134] – и разрушения).

И однако присутствие Господа в Святых Дарах, praesentia realis, ограниченно: оно связано с определённой целью – причащением, и общение с Ним, восприятие Его присутствия даётся только чрез это последнее. Конечно, святость Тела и Крови излучается из Святых Даров, и им приличествует боголепное поклонение. Однако это присутствие Христа остаётся та́инственным, и оно не есть явление Христово.

Можно сказать, что во Святых Дарах мы созерцаем лишь Святое Причастие, хлеб жизни, но не Самого Христа, как Он зрим был на земле. И является поэтому произвольным преувеличением, не соответствующим установлению таинства, тот образ поклонения Телу Христову, который практикуется в католическом благочестии (Christus in puride). Исходя из правильной мысли – исповедовать веру в praesentia realis, т. е. истинность та́инственного преложения, католики истолковывают Евхаристическое присутствие Христа как земное Его явление, вполне аналогичное, если не прямо равное, Его присутствию в дни Его земного служения – до самого Вознесения. Чрез это оказывается противление как догмату Вознесения, свидетельствующему об удалении Господа от земли на небо, так и догмату Евхаристического преложения, который относится к Таинству Причащения. Мудрость Православия ограничивает это поклонение, приурочивая его лишь к этому последнему. Святые Дары сохраняются здесь для причащения, но не для поклонения, от него независимо. В Евхаристии мы не имеем явления Христа, Он сокрывается в ней, присутствуя, но не являясь. Господь даровал обещание пребывать с нами «во все дни до скончания века», а ап. Павел со своей стороны подтверждает, что «воспоминание» Христово, «возвещающее смерть Христову», будет совершаться, доколе Он приидет (1 Кор. 11:25–27) – до Второго славного Его пришествия. Однако это обетование не относится к земным явлениям Христа, но говорит лишь о сакраментальном присутствии Христа на земле.

Однако неправильно Евхаристическое присутствие Христово приравнивать Его явлению. Явление это, на земле, которое вместе с тем будет и Его подлинным присутствием (praesentia realissime), совершится лишь тогда, когда приидет Сын Человеческий в Славе Своей (Мф. 25:31), как и сказано ангелами при Вознесении: Сей Иисус, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо (Деян. 1:11). И тогда восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою (Мф. 24:30).

[Природа мистики]

Но как же понять те явления Христовы, которые имеют место между Вознесением и Парусией, – начиная от события на пути в Дамаск? Кратко выражаясь, здесь мы имеем не явления телесные, но видения духовные: Божественные касания сердца облекаются в зрительные образы, видения. Видения могут быть и субъективными порождениями продуктивной способности творческого воображения. Сюда одинаково относятся как образы художественного творчества, которые могут достигать субъективной убедительности для художника, не имея однако в себе силы реальности, так и подлинные касания духовного мира, которые облекаются в зрительные образы и тем самым переводятся на язык телесности. Видения в последнем смысле суть плод общения с духовным миром, светлым или тёмным. Открытость и беззащитность пред тёмным миром есть состояние галлюцинирования, земного вдохновения, которое ввергает в душевную болезнь. Образ видения творится человеческим воображением, касание духовное облекается в образы.

Иное надо сказать о видениях духовных, принадлежащих к Божественному миру, его откровениям. Им в высочайшей степени присуща реальность содержания, которой соответствует и реальность самих образов, хотя последним присуща известная антропоморфность, помимо которой было бы недоступно, непереводимо на язык человеческого восприятия являемое. Образы видений, как правило, не ограничиваются чертами земной, человеческой конкретности, как это мы имеем относительно явлений Христа по Воскресении. Если не считать особенного образа появления, а затем и сокрытия от глаз Являющегося, здесь всё просто и, даже можно сказать, обыденно: шествие на пути, рыбная ловля, встреча и разговор. Однако всё это иначе в явлениях Христа прославленного. Здесь уже не земные образы, но сверхземные или прямо небесные: явление Христа во славе Стефану, свет с неба и голос оттуда же ап. Павлу, и наконец – все видения тайнозрителю в Апокалипсисе: престол и Сидящий на нём, четыре шестикрылых животных, Агнец, открывающий книгу (Откр. 1:10–11; Откр. 4–6); жена, облечённая в солнце (Откр. 12); брачная вечеря Агнца и война Сидящего на коне белом (Откр. 19); образы последних свершений (Откр. 20–22).

Всё это, конечно, не суть явления Христа, не видения или небесного мира, или же грядущего – чему надлежит быть вскоре (Откр. 1:1). Здесь проблема евангельских явлений Христа расширяется, ибо включает в себя возможность пророческих богоявлений, имеющих средоточие в образе Христа. И что здесь особенно важно, здесь прямо указуется духовный характер этих откровений. Я был в духе – ἐν πνεύματι – в день Господень (Откр. 1:10), – говорится в качестве введения к целому ряду видений. И снова пред небесным видением: И тотчас я был в духе (Откр. 4:2) и вознес меня в духе на великую и высокую гору (Откр. 21:10) показать Иерусалим, сходящий с Небес.

Пророческая духоносность богоявлений была свойственна даже и Ветхому Завету: явление неопалимой купины Моисею (Исх. 3) и славы Божией ему же (Исх. 34), богоявление прор. Исаии (Исх. 6), и явление Славы Божией Иезекиилю (Исх. 1), и видения прор. Даниила (Дан. 2:7). Humanam сарах divini[135], и богоявление возможно действием Духа Святого в даре пророческом. А если к этому мы ещё присоединим проявление этого дара в прямом пророчествовании, о котором обычно говорится: и было ко мне слово Господне, была на мне рука Господня, и сказал мне Господь, то окончательно убедимся, что человек в лице избранных своих способен к духовному богоявлению. К этому образу откровения Божия и следует отнести явления Христа с неба по Вознесении[136]. Правда, образы этих богоявлений уже связаны с земным явлением воплотившегося Сына Божия, однако они превышают его, поскольку относятся ко Христу во славе.

Итак, явлений Воскресшего и Вознёсшегося Христа в точном смысле не было, слава Его сокрывает и удаляет Его от земли до времени Его Второго Пришествия, которое, напротив, совершится во славе и будет диадично, т. е. будет сопровождаться и ипостасным явлением Святого Духа. Он и есть эта Слава Христова, и Он же откроется в Ипостасном Образе (хотя это и не есть вочеловечение или Боговоплощение) в лике Богоматери, приходящей вместе с Сыном. Напротив, кенотическое же сопребывание и сострадание Христа Своему человечеству ему [человечеству] неведомо до Страшного Суда. Однако спрашивается, ужели вполне и всегда оно остаётся для человека сокрыто или же оно может становиться и медленно становится ему доступно в миге озарений, которые связаны с глубочайшим страданием. Здесь мы касаемся некоей священной тайны, самой дорогой и самой утешительной. Мы со Христом в нашем страдании, как и в нашем умирании, в горе, как и на смертном ложе.

Ныне, во дни странных бедствий войны, безумия сатанинского, на полях сражений мы не одни, Он с нами… И нам, по воле Его, может быть дано это видеть и это ведать. И это также вмещается в Его обетование: се Аз с вами есмь во все дни до скончания века… – се с вами состражду во всей вашей скорби…

Это иное видение и ве́дение, чем то, которое даётся Христом прославленным, небесным в знамениях святым. Это запёкшиеся уста человеческие, призывающие Христа, раскрывающиеся для встречи с Ним в принятии Его пришествия Евхаристического. Это голос излившейся из ребра Его крови и воды. И Он соприсутствует с нами тогда не один, ибо Его присутствие нераздельно (хотя и неслиянно) связано с присутствием на Нём почивающего и Им посылаемого «иного Утешителя», с утешением Духа Святого. И это присутствие нас удостоверяет в том, что страдание, поскольку оно является действием злой силы или его последствием (сию же дочь Авраамлю связал сатана – Лк. 13:16), не есть окончательное зло, ибо ведёт ко благу.

Было ли злом или же безмерным благом то гонение, которое воздвиг на Христа сатана чрез ослеплённых служителей своих?

Было ли злом страдание Иова, открывшее ему пути ведения грядущего искупления, а также и всякое безответное страдание?

Не зовёт ли оно нас к тому блаженству в страдании, блаженству, которому учит Христос гонимых и страждущих в заповедях блаженства?

И в меру того, как мы проникаемся истиной присутствия и близости Христа в страдании, оно становится светлее и… блаженнее. И когда из сердца нашего исторгается вопль: «Боже Мой, вскую Меня оставил», в нас нет чувства оставленности Христом даже в сей богооставленности. Здесь таинственная антиномика Креста Христова в страдании со Христом. Это и есть тайна христианства[137].

[Заповедь о Святом Граале]

Должна исполниться мера и полнота человеческого страдания, чтобы созрели времена и сроки приближения Царствия Божия, которое от дней же Иоанна Крестителя доныне силою берется – βιάζεται – и употребляющие усилие – βιασταὶ – восхищают его (Мф. 11:12); и всякий усилием входит в него – πας εἰς αὐτὴν βιάζεται (Лк. 16:16). Эта мысль об усилии, которое должно быть осуществляемо для наступления Царствия Божия, являет нам другую сторону пребывания Христа на земле, именно его значение не только в личных судьбах каждого человека, но и всего совокупного человечества, в человеческой истории, которая должна совершиться ранее, чем в небе раздадутся голоса: царство мира соделалось (царством) Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков (Откр. 11:15) (хотя и тогда история ещё не кончается, но уже вступает в последнюю, решительную фазу).

Эта человеческая история есть крестное воцарение Христа, которое совершается в борьбе и страданиях. Разные её стадии образно выражаются в Откровении. Но лишь с известного времени, с наступлением его полноты, участие Христа сокровенно-кенотическое становится уже прямым и явным – брак Агнца и явление Царя Небесного и воинства Его (Откр. 19). А затем, с концом истории, наступает трансцендентное действие всемогущества Божия: преображение мира, всеобщее воскресение, схождение Небесного Иерусалима. Кенотическое и сокровенное пребывание Христа на земле уступает место воцарению в мире Царя Царствующих и Господа Господствующих (Откр. 19:16) с началом нового, второго эона, о котором сказано лишь в пророчестве ап. Павла: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его. А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство и всякую власть и силу. <…> Когда же все покорит Ему, тогда и сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем (1 Кор. 15:23–24, 28). Это победное явление Царственного Агнца, как и само это покорение, будет действием Духа Святого, на Нём почивающего. Сын есть Христос, помазанник Святого Духа, Который и воцаряет Царя Царствующих, как Его Слава, в Его пришествии во Славе[138].

Откровение Святого Грааля о со-страждущем на земле Христе, как и Откровение Иоанново о Христе, воцаряющемся в истории, между собою не противоречат, но одно с другим вполне совместимы. Они относятся к действиям и проявлениям жизни и силы Христовой в разных планах и образах. Было бы недостаточно лишь трансцендентного и сакраментального действия Христова помимо близости Его к нам, имманентной нашей жизни. Нам дано жить во Христе и со Христом, Его Именем совершать дела и послушания в истории, Ему служить и со-работать: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16:15). Здесь сказано больше, чем о проповеди Евангелия человекам только, но и всей твари, о деле вселенском, всемирно-историческом. Здесь содержится и заповедь о Святом Граале. Христиане призываются стать воинами Царя Небесного в уничижении земном, внемлющими вдохновениям обоих Утешителей, подающих единое Утешение[139].

Доселе отсутствует богословие Святого Грааля, и излияние крови и воды из ребра Иисусова практически воспринимается лишь как эпизодическая подробность крестной смерти. Но здесь не может быть таких эпизодических подробностей, которые не имели бы в себе глубочайшего значения, каждая по-своему. Таковы и слова Господни Матери Своей и возлюбленному ученику, и «жажду» последнего горького вкушения, и исходное «совершилось». И в ряду этих подробностей с особой торжественностью повествуется об излиянии крови и воды как свидетельство продолжающегося телесного, но не-евхаристического пребывания Христа на земле[140]. Оно не принадлежит ни к явлениям Христа Воскресшего или Небесного, ни к преложению сакраментальному, в котором земное естество соединяется с Небесным и к нему возводится. Нет, это есть свидетельство того, что Христос и по Воскресении, и в Вознесении остаётся с нами для пребывания в земном временном бытии, в нашем человеческом делании, в нашей человеческой истории, дотоле, пока не упразднится самоё различие между земным и небесным, и весь мир не пройдёт чрез огнь таинственного преложения.

Размышления о войне[141]

Первая часть

I

Вопрос о войне принадлежит к числу тех «проклятых» вопросов, которые как будто так и не поддаются окончательному решению, несмотря на свою кажущуюся простоту. Они снова и снова возвращаются к нам, терзая ум и совесть. Конечно, нет ничего проще моралистического осуждения войны, по примеру Толстого, или вообще абсолютизированного пасифизма, в связи с той или иной его доктриной. И, однако, оно оказывается столь же трудно и неисполнимо, как и противоположное: милитаристическое и безболезненное приятие войны.

Вопрос о войне, очевидно, принадлежит к числу таких, которые не допускают абсолютного решения, а только относительное, и в этом вся его мучительность и трудность. Здесь, во всей жизненной его конкретности, одинаково возможны противоположные, однако и равно добросовестные его решения. Нельзя его исчерпать и заповедью «не убий» уже по одному тому, что Ветхий Завет, давший эту заповедь, сам совершенно не делает её прямолинейного применения к войне, так же как и Новый: ни Предтеча, обращавшийся к воинам (Лк. 3:14), ни Сам Господь, отнюдь не требовавший ни от Иаира[142], ни от сотника отречения от своего служения, ни апостолы, ни Церковь, канонизирующая воинов, не давали ей такого истолкования, которое свойственно лишь прямолинейному сектантству.

Не поддаётся он разрешению и если руководствоваться чувством жалости, которое легко приводит в тупик противоречий, потому что военное бездействие может оказаться столь же жестоким, как и действие. Мир с виду является, конечно, более приемлемой и бесспорной ценностью, нежели войны, однако и это отнюдь не всегда бесспорно. Не всякий пасифизм quand mкme[143], который вытекает из естественного и даже неустранимого стремления человека к покою и безопасности, представляет собою нравственную ценность и может быть оправдан. Надо взять на совесть бремя этого вопроса целиком, не уклоняясь и не закрываясь отвлечёнными принципами с их глухотой к действительной жизни. Вся недостаточность таких решений обличается перед лицом жизни, когда она в своей неумолимой логике ставит каждого лицом к лицу перед этим вопросом, от которого некуда «эвакуироваться», разве только в абстракции.

Можно ли не хотеть преодоления войны? Праздный вопрос. И разве не читаем мы в проникновеннейших пророчествах об этом обетовании: и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать (Ис. 2:4). Однако и это есть только светлый эпизод, который сменится новой бранию, даже и после 1000-летнего царства Христова (Откр. 20:7–8). Во всяком случае не о буржуазно-себялюбивом преодолении войны говорится в Слове, но о непримиримости ко злу. Она выражается в нещадной борьбе даже в небе, в которой и ангелы не возлюбили души своей даже до смерти (Откр. 12:11), являя собой образ священной войны.

Почему же жизнь являет собой не идиллию мира, но образ непрестанной борьбы, личной, классовой, национальной? Почему не усвояется эта аксиома о мире как высшем и бесспорном благе? Потому ли только, что человечество подвержено греху, и притом крайнему, которым является всякое убийство, или же потому, что война и убийство на войне вовсе не есть зло абсолютное, самостоятельное, но производное, как один из частных его видов?

Военное убийство вовсе не есть единственный и исключительный образ смерти, но лишь один из многих. Жизнь мира отягчена смертностью, которая есть последствие первородного греха. В этом и заключается первоисточник войны, ненависти и зла. Притом всё, проистекающее из этого первоисточника, между собой переплетено в противоречивости, отсюда и проистекает вся относительность и со-относительность добра и зла в мире, а в частности, и в войне. В ней все борющиеся стороны могут чувствовать себя правыми и в этой правде утверждаться. И трудно себе представить, чтобы правда всегда и во всём была исключительно на одной стороне и не допускала этой противоречивой сложности, тем более в психологических преложениях и осложнениях. Рок войны состоит в том, что страшно её начало, которое далее уже автоматически влечёт за собой всё осложняющуюся относительность конкретных оценок. Конечно, можно сказать, что надо кому-нибудь начать и дело мира, т. е. прекратить войну. Однако и такая возможность также связана с конкретной сложностью. Костёр должен догореть, чтобы стало возможно и необходимо замирение, хотя в конце концов война должна быть преодолеваема не железом, но силою духа.

Жизнь есть трагедия, трагедия же неизбежно предполагает страдание: болезни, убийства, смерть. Человеческий разум и воля, насколько могут, стремятся преодолевать трагедию, но они бессильны её упразднить, если только это на самом деле и нужно. Счастье и гармония на земле есть лишь краткое мгновение или иллюзия, и достойно изживаемая трагедия выше их, ибо она и есть крест, данный каждому человеку.

Война также является одной из разновидностей трагедии жизни и великим крестоношением, что и есть её оправдание, хотя именно эту её сторону и хотят устранить. Война и не является самобытным злом, при отсутствии которого на земле воцарилось бы благоденствие и мир. Напротив, возможны другие образы зла, хотя бы и не кровопролитные, и всеобщая смерть приходит к человеку не от войны, но от болезни и смертности.

Трагедия есть путь человеческой жизни, конечный итог которого является для неё запредельным. Этот трагический план жизни по-своему осуществляется всяким человеком как путь его к смерти и к тому, что лежит за её порогом. В этом, самом существенном, не разнятся война и не-война как образы человеческой смерти с жизнью после неё. В жизни, отягчённой первородным грехом, существуют разные виды зла и страдания, взаимно друг друга обусловливающие. Такова и война с её злом милитаризма, который приводит, в конце концов, к автоматическому воспламенению, когда «ружья сами собою стреляют». Этот автоматизм собою всё более определяет человеческую волю в её действиях, придавая им характер машинной техники. Тем не менее и он не упраздняет самого человека с его свободой в той мере, в какой она вообще для него существует.

Человеческая же свобода, будучи ограничена в своих действиях, встречает на своих путях необходимость и принуждение. Однако она всё-таки неуничтожима в себе, в своём внутреннем самоопределении, хотениях или нехотениях, воодушевлении или упадке. Поэтому и в войне, и в ней даже более чем где-либо, поскольку вопрос здесь ставится о человеческой жизни, более всего проявляются черты человеческой воли и, следовательно, свободы, и это несмотря на железную дисциплину и механическую технику, и даже теперь, в век химической войны и всевозможных орудий. Возможность геройства и самоотвержения – в борьбе с естественным чувством самосохранения – остаётся и теперь, ими и определяются и действия человека.

В человеческой жизни, в особенности при том напряжении, которое создаётся войной, конечно, неизбежно чередование подъёма и упадка, с равной или неравной силою, это самоочевидно. Однако здесь надо сохранять пропорцию и соблюдать перспективу, в которой осуществляются эти состояния подъёма и упадка, проявляют себя верх и низ человеческого бытия. В войне раскрываются его глубины, не только звериные, но и человеческие, здесь проявляются силы не только человеческие, но и нечеловеческие, духовные, которые вообще действуют в мире.

Князь мира сего с воинствами бесовскими, конечно, празднует и свой собственный пир в военных действиях. Здесь действуют бесовская злоба и ненависть, которые находят удовлетворение в человеческих страданиях и неизмеримом горе, как жертв войны, так и их близких. Можно ли даже говорить о тех страданиях, в которые ныне погружается мир. Однако не менее, чем в этих страданиях, совершается победа князя мира сего во взаимной злобе и ненависти, которые распаляются около войны и в этой связи с нею и отравляют человечество на долгие годы и после неё. Нужна особая аскеза духа, чтобы противостоять этому духовному самоотравлению человечества, помнить заповедь о любви и к ненавидящим нас недругам нашим. Конечно, в войне действует и сила сатанинская. Однако только ли сатанинская?

Не проявляются ли в ней, вместе с силой греха и злобы (хотя где же в делах человеческих она не проявляется?), и чувство правды, веление долга и совести, жертвенность? Кто решится это отрицать?

Есть ли правда в том, что Церковь канонизирует достойных воинов, как осуществляющих закон любви Христовой, и именует их – страшно и странно сказать – христолюбивыми? Если видеть в войне только принуждение, совершенно упраздняющее личную свободу, тогда одинаково нельзя говорить ни о христолюбивом, ни о сатанинском воинстве, а только об автоматах, это принуждение осуществляющих. Но если отказаться от этой фикции и сохранить за человеком неотъемлемую его свободу даже в принуждении, тогда придётся и здесь признать возможность духовных различий. В высшем напряжении человеческой трагедии осуществляется и высшее напряжение человеческого духа – самоотвержение. Поэтому недостаточно только клеймить войну, но следует судить о ней во всей конкретности[144].

Антиномична природа войны, как и всякая жизнь. Война есть, вернее, может быть и величайшим злодеянием, и величайшей жертвой, жесточайшим насилием и высочайшим самоотвержением – и то, и другое вместе, в смешении и в неразличимости. Первая сторона больше всего эксплуатируется пацифистами (Толстой последнего, однако не первого периода), вторая – их противниками. Может ли такое противоестественное действие, как выступление на смертный бой целых масс, совершиться без насилия над собой и без принуждения, даже если оно в дальнейшем и сопровождается известной психической реакцией, как воодушевление к победе. В современной жизни это принуждение осуществляется государственным левиафаном, он есть истинный волящий субъект войны, сверхличный и коллективный, хотя и проявляющийся в сознании единоличных субъектов, некое я – мы. В древнейшие времена догосударственного существования народов это были носители народного сознания, вожди, библейские судьи и им подобные. В настоящее время таковыми являются главы государств. Но всё равно при всякой организации власти она в лице своих представителей является субъектом войны, в которой всегда есть ведущие и ведомые. Последние тем самым являются жертвой, хотя и пассивной. И конечно, без такого организованного принуждения война и не существовала бы, оно есть основной фон той необходимости, в которой осуществляют себя различные свободные движения человеческого духа. На этом фоне возникает уже активная жертвенность ратного подвига, воинского воодушевления. Высшего предела она достигает тогда, когда уже не нуждается в принуждении, но является самодовлеющей: таково добровольчество в разных его образах, порождаемое личным героизмом, свободной жертвенностью.

В своей конкретности война являет собой сложный и пёстрый спектр разных душевных движений. Если война есть жертва, то кем же она приносится? Её субъектом является прежде всего весь данный коллектив, государство или народ, имеющий некоторое сверхличное чувствилище, сколь бы абстрактно это ни звучало. Его существование даёт себя чувствовать в дни славы и позора, победы и поражения. Оно может притупляться и обостряться, но уже сама эта возможность свидетельствует о наличии такого сверхиндивидуального субъекта[145].

Коллектив приносит жертву, заранее обрекая себя на утрату многих и лучших своих сынов, неизбежно погибающих на войне, эта решимость включается в общее её принятие, и в известном смысле можно сказать, что она распространяется на всех его членов, разумеется, в зависимости от степени сознательности их, а также и от характера войны. Здесь может быть больше или меньше, однако есть то, к чему это различие может быть отнесено. Наиболее общее здесь является и наименее конкретным, как и наоборот, эта конкретность возрастает вместе с сужением этого коллектива: область, город, селение – конечно, сильнее чувствуют и свои утраты, и свои жертвы.

Но с единственной и исключительной силой чувствует эту жертвенность войны семья, лишаемая своих детей или их жертвенно отдающая. Собственно говоря, если можно в строгом смысле говорить о жертвах войны среди не-воюющих, то, конечно, таковыми являются более всего матери, вместе, конечно, с отцами. Здесь эта жертва является наиболее принудительной, она в наибольшей мере является бедствием или несчастьем, подобным тяжёлой болезни или вообще катастрофе. Однако если эти последние могут – в меру личной веры – также переживаться жертвенно: Господь дал, Господь и взял… да будет имя Господне благословенно (Иов. 1:21), – то не меньше, если ещё не больше, могут переживаться и родителями жертвы войны в их собственных детях, хотя это есть самая тяжёлая и самая, так сказать, жертвенная жертва. Здесь принятие её, которое может быть только подвигом свободы, соединяется неразличимо с давящей необходимостью, принудительностью войны. Антиномия свободы и необходимости трагически разрывает сердце, но сама она есть жертва Богу, уже как трагедия жизни.

Наконец, есть люди, по воле Божией, находящиеся в стороне от военного пожара и лично от него не страдающие ни сами, ни в лице своих близких. Однако и для них остаётся духовное соучастие в общем бедствии и трагическом свершении, конечно, в меру духовных сил каждого.

Отсюда проистекает высокий, героически-жертвенный характер войны. Если она есть величайшее бедствие, то она же есть благо, небесный звон, зовущий к жертвоприношению Авраама и жертве Иеффая.

Вообще можно выделять войну как величайшее бедствие, как причину величайших страданий, особенно в настоящее время, когда массовые эпидемии, по крайней мере в странах цивилизованных, уже преодолены. Однако нельзя сказать, чтобы страдания от болезней, в особенности наследственных и детских, были преодолены и теперь, и будут ли когда-нибудь, доколе существует смертность. Конечно, остаётся разница в том, что страдания от войны причиняются человеком, и их в этом смысле могло бы не быть, чего нельзя сказать о болезнях, человеческим врачевством явно непреодолимых, разве только прямым вмешательством силы Божией, каковы чудеса Христовы, целительство апостолов и святых. Однако и эта возможность избежать войны, как и её вовсе преодолеть, остаётся пока лишь отвлечённой. Война выступает как рок, болезнь, смерть. В человеческом переживании войны, так же как и в болезни, проявляется человеческая личность с её свободой, но и с её ограниченностью и бессилием.

Но в войне, как и в болезни, есть различные духовные возможности и достижения. Можно сказать, что война, как и другие бедствия, есть испытание и крест, самопожертвование, а не только убийство. Можно судить отдельные действия воинов, но не самоё воинство как таковое (как это и находим в речах Предтечи). Можно осудить войну, ссылаясь на то, что Господь её не благословил Своим собственным примером. Конечно, такой пример был бы несовместим с Божественным служением Господа. Но совместимы ли с ним и фактически совмещались ли и разные другие человеческие дела, которые, однако, имели на себе Его благословение? Он окружён был рыбарями, которым повелевал даже закинуть сеть, но Сам не участвовал в их деле. Он попускал даже мытаря среди апостолов и апостолу-предателю поручал иметь ковчежец для бедных и для разных нужд. Господь оставался свободен от обычных человеческих нужд и занятий (и даже от плотничьего Своего ремесла) и вместо того допускал жёнам, ходившим с Ним, служить Ему от имений своих. И в человеческих делах есть известная иерархия служений, не содержащая в себе осуждения или отвержения одних дел в пользу других, а только их фактическую несовместимость. Не нужно стремиться к внешнему «подражанию Христу», ибо человеку не дано творить дела Христовы, совершать Его чудеса. Ни одно из человеческих занятий не было свойственно Господу так, чтобы оно могло стать делом прямого Ему подражания. Тем самым решается вопрос и о деле военном как особой профессии, связанной с существованием государства, в числе разных других.

Возможность и наличие такого бедствия, как война, ставит нас лицом к лицу с самыми страшными и безответными вопросами об отношении Бога к миру и человеку, о Промысле Божием, с одной стороны, и о человеческой свободе, с другой, об этом непостижимом взаимодействии всемогущества и премудрости Божией и немощи и бессилия человеческих. Простейший способ разрешения этого вопроса таков, при котором вся полнота активности и мощи приписывается Божеству, человек же является только орудием или объектом их. Такое антропоморфическое разрешение свойственно всему Ветхому Завету, в котором на долю человека остаётся лишь послушание (с возможностью и непослушания) велению Божию. В частности, это же применимо и к войнам, повествованием о которых переполнены его страницы.

Бог ведёт войну и даёт победу. Он поражает и возвеличивает. Примеры таких свидетельств, можно сказать, бесчисленны. Вот только один пример: Так говорит Господь помазаннику Своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы, и сниму поясы с чресл царей… Я пойду пред тобою… <…> Я препоясал тебя, хотя ты не знал Меня… <…> Я… делаю мир и произвожу бедствие (Ис. 45:1–7). В Новом Завете такое мировоззрение уже отсутствует.

Конечно, не может быть просто отвергнуто Слово Божие, как и Ветхий Завет силою Нового, однако оно должно быть соответственно истолковано. Очевидно, и образы, касающиеся Божественного воинствования, должны быть поняты в общем смысле Промысла Божия, его водительства в истории. Этот Промысл никоим образом не может упразднять человеческой свободы, напротив: он с нею взаимодействует, чрез неё лишь осуществляется. Эта свобода содержит в себе прежде всего разные возможности, на которые соответственно и отвечает Промысл Божий. Эти возможности не исключают наличия общего плана; напротив, его предполагают во всеведении Божием. Однако блюдение свободы устраняет всецелое действие Божественного всемогущества, которым бы прямо и безошибочно осуществлялись пути Господни, или его, во всяком случае, соразмеряет с ней.

В этом сочетании свободы и необходимости соединяются данность и заданность. Первая определяется характером человечества, который ей свойственен и проявляется в определённую эпоху. Здесь раскрывается, с одной стороны, план и полнота Божественного творения, осуществляемого в определённом месте и времени, а с другой, и повреждённость его первородным грехом, в силу которой замысел его осуществляется в истории искривлённо и болезнетворно, и свобода становится средством для таких извращений. Поэтому, с одной стороны, Бог ведёт мир к его цели Промыслом Своим, а с другой, мир этому пути противится силою злого начала, действующего в мире. Есть два пути: богочеловеческий и сатанический, антихристов. Первый путь открывается Божественному содействию, второй проходится на путях богоборства. Для первого необходима открытость сердца Богу, желание отдаться Ему, исполнить волю Его.

[Богословие молитвы]

Основным, необходимым, существеннейшим к тому средством является молитва как актуальное богочеловечество, самая его энергия. Богочеловек Иисус непрестанно молился, от начала Своего служения до Своей крестной смерти. Это значит, что, конечно, не Его всемогущему Божеству, но Его богочеловечеству нужна была эта молитва – да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли – для преодоления царства князя мира сего. И, согласно этому образу и примеру, молитва есть богочеловеческое дыхание всего человечества, без неё не может осуществляться правый путь его. Образы молитвы многоразличны, так же как и религия. Хотя и существует только единая истинная религия, христианская, однако даже и за её пределами ещё остаётся молитвенное общение с Богом.

Как существуют разные ступени молитвенности, так же возможна молитва и в разных религиях, как бы ни была она различна. Это не означает безразличия, но надо расширить понятие богочеловечности так, чтобы дать в нём место и внехристианской молитве и богопочитанию, хотя бы и ограниченному, но сокровенно христианскому. Иначе совершенно непонятным является всё ветхозаветное мировоззрение, которое не только содержит в себе, как основоположное, дохристианский иудаизм как откровенную религию, но и язычество, благочестивое (как Кир) и даже нечестивое (как Навуходоносор). Вообще Промысл Божий всегда совершается на основе взаимодействия и содействия Бога и человека.

Разумеется, в жизни народов есть данность, которая не зависит от человеческой свободы, но, напротив, предустановляет её пути. Народы появляются в истории, так же как рождаются отдельные человеческие личности с их индивидуальными свойствами и судьбой. Общий план человеческой истории предначертывается таинственными письменами во времени и пространстве. Здесь действует прямая воля Божия в соответствии со свободным личным самоопределением каждого в его бытии. Народы рождаются и умирают, как и личности, и в последовательности времени совершаются их судьбы. Основание для этой последовательности содержится в полноте человечества, хотя и уже падшего и раздробленного силой первородного греха, но она дана как известная предустановленность судьбы, которая осуществляется на основе свободы и богочеловеческих путей в истории.

II

Когда мы говорим о Промысле Божием, действующем во взаимодействии Бога и человека, мы разумеем трансцендентное действие Бога в мире, имманентно осуществляющееся. Таково, например, сотворение мира Богом «из ничего». Таким исхождением трансцендентного в имманентное определяется всё тварное бытие, которое и получает дарованную ему тварную самобытность в мире с тварной свободой и на основе её. Божество в Своём промышлении о мире относится к нему трансцендентно, взаимодействуя, но его не упраздняя. Однако это не есть единственный и окончательный образ соотношения трансцендентного и имманентного, в котором сохраняется положительное их соединение вместе со всей бездной расстояния, их между собой разделяющего. Есть ещё и иное соотношение, в котором преодолевается эта бездна и божеское и тварное человеческое бытие соединяются без разделения и без слияния, как Богочеловечество Христово.

Христу как Богочеловеку одновременно свойственно быть Богом во всей силе Его трансцендентности миру, как «един сый Святыя Троицы» в небесах, и Богочеловеком, сошедшим с небес и воплотившимся, снова восшедшим на небеса и воссевшим одесную Отца, но и паки грядущим во славе, «Егоже царствию не будет конца». Он с нами пребывает во вся дни до скончания мира и во веки веков. Такое соединение Божества и творения, Богочеловечество в одном Божественном Лице, но двух существах представляет собой недоведомую тайну. Она свыше человеческого постижения, поскольку она обращена в небеса, к Божественной жизни Святой Троицы. Но она доступна человеку в её богочеловеческом откровении.

[Почему Бог терпит войну?]

В уразумении отношения трансцендентного Бога к тварному миру возникает вопрос о Его всемогуществе. Бог благ и всемогущ, почему же Он допускает зло и страдание? Почему Он терпит войну, её не упраздняя велением Своего всемогущества? Зачем и почему попускаются все ужасы жизни? Таков вечный вопрос «теодицеи», победного присутствия зла в мире, вопрос, в известном смысле безответный, поскольку он связан с иррациональным началом свободы и греха, между собою соединённых, если не прямо тожественных и нераздельных.

В каждом отдельном случае, повторяем, вопрос безответен, поскольку зло иррационально и не допускает ни оправдания, ни объяснения. В общем же плане бытия зло и страдания в этом веке настолько связаны с тварной свободой как основой мироздания, что уничтожить её значит упразднить мир. Тварная свобода содержит в себе зло и связанное с ним страдание как возможность, которая в первородном грехе стала уже неотвратимой действительностью. С нею считается и Промысл Божий, который правит миром в его падшем состоянии. Такова теодицея созданного на основании свободы мира. Победить свободу зла, не уничтожая мира, возможно только подвигом свободы и добра, т. е. вольной жертвой Христовой, силою искупления, не всемогуществом власти, но всемогуществом любви и самоуничижения Богочеловека. Это значит, что страданием человека в мире страждет Сам Бог, его распятием Он распинается в Своём Богочеловечестве.

Здесь мы приближаемся к самому страшному и таинственному вопросу об участии Богочеловека в человеческом страдании. Если бы можно было его разрешить через соотношение повелевающего всемогущества и послушного творения, то он был бы чрезвычайно прост (хотя в этой постановке здесь неизбежно возвращается общий вопрос о попущении зла). Но такое внешнее, вернее, трансцендентное отношение Бога к миру хотя и сохраняется в аспекте промыслительного управления Божия миром, но совершенно не может быть применено в другом аспекте – Богочеловечества или Боговоплощения. Христос навсегда соединил Свою жизнь с жизнью человека и – в известном смысле их отожествил, разумеется, не в грехе, но в его последствии – страдании, «нас ради человек и нашего ради спасения». И что же отсюда проистекает и что это означает?

[Христос в страдании человека]

Это означает то, что и ныне Христос страдает и распинается с человеком и за человека, с ним со-умирая. Эта мысль в общей форме была развита в применении к умиранию (в очерке «Софиология смерти»), теперь она должна быть расширена и обобщена в применении к войне как массовому взаимоистреблению. Как понимать искупление, содеянное Христом в крестном Его страдании? Есть ли это только единовременный акт, в котором, однажды пострадав, Христос изжил до глубины, но и до конца страдание, после чего, воскресши и вознёсшись на небо, сидя одесную Отца, в трансцендентности созерцает человеческие страдания? Или же Богочеловек, несмотря на все это, и ныне продолжает со-страдать человечеству, непостижно соединяя это с небесной славой? Таков вопрос.

Конечно, не может быть никакого сомнения, что искупление универсально и распространяется на все народы, не только после Христа, но и до Него, как в Ветхом Завете, так и вне его. И крестное страдание Христово также универсально в том смысле, что оно совмещает и изживает всякое страдание и искупает всякий грех: «совершишася» – хотя и в определённом месте и времени, однако превыше всякого места и времени, вселенски и абсолютно. Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего? (Рим. 8:32). Единожды и навсегда приобретённое благо искупления даётся всем его достойным, как некая Божественная сила. Он ходатайствует за нас (Рим. 8:34).

Искупление означает удаление Христа из мира чрез вознесение на небо и одесную Отца сидение. Но предполагает ли таковое удаление, так сказать, расчеловечение? Как следует понимать пребывание Христа в отношении к Его человечеству после этого удаления Его из мира? Неужели только как Судии, ожидающего будущего Страшного суда, на котором произойдёт новая встреча с человечеством? Но такое понимание прямо противоречило бы несомненному верованию Церкви в таинственное пребывание Христа на земле и, прежде всего, в Божественной Евхаристии, как и других таинствах. Такое понимание противоречило бы откровению, в котором говорится о действенном участии Христа в человеческой истории, где Он сражается со «зверем», с царями земными и воинствами их, а также царствует со святыми тысячу лет (Откр. 19:11–21; 20:4) (как бы мы ни истолковывали точнее эти образы). И наконец, не об этом ли пребывании на земле, в истории, в человеческой жизни говорит излияние крови и воды из ребра Иисусова, «Святой Грааль», который может быть истолкован лишь в смысле незримого пребывания Христа на земле, страждущего человеческим страданием? Мы не должны останавливаться перед совмещением кажущегося несовместимым – разных образов жизни Христовой в Его пребывании на земле и на небе. Мы должны мыслить здесь антиномиями и совмещать несовместимое – Вознесение и Святой Грааль.

Основная мысль здесь такова, что Христос, вознёсшийся в небеса, пребывает в мире, будучи прославленным, остаётся ныне страждущим. Принятое Христом страдание Голгофское в себе соединяет тягость всех человеческих грехов, поскольку оно искупает их. Приятием единого, универсального человеческого греха как всеобщего страдания искупается первородный грех в его полноте. Оно, оставаясь единичным актом, включает в себя множественную совокупность и полноту всех частных, личных грехов, совершённых, совершаемых и имеющих совершиться, на чём, прежде всего, и основано искупление. Христос отожествляет Себя с каждым из грешников для того, чтобы попалить его грех Своей искупительной жертвой. Поэтому единая, универсальная жертва Христова как бы растворяется в океане отдельных человеческих грехов, искупаемых ею. Этот многоединый характер искупления не подлежит сомнению, как в целом, так и в каждом частном случае. Всякий отдельный грех, как и отдельный грешник, нуждается в единоличном искуплении, которое и совершается силою жертвы Христовой.

Эта мысль об едином Первосвященнике и об единой Жертве за многих с особой силой развивается в Послании к Евреям, чрез сопоставление ветхозаветных жертв, множественно повторяющихся, и единой и единственной Жертвы не повторяющейся. Смотри особенно главу 10, особенно стихи 11–12: Он же, принесши одну жертву за грехи, навсегда воссел одесную Бога, ожидая затем, доколе враги Его будут положены в подножие ног Его. Ибо Он одним приношением навсегда сделал совершенными освящаемых (Евр. 10:12–14). Однако что значит это «ожидание» победы над врагами в сидении одесную Отца? Конечно, это «ожидание» не есть пассивное, бездейственное состояние в небесах, но относится к участию в продолжающейся истории на земле. (Обо всём этом см. очерк «Присутствие Христа на земле»[146].)

III

[Человеколюбие Христа]

Иными словами, спрашивается: наряду с вечностью, в которой совершилось искупление, имеет ли место участие Христа в истории, то есть во временной жизни человечества? Совместимо ли это с небесным пребыванием Христа? Можно ли понимать это последнее как безучастие или равнодушное созерцание человеческой жизни извне? Когда Христос пришёл на землю, то, помимо прямой цели Его пришествия, искупления и спасения от греха, Он совершил многие дела человеколюбия, на которые был нарочито помазан Духом Святым (Лк. 4:18), как и Сам об этом свидетельствовал о Себе. Является всегдашней трудностью в истолковании этих чудес Христовых тот факт, что чудеса эти являются разрозненными, единичными и как бы случайными. Между тем можем ли допустить это относительно любви и милосердия Божия? Напротив, следует признать, что они являются как бы примерными и показательными свидетельствами сострадающей любви Божией к человеку и действительная их область гораздо шире видного проявления, и это является ещё более чудесным.

Но можно сделать и ещё шаг вперёд в этом вопрошании, именно спросить себя, неужели любовь Сына Человеческого к человекам ограничивается только Его современниками на земле, а не распространяется на тех, которые прежде или после Него жили на Земле: видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря (Мф. 9:36). Он ходил по Галилее, исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях (Мф. 4:23). И далее, призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь (Мф. 10:1). Таков был образ человеколюбия Христа на земле. И не явлен ли он с особой силой в повествовании о воскрешении Лазаря, где говорится: Сам восскорбел духом и возмутился… Иисус прослезился. Тогда Иудеи говорили: смотри, как Он любил его. <…> Иисус же, опять скорбя внутренно, приходит ко гробу (Ин. 11:33–38).

Итак, Иисус болезновал о страждущем человеке в земном служении Своём и милосердовал о нём. И если это милосердие, по крайней мере при воскрешении Лазаря, выражалось как молитва, то нет причин отрицать и, напротив, есть все основания утверждать действие и силу непрестанной молитвы Христовой и в других целениях, по слову Его: сей род изгоняется молитвой и постом (Мф. 17:21). И вот, возникает вопрос: ограничивается ли эта область человеколюбия и сила молитвы лишь случаями земного служения Христа или же она ими не ограничивается и вообще ничем и никогда не ограничивается ни прежде, ни после, ибо щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив (Пс. 102:8). Образ Его человеколюбия и чудотворения является иным, чем на земле, он становится совершенно иным и даже непроницаемым. Однако Он не утрачивает Своего милосердования – не свидетельствуют ли об этом многоразличные прошения, молитвословия и молебные пения, которые приносятся Богу о разных нуждах человеческих? Не есть ли это прямое свидетельство об участии Христа в истории, о молитвенном взаимодействии Бога и человека?

Однако и этого мало. Мало утверждать, что Бог помогает человеку, а человек помогает Богу в этой помощи, именно её ниспослании. Ведь это может одинаково относиться не только ко Второму Лицу Святой Троицы, Сыну Божию, но и каждому из Лиц Святой Троицы, т. е. и Отцу и Духу Святому, и ко всей Святой Троице, единосущной и нераздельной, как Богу-Промыслителю. Но может быть ещё особая речь о богочеловеческой помощи и соотношении между Богочеловеком и богочеловечеством, а чрез это соотношение и всей Святой Троицы. Это-то и требует чрезвычайного внимания и особого разъяснения.

IV

[Сострадание Христа и нехристианское человечество]

Боговоплощение навеки соединило Логос с человеком в Богочеловеке, в Его Боговоплощении. Оно сделало Его доступным человеческой жизни и её страданиям, сострадающим человечеству. Это сострадание выражается как в смерти Самого Христа, так и в Его соумирании с человеком, согласно откровению смерти и умирания в нашей жизни, в христианстве, облечённом во Христа (см. «Софиология смерти»). Это сострадание Христа человечеству, даже и после Его прославления, совершенно несомненно, по крайней мере в пределах христианства, поскольку оно дано в нашем опыте. Но простирается ли оно и за его пределы, до христианства и вне его, если только вообще существует это до и вне?

Разумеется, здесь мы подходим к грани ведения, за которой оно для нас остаётся недоступно. Тем не менее здесь мы, по меньшей мере, не имеем прямых оснований давать отрицательный ответ на этот вопрос, даже если нет их для положительного. Однако у нас имеется достаточное основание для того, чтобы не выключать нехристианское человечество из целокупности всего человеческого естества, воспринятого Христом. Уже одно принятие языков в Церковь Христову достаточно это удостоверяет, по крайней мере, такую возможность, как и распространение христианства среди язычников. По крайней мере, это относится к человечеству до христианства и вне его, поскольку оно не было ещё проповедано.

Но если здесь мы имеем нераскрытую для нас тайну, то в отношении к христианскому человечеству не может быть места сомнению относительно его единства со Христом. Христос в полноте человечества Своего разделяет его страдания. Необходимо изъяснить образ этого вочеловечения.

Прежде всего, оно должно быть понимаемо как принятие Христом первородного греха всего человечества и всеобщее искупление его силою этого принятия. Это есть вселенский онтологический акт принятия всего человеческого естества, относящийся к человеческой природе. К силе этого акта приобщается каждый отдельный индивид в своей индивидуальности, но источник этого обновления один – богочеловеческая природа Христа. Этот акт всечеловеческого искупления есть собственное дело Христово, которым Он даёт человеку новую жизнь обожения. Человечество в отношении этого является пассивно воспринимающим своё спасение, хотя каждый и восприемлет его личным актом и усилием. В этом деле спасения мы имеем совершившееся и совершенное Богочеловечество Христово, прославленное и вознесённое на небеса и, как причастное жизни Божественной, «седящее одесную Отца». Им и подаётся нам жизнь и спасение. Но спрашивается: поглощается ли этим обожением человечество во Христе в своей собственной природной жизни и человеческой свободе или же последняя сохраняется в такой полноте, что остаётся ещё возможной человеческая история как дело человеческое.

Это есть, вместе с тем, всё тот же вопрос, что и о Святом Граале: отделяется ли Христос от земли в Своём вознесении над нею и изъемлется ли тем от земного бытия, или же Он, согласно православному истолкованию догмата Вознесения, будучи в небесах, сопребывает и на земле:

«Еже о нас исполнив смотрение и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами и никтоже на вы» (кондак Вознесения).

Эта антиномическая мысль о совместном пребывании в небесах и на земле должна быть далее раскрыта в применении к земному пребыванию. Если чрез Вознесение Господь удаляется из пространства и времени в неизменность и неизмеримость вечности, то неотступное Его пребывание с нами удерживает Его в пределах земного бытия. Хотя Его собственное человечество уже прославлено и вознесено и потому сверхвременно и сверхпространственно, но Его сочеловечество в нас продолжает бытие и изживается во времени и в истории. Мало того. Эта жизнь продолжается на основе тварной свободы, которая на путях своих определяет земные судьбы этого человечества и тем ввергает в них всякого отдельного человека вообще, но вместе с тем и универсального Сочеловека Христа. И в отношении к этим судьбам, как определяемым уже человеческой свободой, Сам Христос снова продолжает быть пассивно определяющимся, страждущим, жертвенным, ведомым на вольную страсть, хотя в то же время и ведущим ко спасению.

Нет ничего в человечестве, кроме греха, что не принадлежало бы и человечеству Христову, Им бы не разделялось. А потому разделяются Им и судьбы этого человечества, его немощи, недуги и страдания. Другими словами, Христос единожды распялся на Кресте, приняв грех мира на пути к Славе, Воскресению и Вознесению. Но Он в человечестве Своём и ныне пребывает на земле, разделяя его судьбы и страдания, не на пути к славному и спасительному Воскресению и Вознесению, но на путях собственной, земной жизни человечества. Это есть продолжающееся Его Воплощение.

Можно высказать дерзновенно мысль, что Христос лично со-изживает и со-выстрадывает личную жизнь и судьбу каждого человека, кроме того лишь, что связано со грехом и в нём состоит. Однако страдания, как последствия греха, Им также восприемлются. Это есть раскрытие Его вочеловечения, его полнота. Христос никого не отделяет от любви Своей и никого не извергает из человечества Своего. Христос пребывает на ложе страдания с страждущими и на ложе смерти с умирающими. Он близок и доступен каждому человеку в скорби его. Он подаёт помощь в смерти как Бог, но Он и соумирает со-человечески с каждым из нас. Иначе смерть была бы невыносима своей смертностью, которая обессиливается на грани её бессмертием Христовым, Его Воскресением.

К восприятию Христом относятся и действия человеческой свободы, её участия в судьбах человеческих. Поскольку она есть фактор вариабельности в этих последних, внося в них возможные различия и изменения (разумеется, в известных пределах), она распространяется в своей человечности и на человечество Христово. Христос, приемля человеческое естество в его полноте, а следовательно, и в его свободе, подвергает Себя вольному страданию за грех всего мира, не только грех первородный, но в нём и с ним за все человеческие грехи.

[Причина страдания]

Здесь двойное приятие: искупительное страдание за грехи и вольное сострадание с человеком в жизни его как последствие грехопадения и порчи первозданного естества. Эта порча есть последствие первородного греха, и оно постольку связано с ним. Но оно при этом от него и отлично и получает в падшем мире уже самостоятельное бытие. Такова прежде всего смерть, но также и всякое многообразное страдание: «слезинка ребёнка», страдания детей и взрослых от наследственных болезней или вообще от всяких дефектов. Общую причину они имеют в первородном грехе и падении, но это не есть их частная причина. Наоборот, частные случаи остаются иррациональной несправедливостью, которая не может (и даже не должна) быть оправдана. Иначе это будет оправдание сатаны, который действует в падшем мире, доколе он не будет изгнан из него окончательно.

Такова была ошибка друзей Иова, которые не хотели допустить явной несправедливости, имевшей место в судьбе Иова коварством сатаны. Но Иов был «прообразом» Христа, являя собой пример лично несправедливого, незаслуженного страдания. И «про-образовательное» значение страждущего Иова в том именно и состоит, что в его образе мы прозираем и со-страждущего Христа.

Христос не знает лицеприятия и состраждет не с одним Иовом, а со всяким человеком, кому дано претерпевать страдание. Мир мучается и мучим князем мира сего, который достиг исполнения злобного своего умысла, распятия Христова. Но вместе с мучимым человеком мучается и Христос земной человеческой мукой, как бы продолжающимся со-распятием в любви к человеку. Цена спасения человека и его приведения к вечной жизни в воскресении больше даже, нежели распятие и единожды принятая вселенская смерть. Она включает в себя ещё и множественное повторение или, точнее, свершение этой смерти и страсти в судьбах каждого человека на земле. Христос в Своей крестной страсти поднялся над человеком, как сказано: как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3:14–15, ср. Еф. 4:8–10), но Он пребывает на земле с человеком во вся дни до скончания века (Мф. 28:20). Христос в этом смысле продолжает Своё страдание на земле, и будучи на небесах в Славе Вознесения. Поэтому, причиняя страдания друг другу вольно или невольно, мы снова распинаем Христа.

V

[Война как Распятие Христа]

Не раз можно встретить, как тему художественной картины, изображение страждущего Христа на поле сражения. В антропоморфных образах здесь выражается эта мысль о Святом Граале, о продолжающемся земном страдании Христа, в частности и на кровавом поле человеческого взаимоистребления. Антропоморфность восприятия в этой нарочитости изображения именно войны как крайнего зла и страдания. В очах Божиих буржуазное разложение, сопровождающееся миром и безопасностью, может быть, является злом не меньшим и даже большим, нежели война (зане суть плоть – Быт. 6:3), уже одной длительностью своей.

Однако нельзя умалять того ужаса, которым поражает война, этот всадник, сидящий на коне рыжем, которому дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга (Откр. 6:4). Отношение Христа к этому кровавому столпотворению не ограничивается Божественным созерцанием или небесным водительством, но выражается богочеловеческим участием чрез страдание в человечестве Его. Оно может быть не чуждо даже и непосредственной активности, как это выражается во образе воинствования Агнца в Откровении: Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: Слово Божие. И воинства небесные следовали за Ним… Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы (Откр. 19:13–15). Как бы ни спиритуализировать и ни аллегоризировать эти образы в их конкретности, ясно одно, что они свидетельствуют о какой-то земной активности Христа в человеческой истории, по крайней мере в конце её. Но это не всё. Наряду с этой активностью имеет место и некая пассивность, как новое сораспятие Христа человечеству.

Да, воистину так. Христос присутствует на поле сражения среди раненых и убиваемых, страждущих и умирающих, и не только как победный всадник, облеченный в кровавую одежду (Откр. 19:13), каковым является в полноту времени, но и как жертва войны, состраждущий её бедствиям. Он разделяет со всеми жертвами войны скорбь и слёзы как их самих, так и тех, которые их теряют. Если мы любим Христа и живём с Ним, то мы должны знать, что в войне мы Его снова распинаем, и Он распинается нами и с нами, Он – любовью, мы – тупостью и жестокостью своей. Война была бы преодолена и стала бы невозможна, если бы мы видели и чувствовали её как распятие Христово, а страстные муки человечества как таящие в себе Его страсть.

Христос состраждет (как и сорадуется) не только в войне, но и во всём человеческом делании. Его не-разлучение с человечеством есть сокровенная сила и источник жизни последнего, несмотря на то, что история делается человеком самим, Христос же только жертвоприносит в ней Своё человечество. Как бы ни было гибельно то, что делается с человечеством, и губительно то, что само оно делает, оно не может погибнуть, потому что оно, всё-таки, есть и со-человечество Христово. И эта страсть Христова в истории спасительна для человека, как и Его пребывание в человечестве обеспечивает сохранение истории от разрушительных сил сатаны. В конце истории Сам Царь царствующих, Слово Божие, выступает на белом коне поразить зверя и лжепророка, как и тех, которые с ним (Откр. 19:11).

Здесь мы опять встречаемся с обычной для богослова антиномией, совмещением времён его и сверхвременного бытия, Божественного управления миром и человеческой свободы. Святая Троица правит миром в премудрости и всемогуществе Своём. В Ней и Христос правит миром, как «един сый Святыя Троицы», сидящий в небесах одесную Отца. Это управление миром соединяется с сохранением его свободы в непостижном взаимодействии Творца с творением. Христос во Святой Троице действует как Бог во всём всемогуществе Своём.

Однако Христос же в кенотическом самоуничижении Своего вочеловечения пребывает во взаимодействии с миром, причём Он уже не управляет миром, но как бы наоборот, Сам послушен судьбам мира, разделяя их в человечестве Своём. И поскольку Бог во взаимодействии с человеческой свободой попускает и войну, не уничтожая её Своим всемогуществом и не воспрещая её Своей властью, постольку жертвой её становится и Сам Богочеловек, её претерпевающий в человечестве Своём как земную Свою судьбу.

Здесь антиномия: повелевающий есть и повелеваемый. Здесь мы имеем применение учения о со-человечестве Христа, выраженного в речи о Страшном Суде, где Христос свидетельствует о разделении Им всякого человеческого страдания (Мф. 25:35–40, 42–45).

Христос здесь отожествляет Себя со страждущим человечеством, «алчущим, жаждущим, странным, нагим, больным или в темнице». Конечно, и этот перечень не есть исчерпывающий, а только примерный, и в него совершенно естественно может и должно быть включено соучастие в страданиях войны, ранениях, пленениях и всех других её бедствиях. Это отожествление выражено притом в самой сильной и неограниченной форме: алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня, был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне (Мф. 25:33–36); и это одинаково в обращении как к праведникам, так и к грешникам: так как вы сделали (или не сделали) одному из сих братьев Моих меньших, то сделали (или не сделали) Мне (Мф. 25:40, 45). Нет основания видеть в этих словах простую аллегорию или же только выражение сочувствия страждущим. Нет, здесь сказано со всей силой и без ограничений: Мне (ср.: кто принимает вас, принимает Меня – Мф. 10:40. Однако здесь, как и в других сходных случаях, мы имеем скорее лишь уподобление: слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается – Лк. 10:16; ср. Лк. 9:48, Ин. 13:20).

Догматическое содержание речи о Страшном Суде обычно ограничивается лишь разделением человечества на агнцев и козлищ с поставлением одних одесную, других же ошую. Но она содержит в себе и более общую, а потому и более важную мысль – о всеобщем со-человечестве Христовом с «меньшими Его братиями», т. е. о тайне и силе Боговоплощения, с жизнью Христа в человечестве. Вся сила этого отожествления Христа с меньшими братьями свидетельствует именно об этом. Идея Святого Грааля по-своему выражена в этих словах, и нет никакого основания умалять их силу аллегоризированием, напротив, следует принять их в прямом значении. Поэтому общую мысль о со-человечестве Христовом необходимо распространить и на другие, на все пути истории, а в частности, и на войну как область человеческого действия, соединённого с бедственнейшими страданиями, в которые входят и разные его образы, как они отмечены в речи о Страшном Суде. Таков этот «панхристизм», всечеловечество Христово, которое выражено в ней.

К этому можно ещё прибавить и некоторые соображения, высказанные в «Софиологии смерти». Антиномию, сейчас указанную, нужно распространить и на всю Святую Троицу, хотя и не прямо, но косвенно. Смерть Христова, хотя и относится ко второму Лицу Святой Троицы, воплотившемуся и вочеловечившемуся, однако она в некотором смысле распространяется и на другие Лица, Отца и Духа Святого в Их единстве любви и жизни. Земная связь Христа со всем человечеством распространяется на всю Святую Троицу, соответственным образом для каждой из ипостасей. Господь присутствует на земле «как един сый Святыя Троицы», и потому всякое Его ипостасное самоопределение или действие влечёт за собой участие и других ипостасей – Отца посылающего и Духа Святого совершающего. Здесь мы имеем продолжающееся Боговоплощение, которое совершилось по воле Отца, пославшего на землю Сына, и действием Святого Духа, совершившего Боговоплощение (чрез Пресвятую Богородицу…).

VI

[Война как школа молитвы]

В связи с этим определяется и значение молитвы в жизни Господа.

Мы говорили, что молитвенное призывание есть прямой путь привлечь к себе Божественную помощь и в этой мере приобщить свою жизнь к богообщению, постольку сделать её богочеловеческой. Это относится вообще ко всякой молитве, обращённой к Богу, а также и Божией Матери, ангелам и святым, однако прежде всего и непосредственно к Христу как Богочеловеку, а чрез Христа и во Христе к Отцу и Духу Святому, всей Святой Троице. Далее, молитва к Божией Матери, Ангелам и святым, непосредственно к ним относящаяся, приносится ими Богу и, следовательно, есть также молитва Богу, хотя и косвенно направленная. Нельзя подвергать сомнению действительность этой молитвы, как бы она ни проявлялась. Война и всякие бедствия суть школа молитвы как борьбы против злой силы и победы над ней, и в этом смысле молитва есть и духовная война. Земные человеческие усилия умножаются помощью молитвенной. Это относится к христианскому миру.

Но даже мир внехристианский не лишён своей молитвы, пусть извращённой и неверно направленной, но все же обращённой к Богу. И эта молитва неведомым образом приемлется Богочеловеком в сочеловечестве Его с человеками и возносится к Отцу. Здесь тайна любви Божией, любви Христовой. Сам Богочеловек также непрестанно молился в земной жизни Своей, молился Отцу о Своём служении, как и о человечестве и его нуждах, молился как Богочеловек в человечестве Своём.

Молитвой, её силой, а не всемогуществом Божиим, как бы некиим новым творческим актом, совершались Его чудеса, подавалась помощь. Он мог сообщить эту силу и ученикам Своим, посылая их на проповедь. Так было во время земного служения Христова, но так же ныне, после Его Вознесения. Но говорится и теперь о Его непреходящем, пребывающем священстве, по силе которого Он может всегда спасать приходящих чрез Него к Богу, будучи всегда жив, чтобы ходатайствовать за них (Евр. 7:25). Говорится о Первосвященнике, Который единожды принес Себя в жертву, чтобы подъять грехи многих (Евр. 9:28), одним приношением навсегда сделал совершенными освящаемых (Евр. 10:14).

Но что означает это единое приношение, которое для нас, человеков, открывается в силе своей, как делающее совершенными освящаемых? Будучи единым и единократным, оно осуществляется как многократное, с которым мы имеем дерзновение входить во святилище посредством крови Иисуса Христа (Евр. 10:19), и к нему мы приступаем с искренним сердцем, с полною верою (Евр. 10: 22). Это значит, что свою молитву мы соединяем с молитвой Христовой, принося её «о всех и за вся». Мы молимся во Христе и со Христом Его Евхаристической молитвой, в которую Им влагается сила спасения и помощи. Единая молитва жертвы Христовой есть многообразная и действенная молитва Христова, которою держится мир и спасается человечество.

Непосредственную очевидность для нас имеет и молитва Божией Матери, Которая не оставляет мира и во Успении ради помощи в земной скорби и покровом Своим осеняет мир. Церковь ублажает Матерь Божию как Заступницу всех скорбящих, о всех молящую Сына Своего: «о всех молиши Сына Своего, Христа Бога нашего, и всем твориши спастися» (тропарь Казанской иконе Божией Матери). Однако уже из этого свидетельства явствует, что молитва Богоматери, как и сила её, иная, нежели Христова, она обращена ко Христу как Богу. Хотя это есть молитва Царицы Небесной, однако же она есть всё-таки тварная молитва – от лица творения к Творцу. Но при этом она есть всё же богочеловеческая молитва, поскольку в лице Божией Матери молится и ходатайствует перед Вечным Первосвященником само человеческое естество Богочеловека, во всей силе Боговоплощения. Если Сам Христос молится Богу человеческим естеством в Своём Богочеловечестве, то это человеческое естество имеет ипостасное бытие в Богоматери. Она есть как бы Его человеческий голос, Его человеческое бытие, осеняемое Духом Святым. В этом смысле существенно единство и нераздельность между Христом и Марией в едином Богочеловечестве Их.

VII

[Молитва святых и Богоматери]

Человечество, быв воспринято Логосом, стало Христовым богочеловечеством, Ему принадлежащим. Но то же человечество, обоженное Боговоплощением, в Деве Марии имеет и собственное ипостасное бытие, хоть и находится в неразрывной связи с Божеством Логоса чрез богоматеринство. В силу такой связи Божия Матерь непосредственно приникает к Богочеловеку, есть как бы Его любовь к человечеству. Если молитва Христа о человеке непосредственно приникает в небо, спасая всё человечество, то молитва Матери Божией приносится от лица ипостасного человеческого бытия, делающего её как бы самобытной по отношению к Богочеловеку, хотя это есть тварная ипостась. Богоматеринство богочеловечно, как Христово человеческое естество, с существенной, однако, от него разницей. Именно во Христе оно пребывает в нераздельном и неслиянном соединении Божеского и человеческого естества. В богочеловечности же Марии божество нисходит на человечество, сохраняя всю его самобытность. Мы имеем здесь некий богочеловеческий мост, соединяющий небесное и земное[147].

Богоматерь, и «во успении мира не оставившая»[148], молится о мире и вместе с миром как глава творения, и Она страждет с ним и о нём. Согласно откровению праздника Покрова Богородицы, Она плачет о мире, и потому будет ли дерзновенно сказать или подумать, что ныне Она плачет о человечестве, изнемогающем на полях сражений, во всех ужасах войны.

Ниже Пресвятой Богородицы, но вместе с Нею предстоит молящаяся Богу тварь, святые человеки. Они принадлежат к прославленному и обоженному человечеству Христову. Они в этом мире живут с человечеством и страждут о нём, и ему содействуют молитвенной помощью и благодатной силой. Нельзя поэтому допустить, чтоб в бедствиях войны особенно не проявлялась их помощь, как в общем духовном содействии, так и личном участии.

Может быть такое участие, основанное на особливой близости того или другого святого к человеку. Человечность святых установляет особую личную, как бы родственную близость, которая чувствуется и осуществляется в личных взаимоотношениях. Когда наступают ужасы войны или другие общественные бедствия, духовные силы святых, отшедших из этого мира, особливо напрягаются в помощи, навстречу его нуждам и молениям.

Однако этим не ограничивается небесная помощь страждающему человечеству. Происходит ещё и то, что может быть названо духовной мобилизацией. Ангельские воинства приходят на помощь миру человеческому. Откровение даёт об этом ведение, как и другие священные книги. Служение святых ангелов в отношении к тварному миру определяется как непрестанное ему содействие. Следует особенно остановиться на их борьбе с тёмными силами князя этого мира. Как есть благой промысл добра, Божие водительство миром, осуществляемое чрез святых ангелов и святых человеков с Царицей Небесной во главе всех, так же точно есть и тёмный промысл зла, губительное действие сил сатанинских.

Опять-таки об этом достаточно свидетельствует Откровение. После войны в небе Михаила и ангелов его низвержен был на землю дракон и аггелы его в ярости и пошел, чтобы вступить в брань с сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа (Откр. 12:17). Как силы зла, в истории действуют: блудница – соблазны ложной цивилизации, зверь – военная мощь государства с его насилием, и лжепророк – проповедь ложного учения. Они передают свои обольщения, обман и силы земным царям, которые будут вести брань с Агнцем (Откр. 17:14). После падения Вавилона (Откр. 18) наступает последний бой зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его (Откр. 19:19). И, наконец, уже пред самым концом истории мира ещё раз освобождённый из темницы сатана выйдет обольщать народы и собирать их на брань, число их как песок морской (Откр. 20:7). Но здесь уже наступает конец истории.

VIII

[Духовный лик войны]

Итак, силы сатанинские действуют в истории, как зверь – организованный империализм или самодовлеющий тоталитарный этатизм, национализм и деспотический коммунизм, как лжепророк ядовитого рационализма с научным овладением силами природы ради власти и как блудница, разлагающее услаждение богатством и роскошью. И все эти силы объединяются в одном общем итоге – войны всех против всех. Такое состояние мира с трудом поддерживается в равновесии корыстью и страхом. Однако оно рано или поздно нарушается, и начинается восстание Гога и Магога.

Однако было бы недопустимым упрощением стилизовать исторические силы и события как одно лишь противопоставление: война или мир с пасифическим отрицанием войны. Война есть бедствие, но ещё не абсолютное зло – во всяком случае, не всегда и не во всём зло, она существует в смешении с добром, как и всё человеческое. Мир также не всегда и не во всём есть благо. К тому же в войне всегда есть борющиеся и спорящие стороны, которые не могут быть, очевидно, все одинаково и одновременно правы. В различении добра и зла, правды и неправды нельзя поэтому ограничиваться внешними критериями, но надо восходить к внутреннему состоянию. Притом же война есть длительный ряд событий, в которых развиваются и сменяются различные человеческие состояния, от высшего и до низшего, как и наоборот.

Стояние пред лицом смерти (поскольку оно не притупляется длительностью и даже привычкой) открывает в душе человека неизведанные глубины, даёт новые откровения, но может, и наоборот, вести к ожесточению и огрублению. Здесь нет необходимости ни в ту, ни в другую сторону, но остаётся место свободному самоопределению. Вообще война есть величайшее потрясение, которое трагическим ударом разбивает привычный уклад буржуазной жизни с её загниванием и застоем. Таков духовный лик войны со стороны разных её возможностей.

Поэтому неверно и несправедливо обращать всякую возможность духовного и христианского её изживания и отвергать наличие христианского начала в войне, а следовательно, в воинах, прежде всего – по целям и задачам (защита ценностей порядка духовного и культурного), национальные войны, в известных пределах, даже сословные и классовые.

Здесь мы имеем конкретные суждения истории. Поэтому всё-таки остаётся возможным, по крайней мере, принципиально христианское, а в этом смысле и христолюбивое, воинство (само собой разумеется, что христолюбие не является исключительным преимуществом воинства, напротив, оно может проявляться и в других служениях, хотя, конечно, не всегда и не во всех). Отвлечённое осуждение, как и восхваление войны, не пользует нимало.

На наших глазах развёртывается картина языческой войны наступления национализма. Разумеется, и здесь было бы чрезмерным и несправедливым прямолинейно осуждать всех участников даже и такой войны. Человеческие оценки ограниченны и односторонни, они могут быть даже пристрастны, и вообще относительны. Жестокость войны затемняет и притупляет совесть, особенно когда война делается методическим и техническим истреблением как воюющего, так и не воюющего населения.

При известном уровне техники становятся неизбежными и соответствующие её методы, до тех пор пока война не истребит войну через истребление самого населения, воюющего и не воюющего, по крайней мере в известной части. Услышите о войнах и о военных слухах…Восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам (Мф. 24:6–7). И если бы не сократились те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных сократятся дни те (Мф. 24:22).

Слова Христа предуказуют эту возможность полного взаимоистребления человечества, однако она не станет действительностью, и история ещё не оборвётся войнами. Также услышите о войнах и военных слухах. …Но это еще не конец (Мф. 24:6). По Откровению последняя война Агнца против «зверя и царей земных и воинств их», которая оканчивается ввержением в озеро огненное зверя и лжепророка и убиением «прочих» (Откр. 19:20–21), также ещё не заканчивает истории. За этим следует 1000-летнее царство, т. е. эпоха торжества мира и добра, и лишь после этого последняя брань Гога и Магога, и лишь тогда наступает конец истории, ввержение в озеро огненное, «где зверь и лжепророк», самого диавола (Откр. 20:7–10) и, очевидно, Второе Пришествие Христово. И всё это предуказуется как неизбежность: Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть (Мф. 24:6).

Конечно, эта неизбежность есть плод греха и охлаждения любви во многих (Мф. 24:12), но не одним грехом и враждой живут люди в эти страшные дни. Главная задача и смысл этих испытаний в том, чтобы сохранить веру, зреть Бога в ужасах земной истории, не утерять Христа в своём сердце. Даже более того: чем больше ужасы и чем труднее вера, тем ближе Христос, тем больше надо человеку Его возлюбить. Должна воспламениться новая любовь ко Христу, распинаемому и мучимому на полях сражений. И эта новая любовь явит Его по-новому, приблизит Его к земле, призовёт Его к новому, Второму и славному Его пришествию. В громах войны да будет звучать молитва: Ей, гряди, Господи Иисусе! (Откр. 22:20).

Всякая великая война являет собой этот образ последнего столкновения добра и зла, ангелов и демонов, Христа и князя мира сего, в котором всегда есть две борющиеся стороны. Если не включить 1000-летнее царство ввиду таинственности и, может быть, даже незримости его, то история и по Откровению представляет собой ряд военных волн, чередующихся между собой вплоть до последнего восстания Гога и Магога.

Пасифизм как таковой потому уже бессилен одержать победу, что возбудитель войны есть личный носитель зла в мире, князь сего мира и его слуги – антихристы. И может быть, надо прямо это сказать, мир недобрый, сатанический пасифизм может стать не благом, но разложением, человек безнаказанно не выносит дарового покоя, обывательского благополучия. Несение креста, конечно, может оставаться и чисто духовным, ибо существенным является не тот или другой образ крестоношения, но он сам, его сила. Однако духи злобы никогда не слагают своего оружия, доколе не будут извергнуты из мира в бездну небытия, доколе мир не будет освобождён от них. На путях борьбы духовной, происходящей в мире, почти неизбежно возникают и войны.

Война не есть единственный, а может быть, и не худший вид зла в мире для открытой борьбы с ним. В этой борьбе есть разные стороны. Духовная победа может и не совпадать с победой бранной, ибо сплетена с ней в один сложный комплекс, с плюсом или минусом на обеих сторонах. Война есть мировой пожар истории, в котором многое сгорает, ценное и бренное, многое переплавляется и обновляется к жизни. И в этом смысле она есть всё-таки начало жизни, а не смерти, хотя и смертным путём. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода (Ин. 12:24). Эта жизнь приносится к ногам Источника Жизни, Воскресителя умерших, Который ведёт мир за порог смерти, к новой жизни воскресения.

Есть так много жизней достойных,

Но одна лишь достойна смерть:

Лишь под пулями в рвах спокойных

Веришь в знамя Господне, твердь.

Н. Гумилёв[149]

Вторая часть

Война и софийность творения

Перед лицом войны, великих её испытаний и страшных соблазнов являются неизбежно сомнения и искушения, относящиеся к силе добра и правды в мире. Тьма, надвигающаяся над миром, застилает свет в душе, и в ней поднимаются соблазны древнего Иова о бессилии и бездействии Бога в мире, а они неизбежно ведут если не самого Иова, в котором всё-таки побеждает его личная вера, то логику его мысли к отрицанию и самого Его бытия. В мире есть только царюющее зло, миром правит князь мира сего.

Такое заключение подсказывается духовным испугом, который сопровождается изнеможением душевным и физическим. Человек становится слеп и глух к добру, пока он остаётся охвачен этим ужасом, terror antiquus[150], находится во власти его. Однако такое состояние есть лишь временный аффект, который прекращается вместе с производящей его причиной – с некоторым затишьем войны или её прекращением.

Однако и по миновании этого аффекта, и даже помимо него, остаются в силе все те вопросы, которые пробуждаются наличием войны в мире, самой её возможностью. Как возможна война и что такая возможность означает?

Вопрос этот естественно рассматривать в свете теодицеи, или оправдания Бога в мире, как он и ставится в книге Иова, причём друзья Иова попросту хотят уклониться от него, измышляя несуществующую вину Иова, сам же Иов становится лицом к лицу к нему со всей его безответностью и сокрытой в нём тайной – именно действия сатаны в Божьем мире, сатанинского промысла наряду с Божественным. Ответ же на этот вопрос даётся эсхатологический, т. е. вне и поверх исторических свершений, в качестве постулата или откровения веры: я знаю, Искупитель мой жив… и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого увидят Его (Иов. 19:25–27).

В таком исповедании свидетельствуется трансцендентность добра в мире, который в имманентности своей погружён в зло, весь мир лежит во зле (1 Ин. 5:19), по прямому свидетельству апостола. В этом смысле проблема теодицеи, как оправдание мира в его теперешнем бытии, даже и не может существовать, поскольку он принадлежит царству князя мира сего. Внутренно он освобождён от этого господства вследствие изгнания князя мира Христом, однако в своём состоянии он и доныне остаётся в его власти, как и был до Христа. Это сатаническое обстояние творения не относится к самому его бытию, ибо мир, сотворённый Богом, поддерживается в нём силою Божией, и в основе своей он – Божий. Однако, будучи восхищен у Бога сатаной чрез обольщение человека, мир остаётся ещё в сатанинском обладании. Конечно, пути сатаны кончаются тупиком, ибо они ни к чему не могут привести мир, ни к спасению, ни к разрушению, ибо для этого последнего остаётся всё-таки бессилен сатана. Не гибель, но состояние гибели, погибание, не сатанократия, для которой он также бессилен, но осатанение являются уделом лежащего во зле мира, в котором, однако, зреет и возрастает семя Царствия Божия: «да приидет Царствие Твое». Мир лежит во зле, но есть всё-таки добро, ибо он есть творение Божие.

Как же уразуметь это соединение двух царств, наличествующих в одном мире, как находится место для их соревнования и борьбы, как сочетаются свет и тьма в одном общем бытии, как может лежать во зле мир Божий? К этому антиномическому соединению и приводятся все противоречия бытия и его загадки. Проблема теодицеи именно и относится к этому соединению в одном бытии трансцендентного всемогущества Творца и имманентной самозаконности мира. В своём непосредственном виде она неразрешима, поскольку трансцендентное, как таковое, остаётся вне и выше имманентного. Однако эта противоположность не оставляет их совершенно чуждыми между собой, как бы пребывающими во взаимопроницаемом двойстве, но даёт место для некоего двуединства, в котором совершается их встреча и даже взаимопроникновение. Это последнее совершается на основе богочеловечества как Божественного присутствия в тварном бытии, иначе говоря, софийности тварного мира. Она-то и устанавливает мост над бездной между трансцендентным и имманентным, их актуальное отожествление, хотя и не тожество. Это и есть соотношение Божественной и тварной Софии, Божества в творении и творения как имеющего в себе Божественное начало. В этом соединении и взаимопроникновении обоих начал и состоит сотворение мира. Бог сотворил мир из ничего. Это означает, что в мире есть Божественная полнота и сила, но в нём же наличествует и восприемлющее, становящееся бытие, т. е. неполнота, немощь, некоторый пребывающий онтологический минус, пустота, ничто, «из» которого и в котором Бог сотворил мир, приобщив его ничтожество к бытию, т. е. к Божественной полноте.

Эта основа творения нерушима, хотя она и содержит в себе пустоту как возможность, осуществляемую в становлении. Мир сотворён «добро зело», и это добро заложено во всём составе мира как основа бытия в каждом человеке в отдельности и во всём человечестве и его истории в совокупности. В мире не существует безусловного зла с полным отсутствием добра как Божественного начала бытия, ибо такое небожественное или внебожественное бытие провалилось бы в бездну небытия, до-тварного или внетварного ничто, т. е. просто не существовало бы. Как бы различно ни соединялось добро и зло или бытие и пустота, в каждом отдельном образе такого соединения он принадлежит бытию, есть по своему Божественному основанию. Но такое тварное бытие имеет край и им соприкасается с небытием, «из» которого оно сотворено, граничит с небытием, в него погружается, «во зле лежит», хотя и стремится от него обратиться к добру или к бытию, всецело погрузиться в него.

Небытие в творении, однако, не есть только пассивное начало, совершенная пустота, ибо таковой и не существует в творении, в мире, уже сотворённом, вызванном из небытия в бытие, после того как в творческом акте пустота ничто однажды навсегда исполнилась бытия. Как таковая, она превратилась в возможность или задание, получила тему своего бытия для тематической разработки и соответственного исполнения, стала тем нечто, которое определяется уже как некое что на основе тварного само-творчества, т. е. тварной свободы.

Эта последняя не абсолютна и не всемогуща, не обусловлена заданием в сотворённости или данности: свобода, хотя и во всей ограниченности и относительности своей, включена в самоё существо бытия, так же как включено в него и Божественное начало всякого индивидуального бытия. Тварная свобода не абсолютна не только в смысле отсутствия всемогущества, но и безошибочности, как в постановке целей, так и их исполнении. Она неизбежно проходит путём испытаний и искушений. Отсюда проистекает возможность падений и неизбежность ошибок. Путь человеческой свободы ещё осложняется, поскольку его прохождение совершается при участии сил духовных, в которых уже изначально осуществилась, т. е. онтологически до человека, возможность падения. Его последствия распространяются и на человеческий мир, который, будучи вовлечён в падение, становится уделом князя мира сего, подпадая его искусительному влиянию.

Таким образом, искушение и даже падение фактически оказывается ценою тварной свободы и в некотором смысле её синонимом. Смешение добра и зла оказывается её путём, оно есть как тварного бытия, хотя и не составляет его что. Однако такое смешение есть не окончательное и непреодолимое состояние, но лишь путь к преодолению свободы в её ограниченности и в ошибочности её путей. Последняя же цель пути есть освобождение от тварной свободы в таком её значении. Свобода от свободы не может означать её утраты свободными существами, что невозможно, ибо означало бы разрушение или снижение всего сотворённого бытия, напротив, это есть возвышение состояния сотворённого мира к полноте своего самообладания.

Однако такой образ тварной свободы именно и придаёт ей характер относительности, которою и отмечены все человеческие решения и деяния. Относительность есть вообще свойство всякого тварного бытия как определяемого началом тварной свободы и основанного на ней становления. Эти два начала, относительность и тварная свобода, между собою связанные, а в известном смысле даже тождественные, должны быть истолкованы софиологически, исходя из соотношения Божественной и тварной Софии, которым определяется тварное бытие.

Божественная София, предвечно сущая в Боге как Его самооткровение, есть Его откровение и в мире как энтелехическая основа мироздания, его имманентная целепричина, раскрывающаяся в его становлении чрез тварную свободу. Но этот образ раскрытия мировой софийности чрез тварную свободу предполагает в себе не только наличие несовершенства, от которого совершается восхождение к совершенству, как от неполноты к полноте, от задания к осуществлению, но оно совершается неизбежно и чрез противоборство положительных и отрицательных начал бытия, плюса и минуса, добра и зла.

Относительная свобода, искушённая своею мощию, может становиться не только добрым, но и злым гением человека, поскольку к тому же она становится одержимой вдохновениями, если не прямо сатанинскими, то человекобожескими. Отсутствие же безошибочности, присущее тварной свободе в её ограниченности, делает тварное творчество, хотя и софийное в своём основании, вечно колеблющимся, противоречивым, всегда ищущим, но не всегда находящим. Такова жизнь творческой софийности как становления.

Жизнь в её напряжённости есть высшее благо, так же как и творчество в своей софийной устремлённости. Можно в известном смысле сказать, что даже злая жизнь, в которой выражены начала греха, однако в известном соединении с силами положительного бытия, является выше и в последнем счёте со-фийнее пассивности, безжизненности, бездействия, а-софийности.

Бог создал человека возделывать и хранить рай, а не любоваться только на него в бездействии, и наделил человека творческой силой своего образа. Человеку вверен талант, который должен быть не зарыт в землю, но приумножен. Эта притча имеет софиологический смысл, в ней говорится о софийном сокровище жизненной силы, данной каждому человеку: живи и умножай свою жизненную энергию, даже безотносительно к тому, чем и как она умножается.

Разумеется, в других местах Слова Божия определяется то, чему должна быть посвящена эта энергия при умножении талантов, но в этой притче сказано только одно: не зарывай в землю тебе данного, как раб ленивый и лукавый. Талант, который дан человеку, не может быть понят как недвижно и неизменно лежащий клад, но как непрестанно изменяющиеся благодатные дары жизни, которые должны творчески восприниматься в человеческой активности.

Противоположение здесь делается между данностью и заданностью, пассивностью и творчеством, которое, таким образом, является единственным путём проявления софийности в мире. Но этот путь предполагает не только активно-творческое напряжение, но и борьбу, притом всякого рода, с силами духовными, противоборством человеческим, с собственной инертностью.

Всякий человек призван быть творцом, поэтом и художником на поприще своей жизни, которому говорится Христом: Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся (Лк. 12:49). И не только это, но и ещё: кийждо да возьмет свой крест и по Мне грядет (Мф. 16:24). Это есть творческая задача ософиения жизни мира и своей собственной каждым по своей силе. Конечно, христианское творчество находится под контролем христианского сознания, оно должно служить строению Царствия Божия и этим определяться. Однако никогда не надо забывать всей относительности такого служения, которое отнюдь не является доступно в качестве непосредственной задачи, но есть лишь руководящая общая цель.

Божественная София в мире тварном светит лучами софийности, которые и стремится уловить человек своим сознанием – в своём «оправдании добра» – в ософиении мира. Нельзя поэтому абсолютизировать того, что является не целью, а средством. Однако приходится творчески избирать свой путь и утверждаться на нём. Его приходится искать, как положительно, утверждением известного образа жизни, так и отрицательно, чрез противоборство.

[Софийность войны]

Исходя из этих общих начал, теперь предстоит обратиться уже прямо к нашей парадоксальной теме: война и софийность, или софиологическое оправдание войны. Может ли быть установлена такая связь или найдено такое оправдание? Не является ли кощунством в отношении к Премудрости Божией или же изменой самим началам софиологии уже само такое вопрошание?

Действительно, во мраке войны, застилающей свет солнечный, в её тоске и муке, погружающих мир в состояние оцепенения, в океане крови, слёз и всяческом мучительстве, не приходится ли оставить, как слепую иллюзию, и самую мысль о софийности мира, о неистребимости и непобедимости в нём софийного его начала? Не признать ли скорее мир царством князя мира сего, которое может быть понято скорее не в свете софиологии, но сатанологии?

Вот вопросы, которые ныне жгут сознание и требуют ответа со всей силой искренности и правдивости, как от Иова, лежащего на гноище и говорящего своим рассудительным и оптимистическим друзьям: Так и вы теперь ничто; увидели страшное и испугались (Иов. 6:21), жалкие утешители все вы (Иов. 16:2).

Нам, исповедникам софийности мира, как имеющего Божественную свою основу в Софии, Премудрости Божией, надлежит ныне, небоязненно смотря в лицо трагической действительности, не уклоняться от исповедания и проповедания своей веры, как бы ни был слаб и глух голос наш. И чрез эту человеческую немощь глаголет она сама, Премудрость Божия. Не с друзьями Иова, жалкими утешителями, но с самим страдающим праведником надлежит нам исповедовать: мы знаем, что живо утешение мира, и оно себя явит миру.

Софийно творение, софийна история и – приходится признать – в своём собственном, особом смысле софийна и война, т. е. проявляющиеся и в ней или, вернее, вопреки ей, но чрез неё софийные начала жизни. И потому спрашивается: есть ли проявление творчества в войне – не только как сохранение, но и умножение талантов? Вплетаются ли кровавые нитки войны в ткань истории в качестве в ней необходимых или, по крайней мере, неизбежных, подобно государству и праву, художеству мысли и знанию, вообще всякому человеческому деланию в истории, возможна ли софиодицея войны?

На все эти вопросы можно и должно отвечать утвердительно, хотя и во всей той относительности, которая присуща истории. Война не есть абсолютное зло, сатанинский провал мироздания, лишённый всякого онтологического содержания и в жестокостях своих не находящий никакого оправдания. Но в таком случае, что же она есть?

Конечно, война есть самая трагическая страница истории со всею её жестокостью, как объективной, в смысле неизбежности жертв и страданий, так и субъективной, в смысле пробуждения в человеке зверских инстинктов, низменных чувств, слепого ужаса. Здесь именно можно повторить слова Иова: увидели страшное и испугались. И в этом смысле война, особенно современная, так страшна, что страшно и говорить о ней. Пред ней объемлется ужасом всякий, к ней даже только мысленно приближающийся. И этот ужас смыкает уста и парализует мысль.

Однако позволительно ли оставаться в духовном молчании и некоем безмыслии о том, что требует и ждёт ответа, и не от нашей страшливости, но от духовного мужества? Можно и не утверждаться в способности устоять в истине, когда приходит испытание (и всякий дерзающий тем самым обрекает себя на этот суд), и однако истина повелевает небоязненно о себе свидетельствовать. И нельзя допустить неприятия войны только из страха, потому что возможно – и в действительности существует – не менее, но более духовно страшное, чем война, и однако так не пугающее своею угрозой. Позволительно даже высказать такой парадокс, что война может быть духовно менее страшна, нежели мир, не знающий её сожигающего, но и очищающего огня. Вообще надо преодолеть понимание войны как абсолютного зла, нужно увидеть и признать в ней добро, конечно лишь относительное, понять его возможность.

[Священная война в Ветхом Завете]

Если исходить из Слова Божия, то здесь мы становимся пред фактом, что Ветхий Завет исполнен, можно даже сказать переполнен, признанием и свидетельством о священной войне, в которой воинствует Сам Бог чрез ангелов и святых Своих. Вся «священная история», протекающая под Божиим водительством избранного народа, есть, по Библии, ряд непрерывных войн. Она представляет собой, можно сказать, апофеоз с противниками избранного богоносного народа, в недрах своих несущего семя боговоплощения, и уже одно это содержит некое не только фактическое, но и идеологическое оправдание войны.

Нельзя отговориться здесь ссылкой на исторический возраст и вообще свести всё это к первобытному варварству, хотя бы даже и невозможно было его отрицать. Нужно просто сказать, что в таком случае придётся отвергнуть большую часть Ветхого Завета, ибо история священной войны составляет не менее интегральную его часть, чем закон и пророки.

Является потрясающим фактом это ветхозаветное признание, а следовательно, и оправдание войны, от которого мы предпочитаем отмахиваться, допуская его лишь «исторически», для Ветхого Завета. Но эти войны, как теократические, имеют для себя во всяком случае некую софийную основу. Поэтому возникает вопрос, так сказать, о ветхозаветной софиологии войны, если она явно связана с историческими судьбами теократии во Израиле, эти же последние – с Боговоплощением. Как ни парадоксально может показаться, но священные войны в Ветхом Завете вместе со всей ветхозаветной историей подготовляют появление в мире Пресвятой Девы Марии как личного явления Софии в человеческом естестве. Таким образом, приходится прийти к заключению, что нельзя устранить войны из Божественного плана Боговоплощения.

[Война ангелов]

Для того, чтобы полнее и глубже понять смысл теократической войны, нужно остановиться ещё на одном факте уже из жизни духовного мира, именно: воинствования святых ангелов на земле и на небе. Меч есть неизменная эмблема, свойственная архистратигу Михаилу, который является Иисусу Навину в образе человека с обнажённым мечом, со словами: я вождь воинства Господня (Нав. 5:13–14).

Согласно свидетельству Ветхого Завета, ангелы воинствуют вместе с человеками (Дан. 10:13, 20). В этом теократическом воинствовании ангелов с человеками печатлеется его софийный характер с полной очевидностью. В Слове Божием не дано указаний относительно проявления этого воинствования; конечно, оно принадлежит преимущественно области духовного воздействия, хотя образно не исключены случаи даже и прямого участия в человеческой битве, как бы его ни понимать: сюда относится, например, избиение ангелами первенцев египетских. Правда, здесь говорится: Господь поразил всех первенцев в земле Египетской (Исх. 12:29), но, по библейскому словоупотреблению, здесь, очевидно, разумеется ангел Божий. Сюда же относится избиение ангелом 185 тысяч полчища Сеннахирима (4 Цар. 19:35): И послал Господь Ангела, и он истребил всех храбрых, и главноначальствующе-го и начальствующих в войске царя Ассирийского (2 Пар. 32:21).

[Война ангелов и демонов]

Теократический характер войны выражен здесь совершенно явно. Но для понимания софиологии войны, быть может, ещё важнее этого ангело-человеческого воинства уразумение небесного противоборства войны архангела Михаила и ангелов его с сатаною и воинством его (Откр. 12:7–12). Здесь указано и основание этой войны. Речь идёт о власти Христовой: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его; потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь (Откр. 12:10). Что бы ни значила эта «клевета» в небе, но ясно, что здесь речь идёт о столкновении двух начал, между собою непримиримых и несовместимых.

Но что же может значить здесь самая война ангелов? О ней говорится, что ангелы не возлюбили души своей даже до смерти (Откр. 12:11). Конечно, здесь не может быть речи о смерти в буквальном смысле духов бесплотных и потому бессмертных, но о таком состоянии, которое соответствует готовности к смерти, о предельной жертвенности и неустрашимости, о высшем подвиге и напряжении любви к Богу и Агнцу. Здесь также не может быть речи о жестокости, которая неизбежна в войне человеческой, но о том духовном напряжении, которое имеет результатом окончательное разделение добра и зла, что и выражается в низвержении с неба сатаны и ангелов его.

Ангельское небо отныне принадлежит уже одним ангелам, следовательно, жизнь ангельская исполнена одних Божественных начал, т. е. безусловно софийна.

Это есть, очевидно, высшая ступень добра, предельное достижение, которое дано было не Божественною силою (конечно, этой силой сатана мог быть низвергнут с неба и помимо войны с ангелами), но имело быть духовно завоевано. Следовательно, война, понятая как духовная жертвенность и напряжение, включена в план небесного строительства и ангельской жизни. Правда, эта необходимость войны, как и её неизбежность, связана с восстанием сатаны и возникшим отсюда разделением в рядах воинства небесного.

Войны могло бы и не быть, как на земле, так и на небе, помимо этого мятежа. Однако остаётся неизбежным и в таком случае некоторый духовный эквивалент этой войны, т. е. того творческого напряжения, которое ей соответствует. Нетворческая пассивность и здесь не может иметь места, ибо она не соответствует закону софийности творения, причём этот закон имеет равную силу на небе и на земле. И если не будет войны в прямом смысле, то остаётся война с собой, в себе и за себя, т. е. с пассивностью нетворческой за активную, творческую заданность.

[Война как путь ософиения твари]

Такое значение имеет война в небесах. В связи с этим раскрывается смысл её и на земле – и даже не в ветхозаветной церкви, но в христианской. Война может быть путём, вернее, одним из путей ософиения твари. Иначе она вообще не может быть принята или попущена. При обсуждении общего вопроса о софийном смысле войны надо сначала отстранить частности касательно той или другой войны в её правде и неправде, но взять его в общей форме – о войне как таковой в истории. Именно только в таком общеисторическом контексте и может быть поставлена эта проблема, ибо война принадлежит истории и не может быть из неё выключена.

Софийна ли история как апокалипсис (ибо история и есть апокалипсис)? Праздный вопрос, ибо в себе он уже содержит и ответ. Конечно, история и есть тварная София, раскрывающаяся в мировом становлении. История в этом смысле и есть это становление, прорастание софийных семян бытия в небытии его, мэон бытия (по платоновскому выражению). Мэонический характер истории в том и состоит, что здесь непостижимым образом сплавлены – бытие и небытие (укон) в становлении: добро и зло, красота и уродство, да и нет. Поэтому нельзя выключить из софийного бытия истории что-либо только потому, что оно не есть совершенство, потому что тогда придётся зачеркнуть всю историю.

Для распознания софийности бытия, напротив, нужно искать в нём те положительные начала, помимо которых вообще не существует тварного бытия. Поэтому надо выделить и в войне такие начала, хотя они и соединены здесь с ужасами и разрушениями. Война сопровождается взаимным истреблением воюющих, вернее, она есть таковое. Война есть и убийство, как будто вопреки прямой заповеди Божией: не убий. Это, конечно, бесспорно, что война включает в себя убийство, однако не как цель, но как средство к победе чрез «истребление живой силы противника» наряду с другими средствами, прямого уничтожения не включающими (блокада, пленение).

Упрощённая и тенденциозная стилизация войны хочет видеть в убийстве только прямую и единственную цель. Тем самым в ней упрощается и даже уничтожается самая проблема софийности войны.

Злое убийство из личной ненависти есть, конечно, зло и только зло, уже вследствие своей цели, именно уничтожения данной Богом жизни. Убийство не может быть целью как убийство ради убийства, и чем оно сознательнее и злостнее, тем оно греховнее, а постольку и антисофийнее.

Итак, если видеть в войне то, что в ней есть, а не то, чего в ней нет, то она не может быть рассматриваема как зло абсолютное, но прежде всего есть бедствие или трагедия, которая имеет своё оправдание в неизбежности. Итак, спрашивается: может ли быть признана неизбежность войны, т. е. её оправданность как необходимого средства в защите высших ценностей?

На этот вопрос может быть дан отрицательный ответ в том лишь единственном случае, если человеческая жизнь представляет собой высшую и окончательную ценность, ни с чем не сравнимую, о которой уже никак не могло бы быть сказано: не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить (Мф. 10:28), и потом не могущих ничего более сделать (Лк. 12:4).

Земная жизнь временна и подвержена болезням и всякого рода опасностям, самое же главное, она не есть самоцель, но должна быть посвящена какой-либо высшей цели или служению. Это относится к собственной жизни, о которой может быть сказано, что каждый человек должен быть готов ею пожертвовать ради высшего блага (прежде всего за веру, но также и за родину, за близких и подобное). Но это не может быть приложимо и к жизни другого, если этот другой сам отдаёт свою жизнь, ставя себя в положение противника.

Если вообще может быть ценность высшая, чем человеческая жизнь, что несомненно, то может иметь место и законное, оправданное состояние войны как борьбы за эту ценность, а потому является неоправданным непротивление злу. Весь вопрос в том, может ли быть признана такая несовместность борющихся между собой жизненных начал. На этот вопрос в каждом случае не может быть дано априорного ответа, а только лишь эмпирический. Однако можно с достаточным основанием утверждать уже и априорную неизбежность столкновения и борьбы разных начал на путях истории. Эта неизбежность проистекает не только из общего характера становления как исторического процесса ософиения, так и из наличия зла в мире, энергии и инерции, вообще действия первородного греха: мир во зле лежит.

Другими словами, софийный процесс есть антиномический и вместе диалектический в том смысле, что наличие антиномии здесь не разрешается и не снимается в пределах истории, а лишь за её пределами (не в апокалипсисе, а в эсхатологии), однако диалектически возводится к ряду синтетических достижений. Поэтому устранения исторических противоречий и борьбы нельзя даже желать, потому что это означает желать не совершенства, а застоя, гниения, спячки, а человек должен быть деятелем в истории на всех её путях со всеми на них лежащими средствами.

Не всякая война неизбежна как такое средство, потому что могут быть войны ненужные, бесплодные и вредные (впрочем, как и не всякое сохранение мира ценно как таковое), но важно принципиальное признание, что в истории существует, по крайней мере, хотя в известных пределах, неизбежность, а постольку и оправданность войны.

Если же война лежит на путях истории, вплетена в её ткань, то это означает её включённость в софийный её план. Её следует понимать в этом контексте не как зло, но как трагедию. Хотя и бедствие, она может, однако, включать и высшее благо; больше того: в известных случаях это благо и не может быть достигнуто иными путями.

В суждении о том, что можно назвать софийностью войны, должно различать две стороны: субъективно-человеческую и объективно-историческую. Начнём с первой.

Само собою разумеется, что софийное служение необходимо предполагает напряжение и выявление высших, а не низших энергий человека, как и его даров. И прежде всего, оно есть жертвенное самоотвержение – погубление своей души ради спасения её. Так это есть в разных областях служения, каково бы оно ни было, если только оно действительно посвящено высшей, благой цели, и в меру того, насколько оно ею руководится. Но так это есть, может быть, в наибольшей мере в войне, где приносится в жертву жизнь и, что может быть ещё больше того, здоровье.

Конечно, не всякая смерть или ранение, калечащее человека, происходит от вольного жертвенного подвига; во многих случаях, если не в большинстве, мы имеем дело лишь с принуждением, осуществляемым во «всеобщей воинской повинности». Допустим даже, что подвиг самоотвержения представляет собой скорее исключение. Однако именно опираясь на него, должны мы произносить суждение о ценности.

Важно именно то, что война может дать место самоотвержению и явить его, в ней как бы испытываются и проверяются человеческие свойства, прежде всего в бою, но также и в тылу, причём всё это совершается в наибольшем напряжении. Одним словом, войне свойственны героизм и жертвенность, и притом в такой мере, с которой едва ли сравнится какое-либо другое служение.

Конечно, поскольку это обращено на сокрушение мощи врага и выражается в его истреблении всеми доступными средствами, это есть бедственная война. Но насколько это относится к самим сражающимся, притом к обеим или, точнее, ко всем сторонам, здесь проявляется жертвенность, которая в известном смысле есть эквивалент любви, одно из её проявлений. Конечно, в человеческой жизни добро и зло смешаны между собою, и в особенности это имеет место в войне. Но важно установить в ней наличие героизма и самоотвержения как возбуждающих энтузиазм бойцов. Причём эти же черты проявляются и воспитываются не только на поле брани, но и в тылу, глубоком и близком.

Война обрекает всё население страны на лишения и страдания, а также требует труда и самоотвержения по уходу за ранеными и больными. Если вообще служение страждущим от болезни является одним из образов самоотвергающейся любви, особливо ублажаемых Господом в речи о Страшном Суде, то в применении к условиям военного времени оно является требующим наибольшего труда и заботы, когда вся страна превращается в больницу или госпиталь. Может показаться парадоксальным, однако следует признать наряду с героизмом и самоотвержением, присущим войне, и особый идеализм, жертвенное служение идеалу, которое не часто встречается в обыденной жизни.

Война ведётся не ради личного интереса, которым обычно руководятся люди в своей жизни, но ради общей цели. Независимо от того, какова эта цель, уже это её наличие поднимает психологию войны выше обыденного уровня, делает людей – часто против воли – идеалистами, воспитывает в них стремление к общим целям, их возвышает. Правда, против этого, однако, бесспорного факта можно возразить ссылкой на противоположный, не менее бесспорный: падение нравов, одичание, варваризация, всё то, что обычно проявляется после войны во всей жизни.

Здесь опять приходится вспомнить, что в человечестве добро смешано со злом; если война воспитывает в нём дурные инстинкты, то она же пробуждает в нём и возвышающие чувства, и совершенно невозможно (да и не нужно) подводить плюс и минус в общем балансе войны. Во всяком случае, то трагическое потрясение всей жизни, которое связано с войной, выводит из состояния духовной спячки, буржуазного равновесия, будит человека, и это пробуждение, по крайней мере, известной стороной призывает его к новому творчеству жизни. Не нужно смешивать и отождествлять страшное и трудное, с одной стороны, дурное и разлагающееся, с другой. В энергии войны заложены такие потенции новой жизни, которые вне её находились бы в дремлющем состоянии, теперь же пробуждаются в своей открытости добру и злу, новому творчеству.

Одним словом, оценивая субъективную сторону войны, мы должны отказаться видеть в ней лишь образ сплошного злодейства. Не утрируя её положительных сторон и не умаляя дурных, мы должны в ней видеть некое трагическое действо, в котором проявляются в новой силе как высшие, так и низшие свойства человечества, а это напряжение даёт и плод истории в её софийности.

[Объективная сторона войны]

Это же приходится применить и в отношении к объективной стороне войны, её теологии. В войне обычно преследуются не личные, но объективные цели, по отношению к которым она является служением. Эти цели могут быть различны: крестовые походы за освобождение Гроба Господня и война северных и южных штатов за освобождение чёрных, последняя мировая война из-за политического соревнования, войны экономические и колониальные, война за освобождение от коммунистического ига, как и за его водворение, и т. д., и т. д.

Поводы, причины и цели войны так же разнообразны, как пестра и ткань истории. Разумеется, разные войны могут иметь и различную квалификацию. Борющиеся стороны противостоят с различной, даже просто противоположной оценкой событий, каждая сторона хочет победы, именно себя считая правой, хотя, конечно, самый факт победы отнюдь ещё не свидетельствует сам по себе об этой правоте.

Если «победителей не судят» в непосредственном ходе событий, где сила есть и право, то они судимы верховным судом истории, которая сама есть откровение софийности. Поэтому всякая победа не есть последнее слово исторической правды, она может иметь на путях открывающейся софийности столько положительное, сколько и отрицательное значение. Здесь немало относительности применяется в конкретных оценках. Взаимная правота здесь относительна для каждой из борющихся сторон; тут мы имеем именно борьбу разных начал, причём каждая сторона утверждается в своей правоте и её приносит на верховный суд истории. Происходит историческая тяжба, которая совершается не только в военной, но и духовной борьбе.

Человеку вообще не дано непогрешительности суждения, однако он нуждается в некоторой quasi-непо-грешительности, в уверенности в своей правоте, без которой невозможно никакое действие, и непреодолимым остаётся расслабляющий гамлетизм. Так творится общее дело истории, вера же этого общего дела определяется уровнем духовного и исторического сознания. Она изменчива до противоположностей, различаясь в пределах от войны на взаимоистребление до войны со смертностью, к которой призывал глашатай будущего мира Фёдоров. Но всё равно война есть образ служения общему делу и как таковое есть мощный рычаг истории, сотрясающий мир, но и в каком-то смысле его обновляющий. Люди недостаточно зрячи, чтобы видеть всё значение войны в истории, а следовательно, и в её софийности.

В столь исключительной сложности историческом явлении, как война, с наибольшей силой проявляется закон гетерогении целей, который состоит в том, что попутно с прямой целью и даже вопреки ей, однако же и в связи с нею, достигаются иные, прямо непреднамеренные результаты. Впрочем, таково и вообще проявление софийности в истории. Человек несёт в себе вместе с образом Божиим призвание являть в истории начала софийности, однако в борьбе с небытием и злом, в смешении с ними.

Проявление софийности в чистом виде не дано человеку, кроме как чрез Божественное вдохновение, которым совершается «оцерковление» жизни. Спрашивается, возможно ли такое «оцерковление» войны также и чрез «христолюбивое воинство» или же война есть минус добра, которому христианство говорит лишь своё решительное нет. Конечно, такое нет говорится войне как бедствию, как кровавому разрешению вопросов, которые могут, а следовательно, и должны быть разрешаемы бескровно.

[Война и Церковь]

Конечно, решение, приносимое войной, приходит не из Церкви, но извне, из жизни мира. Однако это не значит, что Церковь не может дать (хотя может и не дать) своё благословение войне или, по крайней мере, попущение её, даже вплоть до попущения воинствования клириков (хотя, конечно, не по собственной воле, но из лояльности к требующему этого государству).

Мирного исхода в трудностях ищут в настоящее время все народы, по крайней мере христианского воспитания, чуждые духа воинствования quand mкme[151]. Однако и в пасифизме как таковом ещё нет христианского духа, поскольку война не есть последнее и всегда бесспорное зло, которое может заключаться и в мире. Вообще здесь, между войной и миром, нет того бесспорного выбора, как между добром и злом, ибо и война может быть большим добром или, по крайней мере, меньшим злом, нежели мир, купленный какою угодно ценой. Поэтому в известных случаях мирные предложения не только могут, но и должны быть отвергнуты.

Такова конкретная логика истории, хотя она и ведёт нас тем самым к тяжёлым жертвам, личным и общественным. Во всяком случае, мир может представлять собой положительную ценность, лишь когда он проистекает не из слабости или малодушия, но из чувства правды и долга, и для того, чтобы быть достойным доброго мира и способным к нему, надо быть способным к войне, которая есть возможная цена жизни.

Вообще из суждения о войне и мире надо устранить гедонистические мотивы, желание сохранить покой или привязанность к комфорту, если наряду с ним отсутствует героическая жертвенность, подменяемая расслабленностью воли и страхом лишений.

[Война и гибель культуры]

В суждениях о бедственности войны всюду указуется её гибельность для развития культуры, паралич науки и искусства, вообще варваризация. Всё это, конечно, бесспорно, как последствия войны, которая считается лишь со своей прямой целью, «истреблением живой силы противника». Для этой цели она ищет всё новых, более действенных средств и не останавливается ни перед чем. Особенно это ощутительно, когда войну ведут народы разного уровня культуры, хотя, к сожалению, в настоящее время и эта разница всё более стирается.

В войне слабеет самый инстинкт почитания культурных ценностей. Однако в вопросе об «оправдании войны» сравнительная ценность культуры также не имеет решающего значения. Культура не есть ещё та высшая ценность, которую можно было бы применять как критерий для определения допустимого или недопустимого. Бедственность войны включает и культурные разрушения, которых следует всеми мерами избегать. Это верно, как верно и то, что варваризация представляет собой величайшее зло, угрожающее гибелью историческим народам. Однако и эта бедственность не есть зло абсолютное, которое было бы способно устранить неизбежность войны, раз она признана соответственной высшим целям. Чем значительнее эта бедственность в области хозяйства, культуры, цивилизации, государственности и т. д., тем больше возрастает жертвенность целям войны, от которых нельзя отступить, если они признаны в данном случае высшими.

Война не останавливается ни пред какими жертвами в своём долженствовании, такова её аксиома. Конечно, было бы великим счастьем для мира, если бы из него вообще было бы устранено начало войны и мечи перековали на орала. Но для этого нужно, чтобы был устранён микроб войны, её возбудитель в мире духовном и человеческом.

О таком его одолении и говорится в связи с 1000-летним царством Апокалипсиса, при наступлении которого на 1000 лет скован был сатана (Откр. 20:2). Победа же пасифизма лишь ради сохранения культурных ценностей, но при всеобщей духовной расслабленности явится не победой добра, но скорее уклонением от борьбы за него, приспособлением, духовным оппортунизмом.

Не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать (Ис. 2:4), ибо научит Он (Бог Иаковлев) нас Своим путям (Ис. 2:3), и земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море (Ис. 11:9). Только такая победа над войной есть истинное благо, угодное Господу. Сама по себе война есть, прежде всего, бедствие, а не грех, хотя и может быть им и, конечно, бедственностью своей влечёт за собой множество грехов. Война есть историческая катастрофа, разбивающая привычный уклад жизни, взрывающая застывшую кору, из-под которой течёт расплавленная лава.

В этом смысле война во всей своей иррациональности и гетерогении целей, в своей вековой неотвратимости, наступающей с известного момента, есть не только действие человечества как свободное волеопределение, в котором ищут и сравнительно легко находят виноватого (каждая сторона по-своему), но некоторый рок, судьба, попущение Божие, скажем прямо, проявление Промысла Божьего в истории.

И в священной истории Ветхого Завета это совершенно явно: исход из Египта и завоевание земли обетованной, войны Давида, пленение Вавилонское, разрушение Иерусалима, разные войны с тем или иным исходом по прямому определению Божию[152] – всё это придаёт войне характер предустановленности, которая потому и поддаётся пророческому предвидению и предсказанию.

В Новом Завете это менее очевидно, или даже совсем не очевидно, потому что осложняется человеческой самодеятельностью, свободным самоопределением. Однако отсутствие прямой очевидности совсем не значит, чтобы и здесь было иначе, а отсутствовал бы тот провиденциальный детерминизм, который делает исторические события в известной мере судьбой, неким историческим фатумом, хотя этот фатализм и соединяется непонятным и странным образом с свободным самоопределением, человеческим творчеством в истории.

[Теология войны в Откровении Иоанна]

Явным свидетельством тому является Откровение, эта новозаветная историософия. Здесь войны и потрясения изображаются как свершения, происходящие одновременно при участии сил небесных и земных, последняя же война (Откр. 19) при участии Самого Христа, так же как действием обольщения сатаны (Откр. 20), т. е. явным образом действием сил мета-эмпирических и даже метаисторических.

Философия войны, которая содержится в Откровении, совершенно не мирится с рационалистически-гуманистическим пасифизмом, но заставляет видеть в войне также действие сил сверхисторических, проникающих в человеческую историю. Конечно, самоё это проникновение дано в образах и эмблемах, скорее в апокалипсических схемах, нежели в прагматизме истории (и попытки истолкования этих схем применительно к конкретным историческим событиям a priori ошибочны). В пророческой книге Нового Завета определяются, с одной стороны, силы, действующие в истории, а с другой, указуются их предельные возможности (1000-летнее царство), которые могут становиться действительностью лишь в меру своего свободного осуществления. В Апокалипсисе даны не факты, но лишь историософический их профиль. Здесь изображена вся историческая трагедия, как она заложена в недрах истории. Она определяется борьбой духовных сил в истории – добра и зла. Но вот что важно. Откровение есть не только историософия, но и софиология истории, и она должна быть, наконец, понята как таковая. Иначе ведь это и не может быть, потому что истинный смысл истории, в её глубинах раскрывающийся, есть, конечно, тварная София, в которой Божественная основа мироздания, или София Божественная, является началом творческим, созидающим, в мэоническом бытии тварного мира. При этом здесь происходит не только внедрение бытия в небытие, которое исполняется софийных энергий, но и совершается разделение положительных и разрушительных сил с выделением последних на край бытия, в тьму кромешную, это смерть вторая (Откр. 20:14). Князь мира сего изгоняется вон[153] из мира, из самого бытия.

Апокалипсис поэтому является естественно и неизбежно софиологией войны, поскольку в нём описывается противоборство софийных и антисофийных потенций, с Сидящим на коне во главе Своих воинств Царём царствующих и Господом господствующих, на одной стороне, и Гогом и Магогом, движимыми сатаной, на другой. Так как, без всякого сомнения, здесь изображаются энергии человеческие и события исторические, то здесь, очевидно, мы имеем символику софийной и антисофийной войны.

К этой же символике относятся и другие образы и антитезы Апокалипсиса: ангелы и святые, на одной стороне, и воинства зверя, на другой; жена, облачённая в солнце, и вавилонская блудница, сидящая на звере; зверь и лжепророк и два свидетеля истины; 1000-летнее царство как явление в мире Божественной Премудрости и сходящий свыше Град Божий, небесный Иерусалим, и царство зверя, с последней и окончательной победой софийной полноты бытия (Откр. 21–22).

Важна не только общая и основная идея, так сказать, софийной динамики, явленной в Откровении, но основная схема всемирной трагедии, как апокалиптической, софийной войны, наполняющей всю историю. Эта война есть, прежде всего, конечно, духовная, но было бы неверно ограничиваться лишь таким пониманием апокалиптических образов, их спиритуализируя. Напротив, здесь изображаются события как на небе, так и на земле, но совершающиеся в человеческой истории, а следовательно, начертывается софиология войны. Поскольку всемирная история есть эта динамика софийности, то следует видеть в Откровении также и софиологию войны.

Софиология войны, которая содержится в Откровении, имеет ярко выраженный социологический характер. Здесь дело идёт не столько об отдельных личностях (кроме двух свидетелей, кажется, таковых и вовсе не имеется), сколько о духовно-исторических силах, которые символизируются в разных образах.

Таковым образам присущ характер тенденций или закономерностей, обобщающих действия индивидуальные, хотя их не упраздняющие… В них выражается судьба, рок, закономерность, социальное становление, в котором действуют не личности, но то, что стоит над личностями или за ними. Этим не снимается личная ответственность и не устраняется индивидуальная инициатива, однако усиленно подчёркивается та социальная их спайка, которая проглядывает за атомизирующим индивидуализмом. Эта спайка является проводником той общей связи, которая вносит сверхиндивидуальное начало в личные судьбы.

Такова и война, которая есть явление в высшей степени социальное, не только объединяющее, но в известной степени и поглощающее начала личного действия. Последнее никогда не может быть до конца поглощено, с полным упразднением личной ответственности и воли, но здесь со всей очевидностью выступает начало социальное, которое иногда принимает черты демонические и звериные, но способно вмещать и противоположные, как некая плавкая форма или прозрачный сосуд.

Отсюда и проистекает вся немощь рационалистического и индивидуалистического пасифизма, который не ведает сил целого. Недаром такое целое в апокалиптике неизменно описывается чертами живого существа, духовного организма. Но эта именно целостность в отношении к личному, индивидуальному бытию имеет характер данности, которую становится неизбежно принять, а следовательно, постольку ей подчиняться. Отсюда и проистекает характер войны как рока или судьбы.

В конце концов, вопрос войны и мира решается не личной волей и разумением, но как-то поверх них, хотя это и не мешает отдельным личностям быть выразителями этого сверхличного инстинкта или вдохновения. Тогда они становятся вождями народов, и на них ложится и личная ответственность за войну. Однако кроме известной личной одарённости, им больше суждено явиться рекламой истории, её двигателями. Мера этого личного воздействия может быть различна, но важно то, что в истории действуют силы сверхиндивидуальные, определяющие собою исторические судьбы.

Здесь мы встречаемся снова с идеей исторической закономерности, которая родилась в новейшей социологии (в частности, и в марксизме) в связи с проблемой исторического предвидения и предсказания. Эта идея представляет собой не что иное, как рационалистический перевод апокалиптики на язык отвлечённых понятий, причём то, что здесь изображается живым и внутренне связанным, там оказывается механизированным, подчинённым социологической необходимости.

Однако остаётся коренное сходство в обоих случаях в том, что установляется сверхиндивидуальный путь истории, в который включаются личности лишь как атомы, настоящая же реальность принадлежит целому, коллективу. Но вот что важно в религиозной историософии, которую мы имеем в пророческом стиле – апокалиптики вообще и новозаветного Апокалипсиса в частности: здесь эти свершения принимаются не только как общие судьбы, но и промыслительные действия, суды Божии над историей.

Поучительно в этом смысле содержание новозаветного Откровения. Прежде всего, всё содержание истории в судьбах грядущих изображается как книга в деснице Сидящего на престоле (по общему контексту – Творца и Вседержителя (Откр. 4:2–3, 11; 5:6–7)), написанная внутри и отвне, запечатанная семью печатями (Откр. 5:1). Эта книга берётся из рук Сидящего на престоле Агнцем, т. е. Богочеловеком, причём власть Его взять книгу, т. е. руководить судьбами мира, признаётся на небе и на земле (Откр. 5:9–13).

Агнец последовательно снимает каждую из семи печатей, которым соответствуют различные акты исторической трагедии в разных образах: четырёх всадников, несущих бедствия земле (в частности, всадник второй на коне рыжем, и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч (Откр. 6:4), и четвёртый всадник на бледном коне, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными – Откр. 6:8).

Все эти образы содержат пророчества или духовные предвидения, как сказано тайнозрителю, съевшему книжку по повелению ангела: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих (Откр. 10:11). Таково видение семи ангелов с трубами, причём глас каждой из них сопровождается соответственными бедствиями (Откр. 8–9, 11, 15).

Далее идут образы земных царств – зверя, которому дано было вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем (Откр. 13:7), а также «другого зверя», обольщающего великими знамениями и чудесами (Откр. 13:11, 14); наконец следуют семь Ангелов, имеющих семь последних язв, которыми оканчивается ярость Божия (Откр. 15:1; 16). Зверь и цари с ним будут вести брань с Агнцем, и Агнец победит их (Откр. 17:14). Далее следует падение Вавилона (Откр. 18), после которого происходит уже победная битва Агнца и ангелов Его с зверем и царями земными (Откр. 19:11–21). Ей же последует, после 1000-летнего царства Христова на земле, восстание Гога и Магога и последняя с ними брань, за которой наступает конец истории и суд (Откр. 20:7–15). Последние главы (Откр. 21–22) посвящены метаистории, свершениям эсхатологическим, схождению Небесного Иерусалима на землю и воцарению Христа в Своём царстве. Не будем останавливаться на отдельных образах всей апокалиптической схемы, выделим лишь руководящие идеи, имеющие значение для нашей проблемы софиологического уразумения войны.

Прежде всего здесь поражает, что войны и другие бедствия определённо являются судьбинами Провидения, посылаемыми в связи с соответствующими человеческими действиями и самоопределениями. Отсюда с необходимостью приходим к заключению, что история не только творится людьми в их свободе, но она же делается и свыше, как свершение воли Божией, в ответ на эту свободу. Получается своеобразный синергизм, в котором, однако, участие обеих сторон не является равным, ибо окончательные пути истории определяются велением Божиим.

[Судьба и свобода]

Отсюда следует очень важное различение относительно того, что в истории является исторической судьбой, детерминацией, и что есть дело человеческой свободы. Такое соотношение остаётся неизменным для разных эпох истории, поскольку она есть процесс богочеловеческий, в котором действует Бог в человеке и чрез человека. Это же имеет значение и для того постижения войны, в котором она есть, вернее может быть столь же виной человека, сколь и судом «ярости Божией» или же вообще действием Провидения, ибо она, хотя есть и бедствие, но ещё не есть безусловное зло или, по крайней мере, может и не быть им.

По крайней мере, в изображении Апокалипсиса, т. е. уже в новозаветном Откровении (которому соответствуют и главы 24–25 Евангелия от Матфея), война изображается не только как дело человеческое, но и дело Промысла Божия, Его попущение. А постольку и ответственность за войну превышает личные силы и возможности отдельных лиц, которые являются уже орудиями вышней воли. Прагматически мы можем, конечно, искать и находить виновника или виновников войны, «агрессоров» (например, в лице Гитлера и иже с ним). Не умаляя их вины и их значения в этом печальном стечении обстоятельств, которые привели к войне, хотя и всячески все хотели её избежать, всё-таки следует сказать, что война не только учиняется людьми, как их личный грех и преступление, но и происходит, как судьба, исторический фатум, Божье попущение. А в этом последнем смысле, будучи бедствием, она является и относительным благом, по крайней мере, может сделаться таковым силою Божьего Провидения.

В публицистически эмпирическом трактовании событий слишком легко утеривается мысль о действии Промысла Божия в таких делах и событиях, которые имеют сверхличный характер и не только делаются людьми, но и происходят с ними. Они подобны в этом отношении другим бедствиям, совершающимся над человечеством: мору, гладу, трусу, потопу и т. п. Их надо отнести или к необъяснимой разумно области зла, или же и в них, как бы это ни было непостижно, верою утверждать высшую целесообразность, хотя и не раскрывающуюся в этом веке.

Итак, события, определяемые Божественным детерминизмом, как действия воли Божией, содержат в себе высшую целесообразность. Их смысл до времени может оставаться недоступен человеку, предстоя пред ним как фатум или злая судьба, тогда как они суть действия Божии. Таково содержание Откровения.

Однако они могут и должны быть воспринимаемы в своём отношении к человечеству, так сказать, антропоморфически, хотя бы и неполно и односторонне, лишь применительно к человеческому разумению. И в этом смысле судьбы человечества являются судом Божиим над ним, конечно, не тем последним и страшным судом, который наступает после конца истории, но предварительным и историческим. Каждый по-своему разглядывает эти таинственные письмена событий, видя в них суд и наказание или же вразумление.

Таковы и современные события: не являются ли они для нас выражением гнева Божия на буржуазный материализм нашей эпохи, по-разному проявляющийся как в капитализме, так и в социализме и коммунизме, на её безбожие и идолопоклонство, за национализм и тоталитарность, за милитаризм с порабощением слабых и т. д., и т. д. Всё это изобличается ныне самой жизнью в своей лжи и разрушительности.

Конечно, не все внемлют этому суду, здесь остаётся место для свободы человеческого восприятия. Одни хотят не замечать смысла событий, отвернуться от них в страхе. После землетрясения великого и сотрясения всей природы (Откр. 6:12–14) цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца (Откр. 6:15–16).

Однако люди, не умершие от язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам… И не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем (Откр. 9:20–21). Напротив, в ответ на горестные испытания лишь рассвирепели язычники (Откр. 11:18). И даже когда царство зверя сделалось мрачно, то люди кусали языки свои от страдания, и хулили Бога небесного от страданий своих и язв своих; и не раскаялись в делах своих (Откр. 16:10–11).

Согласно символике Апокалипсиса, происходит соглашение между историческими деятелями (семь голов – семь царей, десять рогов – десять царей, которые имеют одни мысли и передадут силу и власть свою зверю – Откр. 17:9–13). Они возненавидят блудницу, и разорят ее… потому что Бог положил им на сердце – исполнить волю Его, исполнить одну волю, и отдать царство их зверю, доколе не исполнятся слова Божии (Откр. 17:16–17). Пути Божии исполняются даже чрез мысли и дела ведущих брань с Агнцем, как и с теми, которые с Ним, суть званые и избранные и верные (Откр. 17:14).

Одним словом, уроки Божественной педагогии неравно воспринимаются разными людьми. Однако для тех, кто способен к духовному возрастанию, они становятся источником вразумления, прежде всего как наказание суда Божия, а затем и откровения правды Его. Только Богу принадлежит власть и разум наказания: «Мне отмщение и Аз воздам», люди же способны судить лишь post factum. Но они должны вразумляться громами событий и читать книгу судеб Божиих, которые и суть её письмена. Так начертывается трагедия истории.

Война прежде всего означает ощутительное приближение смерти, которое даёт и углублённое трагическое чувство жизни. Человек невольно освобождается от обычной обмирщённости. В нём пробуждается орган софийности, чувство Божественного в мире и в истории. В душе начинает звучать торжественный звон вечности. Конечно, это чувство Бога борется и смешивается с рёвом звериного царства.

Война есть организованное зверство, по крайней мере, столько же, сколько и энтузиазм жертвенности. Но и софийность как откровение тварной Софии в истории есть такое же противоборство света и тьмы. «Свет во тьме светит, и тьме его не объять». Эпоха войны есть интенсивное откровение истории с её светом и тенью, величием и низостью.

Война есть разрушительная стихия, пожар, катастрофа. Она, конечно, полагает поэтому предшествующее строительство истории, в котором проявляется положительное откровение софийности. Однако история и не может строиться бестрагично, если в ней борются две силы, между собою непримиримые.

В войне открываются человеку его глубины, как и во всяком великом испытании. В особливой интенсивности истории, которая свойственна эпохе войны, главный духовный плод есть то изменение, которое совершается в душах человеческих. Оно ведомо лишь Промыслу Божию в его путях. Здесь раскрываются и переворачиваются страницы истории, наступает новая зрелость, хотя она и покупается дорогой ценой.

Не сама война, конечно, есть откровение Премудрости Божией, но в ней и чрез неё в человеке она начертывает свои письмена. Вся человеческая жизнь и история есть единение Божественной и тварной Софии, ософиение твари, для которого путём является история, война же есть история по преимуществу.

Божественное начало, Премудрость Божия открывается в человеке не только в её прямых вдохновениях, явленных в творчестве духа, но и в испытаниях, научениях жизненного опыта.

Войне, как и вообще катастрофам и бедствиям жизни, присуще не положительное, но отрицательное откровение, чрез сгорание, разрушение, потрясение. Софийна по преимуществу была история Израиля, и не только в пророческих откровениях, но и испытаниях, не только в священных книгах, законе и культе, но и в пленении Египетском, пленении Вавилонском, священных войнах и бедствиях. Пророки были не только вестниками Воли Божией, но и вождями своего народа – Моисей, Давид, Исайя, Соломон, Иеремия, Даниил. Посему да не овладеет нами малодушие и как бы оставленность Божественной Πремудростью.

Софийность есть начало Богочеловеческое, Божественно-тварное. Тварное естество живёт в нём всей своей силой, хотя, будучи прозрачно и проницаемо Божественным, становится его откровением даже в тех случаях, когда оно ему как будто противится. Оно никогда и ни при каких обстоятельствах не может угасить внутреннего своего света, который и во тьме светит и не может быть объят этой тьмою. В ряде событий, развивающихся с естественной необходимостью, проявляются судьбы Божии, открываются Божественные возможности.

Софийность никогда не прерывается и не гаснет в естестве истории. Нет в нём слоёв или событий, которые были бы совершенно пусты её откровения или же, наоборот, были бы всецело им одним исполнены (кроме прямого Божественного откровения, содержания книг священных, которое, впрочем, также облечено историческими покровами). Генеалогия Христа состоит из царей и царств очень различного, даже противоположного характера, и однако она насквозь пронизана богорождающим началом. До известной степени от нас зависит постигать это содержание откровения и в ужасах и бедствиях, осуществлять его в себе и служить ему.

Посему в час испытаний да будут чресла наши препоясаны и светильники горящи. В нас да не дрогнет наша вера в Божественную Софию, открывающуюся в мире, и да не омрачится наш взор для её видения. Напротив, новые исторические потрясения да ведут нас к новому постижению истины. Плод духовный, который рождается через них, есть новое явление Христа для нас и новое явление Божией Матери – воплощённой и воплощающей Премудрости Божией. Это есть возможный и желанный итог войны в её софийности, которым имеет быть преодолена и упразднена её звериность. И только ли в войне одной проявляется это звериное начало, и чуждо ли ему благополучие мира, погружённого в ограниченную земную чувственность? Или же иногда лучше разбить эту ограниченность и преодолеть погружённость? Мы не смеем дерзновенно призывать трагедию, но ещё менее мы можем её отрицать, когда она послана. То, что от нас требуется, это – встретить трагические судьбы с софийной верой и достоинством. И тогда солнце не затмится, но взойдёт в душах наших, и совершится то дело истории, которое хочет от нас Бог.

ПРИМЕЧАНИЕ

Со-умирание со Христом является некоторой самоочевидностью как обнаружение личной связи с Ним отдельного человека. Но эта связь со-умирания осуществляется для всего человечества, не только в личной судьбе, но и всеобщей. Поэтому невольно рождается недоумение, как же совместимо это личное и общее со-умирание со Христом, которое столь существенно для человеческой жизни. Этот абстрактный вопрос получает конкретное выражение в таких событиях, как, например, эпидемия и в особенности война с её повальным взаимоистреблением. Может ли оно совместиться с личным со-умиранием со Христом? Однако этот вопрос не требует и не допускает ответа. В самом деле, его трудность состоит ли в количестве умирающих, которые поэтому могут оказаться несовместимыми, так сказать, с этим со-умиранием со Христом, как будто оно осуществимо только в случаях единичной смерти? Но это есть нелепое и наивное представление. Всё человечество умирает со Христом и во Христе, хотя по-разному и в разном смысле, и в этом нет и не может быть никакого исключения, ибо таковое тем самым исключалось бы и из самого человечества. Ещё можно себя спрашивать, как могут во Христе и в со-умирании с Ним вмещаться эти многие и разные образы умирания, как одновременно, так и разновременно. Но это также есть вопрос недоуменный. Для человечества Христова нет границ, оно вмещает в себя все его образы, а в частности и все образы умирания, как количественно, так и качественно. Если для нас массовые убийства на поле сражения исполнены особливо потрясающего ужаса, как нарочитое и исключительное проявление смерти с её торжеством, то в порядке интенсивного, так сказать, со-умирания нет этой разницы. Христос в равной мере со-умирает с человечеством в каждом человеке. Отсюда получается парадоксальный вывод о том, что смерть на войне не является смертнее всякой другой смерти. Она может иметь для себя лишь различные духовные оттенки в соответствии с состоянием воюющего человечества, в жизни, а постольку и в смерти. Итак, Христос одинаково со-умирает – нераздельно и неслиянно с каждым отдельным человеком и со всем человечеством.

Беседы о божественной литургии[154]

1. Где же Бог?

Где же Бог? Так вопрошает себя ныне человеческий разум и совесть перед лицом совершающегося в мире.

Если Бог есть, то как Им попускается это? Если Он любовь, то как же Он не сжалится над родом человеческим?

Если Он всемогущ, то почему Он этого не упраздняет властью Своей?

Если премудр, то почему не укажет исхода из того тупика, в который забрело человечество?

Мы остаёмся одиноки в ужасе жизни без Бога. И нет ответа на наши вопросы безответные, как будто и Его нет или же нечего на них и Ему ответить. Если же Он есть, то остаётся, подобно Иову, состязаться с Богом о мире Его, который как будто является страшной ошибкой Творца, или же такое его состояние свидетельствует и об Его бессилии. Так мы совопросничаем злорадно и безнадёжно, в сознании какого-то своего на то права и своей правоты. Однако же спросим себя, почему мы только теперь, перед лицом всех этих ужасов войны и всей лжи в мире, забеспокоились о бытии Божьем, так что стали о нём вопрошать? Почему мы оставались равнодушны к Нему, пока жизнь наша катилась по ровной дороге, без опасных толчков и ухабов? Были ли тогда мы столь близки к Богу, что не могли и рождаться в нас нынешние недоуменные вопрошания, и всё казалось понятнее в мире, нежели теперь? Или, напротив, тогда-то мы по-настоящему забывали о Боге, просто не думали о своём к Нему отношении, пребывали в беззаботном и несознательном безбожии?

Да, именно так это и было для многих из нас, – если только не для всех, по крайней мере в известные времена жизни. А потому не стали ли мы именно теперь больше по крайней мере думать, вспоминать о Нём? Перед нами властно встали эти вопросы о мире, о нашей жизни, о добре и зле, обо всём, о чём мятётся ныне душа наша, мучается и изнемогает. В уши наши как будто ворвался звон с высоты. Мы мечемся, внемля этому звону, ещё не понимая, куда и к чему он зовёт, о чём говорит. Однако всё же уже ищем понять этот зов.

Но где же нам искать ответа, как не у Учителя, который Сам есть Путь, Истина и Жизнь, в словах Своих и делах: как же Он Сам в Своей земной жизни изживал страшное в мире, подобное чему и мы теперь изживаем? Его жизнь была исполнена богообщения и молитвы к Отцу, Он искал лишь творить Его волю, быть с Ним воедино. Перед Его боговедением бессильна была злоба душезлобного мира. Однако и в Его жизни наступило время, когда Он молчал, не отвечая на предъявляемые Ему вопросы, даже к удивлению вопрошающих (Мф. 26:63; 27:14). А после сего молчания возопил велиим гласом, умирая на Кресте: Или, Или! лама савахфани? – Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? – и с этим воплем испустил дух (Мф. 27:46, 50). И Ему дано было, вместе с приближением смерти, испытать безответность, молчание неба. И для Него жизнь предстала в богооставленности своей, в которой возможны явились смерть и положение во гроб. Однако, на этом не останавливаясь, учит нас далее наша вера: смертию попрал Он смерть, чтобы, воскреснув, вознестись на небо.

Однако так ли это? О каком же оставлении Им нашего мира можно думать, когда Он Сам, уходя от нас, нас уверил: се, Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20)? Значит, Он с нами во всём и всегда (кроме грехов и преступлений наших), с нами и теперь, и в этом братоубийственном человеческом безумии. С нами и о нас страждет, но с нами и о нас молится Отцу. Нет, мы не оставлены Им, не одиноки на земле. Земное Он навеки воссоединил с небесным. Он пребывает на престоле славы, не оставляя и нашей юдоли смерти. Если же это так, тогда ничего уже не страшно последним страхом, ничего не скорбно скорбью безутешной. Он знал о них, потому что Сам сказал, уходя от нас: Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте. <…> А если бы не так, Я сказал бы вам: „Я иду приготовить место вам“. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе… (Ин. 14:1–3). Придёт, чтобы взять нас. И не только в грядущем придёт, но и здесь не оставляет: всегда, ныне и присно и во веки веков.

Но это значит, что так и может быть почувствована и опознана наша встреча с Ним уже здесь и теперь. Она и совершается подвигом веры нашей, нашим к Нему устремлением. Он отвечает на него пришествием Своим. Для сего повелел Он творить Его «Воспоминание» в Божественной Евхаристии[155]. В ней приходит к нам Христос, и мы к Нему. Она и есть обетованная встреча и Его пребывание с нами.

Но для этого нам прежде всего надо жизненно понять и усвоить, что содержит Божественная Евхаристия, что значит она, мимо чего в неведении и в не-постижении мы рассеянно мимоходим. Чем именно является, вернее, чем должна для нас являться Божественная Евхаристия, как наша молитва и богослужение, как наша жизнь во Христе и со Христом. Об этом должны мы спросить себя, чтобы внять зову и обетованию Христа, данному Им через учеников Своих Церкви. Аминь.

2. Всегда с вами есмь

Когда Христос был на земле, Он ходил по стране Иудейской, уча в синагогах их и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях. <…> И следовало за Ним множество народа… (Мф. 4:23, 25). В эти блаженные дни жизни мира всякий, кто хотел, мог Его видеть и слышать. Об этом и Сам Господь говорил ученикам: Ваши же блаженны очи, что видят, и уши ваши, что слышат, ибо истинно говорю вам, что многие пророки и праведники желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали (Мф. 13:16–17; Лк. 10:23–24). Не вспоминают ли о том невольно и многие из нас в эти дни мировой скорби: «О, если бы и мы могли Его видеть, и знали, где Его встретить! С какой радостью и упованием присоединились бы и мы ко всем за Ним следующим!»

Однако этими словами Господь не хотел умалить пророков и праведников, но, напротив, их возвеличить. Они, и не видевши, и не слышавши Его на земле, зрят ныне в небесах, Кого предзрели в дни жизни своей, уча о Нём и пророчествуя ещё прежде Его пришествия в мир. Но подобно им и мы также не лишены Его близости и после Его отшествия от мира. Ибо, отходя, Он Сам это подтвердил: и се, Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20), а если всегда, то значит, и теперь. Как можем мы ощутить Его присутствие, где Его искать? Его нельзя уже познать внешними чувствами. Конечно. Но по воле Своей Господь может и теперь явиться, подобно как Савлу, который услышал голос с неба: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? (Деян. 9:4). Будем чаять, что некогда услышат Его и другие Савлы, ныне Его гонящие. Однако не исключительно к явлению суда и гнева относится обетование о радостном с Ним общении.

Где же Его искать? Не в храме ли? Даже в ветхозаветном храме, который при освящении его наполнила во облаке Слава Божия (3 Цар. 8:10), там молился Соломон: Да будут очи Твои отверсты на храм сей день и ночь, на сие место, о котором Ты сказал: „Мое Имя будет там“ (3 Цар. 8:29). И сказал ему Господь: Я услышал молитву твою и прошение твое… Я освятил сей храм, который ты построил, чтобы пребывать имени Моему там вовек; и будут очи Мои и сердце Мое там во все дни (3 Цар. 9:3). Но то, что сказано о храме ветхозаветном, имеет ещё большую силу в отношении к новозаветному. И не только во храме рукотворном, но и во храме сердца нашего совершается наша молитвенная встреча с Богом силой Имени Божия, сладчайшего Имени Иисусова. По свидетельству делателей молитвы Иисусовой, Христос посещает сердце наше, и Имя Его есть как бы место Его духовного присутствия.

Но Он нам обетовал даже и большее, – прямое Своё присутствие, пребывание в мире через «воспоминание», не умственное только или душевное, но жизненное, исполненное силы действительности.

Именно таково и есть Его пребывание во Святых Тайнах. Перед Чашей Христовой исповедуют веру к ней приступающие: «Яко воистину еси Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир…»[156] Пусть наше сердце и разум вместят всю силу этого исповедания и правду его. Разве не имеем мы здесь исполнение нашего сокровенного и пламенного желания – встречи со Христом и соединения с Ним? Правда, эта встреча есть не явная, но таинственная, доступная лишь очам веры. Однако её действительность является не меньшею, нежели пребывание Христа на земле, до Воскресения и после него.

Таинство Евхаристии в том, что хлеб и вино здесь силою преложения суть Тело и Кровь Христовы, в них пребывает Христос в полноте Своего Боговоплощения и Вочеловечения. Это чудо любви Божьей совершается на Божественной литургии, которая через это и становится местом пребывания Христа на земле. И перед Чашей не соединяемся ли мы во Христе? О первохристианской Церкви, образ которой является руководящим, так говорится: И они постоянно пребывали в учении Апостолов, в общении и преломлении хлеба и в молитвах (Деян. 2:42).

Об их единодушии и взаимной любви даже сказано: У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа (Деян. 4:32), и: Из посторонних же никто не смел пристать к ним (Деян. 5:13). И наше общение в Евхаристии должно также иметь последствием внутреннее сближение, в котором преодолевается взаимная отчужденность. Если нами утеряно чувство такого единения, то к нему всё-таки ведёт нас литургийное общение. Сердце наше невольно расширяется через участие в жертвоприношении «о всех и за вся», как в широте его беспредельной, так и в определённом устремлении, в памяти любящего сердца о живых и отшедших. Отблеск радости такого единства подаётся и нам во дни общего причащения, в недели Великого поста, в Великий Четверток, в день самого установления Христом святейшего таинства.

Эти чувства должны в нас воспитываться непрестанно, возрастая вместе с разумением всей силы великого таинства. Аминь.

3. «Мир вам!»

Тьма сгущается над миром, и на сердце ложится чёрная тоска. Таков вопль беззвучный, который стелется над землёй, такова слёзная жалоба, плач человека о самом себе перед лицом происходящих бедствий. И кажется ему, что совершающееся в судьбах мира происходит нежданно, по чьей-то ошибке и злобе.

Пусть это в частных случаях будет даже и так, но не забывается ли общее предварение Христово, обращённое, без обозначения времени, ко всем, по крайней мере указующее такую возможность? Господь так говорил ученикам на горе Елеонской о «кончине века», иначе сказать, о всех временах человеческой жизни без ограничения, до самого её окончания: Также услышите о войнах и военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это ещё не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это – начало болезней (Мф. 24:6–8). Главным же бедствием будет оскудение любви в людях: и возненавидят друг друга… и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24:10, 12).

Что значит это «надлежит сему быть»? Надлежит быть тому, от чего стынет сердце и опустошается душа? О какой неотвратимости всего этого, как бы предустановленности его говорит Господь? Но на это Сам Он не дал ответа, оставляя его на наше уразумение. Только одно лишь прибавил: Претерпевший же до конца спасется (Мф. 24:13), и тогда придет конец (Мф. 24:14), конец, как некая полнота земного свершения, после которой будет пришествие Сына Человеческого (Мф. 24:27).

Этим Господь заранее отвечает и на жалобы, и на изнеможение. Он призывает к мужеству терпения. Какого же терпения хочет от нас Господь? Есть ли оно рабское, бессильное оцепенение в испуге и унынии, безнадежности и отчаянии пред тем и от того, от чего по-человечески может быть нельзя и не отчаиваться? Или же оно есть нечто совсем иное, есть приятие судьбины Божьей во Христе и со Христом, Который её прорекал и Сам именно так её принимал от Отца Своего: Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты (Мф. 26:39)? И трижды повторил Он Сам эту молитву о терпении в борении Гефсиманском. Он подъял тогда бремя скорби всего мира в человечестве Своём, Он приял её за все времена и народы, судьбы которых прорекал на горе Елеонской, и в человечестве Своём с нами её разделяет. Ибо это именно и значило Его прорицание. Он не прорицал бы, если бы Сам не изведал, не принял, не сделал Своим всякое человеческое страдание, чрез Своё сострадание с ним.

Но как мы можем приблизить к себе Его сострадание, Его близость, Его любовь, Его спасительную помощь? Но Он Сам же и указал к этому путь: Сие творите в Мое воспоминание (Лк. 22:19), в котором Он пребудет с нами во все дни до скончания века. Это же «воспоминание» есть Его собственное присутствие во Святых Его Дарах, в Божественной Евхаристии. Мы должны знать, что мы приближаемся через неё к Самому со-страждущему с нами Христу. Мы не оставлены Им в Его Вознесении на небо, Он пребывает с нами со-человечным, как и был на земле. Его Гефсиманская скорбь и спасительная страсть как бы продолжаются в мире, и, сидящий одесную Отца, Он с нами, – Богочеловек, но и со-человек с человеками.

Мы приближаемся к Нему, подобно тому, как приближались тогда толпы народные, теснившиеся около Него, каждый со своею мукой, со своим искушением и немощью. Он знает всякого, кто к Нему прикасается, как почувствовал Он жену кровоточивую, прикоснувшуюся к Нему и в этом прикосновении приявшую силу и исцеление. Но оно не должно оставаться как бы случайным и только телесным касанием теснящейся толпы, но вольным движением веры и упования, нашим внутренним устремлением ко Христу. Мы должны искать встречи со Христом, её жаждать. И если мы остаёмся холодны и безразличны во дни благополучия, то сердца наши открываются страданием и согреваются состраданием со Христом. Господь слышит вопль нашего сердца, а мы можем слышать это Его слышание, даже во всякой молитве через призывание Его Имени, нарочито же в таинстве Тела и Крови, спасительного Его воплощения. Он даровал нам эту встречу, как дар «воспоминания», не только чрез причащение Святых Его Таин, но и в духовном приобщении, молитвенном предстоянии на Божественной литургии.

Да будут же наши мысли и скорби, недоумения и вопрошания, сомнения и изнеможения к Нему обращаемы, и буря нашего сердца, страх и смятение утишатся таинственным, неизреченным чувством Его близости, которая станет тем ощутительнее, чем настойчивей наше моление: Господи! спаси нас, погибаем. И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? (Мф. 8:25–26).

Одною и тою же в вечной неизменности своей остаётся Божественная литургия, меняются лишь человеческие волны, к ней притекающие. Но да будет ведомо, где искать Божественного укрепления, мира и утешения, и как его искать: исступлением веры, воплем любви, усилием упования, молитвенным созерцанием Тайн Христовых.

…Пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам! Сказав это, Он показал им руки и ноги и ребра Свои (Ин. 20:19–20). Аминь.

4. Да будет воля Твоя

Всякому человеку суждено переживать испытания, «удары судьбы»: несправедливость и жестокость человеческую, разлуку и скорбь, утраты и болезни, и всякие иные горести. И он легко склоняется к тому, чтобы считать себя онеоправдованным[157] и обиженным, как жертва жестокого и непонятного жребия. Такое чувство несёт он в сердце и им отравляется. Действительно, нелегко принять то, что является для нас непонятным и страшным. Не вопиял ли к Нему сам праведный Иов: ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и, чего я боялся, то и пришло ко мне (Иов. 3:25), и проклял день свой (Иов. 3:1), хотя и сам только что говорил жене своей: неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать? (Иов. 2:10)? Так тяжек был его удел, хотя и ублажает его апостол за долготерпение: Вы слышали о терпении Иова (Иак. 5:11). Но и Сам Христос, восприяв полноту человеческого естества, познал до глубины и всю тягостность его испытания. И о Нём сказано, что Он во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти (Евр. 5:7), и был пот Его, как капли крови, падающие на землю (Лк. 22:44), так что явился Ему ангел с небес и укреплял Его, и, находясь в борении, прилежнее молился.

О чём же было борение и эта молитва? Она была такова: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! (Лк. 22:42). И учеников своих звал Он к той же молитве: встаньте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (Лк. 22:46), ибо дух бодр, плоть же немощна (Мк. 14:38).

Даже для Богочеловека неминуемый удел являлся таким, которому противилось святейшее человеческое естество. Однако и Сына Своего не освободил от сего удела Отец Всеблагий. Лишь пройдя борение Гефсиманское, дано было Ему превозмочь «немощную плоть» и в полноте любви и покорности трижды рещи: если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя (Мф. 26:42).

В Богочеловеке согласно соединились две воли, Божеская и человеческая, нераздельно и неслиянно. Решения воли Божеской не нужно было домогаться особым усилием, то была Его собственная сыновняя воля. Но ей предстояло до конца склонить к согласию с собой волю человеческую, которую, «Себя умалив», вместе с плотию, принял в Себя Сын Человеческий.

Но ей Он не противился Божественным Своим всемогуществом. Последнее молчало, оставляя полную свободу самоопределения воле человеческой, доколе эта последняя сама не подклонила себя воле Божественной, которая есть и Отчая воля: Я ищу воли пославшего Меня Отца (Ин. 5:30).

Вместе с Сыном Человеческим, для каждого человека существует та же борьба и выбор, неизбежный и спасительный: принять или же не покориться судьбе своей, в которой выражается о нас воля Отчая. Такое решение не часто совершается в краткое мгновение, но может простираться на долгие годы, иногда на всю жизнь. Решение Христа в Гефсиманском борении ожидалось Творцом и творением, небом и землёй, ангельским собором и человеческим родом. Однако, когда оно за всех было принято, навсегда нерушимое, теперь от каждого из нас оно так не ожидается. Но оно ждётся от нас уже Самим Христом, за Себя и за всех единожды ответившим: «Да будет воля Твоя!..» Теперь Он Сам склоняется Своим человечеством к нашему изнеможению, Он хочет, чтобы Его ответ сделался и нашим, Он со-страждет с нами во тьме нашей Гефсиманской ночи, ожидая от нас труднейшей победы – над собой самими: как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь (Евр. 2:18). Он протягивает утопающему спасающую руку, которая им и должна быть принята. Но как? Как можем мы действительно призвать Христа, чтобы соединиться с Ним, познать Его спасающую силу? Конечно, это происходит во всяком сердечном Его призывании, однако с исключительной силой и действительностью в спасительном «воспоминании» Его вочеловечения, в таинстве Тела и Крови, в Божественной литургии, в котор[ой] Он жертвоприносится «о всех и за вся». В эту её вселенскость вмещаются наши беды и горести, борьба и изнеможение, но и вместе с победой над нашей немощью.

Господь становится близок нам в причащении не только устами, но и духовном. Он ныне и присно, как бы сходя с небеси, в земном пребывании с нами со-страждет, не гнушается нашей малостью. И мы с верою и дерзновением должны ответно припадать к Нему со скорбями и недоумениями, сомнениями и малодушием. Незримо, неведомыми путями Он приближается к нам, посещает нашу душу, целит её, воскрешает, дарует ей мир и небесную радость, как капли росы её освежающую. В нас появляются новые силы жизни, новая воля к несению своего креста за Ним и вместе с Ним. Посему, христиане, несите ко Христу, присутствующему во Святых Своих Тайнах, и ко Кресту Его свои собственные кресты, ищите благодатного от Него осенения и помощи в молитве, наипаче же в Божественной литургии, в которой «смерть Господня возвещается, дондеже придет» Христос, жизнь наша и радость. Аминь.

5. О всех и за вся!

В литургии приносится крестная жертва Христова, «сие творится в Его воспоминание». Это не есть только человеческая память о ней, но она сама, таинственно продолжающаяся через приношение руками священника, который в нём являет собой Самого «Иерея вовек по чину Мелхиседекову», Господа Иисуса Христа. Господь есть «и Приносящий и Приносимый» (как говорится в тайной молитве на Херувимской).

Любовь Божья к миру и человеку, раскрывшаяся в Боговоплощении, продолжает и ныне являть себя миру в этой вселенской жертве, приносимой за всех людей и о всём человеческом бытии, от лица всего творения, приявшим человеческое естество Сыном Божьим. Она одновременно есть жертва любви Его к Отцу в вечной жизни Святой Троицы, как и Сына Человеческого от лица человечества и всей твари.

В этом смысле со Христом, в Его Богочеловечестве, и мы её приносим Богу. Полноту этой истины и должны мы вместить в своё немощное и ограниченное сознание.

Но можем ли мы говорить о вселенской силе этого жертвоприношения, если оно является ограниченным в пространстве и времени, участвующие же в нём члены Церкви составляют лишь малую часть всего человечества? Принадлежит ли Христу вся эта Его другая часть, или же она остаётся Ему чуждою, неведающею или отрицающею Его?

Извне может так и казаться, что это человечество не есть Христово, хочет принадлежать самому себе, а через то отдаётся во власть «князя мира сего», хотя внутренно и подорванную, но ещё продолжающуюся. Однако, вопреки этой мнимой очевидности, человечество в естестве и судьбах своих остаётся единым. Оно безраздельно воспринято Христом в Его Богочеловечестве. Для нас является ещё тайной, сокрытой в запредельности, как и когда раскроется и осуществится это единство рода человеческого, и жертва ныне приносится лишь христианами от лица Церкви. Однако сила и действенность её распространяется на всё человечество, которое предстанет и на Страшном Суде в этом своём многоединстве. И как в первородном грехе Адама всё оно соединяется, так и в Боговоплощении подаётся ему искупление, хотя и во всём своём многообразии. Таково радостное обетование и упование нашей веры.

Но есть в нём ещё и другая светлая сторона. Вместе со Христом и мы в этом жертвоприношении участвуем, с Ним его соприносим, как «мысленную и бескровную службу». И в этом одновременно выражается молитвенно наша любовь и к Богу, и к человеку. Это есть хваление и благодарение Богу, соединяемые со всяким приношением, относящимся к нашей человеческой жизни.

Однако для нас является непосильным моление о мире и о всём человечестве, какова была молитва Христа во тьме Гефсиманского сада. Наше сердце ограниченно, как и наше сознание. Оно едва вмещает молитвенную память о тех немногих, которые даны нашей молитвенной любви и попечению. О них мы молимся всякою молитвою и прошением, сознавая всю свою ограниченность, но и всю единственность их значения. Её приносим самому Христу, предлежащему нам во Святых Своих Дарах. И эта молитва – мы опытно это знаем – особым огнём, который принёс Христос на землю, зажигает наше сердце. Эта потребность запечатлеть нашу любовь в молитве выражается и внешне в поимённом поминовении, как живых, так и умерших, которому даётся особое место в чине проскомидии.

Таким образом, в трепетной памяти молитвенного сердца связуется в некоторое единство вся наша жизнь во всём многообразии её нужд и событий. Конечно, при этом нам следует различать, о чём уместно и достойно молиться, да не уподобимся язычникам, молясь, говорящим лишнее (Мф. 6:7), однако своею молитвою мы питаем и любовь свою.

Молитесь о близких и дальних, о любящих и враждующих, и через то ткётся тайная ткань взаимной любви нашей пред лицом Господним. И эта наша любовь срастворяется с любовью к нам Господа нашего, нас ради человек сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята. Аминь.

1941 г.

Из записной книжки

1939–1942[158]

6. III.1 939

Да будет воля Твоя!

Сегодня глянула в лицо мне смерть – от раковой опухоли голосовых связок, или же операция, тоже с смертной опасностью или неизбежной немотой. Я смиренно и покорно, даже спокойно принимаю волю Божию. Не смею сказать: «желание имей разлучитися и со Христом быти»[159], но и светло встречаю загробную жизнь. Только разлука с живыми и их судьба заставляет сжиматься моё сердце, но верю Господу, владеющему жизнью и смертью, что он их не оставит. Стараюсь обдумать, как и с кем надо примириться, кого утешить и обласкать, что сделать. Стараюсь всех вспомнить и никого не забыть. Да пошлёт Господь святого Своего Ангела. Когда-то умирал я духовно в дни своего рукоположения, а теперь, умирая телесно, хотел бы умириться и всех возлюбить. И, конечно, сердце моё истлевает от люта и от сознания всех своих бесчисленных вин пред моим святым ангелом Неличкой[160] и о детях своих. Слава Богу за всё!

11. III.1 940

Прошёл год с посещения Божия. Волею Божией я остался жить, хотя и покалеченным, без голоса и слабосильным… Вижу в прошедшем величайшую милость Божию, богатство, сокровище духовное, данное мне в испытаниях Божиих и приближении смерти. Трепетно вспоминаю, как о каком-то неотмирном блаженстве, об этих страданиях и их откровениях, о милостях Божиих, мне посылаемых, о чудесах, в которых так и живу, их недостойный. Но одно меня страшит и томит: как мне сохранить и умножить их богатство, ибо его и нельзя сохранить, не умножая? Как мне сохранить эту благодать доживания, в котором бы оставалось открыто окно в вечность, въяве бы благодать смерти и её откровение, вместе с любовью к жизни и радостью её, которая мне не изменяет? Как удержать живую память о прошедшем как о происходящем? Как удержать себя от обмирщения, от забвения самого дорогого и важного в жизни, это – благодатного лика смерти? Если мне суждено ещё долго жить, то не сделаюсь ли я, как делаюсь уже, жертвой забвения, поглощения временем? Но нет, прочь этот малодушный и маловерный вопрос! Разве мало было тех чудесных явлений милости Божией, памяти Божией? И ради чего, ради какой чечевичной похлёбки должен ты продать своё сокровище, да и что у тебя теперь осталось, какая приманка может дать тебе жизнь? Господи, помоги мне пронести до конца то, что ты явил мне тогда! И да будет воля Твоя! Не искать своего пути, но отдаться Твоему всецело…

1/14 ЯНВАРЯ 1941 г.

Господь судил мне ещё жить, уже почти два года миновало с той поры, когда я был призван под лицо смерти, увидал её лик и трепетно склонился пред ним. И казалось тогда, что время уже коротко, и прочее время живота быстро приведёт к христианской его кончине. Однако было не так. Господь вернул меня к жизни и в жизнь, хотя и получеловеком, полукалекой. Но и таким я должен был погрузиться во все заботы и ответственность в жизни за близких и за своё дело в ней, в это страшное, роковое для мировой войны и всех связанных с ней потрясений, и всё это изо дня в день меня обмирщало и обмирщает. Нечто, которое открылось мне в дни умирания, теперь закрылось, оно хранится лишь в памяти, как светлое святое воспоминание, но не как живая, живущая для меня действительность. Правда, я остался как бы в полужизни, приподнявшись над землёй, хотя и от неё не оторвавшись. Мне трудно было бы заключить в этой полуоторванности, какова здесь мера внешнего паралича истории, связанного с войной, и моим полуинвалидным, телесно ослабленным, хотя и работоспособным ещё – из последних сил – состоянием, а какова мера того действительного отрыва от земного бытия, который во мне произошёл. Только все краски поблёкли и цвета потускнели. Это есть моя греховная слабость и вялость, но вместе и неодолимая человеческая немощь. Заботы обступили и не отступают, я слабосилен преодолевать их верой и упованием, хотя и Господь в милосердии Своём дал мне литургисать и даже пасти малое, но дорогое мне стадо.

Уповаю, что во мне остаётся до конца дней моих эта некая свобода от мира, которая даётся смертным от него отрывом, жизнь смертью и даже за смертью, хотя бы в самой слабой мере. Это – моя радость и благодать. Моя жизнь есть внутренно и существенно в этом смысле доживание. Я свободен (или же так только мнится мне) от смерти, она обращена ко мне светом и радостью запредельного мира. Я недостоин этой радости, ибо живу, как и жил, в грехе, пуста и холодна моя молитва, пусто богословие, холодно сердце. Я приемлю мыслью гнев Божий на жизнь мою, которую я даже и мало вспоминаю в покаянии, я имею страх Божий. И, однако, он не страшит меня в смерти. Любовь побеждает страх. Не страшно, но радостно.

В доживании у меня нет уже новых задач неразрешённых и даже несовершённых, на это у меня нет даже сил и жизненного порыва, – остаётся лишь «прочее» лето живота, какое-то подведение итогов, доделывание уже сделанного. Для нового нет уже и остроты мысли, ослаблена память, самого себя повторяю лишь. Однако всё же кое-что доделываю или просто делаю посильное, но творческое, но, мне кажется, кому-нибудь нужное или пригодное – например, проповеди. Но что ещё остаётся верным и ответственным и для «прочего лета живота», даже именно в нём и для него, если уж Господь судил так доживать жизнь, – это сохранить и творчески подтвердить те вдохновения и озарения, которым была посвящена моя жизнь, небоязненно и дерзновенно их исповедовать пред лицом смерти, в смерти самой, понести всё это на суд Божий вместе с собой самим. Это есть дело, ещё остающееся для меня в жизни, ещё – «прочее» лето живота. Я чувствую долг и призвание исповедовать свою веру и передать её свиток в другие руки…

Однако так я сужу, ещё находясь в плане жизни, а силы отходят, и всё чаще приходит мысль о приближающейся смерти. И в сущности меня самого к жизни привязывает только забота о семье, судьба Нели, если ей суждено меня пережить, а не наоборот, и неустроенность Серёжи[161]. Но да будет Его святая воля.

Сам я внутренно как бы не «интересуюсь» временем конца и не вопрошаю о его часе. Это не значит, конечно, что я чувствую себя для него готовым и созревшим, – совершенно наоборот: не зрел и не готов, как и всегда, но согласен принять кончину, когда Господь пошлёт ангела смерти, когда только будет на то Его святая воля. О сем не вопрошаю. Но потому смиренно приемлю, что и этот год может стать и последним, может быть и будет, даже не один, и Господь восхощет испытать мою веру злостраданием. Ибо люта смерть грешника[162]. Однако и здесь стою в уповании своём: страшно и тягостно умирание само, которое я изведал, но светла и радостна смерть, как новая жизнь, новое рождение…

Слава Богу за вся и во всём…

7/20.III.41

Сегодня исполнилось два года со дня моей первой операции. Какие благодарные и благодатные воспоминания обо всём, бывшем со мною тогда, и обо всех, кто были около меня, начиная с своих, сколько любви я видел. И этот Эр – артист, очаровательный в деловитой простоте и сдержанности! И какая великая милость Божия была мне эта болезнь, хотя я по свинству своему её недостоин. Как бы я жил без неё, без этого опыта умирания, без этого уродства, в самодовольстве, в самолюбовании и в трусливом угасании. Мысленно продолжая эту линию жизни, которая тогда уже обозначилась, вижу в ней быстротечно нарастающий страх смерти, продолжающуюся позу, вообще неблаголепное угасание. Но Господь простёр свою милующую руку и поразил… и удар этот внёс спасительный перерыв в жизни и освобождение из стеклянной клетки зеркальной. Я познал смерть, я оторвался от пути жизни и живу – доживаю – между, между жизнью и смертью, дыша уже нездешним воздухом. Но страшусь: чем дальше, тем больше недостоин я данного мне дара, обмирщаюсь, забываю незабвенное, доколе не грянет новый удар Божия гнева. Но уведал любящую и милующую руку Божию, и уже не страшусь, но отдаю себя, вверяю милосердной деснице Господней. Слава Тебе, Боже, слава Тебе.

24. V./6.VI.41

Приближается 23-я годовщина моего рукоположения, священный срок самого важного события жизни… С бесконечным благодарением Господу и неумирающим трепетом душевно переживал я это приближение: «яко ангел Господа есмь»… кажется, всё сильнее, чем могла кичливо услаждаться душа в священстве: возможность позы, голос, слово, всё отнято, кроме самого главного: возможности в убожестве освящать Святые Дары, и я блажен этим, и не меньше, а больше, чем был блажен в расцвете своего священства. Стояние перед престолом Господним от меня не отнято, хотя было время, когда казалось, что уже было отнято, и я познал это испытание. Может быть, познаю его и ещё – не только через болезнь, если такова будет Господняя воля, но и чрез человеческое произволение, чрез запрещение, угрозу которого никогда не забываю. Но не страшусь: Господь даёт, Он и берёт, если Ему угодно. Вспоминаю, каким юношей я себя чувствовал во дни рукоположения своего, на 47 году жизни, после голода и болезни. Но и ныне калекой, на 70-м году, чувствую я себя юным духовно, хотя и в умирании как-то органически входящим в мою жизнь. И это-то даёт ей светлую закатную радость. Слава Тебе!

9/22.VII.1 941

Приближается день моего 70-летия. Это – год скоропостижной кончины моего отца[163], и возможно, год и моей собственной смерти. Я с спокойствием думаю об этом и приемлю к себе волю Божию, если она такова. Увы! За эти два года, которые отделяют меня от последнего приближения смерти, я почти совершенно утерял её благодать и снова сделался тупым и безответственным. Так я возблагодарил Господа за явленные мне Его дары, за Его откровение о смерти, которую встречаю так, как будто никогда не умирал, не знал благодатного её опыта. Господи, прости мне и помоги. Меня снова захватила жизнь, которой я не отрицаюсь и люблю и хочу в ней участвовать последними остающимися у меня силами жизни, – этому не противоречит дар благодарного ведения смерти. Но я не только отдаюся жизни, но и погружаюсь в неё, запутываюсь в ней последними остатками к тому возможностей. У меня остаётся вдохновение жизни, но почти утрачено вдохновение смерти, хотя телесно я уже наполовину принадлежу ей. Когда я думаю о смерти – а я всё-таки никогда не перестаю о ней думать, – во мне поднимается тревога и забота об оставляемых мною близких, их судьба связана со мной и остаётся неустроена, темна и страшна, как я греховно иногда думаю о ней по маловерию своему. Я и до сих пор умею только или забывать о них, забываясь в жизни, или же страшиться о них, вместо того чтобы молитвенно предавать её Господу. Но теперь поднялось в жизни столь великое и страшное, что в этом тонет и моя собственная жизнь, и мои личные судьбы в лице моих близких и дорогих. Это война мировая, сначала западная, а теперь восточная, в которой взвешиваются судьбы моей родины, кровавый меч заносится над главой Матери. И пред этой бедой и опасностью я чувствую себя – почти всецело – лишь её сыном, забывая или отвлекаясь, или закрываясь от злодеев, захвативших над нею власть. Всё равно, я ей могу желать только спасения, победы, одоления, жить её судьбами, скорбеть её скорбью, радоваться её доблести. А дальше приходит и личное: там, в подвергающейся вражьим налётам Москве, друзья и сродники – соотечественники. Но прежде всего – мать – Россия. Я чувствую свою непригодность для неё, своё бессилие – будучи полутрупом, зачем я ей нужен, даже лишённый голоса? Но я люблю её, «принадлежу ей», отдаюсь ей, молюсь о ней, и неужели это всё недейственно, нереально? О, нет! Я знаю, что я – Россия, и она во мне, и так быть и жить я хочу.

И хотя не пытаюсь гадать, увижу ли я опять свою родину – об этом даже мечтать не дерзаю и молиться не смею, – но знаю всем своим существом, что ныне приходит час её. И этот великий образ, эта тень становится сейчас между мною и вечностью, этим я прикрепляюсь ещё здесь, по сю сторону смерти. До этого я так не принадлежал и не отдавался жизни, как теперь в эти дни роковые. Я не противляюсь воле Божией и всегда готовлюсь принять ангела смерти, ею посланного, но мысли мои, сердце моё обращены сюда, к ней, к моему Иерусалиму земному, которого не забываю и не могу забыть, даже уходя от него, даже умирая. Я оскудел духовно, я знаю и сознаю это, потому что зажил и после последней моей смерти, когда казалось, так радостно, и торжественно, и полно окончилась жизнь, новою жизнью. Наступила снова – уж не знаю, какой раз это со мной происходит – новая свежесть жизни, новая юность, которая приносит своё вдохновение, но относит куда-то в сторону от прямого и широкого пути к смерти, который ведёт и приведёт к неизбежному концу. Но я не могу уже отрицаться жизни, хотя и ясно знаю, что мне этой новой жизнью не жить. Словно я попал в новый вихрь жизни, её водоворот и пучину, её трагедию. Но в этом-то и заключается для меня сейчас её неотразимое притяжение и высший смысл. Снова перервалась мещанская комедия Запада и бездушное злодейство Востока, на небе появились воинства небесные с знамением. Жизнь стала полна и религиозна, Бог приблизился к земле в этих ужасах войны, исполненных, однако, и её величия. Я полон – хотя из своего старческого далёка – упоения от того духовного восторга пред тем, что воспомнил Господь народ свой и, в частности, мою родину. И поэтому в душе моей музыка смерти – моей вместе с мириадами смертей от войны – сливается в таинственную симфонию Апокалипсиса жизни – песнь торжествующей любви, прославляющую Бога и Его суд. Ему отдаю и своё ничтожество, и своё недостоинство, вместе с родиной, вместе с миром, не хочу жить своей личной судьбой и думать о ней и заниматься ею, хотя и буду судим своим собственным судом и за свою собственную жизнь. Но «воскресни, Боже: суди земли яко ты царствуешь во веки. Аминь»[164].

5/2 8.VII.1 941

Да будет воля Твоя! Завтра исполняется 70-летие моей грешной жизни. Может быть, им открываются и врата смерти моей. Но не хочется даже думать о себе, когда мир горит, когда родина гибнет. О них хочется думать и молиться. Но да будет слава и благодарение Господу, даровавшему жизнь, всегда, ныне и присно и во веки веков!

14/27.IV.1942. ДА БУДЕТ ВОЛЯ ТВОЯ!

И ещё одна, уже третья, годовщина минула с тех дней, когда смерть ко мне приближалась. И теперь, чрез три года, она стала естественно ближе, чем тогда, но я-то стал от неё дальше, площе, земнее. Оскудевает душа, и теряется та близость того мира, которая тогда открывалась. У меня не явилось такой привязанности к этой жизни, которая бы порождала страх смерти или её неприятие. Я по-прежнему к ней не то что готов или её не боюсь (это, слава Богу, осталось по-прежнему), и у меня нет малодушного желания смерти из страха пред ужасами мирового[165] или усталости от него – я жизнь по-прежнему люблю и в ней утверждаюсь, но «доживание» принимает всё более острые и нередко уже гнетущие формы. Я потерял силу и вдохновение творчества (кроме кратких времён или даже моментов), а без этого жизнь пуста и тяжела. Но и в этом, бесспорно, отдаю себя на волю Божию. Самое тяжёлое и трудное для меня в моей жизни, так же как пред лицом смерти, это мой грех перед моими самыми близкими, перед семьёй, которую я не умел духовно и всячески устроить, значит, было недостаточно у меня вдохновляющей любви. И к каждому члену семьи своя особая, неизбывная моя вина. Самая большая перед женой моей, которой я не дал радости и покоя, напротив, терзал её своею требовательностью, хотя ничего здесь не мог и не могу изменить, вина трагическая, а также и перед другими детьми, каждым по-своему.

Но я хочу – и выражаю это как своё завещание, чтобы быть похороненным в одной общей могиле вместе с женой, если только это будет исполнимо[166].

14/27.VII.1942

Приближается уже 71 година жизни моей, уже пережил я и отца своего (70 л.). Доживаю в такое страшное время в судьбах мира, родины, и окружающих, и даже лично близких, и только бесчувственность да изнеможения слабости оставляют меня в какой-то тусклости. Наступил – и всё более наступает тот самый апокалипсис, о котором столько говорилось и писалось, но как трудно жить им с полной душой, ответственно, сильно и победно пред лицом всего, всего… А это всё таково: катастрофа России, которая неизвестно как и главное – когда окончится, катастрофа Европы, а далее и всего мира, и, наконец, если ещё – увы! – ещё не катастрофа еврейства, [нрзб.] в нём жидовства, то во всяком случае всеевропейский еврейский погром, устраиваемый Аттилой. Вся историческая эпоха, вся мировая война стала под этот знак – с жидовством и о еврействе[167]. И эта война никого не оставляет равнодушным, но каждого затрагивает, потрясает – общечеловечески, лично, апокалиптически. А при этом остаётся тот же фон личной жизни, с её неустроенностью, с вечной тревогой о семье, о Серёже и его будущности, если есть какая-н[ибудь] будущность сейчас у кого бы то ни было и у нас… Всё темно и неизвестно, всё требует веры и преданности воле Божией во внешней её безответности, сумерки духа… И вот это-то самое греховное и печальное тогда, когда печаль есть уже грех, п[отому] ч[то] от нас требуется стоическая радость и религиозный amor fati[168] (как я и вижу в потрясающем образе пред собой).

Я готовлю к выходу свою последнюю апокалиптическую книгу[169], она вся об апокалиптической радости, о Будущем, но где же, где оно во мне самом, это будущее? Посильно ли мне оно духом в нём участвовать, сделать это не словом, но делом? Только одно могу исповедать: этого – и только этого – я хочу, живой веры в родину, в грядущее, видения и ведения Града Божия, грядущего на землю, «ей, гряди, Господе Иисусе»[170]. Больше этого и важнее и нужнее этого ничего нет и не может быть. И если Промыслу угодно было вверить мне в этот час истории эту истину, хотя я её недостоин и несу недостойно, то в смирении и благодарении Господу приемлю эту задачу. Для меня как-то как бы не существует не только тревожащая мысль, но как бы даже интерес к тому, сколько мне было ещё жить и не будет ли и этот год уже последним (это меня может по-человечески заботить единственно в отношении к семье и её обеспечению). Лишь бы дожить достойно с верой и ведением, победно пред лицом внешне всепобедной лжи и пошлости, неся в руках, вместе с другими, Евангелие Грядущего. Ей, гряди же, Господи Иисусе. Аминь.

Примечания

1

Цит. по: Козырев А. П. Гностическая тема в софиологических спорах 1930-х годов // Россия и гнозис: материалы конференции. М., 2001. С. 109.

2

Шмеман А., прот. Три образа // Шмеман А., прот. Собрание статей 1947–1983. М.: Русский путь, 2009. С. 857.

3

Булгаков С., прот. Невеста Агнца. М.: Общедоступный Православный Университет, 2006. С. 6.

4

Булгаков С., прот. Свет Невечерний. М.: Республика, 1994. С. 71.

5

Булгаков С., прот. Догмат и догматика // Живое предание. Православие и современность. М.: Свято-Филаретовский православно-христианский институт, 1997. С. 24.

6

Louth A. The Eucharist in the theology of Fr Sergii Bulgakov // Sobornost. Vol. 27:2, 2005. P. 38.

7

Сестра Иоанна Рейтлингер. Отрывки воспоминаний об о. Сергии // Вестник РХД. 1990. № 159. С. 66.

8

Булгаков С., прот. Софиология смерти // Наст. изд. С. 83.

9

Там же. С. 84.

10

Там же. С. 82.

11

Булгаков С., прот. Христос в мире // Наст. изд. С. 199.

12

Булгаков С., прот. Святой Грааль // Наст. изд. С. 40–41.

13

Там же. С. 41.

14

Справедливости ради, следует указать на Определение Собора епископов РПЦЗ от 17/30.X.1935, в котором учение о. Сергия Булгакова прямо называется еретическим. Среди тех, кто считал софиологию ересью, есть выдающиеся богословы (В. Н. Лосский), известные философы (И. Ильин) и даже святой, канонизированный Русской православной церковью, – святитель Серафим Соболев. В более мягких формулировках осуждает софиологию Указ местоблюстителя митр. Сергия (Страгородского), изданный на основе Определения от 24.VIII/7.IX.1935, признающий богословие прот. Сергия Булгакова «чуждым Святой Православной Христовой Церкви». Даже половины этих авторитетных имён было бы достаточно, чтобы безоговорочно заклеймить о. Сергия Булгакова именем еретика. Но есть и другая сторона. Честное имя и богословские заслуги о. Сергия защищали именитые философы (С. Л. Франк, Н. О. Лосский, Н. А. Бердяев, Б. П. Вышеславцев), выдающиеся богословы (прот. В. Зеньковский, прот. Н. Афанасьев, А. В. Карташёв, еп. Кассиан (Безобразов)) и уважаемые иерархи (митр. Евлогий (Георгиевский)). Наконец, была и третья сторона, представленная такими именами, как о. Георгий (Флоровский) и о. Сергий Четвериков. Они активно критиковали теологию о. Сергия Булгакова, спорили с ним, при этом никогда не опускаясь до обвинений в ереси. Мать Мария (Скобцова), святая, канонизированная Константинопольским патриархатом в 2004 году, считала о. Сергия Булгакова своим духовным отцом и великим богословом. Поэтому спор о Софии не может идти в стратегии «на чьей стороне больше авторитетов». Исследователи этого вопроса хорошо знают, что в этот спор тесно вплелись не только политические и юрисдикционные разногласия, но и культурные недоразумения. Кроме того, сам о. Сергий Булгаков давал повод для критики, не стараясь быть достаточно понятным для своих читателей, но этот упрёк смело можно бросить большинству философов и богословов. В наше время, когда раздробленные части единой Русской Церкви собираются воедино, очень важно искать пути к уважительной и спокойной дискуссии, потому что спор о Софии так и остался неоконченным, единого общецерковного решения или научного консенсуса по этому вопросу нет, что связано, в частности, ещё и с тем, что книги о. Сергия Булгакова мало издаются, а ключевые богословские работы остаются недоступны. По крайней мере, с этой проблемой и пытается справиться настоящее издание.

15

Впервые опубликовано в 1932 году в журнале «Путь» № 32, С. 3–42. – Прим. ред.

16

Впрочем, в некоторых рукописях текст Ин. 19:34 переносится в Евангелие от Матфея (27:49).

17

Ср. A critical and exegetical commentary on the Gospel according to St. John by J. H. Bernard. Edinburgh, 1928. Vol. II. Р. 646.

18

Под ἐκεῖνος некоторые комментаторы разумеют здесь Самого Христа.

19

Употреблено без члена. Очевидно, писатель имел в виду обозначить скорее вещество крови и воды, нежели их принадлежность. Здесь эта черта не имеет решающего значения. Ср. то же: 1 Ин. 5:6.

20

Смысл этого термина о. Сергий раскрывает в работах «О чудесах евангельских» и «Богословие Евангелия Иоанна Богослова» (раздел «Чудеса Христовы в Четвёртом Евангелии»). – Прим. ред.

21

Здесь и далее заглавия, заключённые в квадратные скобки, принадлежат редактору. – Прим. ред.

22

Ср. наш очерк «Евхаристический догмат» (Путь. 1930. № 1 [20] – 2 [21]).

23

Также не присутствовал, конечно, и пот Его, как капли крови, падающие на землю (Лк. 22:44), как и слюна Его, из которой Он сотворил брение при исцелении слепорождённого, вообще все те составные элементы Его тела, которые принимались Им из мира и возвращались в мир по общему закону обмена веществ. Однако есть существенное различие между этим обменом веществ в акте жизни и присмертном излиянии крови и воды.

24

Этому соответствует и образ «стеклянного моря» (Откр. 15:2), на котором стоят победившие зверя и образ его.

25

Comma Johanneum (лат. «Иоаннова вставка» или «Иоаннов стих») – принятое в современной библеистике наименование фразы из 1 Ин. 5:7–8, которая отсутствует в древних рукописях и считается латинской интерполяцией, появившейся не ранее IV века. – Прим. ред.

26

Так же без члена, как и Ин. 19:34.

27

Здесь появляется член для большей определённости повторяемого выражения.

28

Крест интерпретаторов (лат.), т. е. место, трудное для истолкования. – Прим. ред.

29

Впрочем, если настаивать, что Дух и в 1 Ин. 5:7 есть непременно Дух Святой, то можно разуметь Его также как совершителя Боговоплощения при Благовещении: Дух Святый найдет на Тя, и сила Вышняго (Слово. – Прим. автора) осенит Тя (Лк. 1:35).

30

Распространённое как в церковной, так и в критической литературе толкование видит в воде и крови символику двух таинств – Крещения и Причащения. Но это толкование, более аллегорическое, во всяком случае, не является исчерпывающим и не уловляет всего контекста.

31

Этому не противоречит то, что у Иоанна же вода в другом контексте, безотносительно, означает новую духовную силу и новое духовное рождение (Ин. 3:5; 4:14; 7:38, ср. Откр. 22:1; 17). В отношении крови вода есть элемент «земли», первоматерия, в отношении к духу и в соединении с ним вода есть духоносное, одуховлённое вещество, причём здесь подчёркивается уже не её космическая природа, но духоносящая сила: освящение воды есть и освящение водной стихии мира, т. е. уже и самого мира. (И замечательно, что из всех четырёх элементов: воздуха, огня, земли и воды – освящается именно эта последняя как имеющая в известном смысле репрезентативное значение для всего мира.)

32

См. поэтическую переработку их у Теннисона – King’s Idylls. [Правильно: Idylls of the King («Королевские идиллии») – поэтический цикл (1859–1885) А. Теннисона, состоящий из 12 поэм на темы «артурианы». – Прим. ред.]

33

Исследованию этого сюжета славянских духовных стихов посвящена работа А. Н. Веселовского «Алатырь в местных преданиях Палестины и легенды о Граале». – Прим. ред.

34

См.: Туницкий H. Древние сказания о чудесных явлениях Младенца-Христа в Евхаристии // Богословский вестник. 1907. № 5. С. 201–229.

35

Ср. мою статью «Евхаристический догмат».

36

Догматик, глас 8. – Прим. ред.

37

Может быть, в этой постановке вопроса иные усмотрят скрытое или явное несторианство, разделяющее естества и обособляющее человеческое естество Христово. Но учение Нестория (впрочем, вообще требующее теперь точнейшего изложения и уразумения) относится не к двойству обеих природ во Христе, но к двойству ипостасей, Божеской и человеческой, при раздельности их. Подлинность же и, так сказать, онтологическая реальность человечества Христова против евтихианства, эту реальность растворявшего в божественности Его природы, установил IV Вселенский Собор с его определением о неслиянности и неизменности обеих природ во Христе.

38

Эта же антиномическая мысль выражается и в кондаке Вознесения: «Еже о нас исполнив смотрение, и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами, и никтоже на вы».

39

На эту же мысль наводят и некоторые свидетельства ап. Павла, который иногда говорит о своём общении с Господом так, как будто совсем и не было Вознесения, в частности, где он перечисляет: А после всех явился и мне, как некоему извергу (1 Кор. 15:5–8) (на особое значение этого текста обратил моё внимание проф. С. С. Безобразов). Подобным образом звучат и слова: Я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб…» и т. д. (1 Кор. 11:23–25). Апостол Павел пишет здесь как евангелист.

40

См. мою «Икону и иконопочитание» (P.: YMCA-Press, 1930).

41

Действенное присутствие (лат.). – Прим. ред.

42

Антиномия этой неразделяемости-разделяемости явственно выражена в словах, произносимых священником при раздроблении Святого Агнца: «Раздробляется и разделяется Агнец Божий, раздробляемый и неразделяемый, всегда ядомый и никогдаже иждиваемый».

43

Монсальват – замок, в котором, согласно легенде, хранится Святой Грааль. – Прим. ред.

44

Ирмос 5-й песни канона праздника Воздвижения Креста Господня. – Прим. ред.

45

Излияние крови и воды из ребра Христова доселе не имеет для себя соответственного узрения в православной литургике (если не считать символического упоминания в чине проскомидии и мимоходных упоминаний в связи со Страстями Христовыми). Католическое rituale имеет особое празднование 1 июля: праздник Честной Крови Господа нашего Иисуса Христа (установлен по случаю победы с помощью французских войск в 1849 г. над революцией, во время которой папа был изгнан из Рима). В особых песнопениях воспевается излияние крови и воды, без особого догматического изъяснения, кроме общей идеи искупления в крови Его. Особое празднование излияния в мир крови и воды Христовых в православной литургике всего уместнее в соединении с Всемирным Воздвижением Креста, когда читается Евангелие именно об этом событии (или ещё лучше поставить его на попразднство, 15 сентября). Однако догматический смысл этого события не должен быть срастворяем и поглощаем праздником Креста, но следует его особо выделить.

46

«Благословенна теплота святых Твоих» и «теплота веры исполнь Духа Святаго».

47

В Синодальном переводе «и возьмет священник». – Прим. и курсив ред.

48

Молитва литургии (перед эпиклесисом) отчётливо выделяет этот момент «воспоминания» о Голгофе и связанном с нею свершении нашего спасения: «Поминающе убо спасительную сию заповедь (установление Евхаристии. – Прим. автора) и вся яже о нас бывшая: крест, гроб, тридневное воскресение, на небеса восхождение, одесную седение, второе и славное паки пришествие». На латинской мессе в offertorium и в consecratio, в частности в молитве Unde et memoris.

49

Пан – древнегреческое божество, покровитель пастухов, лесов, полей, природного изобилия и плодородия. Согласно легенде, изложенной Плутархом (46–127) в сочинении «Об упадке оракулов» (гл. 17), в царствование Тиберия путешественникам, проплывавшим мимо острова Паксос, было откровение о том, что великий бог Пан умер. Христианский историк Евсевий Кесарийский (260/265–339/340) в «Евангельском приготовлении» (5, 17) истолковал смерть языческого бога как знак освобождения мира от демонов, которое наступило с пришествием Христа. Принято считать, что откровение о смерти Пана есть символ конца эллинского «языческого» мира и начало христианской эпохи. Ранее о. Сергий Булгаков обращался к этому сюжету в «Свете Невечернем» (III, 1, 6). – Прим. ред.

50

Я человек и считаю, что ничто человеческое мне не чуждо (лат.). – Прим. ред.

51

И уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20). – Прим. ред.

52

Поэтому поэтический стих:

53

Может быть поставлен вопрос: как же следует уразуметь отношение Христа к человечеству, жившему до Его воплощения, и не является оно как бы обделённым со-страждущей любовью Христовой? На этот вопрос можно ответить по смыслу общего учения о значении искупительной жертвы для ветхозаветного человечества. Дело Нового Адама распространяется и на всего Адама Ветхого. Также и сострадательная любовь Христова – в предварение совершившегося вочеловечения, но вместе с тем и в исполнение его, уже от века приятого в предвечном плане Божием («Агнец Божий, закланный ранее создания мира»), – сопровождает его во все времена его существования, до воплощения Христова так же, как и после него. Здесь (как и в евхаристическом богословии) нужно помнить, что для Самого Бога не существует граней времени для действия Его, хотя и положенного во времени.

54

«Импульс Христов» – Christus-Impuls, по выражению антропософов.

55

На деле (лат.). – Прим. ред.

56

Эта идея могла бы послужить одним из оснований для фёдоровского богословия «общего дела», каковое пока отсутствует.

57

Подобным натурализмом не отличается ли богословие св. Афанасия с учением о φάρμακον της ἀθανασίας (лекарстве бессмертия (греч.). – Прим. ред.).

58

«Идоли бо его, Спасе, не терпяще Твоея крепости, падоша» (Акафист Пресвятой Богородице, икос 6). – Прим. ред.

59

Эта мысль составляет основной пафос и мудрость философии Фёдорова: Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит; потому что Я к Отцу Моему иду. И если чего попросите у Отца во имя Мое, то сделаю, да прославится Отец в Сыне (Ин. 14:12–13).

60

Эта работа, написанная в 1940-х годах, впервые была опубликована в «Вестнике РХД» в 1978 (№ 127. С. 18–41) и 1979 (№ 128. С. 13–32) годах. – Прим. ред.

61

Возможность не умереть (лат.). – Прим. ред.

62

Невозможность умереть (лат.). – Прим. ред.

63

Бог из машины (лат.). – Прим. ред.

64

Пушкин А. С. Пир во время чумы (1830). – Прим. ред.

65

Вот та запись, которую (неожиданно для самого себя, потому что давно уже перестал что-либо записывать) я сделал незадолго до операции 6.3.1939: «Да будет воля Твоя. Сегодня глянула в лицо мне смерть – от раковой опухоли голосовых связок, или же операция тоже со смертельной опасностью, или с неизбежной немотой. Я смиренно и покорно, даже спокойно принимаю волю Божию. Не смею сказать: „желание имый разрешитися и со Христом быти“, но и светло встречаю загробную жизнь. Только разлука с любимыми и их судьба заставляет сжиматься моё сердце, но верю Господу, владеющему жизнью и смертью, что Он их не оставит. Стараюсь обдумать, как и с кем надо примириться, кого утешить и обласкать, что сделать… Стараюсь всех вспомнить и никого не забыть. Да пошлёт Господь светлого Своего ангела. Когда-то умирал я духовно в своём рукоположении, а теперь, умирая телесно, хотел бы умириться и всех возлюбить…..Слава Богу за всё».

66

Вы поправились (франц.). – Прим. ред.

67

Неточные цитаты из книги Иова: Господь дал, Господь взял… да будет имя Господне благословенно! (Иов 1:21). – Прим. ред.

68

Существует более ранняя версия этой записи, включённая автором в работу «Лествица Иаковля. Об ангелах», изданную в 1929 году. – Прим. ред.

69

15 января по новому стилю. – Прим. ред.

70

Отец Сергий заболел воспалением лёгких. – Прим. ред.

71

Имеется в виду сюжет книги пророка Даниила, когда по повелению царя Навуходоносора в огненную печь были брошены три благочестивых отрока, чудесным образом оставшиеся невредимыми благодаря присутствию ангела (см. Дан. 3). – Прим. ред.

72

Начальные слова молитвы умирающего Симеона Богоприимца (см. Лк. 2:29). – Прим. ред.

73

Любимый сын о. Сергия Булгакова Ивашечка умер в Крыму 27 августа 1909 года от нефрита на четвёртом году жизни. Горсть земли с могилки Ивашечки о. Сергий завещал положить в свою могилу. – Прим. ред.

74

Неточная цитата из славянского текста Второго послания апостола Павла к Коринфянам: и слыша неизреченны глаголы, ихже не леть суть человеку глаголати (2 Кор. 12:4). – Прим. ред.

75

Великий прокимен вечерни, исполняющийся на особенно торжественные праздники (Пс. 76:14). – Прим. ред.

76

Неточная цитата из Евангелия от Иоанна: если пшеничное зерно, пав на землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода (Ин. 12:24). – Прим. ред.

77

См. наш очерк «О чудесах Евангельских».

78

История искусства свидетельствует, что Гольбейн воспользовался в качестве натуры трупом утонувшего еврея. Наделив вдобавок страшной болезнью подобное страшное искажённое и израненное тело, изображает Его и Грюневальд.

79

Устойчивое церковное выражение, цитата из ирмоса 9-й песни второго канона Рождества Христова: «Любити убо нам яко безбедное страхом, удобее молчание». – Прим. ред.

80

В те дни уже не будут говорить: отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина (Иер. 31:29). Зачем вы употребляете эту пословицу, говоря: отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина? Живу Я! – говорит Господь Бог, – не будут вперед говорить пословицу эту в Израиле (Иез. 18:2–3). Ср.: Втор. 24:16; 4 Цар. 14:16; 2 Пар. 25:4; Иез. 18:19–20.

81

Например, этот образ использует свт. Григорий Двоеслов в 25-й беседе на Евангелия: «Удицей воплощения Его пойман (змий, или диавол), потому что когда пожелал пищи плоти, тогда пронзён остриём Божества. Потому что там было и человечество, которое привлекало бы пожирателя; там было и Божество, которое насквозь пронизывало бы (его); там была открытая слабость, которая приманивала бы (его); там была и сокровенная сила, которая пронзала бы пасть пожирателя. Итак, он пойман удицею, потому что погиб от того, что сожрал» («Сорок бесед на Евангелия», 25, 8). – Прим. ред.

82

Догматик 4-го гласа. – Прим. ред.

83

Свт. Иоанн Златоуст. Слово огласительное на Святую Пасху. – Прим. ред.

84

Неточная цитата 1 Кор. 15:55. – Прим. ред.

85

Эта работа 1940 года с пометкой «глава из книги» впервые была опубликована в журнале «Вестник РХД» в 2001–2003 гг., № 182–186. – Прим. ред.

86

В первом издании этой работы было дано усложнённое и противоречивое деление на части, поэтому редакцией было принято решение в нумерации частей следовать концепции Климента Наумова, предложенной им в «Библиографии Сергея Булгакова», изданной в 1984 году в Париже. – Прим. ред.

87

Правда, διὰ Ιησοῦ Χριστοῦ, включённое в русский перевод, есть лишь в рукописи Kpl и отсутствует в издании E. Nestle. Stuttgart, 1930. P. 493. Однако смысл этот сохраняется. Ср. Еф. 3:10–11: многоразличная премудрость Божия,

88

Благая вина Адама (лат.). – Прим. ред.

89

Фраза из ирмоса 3-й песни воскресного канона 2-го гласа «Процвела есть пустыня». – Прим. ред.

90

Например, в росписях Благовещенского собора Московского Кремля и Рождественского собора Пафнутие-Боровского монастыря. – Прим. ред.

91

Правда, известный повод к усвоению некоторой непогрешительности механического типа (напоминающей римскую) мы имеем, по Евангелию от Иоанна, в применении к Каиафе именно как первосвященнику: Сие же Он сказал не от себя, но, будучи на тот год первосвященником, предсказал, что Иисус умрет за народ, и не только за народ, но чтобы и рассеянных чад Божиих собрать воедино (Ин. 11:49–52, 18:14). Однако вполне возможно видеть здесь не проявление общей харизмы первосвященства (к тому же ветхозаветного), но нарочитый дар Божий, проявленный для данного случая в данном суждении. Истолкованию же его как общего и постоянного дара непогрешительности противоречит всё то ослепление, которое оказалось присуще первосвященникам, когда они слышали исповедание Христа, как Сына Божия и Сына Человеческого, сидящего одесную Отца (Мф. 26: 63–65; Мк. 14:60–64; Лк. 22:67–71). Они отвечали воплями: повинен смерти, распни Его.

92

Пока не будет исправлено (лат.). – Прим. ред.

93

Напротив, католическое богословие склонно приурочить проявление пророческого служения Церкви к «непогрешимому учительству Церкви» (Pohle. Lehrbuch der Dogmatik. Bd. II, 1, 2-es Кар. Prophententum Christi (forsetzsich in unfehlbaren Lehramt der Kirche) (Учебник догматики. Т. 2. Ч. 1. Гл. 2: «Пророчество Христово, продолжающееся в непогрешимом вероучительном служении Церкви» (нем.). – Прим. ред.), т. е. infallibile magisterium (непогрешимое учительство (лат.). – Прим. ред.) Римского папы. Таким образом, пророчество здесь подчиняется и даже поглощается священством (чего не было даже и в Ветхом Завете, где Моисей в своём пророческом достоинстве остаётся наряду с первосвященством Аарона).

94

См. вообще «Утешитель», соответствующие главы.

95

Реального присутствия (лат.). – Прим. ред.

96

Michel. A. Jésus Christ (…) Michel говорит, что хотя Христос от Своего рождения и даже зачатия обладал в полноте всеми тремя служениями, однако лишь позже особыми действиями Божиими вводится в каждое из них. В этом смысле Христос в Своём крещении был введён в пророческое и первосвященническое служение, в воскресении же – в царское. (О. Сергий, вероятно, ссылается на обширную статью «Jésus Christ» французского богослова Альбера Мишеля в восьмом томе «Dictionnaire de Théologie Catolique» (Р., 1924). – Прим. ред.).

97

В Евр. 10:5 стих Пс. 39:7 читается не по еврейскому тексту: «Ты открыл мне уши» (очевидно, для послушания), но согласно LXX, где указуется определённый образ этого послушания – принятие тела, вочеловечение: «(Тело же Он мне представил. – греч.) тело уготовал Мне». «Тело» здесь, конечно, означает всё человеческое естество, т. е. не только телесный состав, но и оживляющую его душу. Именно это расширенное и несколько изменённое истолкование авторизуется новозаветным посланием.

98

В личности Христа (лат.) – принцип католической сакраментологии, согласно которому священнику в рукоположении даётся сила представлять личность Иисуса Христа в момент совершения Евхаристии, действуя от лица Христа (см. «Катехизис Католической Церкви» 1562–1568). – Прим. ред.

99

Очевидно, что имеется в виду вкушение мяса жертвы. – Прим. ред.

100

Беренгар Турский (ок. 1000–1088) – католический богослов, представитель ранней схоластики; признавая реальное присутствие Христа в Евхаристии, он, тем не менее, настаивал на сохранении природы хлеба и вина в таинстве и требовал чётко отличать сакраментальное пребывание Христа в Святых Дарах от исторически существовавшего Иисуса, за что был обвинён в излишнем символизме, но раскаялся и принёс покаяние папе Григорию VII. – Прим. ред.

101

Const. Trident. Seg. (XIII c. XIV), canonas de ss. Eucharistia, can: «в таинстве святейшей Евхаристии содержится истинно, реально и субстанционально Тело и Кровь вместе с душой и божеством Господа нашего Иисуса Христа, а потому и весь Христос».

102

Canon 3, Euch. 885.

103

Анафематствуется мнение, что… Unigenitum Dei Filium non esse cultolatriae etiam externo adorandum (Canon 6, Euch. 888).

104

Sacram Eucharistiam in sacrario reservari (Canon 7, Euch. 89), ср. комментарий к этому в [нрзб.] 2. 1340–1355.

105

Скорее всего, автор имел в виду термин ignoratio elenchi – логическая ошибка, подмена тезиса. – Прим. ред.

106

Весь Христос (лат.). – Прим. ред.

107

Иоанн Дамаскин, прп. Точное изложение православной веры, кн. IV, гл. 13. (В переводе Александра Бронзова это место звучит так: «… не потому что вознёсшееся тело нисходит с неба, но потому, что самый хлеб и вино изменяются в Тело и Кровь Бога… подобно тому как, согласно с законами природы, хлеб чрез съедание и вино и вода чрез выпивание изменяются в тело и кровь того, кто ест и пьёт, и не делаются другим телом по сравнению с прежним его телом; так и хлеб предложения и вино, и вода, чрез призывание и пришествие Святаго Духа, преестественно изменяются в Тело Христово и Кровь, и не суть два, но единое и то же самое» (Точное изложение Православной веры. Творение св. Иоанна Дамаскина. СПб., 1894. С. 222). – Прим. ред.) Близкие к тому же мысли встречаются и у св. Григория Нисского, в Большом Огласительном слове, гл. 37. Разбор и изложение всей совокупности вопросов евхаристического богословия см. в моём этюде: «Евхаристический догмат» (Путь, 1930, № 1–2).

108

Вероятно, неверно напечатано слово ἀντίτυπα – «вместообразная» (греч.). – Прим. ред.

109

Николай Кавасила в «Изъяснении Божественной литугии» в главе 28 ставит вопрос, почему мы веруем в таинство, и отвечает, что Господь дал силу для совершения таинства, и эта сила есть «Дух Святой – сила, свыше ополчившая апостолов, согласно с тем, что сказал им Господь: вы же седите во граде Иерусалимсте, дондеже облечетеся силою свыше (Лк. 24:49). Это есть дело того нисшествия: ибо однажды сошедши, Он потом не оставит нас, но с нами пребывает и всегда будет. < … > И не только Духа Святого послал нам Господь, чтобы Он пребывал с нами, но и Сам Господь обещал быть с нами до скончания века. Но Утешитель находится с нами невидимо, потому что не носит тела, а Господь и зрится, и позволяет осязать Себя в страшных и священных тайнах, потому что воспринял и во веки носит наше естество».

110

Подробно эта мысль развивается и обильно подтверждается свидетельствами святых отцов Восточной и Западной Церкви у L.Thomassinus. Dogmata theologica, T. IV, l. x. ab exortu suo sacerdos fuit Christus, et incarnatio ipsa juge quoddam est sacrificium.

111

Универсальный характер жертвы Христовой так определяется современным англиканским богословом: «The sacrifice is not the death alone; nor the pleading with the blood alone; nor the offering upon the altar „in heaven“; nor the act of communion alone… It would be equally accurate to call our Lord’s coming into the world and His earthly or the communio feast sacrifice. Each stage is sacrificial. All together make the One sacrifice» (Hicks. The Fullness of sacrifice, 1930). – «Жертва не есть только смерть, или кровавая молитва в одиночестве, или принесение жертвы „на Небесах“, или момент причащения… Было бы верным присоединить к этому и пришествие Господа в мир и евхаристическую трапезу. Каждый этап есть жертвоприношение. И все вместе они осуществляют Единую Жертву» (англ.) (Хикс Ф. С. Н. Полнота Жертвоприношения. Лондон, 1930). – Прим. ред.

112

По слову Николая Кавасилы, «чрез сие преложение совершается истинная жертва, ибо хлеб прелагается не в виде заколения, а в самое заколение – в самое тело Господа, принесённое в жертву; так как эта жертва совершается не чрез заклание в то время Агнца, а чрез преложение хлеба в закланного Агнца, то явно, что тогда бывает преложение, а заклания не бывает» (Указ. соч. Гл. 32).

113

«Если бы кто мог увидеть Церковь Христову в том самом виде, как она соединена со Христом, то увидел бы её не чем другим, как только телом Господним». По этой-то причине Павел пишет: вы – тело Христово, а порознь члены (1 Кор. 12:27)» (Кавасила. Указ. соч. Гл. 38).

114

В Послании к Евреям четыре раза утверждается, что Голгофское заклание было Жертвой (7:27; 9:14; 9:28; 10:14). И хотя дважды (7:27; 9:14) говорится, что Христос принёс Самого Себя, но для обозначения этого приношения

115

Эта мысль с особой настойчивостью в разной форме выражается в Посл. к Евреям до 9 раз: 4:14; 7:27; 9:12, 25, 26, 28; 10:10, 11, 12.

116

Эта общая мысль выражается в краткой Евхаристической молитве, тайно произносимой священником после произнесения установительных слов, перед эпиклезисом: «поминающие убо спасительную сию заповедь и вся еже о нас бывшая („спасительное Его страдание“ в Литургии Св. Василия Великого): Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную сидение, Второе и славное паки пришествие», и далее.

117

Паисий, Патриарх Константинопольский (XVII), в своём «Кратком изложении Божественной Литургии» приводит такой ещё вариант восточного сказания о Св. Граале, как мы видим, отличающийся от западного в своём изъяснении порядка совершения проскомидии: «поелику из него (из „Агнца“, т. е. Евхаристического хлеба) у Спасителя изыде кровь и вода, а Иоанн, присутствовавший при этом, увидев, принял их (как некоторые пишут) в один из сосудов, которые заключали в себе желчь и оцет, и в них сохранил Кровь Христову и воду – и они сохраняются в некоторых местах и даже до сегодня, то Церковь во образ того сосуда имеет св. потир, в который вливает ныне в начале литургии вино и воду, впоследствии же по освящении (Даров) он делается образом того потира, в котором Господь преподал ученикам Кровь Свою» (см.: Писания св. отцов и учителей Церкви, относящиеся к истолкованиям православного богослужения. Т. III. СПб., 1857. С. 434–435).

118

Автентичный (устар.) – аутентичный. – Прим. ред.

119

Пасхальный канон, припевы на 9-й песни. – Прим. ред.

120

Самое вступление Христа в мир связано и оплачено мученической кровью, и прежде всего младенцев Вифлеемских, убиенных Иродом. Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться (Иер. 31:15; Мф. 2:18), но неужели этот плач не досягает слуха и Самого Богомладенца? А о Его земной жизни говорится как о служении страждущему человечеству, подвиге сострадания. Он ходил по всем городам и селам, исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях (Мф. 9:35–36). Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны (Мф. 9:36). Тогда сожалел и сострадал, мог прослезиться у могилы Лазаря и внять скорби Наинской вдовы и Иаира, был целителем и утешителем, врачом душ и телес, а после Вознесения Своего и удаления из мира удалил ли Он от Себя эту жалость и сострадание, стал ли глух к этому воплю земли страждущей?

121

Воцарение Христа есть предмет последней главы «Агнца Божия». К этой книге и отсылаем читателя.

122

Возможно, следует читать «для него». – Прим. ред.

123

Скорее всего, имеется в виду знаменитая фраза свят. Григория Богослова из послания третьего к пресвитеру Кледонию: «ибо невоспринятое не уврачёвано; но что соединилось с Богом, то и спасается» (см. Григорий Богослов, свт. Собрание творений в двух томах. ТСЛ, 1994. Т. 2, С. 10). – Прим. ред.

124

Слова Апостола, сказанные им о себе: Не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20), относятся не только к нему, но и ко всему человечеству, к избранным духовно, но всем – динамически, как превозмогающая сила жизни, в известном смысле её закономерность. Апостол говорит о тайне Христовой (Кол. 2:27; 2:2), об образе создавшего человека, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Кол. 3:10–11), ибо с главы все тело, составами и связями будучи соединяемо и скрепляемо, растет возрастом Божиим (Кол. 2:19).

125

Эту мысль можно выразить и на языке евхаристического богословия как совершившееся преложение крови и воды Св. Грааля в прославленное тело и кровь Христову, с которыми Христос во славе является на земле. В этом Его присутствии в мире уже отожествляются Св. Грааль и Евхаристическая чаша, небо соединяется с землёй, Бог будет обитать (Откр. 21:3) с народом Своим и вся жизнь будет Тайная Вечеря, [нрзб.] Чаша Св. Грааля остаётся в мире священным залогом нового, Второго, Пришествия Христова!

126

Догматически вопрос этот будет рассмотрен в особом этюде по поводу работы архим. Кассиана La Pentecôte Johannique (Ин. 20:19–23). Здесь не останавливаемся на частных вопросах, отсюда возникающих.

127

Господь говорит ученикам: Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги (Лк. 24:39–40). Ср. явление Господа ученикам сначала без Фомы, а затем с Фомой, когда Господь ещё раз показал им руки и ноги и ребра Свои (Ин. 20:20, 27).

128

И, когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо (Лк. 24:51). Он поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их (Деян. 1:9).

129

Стефан, будучи исполнен Духа Святого, воззрев на небо, увидел Славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога. И сказал: вот я вижу небеса отверсты и Сына Человеческого, седящего одесную Бога (Деян. 7:55–56).

130

Правда, эти явления и ставятся ап. Павлом в общем смысле в один ряд событий: Христос явился Кифе, потом двенадцати, потом явился более нежели пятистам братий в одно время… потом явился Иакову, также и всем апостолам, а после всех явился и мне, как некоему извергу (1 Кор. 15:8).

131

Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет – в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает, – восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке, – не знаю только в теле, или вне тела: Бог знает, – что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать (2 Кор. 12:2–4).

132

Формальное подтверждение этому взгляду как будто даёт поставление этого явления Христа в ряд других земных событий и Его явлений:…явился Иакову, также всем Апостолам. А после всех явился и мне (1 Кор. 15:4–8). Но здесь ударение лежит не на однохарактерности самого явления с другими, а на его значении как печати его равноапостольства: я наименьший из Апостолов… Но благодатию Божией есмь то, что есмь (1 Кор. 15:9–10).

133

Правда, в речи ап. Павла так излагаются слова к нему Анании: Бог отцов наших предъизбрал тебя, чтобы ты познал волю Его, увидел Праведника и услышал глас из уст Его: потому что ты будешь Ему свидетелем пред всеми людьми о том, что ты видел и слышал (22:14–15). Однако в этих общих выражениях – «увидел Праведника» – духовно содержится мысль о значении видения и откровения, данных Павлу, а не отдельных конкретных его чертах. Здесь говорится о призвании его на служение апостольское, правомерность которого ап. Павлом здесь нарочито утверждается.

134

Посему в Учительном Известии, в приложении к Служебнику, даётся ряд указаний священнику относительно разных случаев, при этом возможных.

135

Человеческое восприимчиво к божественному (лат.). – Прим. ред.

136

Вообще о явлениях Христа по Воскресении Его см.: Sweete Н. В. The Appearances of our Lord after the Passion. 1915. Впрочем, автор ограничивается рассмотрением каждого из них, но воздерживается от богословского истолкования их значения.

137

Недаром говорится о страдании со Христом в ряде текстов, которые теряют своё значение вне контекста учения о Св. Граале. Вот эти тексты: Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. Ибо мы живые непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей, так что смерть действует в нас, а жизнь в вас (2 Кор. 4:10–12). Никто не отягощай меня, ибо я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем (Гал. 6:17). Мы наследники Божии, сонаследники же Христу, если только с Ним страдаем, чтобы с Ним и прославиться (Рим. 8:17). Я сораспялся Христу, не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:19–20). О каком страдании вместе с Иисусом говорится здесь? О какой мёртвости Его, о каких язвах Его? О том ли, что уже совершилось и потеряло силу бытия в Славе Его? Но не такие язвы, вместе с мёртвостью Господа Иисуса, носит ап. Павел в теле своём, чтобы чрез эту мёртвость и язвы обрести жизнь Иисусову в воскресении.

138

Что можно сказать по поводу установления праздника Царя-Христа в Римско-Католической Церкви (11 дек. 1925 г. папой Пием XI)? Литургически он не может быть приурочен к какому-либо событию земной жизни Христовой, и недаром евангельское чтение, положенное в службе этого дня, относится к… вопрошанию Господа Пилатом: Царь ли Ты? (Ин. 18:33–37). Вход Господень в Иерусалим как будто более бы соответствовал идее праздника, однако и этот вход царский совершается не к воцарению, но к крестному страданию. Бессилие найти соответствующее событие для этого празднования свидетельствует о ложности самого замысла, ибо хотя Христос и есть Царь, но Он не воцарился, но лишь воцаряется на земле (Откр. 11:15), и это воцарение есть дело грядущего, которое совершается лишь в конце земной истории. Царство Христово наступило в Небесах в Его прославлении, на земле же мы молимся лишь об его пришествии. Служение Христа на земле есть кенотическое, как несение креста. Поэтому если и такое празднование может быть включено в последования церковного года, то оно должно, скорее всего, относиться к дням Страстной седмицы или же к дню нарочитого поклонения Кресту, которое в Православной Церкви связано с воспоминанием о его обретении царицей Еленой и Воздвижением. Но для этого должны быть раздвинуты рамки этого празднования, и оно должно быть освобождено от исключительной связи и с этим воспоминанием. Но именно крест есть царский скипетр Царя Христа, и праздник этот может быть по смыслу своему лишь кенотическим. Во Втором Пришествии Царя Христа (Мф. 25) на небе явится Его царское знамение св. Креста, и Он сядет на престоле. Но, очевидно, невозможно литургическое празднование грядущего Страшного Суда, но память об этом обетовании приурочена к Неделе сыропустной, когда читается именно это Евангелие о Страшном Суде.

139

Не об этом ли говорится у Апостола: не только вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа – τὴν ἀπαρχὴν τοῦ πνεύματος – и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего. Ибо мы спасены в надежде (τῇ γὰρ ἐλπίδι). <…>…тогда ожидаем в терпении. Также и Дух подкрепляет нас в немощах наших (Рим. 8:22–26).

140

Но не сюда ли относится по своему значению и другое излияний из тела Спасителя ещё в земной жизни Его, оставшееся также на земле и её собой освятившее: и находясь в борении, прилежнее молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю (Лк. 22:44)?

141

Эта работа, предположительно написанная в 1940 году, была впервые опубликована В. Г. Безносовым в журнале «Звезда» в № 5 за 1993 год. С. 138–162. – Прим. ред.

142

На самом деле Иаир не был военнослужащим. Евангелие называет его «начальником синагоги» (Лк. 8:41), «одним из начальником синагоги» (Мк. 5:22) или просто «неким начальником» (Мф. 9:18). – Прим. ред.

143

Вопреки всему (франц.). – Прим. ред.

144

В общественно-политических отношениях, в которых подготовляется война, трудно провести абсолютное суждение. Большевизм в России в лице её правителей представляет собой сатанинское начало лжи и ненависти в мире. Пусть так. И ныне мир содрогается перед лицом союза и объединения обоих «вождей»: Гитлера и Сталина. И однако, можем ли забыть, что только недавно представители двух «демократий» били челом в Москве, домогались союза с одним из них (конечно, против другого)? Теперь же они находятся в великом гневе, что московский султан обратил свой милостивый взор не на запад, а на восток, заключив союз с Гитлером. Кто правдивей и лучше? Или все хуже? Конечно, ни то, ни другое или, вернее, и то, и другое.

145

На языке Библии это выражается словесно обозначением народов собственными именами: Израиль, Ассур и др., что есть, во всяком случае, более чем метафора, но указывает на некоторую реальность.

146

Работы с таким названием у о. Сергия Булгакова нет. Скорее всего, он имел в виду очерк «Христос в мире», публикуемый в настоящем сборнике. – Прим. ред.

147

«Радуйся, лествице небесная, Еюже сниде Бог. Радуйся, мосте, приводяй сущих от земли на небо» (Акафист Богородице, икос 2).

148

Из тропаря Успения. – Прим. ред.

149

Начальные строки стихотворения Н. С. Гумилёва «Смерть» (1914). – Прим. ред.

150

Древний ужас (лат.). – Прим. ред.

151

Вопреки всему (франц.). – Прим. ред.

152

Так говорит Господь помазаннику Своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы и далее (Ис. 45:1–3; 2 Пар. 36:23). Ср. Дан. 11:3–4.

153

Неточная цитата из Евангелия от Иоанна: ныне князь мира сего изгнан будет вон (Ин. 12:31). – Прим. ред.

154

Публикуется по: Булгаков С., прот. Слова. Поучения. Беседы. Париж: YMCA-PRESS, 1987. С. 535.

155

Ср.: И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание (Лк. 22:19). – Прим. ред.

156

Молитва перед Святым Причащением. – Прим. ред.

157

Скорее всего, имеется в виду «онеправдованный» в значении «несправедливо обвинённый, оклеветанный». – Прим. ред.

158

Из архива Свято-Сергиевского института в Париже. Рукопись найдена и впервые опубликована А. П. Козыревым в издании: Булгаков С., прот. Малая Трилогия. М., 2008. С. 564–570. – Прим. ред.

159

В славянском тексте: Желание имый разрешитися и со Христом быти (Флп. 1:23). – Прим. ред.

160

Так в семье называли супругу о. Сергия – Елену Ивановну Булгакову, в девичестве Токмакову (1868–1945). – Прим. ред.

161

Младший сын о. Сергия Булгакова Сергей Сергеевич Булгаков (1911–?). – Прим. ред.

162

Перефразированный стих Пс. 33:22. – Прим. ред.

163

Отец о. Сергия Булгакова, ливенский протоиерей Николай Васильевич Булгаков, умер 21 апреля 1912 года в возрасте 70 лет. – Прим. ред.

164

Вероятно, о. Сергий цитирует один из стихов аллилуария Великой Субботы, написанный на основе Пс. 81:8. – Прим. ред.

165

Вероятно, пропущено слово. – Прим. ред.

166

О. Сергий Булгаков похоронен на русском православном кладбище под Парижем Сент-Женевьев-де-Буа. – Прим. ред.

167

О. Сергий Булгаков в этот период работал над очерками о судьбе Израиля: «Расизм и христианство», «Судьба Израиля как Крест Богоматери», «Гонения на Израиль». – Прим. ред.

168

Любовь к року (лат.). – Прим. ред.

169

Речь идёт о книге о. Сергия Булгакова «Апокалипсис Иоанна», которая была издана после смерти автора, в 1948 г. – Прим. ред.

170

Откр. 22:20.

Content

протоиерей Булгаков Сергий
Чаша Грааля. Софиология страдания

Софиология страдания в творчестве о. Сергия Булгакова

Святой грааль (Опыт догматической экзегезы Ин. 19:34)

Софиология смерти

Христос в мире

I. Христос в человеке

II. Христос на земле

1. Пророческое служение

2. Первосвященническое служение

3. Евхаристическое присутствие Христа в мире (praesentia realis)

4. Святый Грааль

5. Воцарение Христа

Размышления о войне

Первая часть

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Вторая часть Война и софийность творения

Беседы о божественной литургии

1. Где же Бог?

2. Всегда с вами есмь

3. «Мир вам!»

4. Да будет воля Твоя

5. О всех и за вся!

Из записной книжки 1939–1942

Примечания